Name: Корона рогатого короля
Author: Янка Лось
ISBN: 978-5-04-239245-0

Янка Лось
Корона рогатого короля

Юная аристократка Эпона Горманстон тяготится ролью будущей придворной дамы и хочет расследовать магические преступления. Древнее пророчество и неудавшееся покушение вдохновляют Эпону бросить вызов традициям и начать обучение стажером в Магической Инквизиции. Сможет ли юная «госпожа инквизитор» понять, кто стоит за сектой рогатого короля и спасти принца королевства Далриат?

* * *

Пролог

Горели свечи, превращая ночь в день. Сотни свечей. Цветочные благовония и драгоценный сандал кружили голову.

Она смотрела из-за шелкового занавеса на собравшихся девиц и дам – младшей не больше двенадцати, у старшей недавно родился третий внук. Белые рубашки тонкого полотна, живые цветы в распущенных волосах, капли воды на коже – только что была баня и купание в озере. Красиво. Она любила красоту. И сама становилась воплощенной красотой здесь и сейчас.

Начиналась Церемония.

Она шла на свое возвышение, зная, что безупречна, зная, что сейчас все смотрят на нее, избранную, лучшую, и готовы повиноваться малейшему ее жесту.

А значит, очень скоро они будут готовы и убивать тоже.

Вот она – власть.

Глава первая. Все еще не инквизитор

Эпона, дочь герцога Горманстона, широким шагом торопилась на кладбище. За четыре года учебы в магическом университете Дин Эйрин она лучше всего научилась скрывать свои чувства, когда было нужно, – впрочем, к этому у нее был талант еще дома. Но сегодня броня воспитания дала трещину. Эпона комкала в руке дорогую гербовую бумагу и ненавидела в этом письме каждую букву.

Казалось бы, любая девушка должна бы хотеть быть Эпоной. Аристократка из высшей знати. Одна из самых богатых невест в королевстве Далриат. Обладательница сильного магического дара – так считает вся профессура, включая ректора. Наконец, невеста младшего принца, смешливого кудрявого красавчика, по которому вздыхает половина университетских девиц – от стипендиаток из сиротских приютов и шатров кочевого народа пэйви до таких же знатных, как сама Эпона.

Невеста принца, привязанная к нему, будто к камню, который утягивает на дно. Туда, где пустые разговоры за розовыми пирожными, чинные прогулки по саду, три перемены платьев в день, танцы, многозначительные взгляды и шушуканья. И как можно больше запасных наследников королевского рода.

Восторг? Мечта? Да. Только не для нее.

Пахло той теплой осенью, которая еще почти лето – умиротворяющий запах, но он не помогал. Кладбище встретило Эпону тишиной и тихим скрипом старых сосен. Те, кто здесь лежал, давно справились со своими страстями, даже если буйно и памятно от них умерли. В голову дочери герцога в очередной раз закралась крамольная мысль: да стоит ли бояться гнева предков, которые уже обрели покой? Не все ли им равно, живет девица Горманстон во дворце или наконец-то... На этой мысли ее прервал знакомый звонкий голос:

– Когда у тебя такое лицо, я боюсь, что ты кого-то убила и ищешь лопату.

Его Высочество Эдвард, учившийся в Дин Эйрин под материнской фамилией Баллиоль, но раскрывший правду о себе на первом же курсе из самых лучших намерений, будто шкодливый призрак, выглядывал из-за мраморной стелы с выбитыми на камне алхимическими символами. Его улыбка разбилась о мрачный взгляд Эпоны, но продолжала искриться в глазах.

– Если начнешь шутить, Эдвард, убью тебя. Лопату возьму у Эшлин.

Эдвард вышел на дорожку, стряхивая мох с плаща:

– Убивать на кладбище удобно – тащить далеко не надо. Но ты же знаешь, что без меня вы ничего для испытания первокурсников не придумаете. Да-да, я болтливый. Но полезный.

– Идем. Я не хочу прийти последней, – вздохнула Эпона, – все равно без нас они там только беспокоят предков профессора Дойла запахом пирожков с сердцем. Если Аодан вообще не придумал чистить там копченую рыбу.

Жених и невеста направились к похожему на крепость склепу, на воротах которого значилось «Покойтесь с миром, славные Дойлы». Они отлично знали, что уже четвертый год предкам профессора Дойла и ему самому покой только снился. Сначала профессор оборудовал в семейной усыпальнице кабинет, где проводил эксперименты с человеческой памятью. А потом, когда он таинственно погиб, его ученица Мавис Десмонд организовала здесь тихое место для встреч друзей, взявшихся расследовать эту смерть. Ее друзья – среди них были и Эпона, и Эдвард – вечно вляпывались в приключения, о которых в людном месте не поговоришь. Зато это их сблизило. Всех.

Эпона не была красавицей. В королевстве Далриат самыми красивыми считались девицы с мягкими округлыми формами, тонкими талиями, теплым золотисто-рыжим цветом волос и нежным румянцем. Они наводили на мысли о лете, яблоках с розовой мякотью, ласковости и детях. Эпона была высокой, крепкой, широкоплечей. Широкими были и ее запястья, темно-каштановые волосы напоминали лошадиный хвост и не желали рассыпаться легкими локонами, а крупный нос и четкие скулы наводили на мысли о каменной статуе древнего полководца, а не о девице на выданье. Впрочем, и характер у нее был под стать полководцу. А иногда – каменной статуе.

Эдвард рядом с ней выглядел статуэткой из фарфора страны Мин. Высокий – ростом они с Эпоной были равны, – изящный и большеглазый юноша в локонах и кружевах, всегда готовый радостно улыбнуться, вечно попадавший в какие-то истории, обладавший непосредственностью щенка и прекрасно танцевавший.

Более неподходящую друг другу пару было трудно себе даже представить. Разумеется, решение об их браке принимали их семьи – высокое положение это подразумевает, – и оба долго были против, но привыкли к будущему браку как к данности.

Бурные события начала их учебы и еще кое-что общее, связанное с кругом друидов, сделало их по крайней мере друзьями. Эпона понимала, что дружба – даже лучшая основа для брака, чем влюбленность, тем более что она пока не влюблялась. Так что все могло бы быть хорошо...

Не будь Эдвард принцем. А брак с ним – входом в королевскую семью Далриат.

Больше всего гробница Дойлов напоминала конюшню, к которой приделали верх от крепости. Более тихого и уединенного места в университете попросту не было – разве что библиотека, но там посидеть с пирожками было бы святотатством, и восторженные поклонницы Эдварда Баллиоля в собиравшейся там компании не водились. Кхира, дочь его кормилицы Лизелотты, выросла вместе с Эдвардом и опекала его как младшего брата, хоть они и были ровесниками. Мавис Десмонд, когда-то мрачная, замкнутая и неуклюжая, сильно изменилась и оттаяла за четыре года, но осталась особой неромантичной. И у каждой был свой жених, как бы Мавис ни изумлялась, что ее кто-то позвал замуж. Правда, обе они не спешили под свадебную цветочную арку немедленно.

Но, в отличие от Эпоны, это была любовь, а не кандалы.

Вдоль стен уютно горел в длинных желобах огонь. Еще при жизни профессор Финнавар Дойл усовершенствовал семейный склеп так, что в нем было суше и светлее, чем в некоторых аудиториях. Студенческая компания собралась в стороне от вычурных надгробий с барельефами и рыцарскими фигурами. Книги на столе традиционно потеснили пирожки из университетской таверны «Королевский лосось». Пока Мавис выкладывала на тарелке башню из пирожков, а к ним наливала в миску собственноручно приготовленный соус из брусники, перца и имбиря, царило восхищенное молчание. Восхищенное – потому что Мавис готовила не хуже кухарей «Лосося». Молчание – потому что испытание для первокурсников так и не приходило в голову. Ректор Бирн напомнил, что оно должно быть неопасным, незлым и связанным с подготовкой праздника Осеннего Равноденствия.

Обычно юных студентов привлекали к праздничному хозяйству – они таскали воду, перебирали крупу, месили тесто. На этом потихоньку сдружались – ну и ссорились тоже, проявляя себя на глазах у Дин Эйрин. Знатные обуздывали гордыню и учились трудиться, незнатные помогали им или смеялись над ними, и в этом тоже было маленькое жизненное испытание.

Но в этот раз хотелось чего-то поинтереснее.

Черноволосая смуглая Кхира вздыхала, что у нее даже мыслей нет, кроме как отправить первокурсников вымыть кабинет алхимии. Трудность там была только в одном: профессор Доэрти не подпустил бы их к своим колбам и зельям приблизительно никогда.

Аодан, едва на него переводили взгляд, делом показывал, что предпочитает жевать, а не говорить. Этот рослый широкоплечий парень когда-то был спасен Эдвардом от виселицы, но его разбойничья чуйка осталась при нем. И не раз помогала выручить себя и друзей. Они легко сошлись с Кхирой, потому что оба старались уберечь Эдварда от неприятностей. Это их сблизило.

Вместе с Эдвардом в склеп ворвалось слишком много жизни, больше, чем требовалось.

– Сегодня восхитительный день! Помните, как мы из последних сил проходили свое испытание?

– Да, – вздохнула Кхира. – Ты подтвердил прозвище Полведра и наполовину разбил витраж. Эшлин нарвалась на разбойников. Прекрасно провели время.

Эдвард звонко расхохотался:

– Она же их напугала! А я – еще немного, и прикажу эти полведра нарисовать мне на личном гербе. Хотя не люблю, когда наполовину. Если во что-то ввязываться, так в полном...

– Он хотел сказать, что тоже пока не придумал испытание для новых студентов, но честно пытался. Не хватило то ли пыла, то ли сидра, – перебила его Эпона, садясь рядом с Кхирой во главу стола. Дочь герцога и дочь королевской кормилицы дружили на равных.

– А где Рэндалл? – Эдвард удивленно оглядел друзей, но садиться не стал. Он ненавидел думать сидя, без возможности вскочить и, размахивая руками, обсуждать каждую мысль с окружающими. Можно представить, какой пыткой оказывались для юного принца лекции.

– Делом занят, – отозвалась Мавис. – Пока мы придумываем, как новичков мучить, он их учит. Ректор Бирн в честь получения звания магистра поручил ему в этом году самому провести занятие по основам магической науки.

– Минус еще одна светлая голова, – вздохнула Кхира. – Может быть, завтра соберемся?

– Мы справимся, – упрямо заявил Эдвард. – У меня есть идея! Давайте позовем Эшлин, если никто еще не догадался? Она, может, теперь и человек, но мыслит-то иногда нечеловечески странно!

Эшлин Бирн, красавица-жена ректора, была их близкой подругой, но не студенткой. Она потеряла магический дар, спасая мужа, но университетский сад, которым она занималась с тех пор, обрел совершенство истинного волшебства, так считали все. И все-таки по воспитанию, характеру и образу мыслей Эшлин оставалась женщиной из ши, народа холмов, который почти не показывается в мире людей. Она умела видеть обычные вещи с необычной стороны.

– Эшлин, конечно, звали. Но у нее там снова какие-то розы пропадают, и их надо срочно спасать. Мне кажется, что она спасла из каждого цветника в городе хотя бы по одному цветку.

Некоторые считали, что жена ректора могла бы остепениться и уделять больше внимания детям – приемному мальчику и кровной девочке. Кхира же считала, что главное место в жизни Эшлин должны, разумеется, занимать друзья. Но никак не цветы.

– Тогда начнем! Ваши предложения? – Эдвард все же уселся за стол и вдохновенно уставился на окружающих. Под его взглядом даже Аодан быстро проглотил остатки пирога, хлюпнул соусом и протянул:

– Ну... хозяйка «Лосося» жаловалась, что у нее черепица на крыше уже нехороша. Пусть переделывают.

– Аодан, ты правда всю зиму хочешь сидеть и ждать, пока крыша, покрытая первокурсниками, упадет тебе в пиво и на голову?

– Что-то я твоих предложений не слышу, Эдвард. Озвучь полведра светлых мыслей, – вздохнул Аодан и потянулся за следующим пирожком, чтобы иметь повод еще немного помолчать. Его примеру последовали все.

Эпона считала этот обычай с испытаниями для младших глупым, но если лишать их традиции, то как они почувствуют себя настоящими студентами? Не только же потому, что выслушали лекцию Стэнли Рэндалла. Под настроение все испытания, которые приходили ей самой в голову, были излишне суровыми.

Так они и молчали довольно уютно, ополовинив тарелку с пирожками и разливая сидр, пока в склепе не появилась молодая женщина. Во вьющихся рыжих волосах, неровно заколотых старинной фибулой, застряли листья. Она не носила привычного покрывала замужней, но на затылке ее волосы немного прикрывал яркий зеленый платок, завязанный на манер кочевого народа пэйви. Эшлин успела постранствовать с ними и дружила с одной из пэйви, Нелли, по прозвищу Ворона.

– У вас такой вид, друзья, будто вы кого-то в последний путь провожаете.

– Студентов, которые будут выполнять задания, придуманные Эпоной, – отозвался Эдвард, вставая, чтобы поприветствовать подругу. – Рад тебя видеть, Эш. Нам нужны еще идеи, которые непохожи на пытку, и чтобы без соломенной крыши.

– Ты так уверен в моих идеях? А если я скажу, что давно пора обрезать в цветнике розы и человек десять справятся лучше, чем я одна?

Эдвард вздохнул и печально улыбнулся.

– Тогда я на ближайшие полдня потеряю веру в человечество.

– Только ради того, чтобы твоя вера не пострадала. У меня есть одна мысль. Помнишь, я вам рассказывала, что душа ши заключена в Кристалле, который мудрецы филиды создают в момент рождения, чтобы тот рос вместе с владельцем?

Они помнили. Помнили Кристалл самой Эшлин, мерцающий камень, оплетенный ежевичными веточками, которого не было больше – жизнь Брендона Бирна была выкуплена дорогой ценой. Но Эшлин не грустила и весело говорила дальше:

– Что, если попросить их сделать из любого материала маленький талисман в виде того животного, которое они увидели в испытании перед поступлением? Того, которое стало символом их силы. Сейчас они передадут этой вещице совсем немного магии, но пока растут, смогут напитать ее достаточно. Она станет хорошим помощником в трудную минуту, когда собственных сил может не хватить. Можно делать из дерева, камня, соленого теста, глины – и в этом тоже проявится то, каков человек.

– Эдвард прав, ты порой видишь то, что рядом, но скрывается ото всех. Хотела бы и я так научиться, – сказала Эпона. – Всегда интересно, кто пришел к другим, я вот быка никогда не забуду. Всегда думала, что они злые. Но тот оказался совсем ручной, как собака... нет, скорее, как лошадь.

– Ты выехала из лабиринта на быке? – обрадовался Эдвард.

– Скорее въехала в ворота, ключ от которых на меня упал, – сдержанно улыбнулась Эпона. Сейчас опасные приключения во сне перед поступлением казались даже забавными. Ведь потом им пришлось столкнуться с намного большими опасностями.

Стоило подумать об опасностях, как в склеп, петляя между саркофагами Дойлов, вбежал мальчишка лет одиннадцати. Старший сын ректора, приемный сирота, до шести или семи лет жил на улице, кочевал с нищими, так что умел много полезного, никогда не унывал, да еще и распространял слухи со скоростью ветра. Судя по тому, как сверкали его глаза, в университете Дин Эйрин что-то обвалилось.

– Представляете, что случилось!

– Финн, погоди, мне уже надо волноваться? Где Кэтлин? – уточнила Эшлин.

– Играет снаружи. Да что ей будет, Эш, там же все мертвые! – Финн называл ректора отцом, а его жену по имени, так сложилось. – Так вот. В женской коллегии орут. Все орут. Какая-то новенькая утонула в пруду. Или ее съел кит. Меня не пустили, а Кэтлин мелкая, ее запускать и смысла нет, что она поймет? Отцу пошли сказать, а я вот к вам.

– Какой еще кит в пруду? – это был слаженный хор. Мрачноватый пруд, поросший тростником, с живописными каменными развалинами на берегу, перед домом бывшего ректора Горта Галлахера, напоминал о прошлых страшных приключениях, но совершенно точно не вмещал в себя никакого кита.

– Ну я его не видел, – это было сказано с сожалением. – В общем, вы идите в женскую коллегию. Вас пустят. Эш, ты же потом мне все расскажешь?

– Куда я денусь? Побудь с Грэгом Сэвиджем, присмотрите за Кэтлин и не лезьте в пруд!

Грэг, еще одно дитя университета, семилетний сын баронессы Сэвидж и юноши из табора пэйви, уже крутился у входа в склеп, держа за руку хорошенькую, как солнышко, беленькую – в отца – малышку Кэтлин. Пробегая мимо детей, Эпона успела подумать, как хорошо, что они еще не выросли. Дети Дин Эйрин обещали стать достойной сменой своим родителям, с которыми тоже было не соскучиться.

Женская коллегия встретила их всхлипываниями и беспорядочными возгласами. Стайку новопоступивших девочек поселили в отдельном крыле, как когда-то Эпону с подругами, и все они сгрудились в каминной, окружив, как быстро стало ясно, сестру пропавшей – прехорошенькую девицу, рыдающую взахлеб в вышитый платок.

Юноши честно остались на крыльце – внутрь вошли Эпона, Эшлин, Кхира и Мавис.

– Добрый день! – сдержанно сообщила Мавис тем тоном, который у нее получался прекрасно. В этом пожелании доброго дня таилось вежливое «встаньте прямо, расправьте плечи, ноги вместе, на лице улыбка радости наступившему дню, вопросы есть?». Ее наставник, профессор Тао из страны Мин, не зря вел утренние гимнастические упражнения, на которые почему-то никогда никто не опаздывал.

Возгласы и всхлипы стали тише раза в два.

– Нам сказали, что профессора пошли осматривать пруд, – обратилась к вошедшим долговязая некрасивая девушка в платье и чепце небогатой горожанки. – Нет еще новостей?

– О моей несчастной Дженнифер, – прорыдала сестра пропавшей и замотала головой. – Я чувствую, она мертва, моя Дженнифер. Мы всегда были вместе, всегда-а-а-а.

– Новостей пока нет, и я призываю верить в лучшее. Ты, – Эпона махнула горожанке, – принеси холодной воды. Две кружки. Посадите свидетельницу ровно и пропустите нас к ней.

Мавис встала к дверям – на случай, что кто-то выскочит страдать, рыдать или подсматривать, как ищут тело, и пропадет сам. Мало ли что случилось и еще случится. Кхира уже тихо разговаривала с каждой из девчонок и рассаживала их по кругу. Круг – это собравшиеся для разговора. Толпа – это собравшиеся для страха или злости.

Эпона с Эшлин, переглянувшись, подошли к свидетельнице. Эпона попыталась представить, что думал и делал бы сейчас магистр-инквизитор Эремон, лучший следователь королевской инквизиции, чьей ученицей она так безнадежно мечтала стать.

Первые вопросы он доверил бы ученику.

– Как тебя зовут? – заговорила тем временем Эшлин.

Свидетельница убрала платок от лица, взволнованного, но ничуть не покрасневшего от слез – можно было завидовать такой способности ее кожи. Действительно, очень красивая девушка, словно принцесса со старинного витража, вдохновляющая рыцарей на подвиги. Каштановые волосы уложены в высокую, чуть растрепавшуюся прическу, одежда богатая, руки нежные... руки... а что под рукавом?

– Джанин Поуп, – ответила она Эшлин. – Мою несчастную сестру звали Дженнифер. Мы близнецы. Мы всегда вместе. Наш отец – аптекарь Гарольд Поуп из столицы.

– Расскажи нам, что случилось. Выпей воды и говори.

Даже пила Джанин изящно.

– Мы пошли посмотреть на пруд. Мы знали, что это особенное место, на берегах которого случились разные события, тогда, при бывшем ректоре. Когда мы подошли к воде, оттуда появилось существо... огромное... черное... гладкое... оно утащило под воду мою Дженнифер, мою Дженнифер!

Джанин зарыдала в платок громко. Эпона взяла вторую кружку с водой и вылила ей на голову больше половины. На совершенно сухие волосы. Сухие... она стояла далеко от воды, когда вынырнул келпи?

Свидетельница взвизгнула и вскинула руки к прическе. На левой, немного выше запястья, виднелся свежий тонкий порез, чем-то смазанный.

– Так будет проще сосредоточиться и не рыдать, – пояснила Эпона. – Что было дальше?

– Я бежала и звала на помощь. Подошли девочки и помогли мне дойти сюда. Мне стало плохо.

– Когда ты повредила руку?

– Не помню, – Джанин поправила рукав, закрывая порез. – Наверно, ветка, там, у пруда. Острая ветка.

– А намазала мазью когда?

– Не помню! Почему вы об этом спрашиваете? Ищите мою Дженнифер! Ее же надо похоронить!

Эпона с Эшлин переглянулись. Эшлин взглядом показала Эпоне на край бархатного рукава Джанин. Ах, бархат. Какой же он цепкий.

Зерна овса – вот что увидела Эпона, а до того Эшлин.

– Джанин Поуп, – Эпона говорила так, что девочки примолкли до полной тишины. – У меня всего два вопроса. Откуда ты узнала, что в пруду Дин Эйрин появляется келпи? Что келпи приманивается овсом с человеческой кровью, знают многие маги, а твой отец маг, и тут вопроса у меня нет. И зачем ты хотела убить свою сестру-близнеца?

– Вы не... вы не можете... вы оскорбляете... – Джанин еще сопротивлялась, еще оглядывалась так панически, словно кто-то в коллегии мог помочь ей, еще не хотела признаться.

И тут в дверь поскреблись снаружи, Мавис выглянула, выслушала кого-то и повернулась к Эпоне:

– Дженнифер Поуп спасли. Нахлебалась воды, испугалась, но живая. Келпи ушел скрытой протокой, его будут ловить.

Джанин все поняла. И завизжала так, что даже Эшлин с Эпоной сделали по шагу назад – поросячий визг звучит приятнее.

– Да потому что я просила отца отправить одну меня! Вечно все пополам! Дженни и Джанни, одинаковые платья, одинаковые брошки, как мило! А замуж Дженни и Джанни тоже пойдут вместе?! За одного?! Я же знала, знала, здесь учится сам младший принц, я даже танцевала с ним два раза на йольском балу, его невеста уродина, это все знают! У меня бы все получилось! У меня, не у Дженни!

Эпона вдохнула. И выдохнула. И вдохнула.

– Не получилось бы, – сказали от двери. В дверях стоял Эдвард и смотрел на Джанин Поуп вообще без выражения лица. – Младший принц не любит злобных и завистливых людей. А еще он не любит убийц – необычно, правда? И он не любит тех, кто высказывается о его невесте неуважительно.

Он вошел в женскую коллегию, разом нарушив обычай, и встал рядом с Эпоной. Джанин смотрела на него с ужасом. Хорошенькое личико пошло красными пятнами. Оказывается, она вполне могла искренне краснеть и искренне плакать. Когда дело касалось ее самой.

– Пойдем отсюда. – Эдвард коснулся руки Эпоны. – Скажем слугам, чтобы за ней приглядели. Дальше ректор решит, что делать.

* * *

Вечером друзья сидели в «Лососе».

– Сестра долго ее не выдавала, – рассказывала Эшлин, уже поговорившая с мужем. – Повторяла – не знаю, не помню, где была Джанин, наверно, успела отскочить. Они заметили келпи еще вчера, и Джанин уговорила Дженнифер молчать – ну вроде того, что они же могли ошибиться и над ними посмеются. Потом Джанин, судя по всему, сделала приманку, положила на край пруда, подозвала сестру якобы на что-то посмотреть и убежала. С расстояния наблюдала, что будет дальше.

– Мерзкая девица, – выразил Аодан общее мнение. – Вы с Эпоной молодцы. А сестра зря покрывала.

– Сестра надеялась, что что-то не так поняла. И боялась, что отец не переживет, если ему сообщат об аресте одной из дочерей за попытку убийства второй. Матери у них нет.

Аодан посматривал на Эдварда тревожно – тот молчал. Молчал, медленно пил вино, смотрел в стену. Это было совсем на него непохоже.

Эпона обратила бы на это внимание, но у нее была своя причина молчать. Эта причина лежала в ее расшитой гербами поясной сумке. Письмо отца.

«Дочь. Твое настойчивое желание заняться крайне странным для твоего пола и положения делом и поступить в ученицы к инквизитору я по-прежнему считаю опасным бредом. Твои преподаватели согласны принять тебя на курс алхимии к профессору Доэрти, и именно это я считаю достойным и полезным для будущей принцессы, если уж ты так хочешь быть образованной. Не пытайся с этим спорить».

Прекрасно. Просто прекрасно.

Зелья. Реторты. Возгонка. Очень красиво. Очень уважаемо. Очень кропотливо.

И совсем, совсем не то, что ей нравится.

Хлопнула дверь – Эдвард вышел. Эпона проводила рассеянным взглядом его и выскочившего за ним Аодана. Поднесла отцовское письмо к высокой свече – загорелось не сразу. Растерла ногой горелые черные ошметки. Эшлин молча обняла ее за плечи.

Аодан вернулся растерянный:

– Сказал, что хочет побыть один. На нашего Эдварда непохоже. Расстроился, что ли, из-за пакостницы этой?

– Да она не первая такая, – вздохнула Кхира, – кто вьется вокруг него. Просто до убийства раньше как-то не доходило. Эпона, ты что? Переживаешь из-за того, что она сказала?

Эпона вздохнула и встала:

– Было бы с чего. Давайте я поговорю с ним, что ли. Не ходите за мной.

На улице Эдварда не было.

В саду Эдварда не было.

В склепе Дойлов Эдварда не было.

В коллегии Эдварда не было. Как и его вещей.

И вот тут Эпона заволновалась всерьез.

Глава вторая. Пророчество и предчувствие

Коннор Донован заканчивал экстраординарный курс инквизиции в Дин Эйрин и в этом году был обязан помогать с экзаменами инквизитору, который ожидался из столицы. После набора новых учеников Коннор получит должность при следователе и наконец займется настоящими делами. Разумеется, он мечтал о наставнике не менее знаменитом и мудром, чем легендарный магистр Эремон, но в ученичество к таким стояла очередь, в которой можно было провести пару жизней.

Весть о пропаже младшего принца Коннора огорчала, но он не подозревал чего-то фатального.

– Он ушел с вещами. Значит, его не похитили. А еще это значит, что он не собирался сводить счеты с жизнью, – говорил он Эпоне.

Нелли Ворона из пэйви, жена Коннора, разлила по кружкам горячий яблочный взвар с травами, пахнущими летним вечером, и встала за спиной мужа.

– Нелл, мы не в таборе, сядь с нами за стол, – Коннор улыбнулся. – Налей себе тоже.

– Коннор, – Эпона заглянула ему в глаза, – почему ты так спокоен?

– Я не зря четвертый год учусь на младшего инквизитора. Считай, что кое-какая интуиция у меня появилась. Но ты ведь пришла не за тем, чтобы немедленно отправиться вместе на поиски Эдварда Баллиоля?

– Разве вам позволяют руководствоваться одной интуицией?

Коннор усмехнулся:

– Нет, разумеется. Эпона, я не могу рассказать тебе все, но кроме интуиции есть мантика матушки Джи и не только ее, есть послания от наших и королевских осведомителей. Мы примерно знаем, где он находится. Знаем, что он жив и здоров. Король, естественно, тоже поставлен в известность. Если в течение трех суток Эдвард Баллиоль не вернется сам – его проводят сюда или в столицу.

Эпона ощутила почему-то и облегчение, и обиду. Почему-то ей было бы проще, начнись сейчас поиски. И она, разумеется, тоже пошла бы искать Эдварда. И, возможно, нашла бы первая.

Мог бы и поговорить с ней, уходя. Не как с невестой – как с другом. Это даже важнее.

Ладно. Она действительно пришла сюда не только за этим. Даже, может быть, вообще не за этим.

– Коннор, Нелли, я хочу посоветоваться. Отец сказал, что я стану алхимиком. Он уже договорился, что меня возьмут, это хорошее магическое ремесло, уважаемое, нужное...

– А ты, конечно, не хочешь, – улыбнулась Нелли.

– А я, конечно, не хочу. Как хотела быть инквизитором, так ничего и не поменялось. Я помню, что женщин-инквизиторов за всю историю по пальцам одной руки пересчитать, и всегда это были особые случаи. Но я хочу стать особым случаем!

Коннор посмотрел на Эпону внимательно – инквизиторы великолепно умели так смотреть.

– Я помню о твоей мечте. Я еще утром написал магистру Эремону и магистру Мандевилю о твоей роли в деле сестер Поуп.

Если магистр Эремон поднялся из самых низов до знаменитого следователя королевства и личного друга Его Величества, то магистр Мандевиль приходился королю дальней родней и как раз отвечал за набор учеников на экстраординарный инквизиционный курс, в этом году перенесенный в столицу. Злые языки утверждали, будто магистр Мандевиль предпочитает сложной, кропотливой и опасной работе балы, пикники и прочие увеселения знати. Сам же он утверждал, что поддержание связей в высших кругах помогло раскрыть не одно хитрое дело. Истина, вероятно, была где-то посередине.

– Спасибо. Но ты сам понимаешь, что это вряд ли поможет.

– Как ни жаль, да. Даже то, что отличилась ты не впервые. Ладно первый курс, там вы все вместе помогли вывести Горта Галлахера на чистую воду. Но я помню и историю похищенного ребенка из Альбы, которого ты помогла найти, первая предположив, что его выкрал настоящий отец. И пропажу не первой уже книги у торговца, в которой обвинили служанку, а тебе пришло в голову, что сын торговца болен снохождением и во сне перекладывает книги сам.

Эпона улыбнулась, ей было приятно. Ребенка помогали искать студенты, потому она и узнала об этой истории – и зацепилась за слух, что мать пропавшего шла замуж уже беременная, после темной истории с каким-то неуравновешенным и мстительным типом. А в лавку книготорговца они зашли с Мавис и расспросили заплаканную служанку, что с ней происходит.

– Так вот, об этих историях тоже известно... – Коннор задумался о чем-то, посмотрел на жену, та чуть улыбнулась и кивнула ему молча. – Но, Эпона, все это тебе не поможет. Ломать традицию – дело долгое и сложное. Разве что, если ты достаточно решительна... Ты видела, как заключается магический договор Дин Эйрин?

Конечно, Эпона видела. Отличившихся студентов – а училась она прекрасно, уверенно оказываясь одной из трех лучших на курсе, – допускали на церемонию выбора Пути знаний, так это называлось. Окончивший тривиум на ней выбирал один из ординарных или экстраординарных курсов квадривиума, вписывал свое имя и избранный курс в свиток и передавал его профессору, у которого собирался учиться, из рук в руки. Профессор же опускал свиток в закрепленную на полу огромную чашу, где горело пламя, «огонь знания». Огонь менял цвет, и аудитория аплодировала, приветствуя сделанный и закрепленный выбор. Разумеется, оговоренный с профессором и ректором заранее.

– Так вот. Бывали случаи, когда студент, вписав свое имя и курс в свиток, опускал его в огонь сам. И, как говорят, если магия его принимает, подтверждая, что в избранном деле молодой маг хорош, – значит, принимает. Этот договор нерасторжим. Ты можешь попробовать поступить так. Это скандал. Это риск. Это возможность, Эпона.

– Что будет, если... магия не примет меня?

– Огонь не изменит цвет. Тебя могут вообще не допустить на квадривиум и отправить домой. Это решать ректору. Скандал будет в любом случае, это я тебе обещаю – ты пойдешь против вековой традиции, как не быть скандалу.

Нелли засмеялась:

– Ты ее не пугаешь, Коннор, только наоборот! Уж я-то ее хорошо знаю. Что, решилась, золотая моя, да?

– Решилась, – не стала спорить Эпона. – Не говорите никому до церемонии, хорошо? Даже нашим.

– Не скажем, – кивнул Коннор. – Удачи тебе. Не считай я, что ты права, – я б не посоветовал. Вот что, поужинай с нами. Монгвин хотела зайти, а ты знаешь – мантики лучше нее нет, кроме, разве, самой матушки Джи. Мы ей лишнего рассказывать не станем, но тебе почему не спросить? Она и не захочет подробностей.

Монгвин, баронесса Сэвидж, не пэйви по крови, но вдова пэйви, приходилась Нелли невесткой и названой сестрой, а профессору мантики, матушке Джи, – лучшей и любимой ученицей. Так странно порой складываются судьбы.

* * *

Эдвард скакал на лошади, и ему казалось, что он вот-вот оторвется от своей тени и сможет наконец вдохнуть полной грудью. Сейчас он чувствовал себя бочкой, на которую надели слишком плотное кольцо. Вот-вот побежит трещина, и хлынет наружу то, что не принято показывать в приличном обществе.

Четыре года назад он просто не смог сохранить инкогнито. Он поступил правильно, но тогда кончилось то недолгое блаженное время, когда он был просто одним из студентов мужской коллегии. Не принцем. Не самым завидным женихом в Дин Эйрин. Просто веселым Эдвардом Баллиолем по прозвищу Полведра, всегда окруженным друзьями. Знали правду только ближайшие – Аодан, Кхира и Эпона. Как было хорошо!

Счастье, что друзья были проверенными и оставались друзьями. И любили Эдварда не потому, что он родился в королевском дворце и через него можно было получить нечто полезное. Но с того самого дня, как его происхождение перестало быть тайной, вокруг смыкающимся кругом появились те, кто хотел его дружбы или любви. Ему пытались услужить. Его пытались соблазнить. Из-за него ссорились девицы – только вот до попытки убийства раньше не доходило.

Что делать, если хочется перестать быть собой?

Младший принц, вцепившись в поводья, так рьяно бежал от себя, что его принимали за гонца с королевским приказом. Если нестись через крупные постоялые дворы с конюшнями и два раза поменять лошадей, то можно было быстро добраться до Летнего дворца. Двор принцессы Маргарет почти полностью вернулся в столицу, но сестра писала, что задержалась до конца сентября и хочет встретить золотую осень в огромном саду своего детства. А значит, можно будет действительно побыть почти одному и в тишине.

Когда он въехал в ворота дворца, то понял, как продрог. С реки наползал сырой туман, солнце почти скрылось за горизонтом, и знакомый с детства сад выглядел зловещим, таинственным лесом из сказок кормилицы Лизелотты. По обеим сторонам въездной аллеи липы давно уже сомкнулись кронами над дорогой, так что сейчас здесь царил сумрак. Птицы уже не пели – осень. Эдвард неловко от усталости сполз с лошади и увидел, как сестра, которой сообщили о его приезде слуги, уже бежит по дорожке к нему, такая хорошенькая в домашнем платье и теплом платке на плечах.

Маргарет так и не забыла пропавшего в междумирье жениха, и этой темы они не касались с тех самых пор, чтобы не ссориться. Эдвард считал, что Горт Галлахер получил по заслугам за убийство, интриги, клевету и попытку убить еще нескольких человек, включая, вообще-то, самого младшего принца. Сестра же не хотела об этом слушать и хранила подарок Горта – невянущий волшебный букет незабудок. Она искренне верила, что ее жениха страшные обстоятельства вынудили поступать бесчестно, и он на самом деле хороший и несчастный, наказанный без вины теми, кто и права-то его наказать не имел.

Четыре года и два огромных скандала назад Эдвард понял, что есть темы, на которые даже с самыми близкими лучше не говорить. И что как бы ты ни пытался вычистить из чьего-то сердца неугодного тебе персонажа, можешь лишь разбить само сердце. Себе тоже.

Иногда любовь больше, чем правда.

– Что случилось, братик? За тобой гонится толпа?

Эдвард отстранился от сестры, чувствуя слишком удушливый аромат то ли духов, то ли благовоний. В последнее время она окружила себя такими девичьими штучками, от которых становилось слишком уж приторно. Но ей нравилось.

– Нет, просто соскучился. – Он улыбнулся, но чувствовал, насколько глаза выдают серый туман, клубящийся вокруг сердца. Маргарет смотрела тревожно.

– Идем к камину! Тебе нужно выпить горячего и переодеться, прежде чем я буду пытать тебя, пока не признаешься.

– Меня в свое время допрашивали даже инквизиторы, и я...

– И ты рассказал им даже больше, чем собирался. Идем же. Эния уехала готовить все к моему возвращению, а мне и хорошо, и одиноко. Даже странно, почему, когда взрослеешь, волшебство места, где вырос, теряется? Я ищу его и нахожу, но оно словно ускользает, утекает сквозь пальцы.

– Не теряется, Марго, если не терять. Волшебство – оно внутри. И ты сама приносишь его туда, где живешь. Только я тебе здесь не помощник. Видишь, я и сам не прочь потеряться...

– Болтун маленький! – Принцесса шутливо ударила брата по плечу и, как ребенка, потащила за руку по ступенькам Летнего дворца. В ее смехе прозвенела фальшивая нота – или показалось? Ей все же было грустно? Поэтому и осталась с несколькими слугами в Летнем дворце смотреть, как приходит осень?

Красавицу Энию, компаньонку Маргарет, а в прошлом компаньонку Эпоны, Эдвард не любил, справедливо считая завистливой и лживой. Но принцесса привязалась к ней быстро. Эния умела ее выслушать, предложить развлечение или милую беседу, помолчать вместе, чудесно причесывала Маргарет, обладала хорошим вкусом в выборе платьев и украшений и идеально помнила все пожелания госпожи, даже высказанные мимолетно. Они сблизились как подруги.

Было ли это к лучшему? Вероятно, да.

* * *

Монгвин пришла без сына – Грэг остался ужинать с детьми ректора и Эшлин, с которыми редко разлучался и рос, словно брат. За ужином говорили о хороших пустяках, и нет разговора лучше, когда тревожно на сердце. О славном урожае яблок, о невиданных розах, которые вырастила Эшлин, о разрешении ректора жить при университете детям преподавателей и студентов – раньше это запрещалось, а теперь разновозрастная детская стайка носилась между зданиями, перекликаясь и смеясь. О том, что келпи, судя по всему, покинул пруд, и это и хорошо, и плохо – он ведь может и вернуться, напугает кого-то, а то и утащит. А вот приручить бы – мечта, ведь эти опасные хищники верны хозяину, как псы. Только вот этот келпи принадлежал Горту Галлахеру, бывшему ректору, и тоскует по своему хозяину-преступнику.

Когда Нелли принялась убирать посуду, чтобы поставить на стол крученый пирог-сывьяко, смеясь и отбиваясь от помощи Коннора, Монгвин позвала Эпону на крыльцо.

– Нелли шепнула мне, что тебе сейчас непросто. Скажи мне, Эпона, ты сама хочешь знать, что я вижу? Не об Эдварде. Он жив и вернется в этот раз, тут не сомневается сама матушка Джи. Хочешь ли ты знать о себе?

Эпона невольно отметила «в этот раз» и кивнула:

– Хочу, Монгвин. Мне нужно принять трудное решение, а за ним придут другие решения. Это как подвинуть камень на вершине горы и смотреть на лавину.

– Но ты его уже приняла, – улыбнулась Монгвин, глядя на младшую подругу тепло и сочувственно. – И не свернешь. Давай посмотрим, о чем дальше предупредит тебя судьба. Карт у меня при себе нет, но я и так смогу...

Хорошие мантики читали прошлое и будущее разными способами: по картам, цветным камешкам, поверхности зеркала, выпадающим черточкам огама, линиям руки и глазам человека. Лучшие из них знали, что могут использовать что угодно из этого или просто глубоко сосредоточиться – любая вещь и даже правильное настроение становится посредником между мантиком и судьбой.

Монгвин взяла руки Эпоны в свои и заглянула ей в глаза. Эпоне показалось, что голубизна глаз мантики затягивает ее, как затягивает летнее небо, если лежать в траве и смотреть вверх, или чистое озеро, или кружащиеся лепестки вишен. И голос Монгвин заговорил словно в ее голове, мягко и чуть печально:

– Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным. Праздник обернется бедой, наставник врагом, враг другом, друг любовью, и только зависть не тронется с места. Дважды загорится твоей победой огонь, один зеленый в начале и множество в конце. Ты победишь, но не в этом мире.

– Ты пугаешь меня, – не сразу смогла ответить Эпона.

– Нет. Предупреждаю.

– Дай мне совет, если можешь.

– Могу, но ты и сама это знаешь. Опирайся на себя саму. Ты себя не обманешь, не предашь и не бросишь. Ты у себя есть.

Монгвин Сэвидж знала, что самые мудрые и важные вещи слишком просты. Поэтому их обычно и не замечают.

* * *

Эдвард и Маргарет сидели на подушках за небольшим столиком, смотрели на огонь, ели пирожки с брусникой и курицей – как в детстве. Эдвард в домашней рубашке почти без кружев и мягком черном жилете выглядел старше, чем всегда. Он встряхивал головой, но непослушные локоны снова стремились к тонкому носу. Разговор рассыпался, как плохо приготовленный пудинг, но был важен, как этот самый пудинг наголодавшемуся.

– Знаешь, Марго, я чувствую себя драгоценным камнем. Теперь по пальцам одной руки можно пересчитать девушек, которые не думают «принц посмотрел на меня два раза, целый один раз кивнул, значит, я ему нравлюсь». За время учебы я привык находить в своих вещах надушенные письма, платки с монограммой, букеты, подвески с портретами... одна девица пробралась к нам в коллегию и не уходила с моей кровати, пока Аодан не пригрозил на ней жениться прямо там. Прости, сестрица...

Эдвард покраснел, хлебнул слишком много горячего вина со специями и закашлялся.

Маргарита смотрела на огонь, и пальцы ее привычно летали над вышивкой. На ткани проступало из небытия зеркало в затейливой раме из незабудок и веток ивы. Эшлин рассказывала, что ива – это врата между миром живых и мертвых или миром и междумирьем. Для ши цветы были словами.

– Но что напугало тебя так, что ты хочешь убежать от собственной тени, Эдви? Есть то, что приходится принять, и чем быстрее, тем лучше. Мне порой кажется, что ты нарочно не хочешь взрослеть, чтобы не оказаться рядом со старшим братом там, где нельзя никому доверять, потому что на высоте ты уязвим, и нельзя жалеть отдельных людей, потому что приходится допускать маленькое зло ради большого блага?

– Не бывает маленького зла, Марго, – вскинулся Эдвард, вцепившись тонкими пальцами в ножку столика, – оно растекается, как пятно по полу. Не хочу. Особенно если взрослеть – это ходить с кислым лицом и делать гадости, прикрываясь красивыми словами. Но великий магистр Бирн так не делает, например. Значит, у меня есть шанс повзрослеть иначе.

– Ректор Дин Эйрин не принадлежит к королевскому роду. Ему легче быть человеком и оставаться им. Это редкое везение, братик.

Никто из них не упомянул ни их отца, короля Альфреда, добрейшего и щедрого человека, безмерно любившего своих детей, ни старшего принца Эдмунда, красавца и атлета, при этом хозяина двенадцати счастливых кошек, часть из которых он выкормил и вырастил лично из слепых котят. Доброта домашняя и доброта политическая – между ними вообще не было и не могло быть знака равенства. Вся королевская семья это понимала.

Эдвард отвернулся к огню и молча допил вино. Спор грозил подойти к опасной границе. Если поругаться с Марго, то ночевать придется в поле. Если огорчить Марго, вместо сна останется угрызаться совестью.

Обижать сестру – последнее дело. Даже если она неправа.

– Прикажешь принести фонарь и плащ, сестрица? Я хочу побродить по саду перед сном.

– В темноте? – Сестра чуть не уронила вышивку.

– В сумерках. Один, даже без тебя. Я стал слишком много бояться того, чего нет. Надо отогнать это чувство подальше.

– Хорошо, хоть и странно. Я уведомлю отца и Дин Эйрин, где ты, и скажу, что ты приедешь, когда захочешь. Наверняка все сбились с ног.

Принцесса отложила вышивку на столик и позвонила в колокольчик. На лице ее оставалось выражение недоумения. Эдвард не мог объяснить ей, он просто знал, что это чувство тревоги, от которого внутри все звенит, пора заглушить. Заглушить, вернуть на лицо улыбку, вернуться в университет.

Набравшись сил в памяти своего детства.

И вот он уже брел по аллее, кутаясь в плащ с меховой оторочкой – сейчас он был уместен. Ночь была так холодна, что, казалось, мог выпасть ранний иней. Фонарь покачивался в руке, создавая причудливые тени. Металлические цветы и живой огонь, островок света в полутьме неясных очертаний деревьев, беседок и статуй. Наверное, так выглядит междумирье по краям от дороги друидов, что ведет в мир ши, место обитания туманов, страшных сказок и злодеев прошлого.

Где-то там Горт Галлахер, Горт Проклятый. И другие преступники.

Эдвард свернул с аллеи на узкую тропинку – она вела в нижнюю часть сада, где деревья были еще гуще, а у пруда росли высокие папоротники и прохладные белые цветы звездчатки, даже сейчас, в осеннем холоде, смотревшие из темноты. Когда-то именно там они с сестрой, Эдмундом и детьми слуг, с которыми дружили, играли каждое лето, представляя себя героями легенд. А сверху вниз на них смотрели статуи тех, в кого они играли. Арктус, великий король древности, основатель королевской династии Далриат. Звездная Дева, безымянная ши, что благословила его мечом и яблоневой ветвью. Мейриг Пендрагон и его супруга Эйгир Златовласка, всегда смотревшие в разные стороны. Мать Арктуса, Аннаис Благочестивая, закутанная в покрывало с ног до головы и с корзиной булок в руках.

Рогатый король, Моран Пендрагон, стоял последним, наособицу. Перед ним в конце игры Эдвард выскакивал из кустов, протягивал вперед деревянный меч и кричал, чтобы тот склонил голову и сдавался. Мраморный король не терял высокомерной загадочной улыбки.

Эдвард прошел по аллее и сел на скамью подле Рогатого короля, поставив фонарь рядом. Надо же, кто-то очень бережно ухаживал именно за этой статуей, высадил перед ней клумбу и даже надел на рогатый шлем свежий венок из незабудок. Наверное, сестра с подругами украшали аллею. Она, потеряв жениха, так и предпочитала отдыхать в чисто женском обществе и выходила в свет только на большие балы. Девушки любят делать что-то странное, но красивое.

На свет слетались ночные бабочки, серокрылые мохнатые мотыльки, последние приветы летних дней, как и упорная звездчатка. Эдвард погладил теплый металлический бок фонаря, согревая пальцы. Хорошо, наверное, быть садовым жителем – летишь себе на огонь и не задумываешься, что с тобой будет дальше. Как когда-то и он сам.

Он смотрел, как среди теней проступают очертания беседок и статуй, и вспоминал те детские игры. Тогда маленький принц еще не видел настоящего волшебства, и вся эта история казалась далекой сказкой из тех, что рассказывала кормилица. Сегодня легенда звучала совсем иначе.

Когда-то на месте Далриат было два королевства, и правители их вечно спорили из-за земель, рек и каждой овцы, что смела забрести на соседское поле. Тогда войны случались часто-часто и из-за всякой ерунды. Потому что мечи у всех были большие, а разговаривать короли особо не учились.

И вот один король по имени Мейриг, прозванный победителем дракона за то, что и вправду избавил свой народ от крылатого чудовища, потерпел поражение в войне с соседями. Его люди отступали, их оставалось все меньше, противник гнал их по лесу в болота, собираясь там и утопить. И вдруг отступающие наткнулись на странных и страшных воинов-великанов. Каждый из них был похож на ожившее каменное изваяние. Великаны эти – правильно они назывались «фоморы» – пришли из иного мира и растерялись, попав в лес.

Эдвард представил, как огромная каменная фигура, каждый кулак которой размером с голову человека, рычит на короля Мейрига. Статуя фомора была не слишком большой, но скульптор попытался изобразить что-то среднее между человеком и медведем. Страшное. В детстве особенно впечатляло. Впрочем, младший принц никогда не встречался с фоморами и надеялся, что и не придется.

Король Мейриг обещал главному фомору отдать за помощь все что угодно – и каменные воины разбили его врагов, но после предводитель их захотел получить на ночь королеву Эйриг Златовласку.

У статуи Эйриг длинные распущенные волосы и такое же длинное и унылое лицо, так что, может, Мейриг понадеялся, что восхищенный золотыми волосами великан заберет ее совсем. Но королева вернулась в Далриат и ценой своей жизни родила сына Морана Пендрагона, прозванного позже Рогатым королем.

Его в детстве играл Эдмунд, брат Эдварда. Они приделали к ведру старые оленьи рога и, гордо завернувшись в белую скатерть, наследный принц громко призывал всех пасть на колени перед сильнейшим магом в мире. Сильнейшим ли? В этом была доля правды – никто ни до, ни после Морана не мог заставить своих и чужих павших воинов встать и продолжить бой. Это страшное искусство, к счастью, было людям неподвластно. А фоморы больше с людьми не роднились – или об этом в легенде не говорилось.

Моран стал тираном и убийцей на троне, и никто не мог встать против него. Он притеснял и казнил собственных подданных, разорял соседей и убивал ради забавы, а охрану себе завел из живых мертвецов. Все меньше он походил на человека, все больше – на фомора, на лице его появилась каменная чешуя, а рогатый шлем врос в голову. Однажды он силой увез в свой замок леди Аннаис, красавицу-жену своего военачальника сэра Оуэна, кроткую и добрую женщину, что кормила бедняков и ухаживала за больными и стариками. За женщину вступился придворный мудрец и волшебник Мирдин. Он напророчил Морану страшную смерть, если тот не уймет свое вожделение и не отступится от беззакония.

Но Моран лишь посмеялся и взял женщину силой. Вскоре она угасла, не перенеся насилия и позора, а ее муж и семилетний сын Арктус были безутешны. Сэр Оуэн пытался отомстить за жену и погиб. Мирдин же стал заботиться о мальчике, которому было суждено избавить Далриат от короля-чудовища, и учить его.

Старого мага любила играть Маргарет, нацепляя шляпу с большими полями, к которой она приделывала букет ароматных трав или ромашек. И Эдвард в роли Арктуса старательно изучал звезды, путая созвездия, и линии на руке, путая руки, а потом умолял учителя отпустить его упражняться с мечом, так как в науках он не разумеет.

А потом они все изображали поход за скрытом в камне мечом, который когда-то был выкован старейшиной ши и мог поразить фомора. К мечу вела трудная тропа через беседки, подвесной мостик, кусты ежевики и ручей. Там прекрасная Звездная Дева из ши – Кхира – говорила, что меч достанет лишь тот, кто достоин быть королем Далриат. В одной из книг Арктусу вместо Звездной Девы встретился Белый Рыцарь, и сказка там получалась совсем мрачная, но легенды на то и легенды, чтоб каждый сказитель переиначивал по-своему.

Один раз меч из отцовской оружейной засунули между камней грота так крепко, что вместо битвы за власть Арктус обнялся с Мораном Пендрагоном и тащил проклятый клинок. Они с братом хорошо понимали, что, если папа узнает, как использовали его коллекцию, доволен он не будет.

Хорошо тогда было.

Эдвард вздохнул и затушил свечи в фонаре. Его окутала приятная темнота. Добрые воспоминания отгоняют тревогу и наполняют пустоту светлой грустью, сквозь которую не пробраться страху. Было уже совсем темно, только половина луны висела над летним дворцом, заглядывая в окна, – освещенное свечами окно напоминало Эдварду его покои.

Сквозь темноту, чуть дрожа от сырости, Эдвард вернулся в тепло, отпустил сонного слугу, оставил фонарь внизу, поднялся на второй этаж и упал на кровать, не раздеваясь, только натянув на себя одеяло. Он засыпал под легкое шуршание – где-то в стене завелась мышь.

Сон был глубоким и темным, как осенняя ночь, пока уже под утро Эдвард отчетливо не увидел себя в комнате сестры. Перед ним стояло на столе огромное зеркало в оправе из незабудок и ивовых ветвей. Горели свечи, курились благовония, они пахли так удушливо, что кружилась голова.

Эдвард шагнул из тени в лунный луч, падавший из окна, и увидел отражение в темной поверхности зеркала. Его домашняя одежда, фигура, руки, но... над всем этим высилась чужая голова с темными немигающими глазами, каменной чешуей на скулах и тяжелыми рогами, выступающими из длинных черных волос. Незнакомая голова улыбнулась и его, Эдварда, голосом произнесла: «Я тебя победил, Арктус. Теперь мое время».

Когда младший принц очнулся, в его покоях стояли все трое слуг и сестра, а сам он чувствовал, как дерет горло от крика.

* * *

– Если не передумала, я тебя поддержу. – Коннор шел вместе с Эпоной на церемонию выбора Пути знаний. Он должен был присутствовать там, за преподавательским столом, как помощник магистра Мандевиля. – Мне бы, конечно, предупредить тебя, почему этого не стоит делать. Но вряд ли имеет смысл.

– Про «будет скандал» я не сомневаюсь, – улыбнулась Эпона. О ее плане пока не знали даже ближайшие друзья, только Коннор с Нелли. Наверно, она сказала бы Эдварду.

Если бы только Эдвард был рядом.

Волновались все – как всегда, перед чем-то торжественным. Хотя только Эпона не знала, чем кончится для нее ритуал выбора. Остальным, если поглядеть рассудочно, не о чем было переживать. Алхимик, добродушный профессор Доэрти, рад был видеть на своем высшем курсе не только Эпону, но и Кхиру, за последние годы проявившую себя как ученицу ловкую и аккуратную, не зря ее матушка прекрасно готовила. В изготовлении зелий аккуратность превыше всего. Мавис выбирала между экстраординарным курсом астрологии, который вел ее любимейший наставник, профессор Тао, и курсом целительства прославленного профессора аль-Хорезми. Выбрала она все же целительство – и именно по совету профессора Тао, который знал свою ученицу, как никто другой. Неожиданно для всех целительством увлекся и Аодан, объяснивший это просто: «Драться я и так не дурак, дело нехитрое, а вот руки-ноги сращивать после этого – магия так магия!»

В сторону Зала Испытаний, где проводились все экзамены и церемония выбора Пути, преградив путь студентам, стремительно шла целая делегация – аристократического вида человек с брезгливо поджатыми губами в тяжелой бархатной мантии с гербом королевской инквизиции и окружившая его небольшая свита. Один из свиты, шустро и озабоченно бежавший впереди, убирая с пути своего господина мелкие упавшие ветки, увидел Коннора и воскликнул голосом свидетеля некоего тяжкого кощунства:

– Лиценциат Донован! Вы же видите, прибыл сам магистр Мандевиль. Быстрее сюда, показывайте ему дорогу!

Коннор с невозмутимым лицом поклонился, шепнул Эпоне «удачи» и присоединился к суетящейся свите. Магистр Мандевиль скользнул по группке студентов равнодушным взглядом и продолжал величественно шествовать.

Тот человек, перед которым Эпоне предстояло бросить вызов традициям Дин Эйрин.

Перед самой дверью Зала Испытаний к Эпоне подошел Аодан, улыбнулся, сказал негромко:

– Только что сообщили. Ночью пришло огненное письмо от принцессы Маргарет. Эдвард у нее, в Летнем дворце, приедет не позже завтрашнего дня и успеет на второй день церемонии. Ничего страшного.

Эпона едва не споткнулась и схватила Аодана за руку, чтобы удержаться на ногах.

Магическая огненная почта, мгновенная, особые свитки, доступные королевской семье, инквизиции, возможно, кому-то еще, немногим.

Огненное письмо. Голос Монгвин: «Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным...»

– Ты что это? – растерялся Аодан. – Обиделась, что он тебе сам не написал? Да ну, приедет, кинется извиняться. Бывает...

Эпона не слушала. Она сжала благодарно руку друга, не ответив, и отпустила. Прошла к своему месту, запахнувшись в накидку с гербом, словно кольчугу надела перед боем. Приняла, как все, свиток из рук слуги. И вписала туда свое имя и название курса – «Борьба с вредоносной магией, сиречь инквизиционное расследование». Глаза сидевшей рядом Кхиры расширились – она поняла, что делает подруга.

Речь ректора Бирна наверняка была хороша – он прекрасно говорил, хотя Эпона не услышала ни слова. Но на вопрос, кто решится быть первым, поднялась со свитком в руке сразу, чтобы не тянуть.

Она прошла мимо удивленного профессора Доэрти, ожидавшего, что Эпона подойдет к нему, только шепнула «простите меня, пожалуйста» и подошла к чаше. Четко, как на уроке, произнесла: «Инквизиция!» – и бросила свиток в огонь.

Магистр Мандевиль, смотревший до того поверх голов, приподнялся, пытаясь понять происходящее.

Яркое пламя взлетело из чаши вверх, став зеленым.

Ректор Бирн, не меняясь в лице, произнес:

– Цвет пламени изменился. Магия приняла договор Эпоны Горманстон.

Глава третья. Дом, милый дом

Магистр Мандевиль беззвучно размешивал колотый сахар серебряной ложечкой. С его ловкостью, тонкими пальцами и страстью к изящной посуде надо было становиться алхимиком. Их с Эпоной разделял низкий столик красного дерева, узор которого складывался в герб рода Мандевилей. Это складное великолепие всегда путешествовало на верху кареты. Магистр любил, чтобы его окружали привычные вещи.

– Леди Горманстон, не думайте, будто я на вас сержусь. Как можно! Я скорее... обескуражен и встревожен.

Его бархатный голос обволакивал, оставляя чувство, будто Эпону закатывают в перину.

– Поймите, обучение мастерству инквизитора не рассчитано на хрупких девиц и прекрасных дам. Вас ожидают трудные, грубые занятия, порой связанные с самыми низшими кругами общества, с худшими проявлениями человеческой натуры... Вы это осознаете?

– Да, магистр, – Эпона отвечала так уже на восьмой его намек. Этот человек мог заставить сомневаться в верности выбора даже камень. Но она устала волноваться. Решение принято, имя внесено в списки, назад дороги нет. Теперь остается только стоически принимать последствия. Этому ее семья научила так, как ни один университет не научит.

– В одном я могу вас уверить с легким сердцем. Так как старшим из ваших наставников, тем, кто отвечает за курс и вас лично перед Его Величеством, буду я сам, в этом наборе обучение пройдет в столице. Поэтому вы будете избавлены от большого числа обычных неудобств. Вам не придется жить в общих комнатах, ведь у вашей семьи прекрасный дом. Там слуги, любимые стены...

В этом месте Эпона едва не подавилась подогретым вином – превосходным, надо сказать, грели его с тонко нарезанной кожурой тепличного померанца, имбирем и изюмом. Магистр приказал подать к нему еще и сахар.

Магистр Мандевиль весь лучился благожелательностью, уверенный, что предлагает потрясающие условия. Он ожидал благодарности. Что ж. Эпона не хотела объяснять, что предпочла бы жить в землянке с червяками и плесенью, но подальше от брата и отца.

– Я рада быть вашей ученицей, магистр, и признательна за вашу заботу, – легкий поклон, вежливая улыбка. Только глупец будет говорить, что правила хорошего тона ему мешают. Это броня надежнее металла. Это возможность всегда знать, что говорить, когда сказать нечего или когда слово стоит дорого.

Бесконечный разговор за вином приближался к финалу. Вишневые кексы доедены, кувшин почти опустел, и только легкий аромат имбиря напоминает о том, чем подслащивали пилюлю на этот раз. Каждый, отойдя от столика, унесет с собой свое представление о собеседнике.

Эпона могла сказать, что ей повезло. Она ожидала, что принимать учеников от инквизиции приедет какой-нибудь верзила, что знает мало слов, кроме бранных, и на попытку девицы занять свое место среди его учеников выскажется прямо и грубо, уточнив, для чего девка годна. Инквизиция была способом выдвинуться для мальчика из низов, поэтому хорошие манеры там не часто встречались. Не все, подобно знаменитому магистру Эремону, воспитывали себя сами.

Магистр Мандевиль же был безукоризненно вежлив, в меру зануден и осторожен, и для своих лет симпатичен, если не сказать – красив. Седые пряди придавали его облику изящество, правда, Эпону не покидало чувство, что он подвивает их щипцами. Но красота и тщательный уход за собой не делают человека глупым. Было бы интересно узнать, что Мандевиль думает о неожиданной ученице, но его лицо было совершенной картиной, за которой можно было спрятать любое чувство.

Выйдя из университетской гостиницы для важных приезжих, где магистру инквизитору был предоставлен целый этаж, Эпона столкнулась с тем, кого точно не ожидала увидеть. Эдвард брел по дорожке от мужской коллегии, и выражение лица у него было непривычно насупленное. Пришлось глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы не выплеснуть на беглого принца все, что хотелось сказать.

Эпона замерла, ожидая, что он приветственно поклонится первым. Обескураженный случайной встречей, Эдвард не сразу нашелся, но все-таки склонил голову. Легкость их отношений вдруг исчезла, словно и не было четырех лет дружбы.

– Здравствуй. Я слышал, что тебя можно поздравить?

Эпона скользила взглядом по его встрепанным волосам и мятому плащу:

– Кто же вам запретит, лорд Баллиоль.

– Что-то произошло? – Он тревожно нахмурился и шагнул вперед, чтобы привычно взять ее руку в свои, но Эпона сцепила пальцы в замок.

– Теперь уже нет. С возвращением вас. Мы очень переживали о вашей судьбе.

– Я не мог... – Он закусил губу, подбирая слова, но так и растерял их остатки.

– А я смогла, – Эпона повторила улыбку, которой прощалась с Мандевилем, – позвольте пройти. После трудного дня нам обоим стоит отдохнуть. Вы, я вижу, весь день провели в дороге.

И едва Эдвард сделал полшага в сторону, она проскользнула мимо и направилась к коллегиям, выпрямив спину и чуть ускорив шаг. Кричать вслед, слава небу, он не стал. Неожиданный удар вежливости сковывает, как особые чары.

Она быстро шла вперед, пытаясь понять, почему настолько зла на жениха, которого не любит. На которого ей, по большему счету, должно быть плевать. Он ей даже не друг, так, хороший приятель. С которым связывала лишь общая учеба и приключения в прошлом. Разве от друзей бегут, когда плохо? Бегут к ним. Иначе зачем вообще тратить время на встречи? Иначе зачем считаться...

С такими мыслями она едва не влетела в ректора Бирна.

– На вашем лице отражается смятение. Я могу вам чем-то помочь?

Профессор ритуалистики порой видел людей насквозь. От его умения поймать настроение и почувствовать другого зависело, насколько удачным будет ритуал – ведь это общий труд нескольких магов, в его основе их добровольное желание делиться силой, доверие, опора друг на друга.

– Нет, ректор Бирн. Я задержалась, беседуя с новым наставником, и теперь тороплюсь.

– Надеюсь, что ваш путь в инквизиторы будет менее извилист, чем он предрекал.

– Вы хорошо знакомы с магистром Мандевилем?

– Мы учились в одно время. Он уже тогда был любителем малых и больших церемоний, пышных и не очень кружев и сеял священный трепет в душах первокурсников.

– Профессор ритуалистики не одобряет церемонии? – все-таки улыбнулась Эпона.

Она представила, как ее наставник половину лекции расправляет кружевные манжеты, чтобы не помялись, поправляет прическу и только потом начинает что-то рассказывать. Почему-то он сильно напоминал Эдварда. Впрочем, Мандевиль приходился Баллиолям родственником.

– Если эти церемонии не создают чего-то полезного – не одобряет. Но я не об этом. Я хотел рассказать тебе, что когда-то пришел выбирать экстраординарный курс и, отказавшись от семейной прорицательской традиции, которая шла еще от Мирдина, выбрал ритуалистику, поступив ровно так же, как ты сегодня. Я о своем решении не пожалел, но с отцом мы не разговаривали лет десять. Идти своей дорогой трудно. Но это и есть путь настоящего мага.

– Спасибо. Я думала, что вы всегда знаете, что делаете и что будете делать на год вперед. И к чему это приведет.

Брендон Бирн покачал головой, а потом сказал, чуть понизив голос, как если бы делился секретом:

– Если что-то случается, я просто делаю вид, что так и задумано.

* * *

Прощальную пирушку друзья решили устроить не в «Лососе» и даже не в любимом ими склепе Дойлов. Слишком хотелось побыть под осенним солнцем – зима ожидалась суровая и ранняя, так говорили все знатоки примет. Поэтому отправились к пруду, тому самому, где видели келпи, – все равно хищник не появлялся больше. Когда-то каменный грот у пруда стал тюрьмой для Эшлин и старейшины ее рода, а потом рассыпался, не удержав силу пленницы. Теперь на груде камней росла высокая трава, алел по осени бересклет, дарил цветы и ягоды шиповник. Камни стали памятью, а память жила.

За четыре года и множество приключений друзья стали семьей и отвыкли расставаться больше чем на ночь или несколько дней. Теперь Эпона уезжала в самом худшем случае до лета, чтобы в одиночку бросать вызов семье, наставникам и мнению аристократии, Мавис и Аодан отправлялись сопровождать профессора аль-Хорезми в его поездке по лечебницам королевства – он лично осматривал сложных и необычных больных. Эдвард, Кхира и, разумеется, Эшлин оставались в Дин Эйрин.

Сидр, вино, гора пирогов, сыр, свежая зелень на вышитой скатерти, разговоры теплые и неловкие от доброй грусти. Солнце медленно катилось к закату. Финн, Грэг и Кэтлин носились по берегу пруда. Эпона невольно подумала, что еще несколько лет – и здесь наверняка будут играть дети Кхиры и Аодана.

У этих двоих было все так просто и хорошо.

Взгляда Эдварда она избегала, сама не понимая, почему так делает. Эдвард раскраснелся от сидра, преувеличенно громко болтал. Эпона накинула на плечи шаль и села чуть подальше от остальных, глядя на воду, – к вечеру поднимался ветер, и солнечные лучи на зеленоватой ряби ломались, рисуя неровные дорожки.

Эшлин села рядом:

– Завтра ты уедешь до весны. Вы не увидитесь все это время, разве что на большом йольском балу.

Эпона удивилась, откуда подруга, никак не интересовавшаяся столичной жизнью – ее дом был в Дин Эйрин, с семьей, друзьями и цветниками, – вообще знает про бал. Неужели...

– Так сказал Эдвард. Что он приедет и надеется, что ты там будешь, что твоя учеба не помешает тебе. Эпона, он сделал глупость, но ты сердишься не на него, правда? Иначе давно приняла бы извинения.

– Я сержусь на себя.

– За то, что это тебя так задело? За то, что тебе было не все равно, что с ним, и обидно, что он тебе ничего не сказал?

Эпона не ответила. Зачем, когда все ясно? Просто положила руку на руку подруги.

– Нельзя ссориться перед ночью и перед разлукой. Так говорит мой отец, а он хорошо понимает такие вещи.

– Твой отец мудр.

– Он хранит тепло в той моей семье. В каждой семье должен быть такой хранитель, а лучше, если каждый старается им быть. Но мама этого не умеет, а брат еще недостаточно повзрослел, и отец старается за всех.

Эпона улыбнулась:

– Значит, ты в отца.

– Только учусь быть на него похожей. Прежде чем ты пойдешь к Эдварду, примешь его извинения и вы помиритесь, хочу тебе кое-что предложить. Давай смешаем кровь и станем сестрами. Мы лучшие подруги. Пусть в тебе будет немного крови ши, а во мне – человека.

В легендах это делали сплошь и рядом, чаще герои, а не героини. Воин с лучшим другом перед решающим боем, чтобы умереть братьями. Король с королем союзной страны, чтобы больше не ждать удара в спину – братская клятва священна. Бывшие враги, волей судьбы спасшие друг другу жизнь, в знак того, что нет больше ненависти между ними.

Эшлин тоже была немного девушкой из легенды – красавица-ши из другого мира. Так что только она могла предложить такое прямо в нашем просвещенном веке.

– Я согласна. Нам понадобится нож? И что еще?

Эшлин засмеялась:

– У нас все есть. Клятву скрепляет огонь или вода. По обычаю огонь принимает клятву мужчины или клятву после ненависти. Вода – клятву женщины или клятву после дружбы, долгой и теплой. Я вижу здесь воду, она-то нам и нужна, и нож у меня с собой всегда.

Эшлин подошла к скатерти и прокалила нож над самой большой из свечей, которые только что зажгла Кхира.

– Нам с Эпоной надо побыть немного вдвоем. Не ходите за нами, хорошо? Мы придем.

Друзья умели понимать такие просьбы.

Они встали у края пруда рука в руке, глядя на зеленую воду, на отражение тростника и заходящего солнца. Ветер трепал их волосы, каштановые у одной, рыжие у другой, сплетал длинные пряди вместе. Эпона не была ши, но сейчас понимала, как этот народ чувствует знаки окружающего мира.

«Вы уже сестры», – говорил ветер.

«Запомни, как здесь красиво», – говорила вода.

«Я вернусь, и ты вернешься», – напоминало солнце.

– Нет правильных слов, есть просто слова от сердца, Эпона. Я начну, и ты подхватишь. Вдохни глубоко и верь мне.

Нож кольнул руку, не причинив боли. Капли крови обеих девушек смешивались, падая в воду, превращаясь там в совсем маленькие темные облачка. Эшлин смотрела на воду и говорила:

– Эпона из семьи Горманстон, я называю тебя сестрой перед теплой вечерней водой моего избранного дома. Твоя рука в моей руке, твоя кровь в моей крови, твое сердце рядом с моим. Да будет так.

– Эшлин из семьи Ежевики и семьи Бирн, я называю тебя сестрой перед водой, видевшей боль, и радость, и страх. Твоя боль – моя боль, и твоя радость – моя радость, и наши страхи мы победим вместе. Да будет так.

Они взяли друг друга за руки – ранка к ранке. Ветер подул сильнее, словно радуясь, сдул с Эпоны шаль в воду – она только засмеялась. Казалось, старый-старый ритуал, проще которого не бывает, смыл с нее все плохое и лишнее, все, что тяготило и тревожило. А может, капля крови ши в жилах несла легкость молодого ежевичного вина и равновесие смены сезонов?

Эдвард пронесся мимо них, плюхнулся в воду по пояс, разбрызгав и воду, и тишину, выловил шаль и принес ее Эпоне.

– Мы ведь просили не ходить за нами, – Эпона попыталась упрекнуть и сама поняла, что ее голос теплый, как та самая вечерняя вода.

– А я просто прогуливался рядом. Случайно.

– Пойду налью всем сидра и жду вас. – Эшлин исчезла мгновенно, только донесся ее голос: – Финн, Грэг, где вы так вымазались? Подобны детям фоморов! Кэтти, тебе совсем не нужен сидр!

Эпона смотрела на Эдварда, а он – на нее.

– Прости меня, – сказали они хором и хором засмеялись.

– Я приеду к тебе в столицу, как только смогу.

– Я даже не спросила. Ты успел на свою церемонию выбора Пути?

– Ой, да. В последний момент. Ритуалистика. Ректор сказал, что туда нужно вкладывать душу и необычно мыслить – прямо для меня.

– Эдвард, Эпона, все вас ждем! – закричали от скатерти. – Выпьем за будущую встречу, чтобы разлука прошла быстрее.

Эпона взяла Эдварда под руку. Они шли к друзьям, и все было как раньше.

* * *

Карета с гербом Горманстонов въезжала в столицу ранним утром, величественная, как фамильный склеп. Эпона привычно отдернула занавеску и смотрела на улицу – отец сказал бы, что это поведение недостойно девицы из хорошей семьи. Ветер нес первые желтые листья, бежал молодой разносчик с деревянным лотком на голове – пряники, наверно, или орехи в кульках. Открывал окошки булочник, две служанки уже ждали свежей сдобы. На балкончике веселого дома девица в одной шелковой рубашке вытряхивала из массы светлых локонов привядшие цветы и лениво махала карете рукой. Город просыпался.

Ворота их дома были открыты – разумеется, тоже гербовые, как иначе? И вся прислуга выстроилась в саду полукругом, чинно ожидая молодую хозяйку. Герцог Горманстон мог сколько угодно считать дочь крайне неудачной веткой семейного древа, но отойти от традиции он себе не позволял. И сам стоял на верхней ступеньке лестницы в дом об руку с матерью. На ступеньку ниже – братец Фарлей, и выражение отвращения на его лице недвусмысленно показывало, что сестра и ранний подъем нравятся ему совершенно одинаково. К его плечу трогательно прижималась молодая женщина, похожая на мышку, зачем-то завернутую в пышный яркий бархат. Беатрис Горманстон. Невестка.

После скандальной истории с исключением Фарлея из Дин Эйрин его поспешили женить как можно быстрее. Эпона вынуждена была вытерпеть свадьбу с каменно вежливым лицом, как и все визиты домой. Беатрис, остроносенькая бледная бесприданница, сирота из очень хорошего и очень бедного рода, расплывалась в бесконечно сладких улыбках, называла Эпону «милой сестричкой» и пыталась услужить Фарлею и его матери. Фарлей не скрывал, что, по его мнению, он достоин лучшей жены, но говорить это отцу было бесполезно и даже опасно.

Репутация Фарлея – исключен из Дин Эйрин, замешан в преступлениях и отличается отвратительным характером – сделала выбор невесты не таким уж легким делом. Потому и пришлось довольствоваться Беатрис Блаунт, старше Фарлея на два года и обладающей несомненными достоинствами – робким характером, знатным родом и согласием ее дальней родни на этот брак. После смерти некоторого количества старших родственников у нее была возможность унаследовать надел Блаундфилд – полосу каменистой прибрежной земли, на которой жили только чайки. Но родственников хватало, и возможность была эфемерна.

Сейчас именно Беатрис побежала навстречу Эпоне, пока слуги кланялись.

– Милая сестричка! Я так рада видеть вас дома! Такое счастье, что вы вернулись! Завтрак подан в зале и...

– Не мельтеши, а? – оборвал жену Фарлей, и Беатрис замолчала, мучительно неловко порываясь подставить Эпоне руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, в чем Эпона, разумеется, совершенно не нуждалась.

Герцогиня – высокая, как и дочь, но тонкая и стройная даже после двух родов, изящная, идеально причесанная – ласково погладила Эпону по щеке, прошептав какую-то прохладную нежность. Ее любимцем был сын, ее болью тоже он. Отец коротко кивнул:

– Пойдемте завтракать. Твоя выходка мне известна, и я вынужден ее принять. Прием в твою честь состоится завтра, шестьдесят гостей. Наденешь вишневое.

Дом, милый дом. Ну что ж.

За завтраком отец употребил слово «разочарование» всего два раза, «позор» – один. Было бы больше, но герцогиня вовремя прижала ладони к вискам и пожаловалась на страшную головную боль. Беатрис вскочила, немедленно захлопотала вокруг с отварами трав и влажным полотенцем, и раздраженный герцог удалился к себе. Фарлей при отце благоразумно молчал, но после его ухода поморщился с преувеличенным отвращением:

– Дрянь какая! Беа, от этого запаха голова разболелась даже у меня.

– Прости, дорогой. – Беатрис потянулась отставить подальше от него чашку, но раздраженный Фарлей отшвырнул ее руку так, что чашка полетела на пол, а отвар выплеснулся на юбку Беатрис и на стол. Беатрис молча схватила полотенце и принялась вытирать стол.

– Фарлей, ты невыносим, – вяло возмутилась мать. – Беатрис, деточка, служанка уберет, просто позвони, где колокольчик?

– Пусть сама убирает, – огрызнулся Фарлей, – хоть помолчит немного.

Эпона поднялась из-за стола, сделала шаг к брату и очень холодно пообещала:

– Сейчас ты уберешь. Сам. Своей рубашкой. Тебе это будет очень полезно.

– Эпона! – мать возмутилась заметно менее вяло и торопливо позвонила колокольчиком. Вбежала служанка, кинулась убирать.

– Милая сестричка, матушка, ну что вы, мне же совершенно несложно, и я сама виновата, – повторяла Беатрис. Фарлей как-то уменьшился, буркнул что-то про свежий воздух и вышел из зала, обойдя сестру, как опасного неизвестного зверя.

Эпоне очень хотелось жить где-то не дома. Вот прямо сейчас и начать.

Она не соскучилась.

* * *

Обычно у заднего въезда во владения Горманстонов можно было увидеть тележку или фургон торговца; сыры, овощи, живые цветы – украсить дом, тонкие сладости издалека. Но сейчас там стояла карета роскошная, и при этом без герба. Эпона удивилась бы, заметив это, но Эпона сидела в саду на качелях и пыталась прекратить строить планы – как убить брата или как удержаться и не убить. Это занимало ее внимание и хотя бы временно хранило от служанок, искавших молодую госпожу, чтобы примерить платье для завтрашнего приема.

А у калитки заднего въезда стояла Беатрис Горманстон и тихо говорила с девушкой, появившейся из кареты.

– Ты зря не соглашалась. Тебе сразу станет намного легче. Попробуй на приеме – если что-то пойдет не так, мы будем рядом.

– Ты же знаешь, я умею терпеть. Мне нетрудно. Но младшая леди... она не умеет просто думать о своем и вмешивается.

Беатрис говорила шепотом, оглядываясь на дорожки сада. Ее собеседница улыбалась бесстрашно, хорошенькая, уверенная, похожая на лисичку, превращенную в человека. Трудно было определить, кто она – для девицы из знатной семьи в ней было что-то слишком вызывающее, для уличной – слишком утонченное.

– О, леди Эпона Горманстон. Мы наслышаны. Попробуй подружиться, раз уж она заступается за тебя, – «лисичка» взяла Беатрис за руки, передавая ей черный бархатный мешочек. – Возможно, она нам пригодится, хотя кое-кто ее не любит.

Руки Беатрис сжали мешочек, мгновение – и он уже оказался в рукаве.

– Спасибо тебе, Алиса, ты так добра ко мне.

– Это наша заповедь и мой долг, не благодари. Мы все семья. Помни, уже на Йоль все изменится, и тебе больше не придется терпеть это наглое животное. Женщина должна принадлежать мужчине, но достойному мужчине. Ты – оправа. Он – драгоценный камень. А Фарлей тупой булыжник.

Беатрис рассмеялась, и самой ей собственный смех был так непривычен, что она испуганно зажала рот руками.

– Беги, Беатрис. Играй свою роль спокойно. Кто-то из наших точно будет завтра рядом с тобой.

* * *

За время учебы Эпона успела позабыть, как любит отец приглашать в замок гостей, которые должны восхищаться величием Горманстонов. Это величие выплескивалось через край винных бокалов, выглядывало из золотых завитков рам, в которые помещали портреты героев прошлого и знаменитых предков. Даже Гуго Безумный удостоился права попасть в этот пантеон, хотя гордиться человеком, который считал себя драконом и хотел сшить плащ из кожи своих врагов, – не самая достойная семейная традиция. По крайне мере, так казалось Эпоне.

Отец собирал по крупицам все, что могло хоть на песчинку поднять их семью над прочими простыми и непростыми смертными. Даже безумные предки у них должны были быть самыми безумными в королевстве Далриат. Даже преступления – самыми преступными.

«Поднимайся к сиянию вершины» – гласил девиз Горманстонов. Эпоне с детства всегда представлялось, как на некоей самой сияющей вершине ее ожидают Гуго Безумный, Эвелина Тысяча Бед, Колин Убийца и Эпона Злоковарная, в честь которой ее и назвали. Почему-то на вершину к этой компании не хотелось вообще. Сравнительно неплохой была, возможно, Эвелина – она просто потеряла то ли пять, то ли семь мужей поочередно, обычно их кто-нибудь убивал – например, последующий муж убивал предыдущего. Колин Убийца тоже потерял некоторое количество близких, но в основном убил их сам – таким был его способ решать семейные неурядицы. Глядя на Фарлея, Эпона начинала Колина понимать. Эпона Злоковарная, придворная дама, всего лишь отравила королеву, причем даже не насмерть, за что была сослана в какую-то глушь навечно.

Эпона вздохнула. Сегодня все казалось тяжелым. Пресловутое вишневое платье, высокая прическа, в которую утром вплели столько жемчуга, что Эпона едва могла разглядеть под ним свои волосы. Она никогда не была хрупкой, но сейчас шея казалась ей тонким стебельком, на котором покачивается затейливое белое соцветие. Наверное, Эшлин увидела бы, на какой именно цветок похожа подруга и что он означает.

Эпона сказала родителям о заключенном с Эшлин сестринстве. Отец хмыкнул: «Разумно. Жена ректора Дин Эйрин, даже сомнительного происхождения, – достойная дружеская связь». Эпона не стала объяснять ему, что дело вообще не в положении подруги. Пустая трата времени.

Так жаль, что Эшлин здесь не было.

Зато была принцесса Маргарет с фрейлинами, среди которых блистала бывшая компаньонка Эпоны Эния Магуайр. В столице, бросив учебу в университете на первом же году, красотка Эния расцвела, получив то положение, о котором мечтала... или все же еще не то? Эпона не до конца успела позабыть ядовитые улыбки и черную зависть Энии. Одно время она даже хотела предупредить принцессу, но та замкнулась в себе и даже брата не слушала. А потом Эпона подумала, что за прошедшее время Эния могла измениться. Придет время, ей просто найдут мужа. Хорошего мужа из придворных.

Когда-то Эния мечтала стать леди Горманстон и вилась вокруг Фарлея – сомнительный приз, но родовитый. Она не знала еще тогда, что их брак невозможен не только потому, что Фарлею найдут более родовитую невесту, но и потому, что отец Энии – сам герцог Горманстон. Его нищий, увешанный долгами вассал Магуайр попросту согласился за небольшой земельный надел и кошель золота взять в жены беременную любовницу сеньора и молчать, приняв ребенка.

Эния узнала об этом в неприятном разговоре, точнее, ссоре с Эпоной. Добрее и радостнее она от этого, разумеется, не стала.

Может быть, стала сейчас? С Эпоной она поздоровалась и заговорила очень вежливо и нежно, и в ее словах были и тепло, и извинения за прошлое, и благодарность за рекомендацию – именно Эпона через отца способствовала ее нынешнему положению.

А может быть, та, что не стала леди Горманстон, теперь метит в королевы. Наследный принц Эдмунд всем хорош. И не женат.

Эпона взяла с подноса слуги бокал вина и села на скамью подальше от танцующих гальярду гостей. Она не любила подпрыгивать, казалась себе жутко громоздкой, будто кобыла, вставшая на задние ноги.

На улице быстро темнело, слуги зажигали свечи в слюдяных фонарях. Скоро вынесут блюда с пирожными, засахаренными розами, миндальным аравийским турроном. Завтра часть оставшихся сладостей положат в корзинки и отнесут в школу для детей бедняков, которой покровительствовала мать Эпоны. Возможно, теперь это делает Беатрис с ее желанием всем услужить.

Беатрис, стоило о ней подумать, как раз поспешно пробежала мимо Эпоны, не заметив ее за занавесью цветочных гирлянд. От нее сильно, тяжело пахло благовониями – сандал, что-то еще. Такие же или похожие духи были у принцессы и, кажется, у Энии – видимо, в столице такая мода. Эпоне она не слишком понравилась, но вкус невестки ее не особенно волновал. Вот грубость Фарлея по отношению к жене – волновала. И замеченные на запястьях Беатрис синяки, и манера суетиться и жмуриться, когда к ней обращались.

Ладно, время перевоспитать Фарлея еще будет.

Эпона не успела додумать эту мысль, как заметила странное: Фарлей, допивавший вино, вдруг отставил бокал, повернулся к жене и пригласил ее на бранль с такой взволнованной учтивостью, будто ошибся и принял за принцессу. Музыка понеслась, понеслись танцоры, и сейчас Фарлей даже по тому, как склонялся к Беатрис, как подавал ей руку, выглядел милым.

Видимо, ему досталось от отца – не зря отец, прогуливавшийся по залу с магистром Мандевилем, посматривал в сторону сына с недобрым выражением лица.

А потом Эпона перестала думать и эту мысль, потому что услышала голос магистра Мандевиля:

– Дражайший герцог, Ваша Светлость, даже не волнуйтесь об этом. Я сознаю свою задачу – юная леди должна находиться под моей неусыпной опекой без урона репутации или даже мгновения опасности. Я уже все продумал. Ваша дочь будет переписывать старинные документы и составлять списки артефактов, доставляемых на проверку. Она же девушка, у нее должен быть красивый почерк! И разумеется, ничего больше. А потом – замуж!

Глава четвертая. Дела учебные

Эпона Горманстон смотрела на мощную серую стену с узкими окнами и ждала, пока перед ней откроют тяжелую кованую дверь.

Магистр Мандевиль разместил учеников в старой крепости. Здесь они делили плац и двор с городской стражей. Само название столицы – Темайр – означало «крепость Теа», но, названная именем женщины, она оставалась очень мужской. Особенно в той части, что все еще была крепостью. От нее веяло приземистой и суровой стариной, она по-прежнему была готова отражать удары стенобитных орудий, прятать стариков, женщин и детей. Хотя сейчас воевали все меньше и меньше. Маги меняли мир к лучшему. Никто не хотел магической войны, поэтому государства старались договариваться и сдержанно хвастались новыми изобретениями своих алхимиков и ритуалистов. Чтобы соседям не хотелось почувствовать все эти ухищрения на себе.

В чем-то Эпона понимала магистра Мандевиля – часть работы инквизитора до ужаса похожа на работу стражника или бейлифа. Найти, задержать, обезвредить, допросить. Но самой Эпоне было неуютно оказаться под внимательными взглядами самых циничных жителей столицы. Вот, например, того типа, что не хотел сейчас впускать ее.

– Вы, госпожа хорошая, к кому? У нас заявления писарь принимает с парадного входу и только через час приступит, – затараторил он, когда ворота наконец приоткрылись. Это был средних лет стражник с тонким лицом, длинным носом и большими ушами. Он напомнил Эпоне принюхивающуюся охотничью собаку.

– Я на занятия. Здесь магистр Мандевиль расположил учеников экстраординарного курса инквизиции.

Она сказала это и мысленно выругала себя – прозвучало торопливо и неуверенно.

Судя по лицу стражника, тот хорошо ее расслышал, но в его картине мира отсутствовал даже намек на то, что благородная дама способна вот так взять и прийти на занятие курса инквизиции. Только бумага с узнаваемой изящной подписью магистра убедила его перестать хлопать ушами и открыть ворота для гостьи, провожая ее изумленным взглядом.

Так Эпона едва не опоздала на первое занятие. Она еще не знала тогда, сколько попавшихся ей навстречу мужчин будут так же оглушенно замирать, наблюдая за ней. Будто за ручной обезьянкой, которую научили играть на клавесине. И теперь господа любопытствуют, ожидая, когда ей надоест и она начнет делать привычные обезьяньи глупости, чесаться и скакать по занавесям. Эпона думала, что ее невозможно смутить. Она ошибалась.

Занятия по военной гимнастике проводил младший магистр Шон Шихан, коренастый и простоватый мужик, какие обычно встречались в деревне неподалеку от университета. Было странно встретить такого в самом сердце Темайр, где дворцов было больше, чем грязи. Он смешно пыхтел в рыжеватые усы, грозил пытавшимся шалить будущим инквизиторам волосатым кулаком и косился на Эпону, как пугливый конь на придорожный камень.

– Гимнастика, – это выносливость, воля и порядок. Если у вас устала жопа, то голове не до приключений! Все поняли, братцы и э-э-э... госпожа инквизитор?

Эпона видела в слезящихся от смеха глазах окружающих, что это именование с такой вот легкой насмешкой теперь с ней до конца обучения, если не до конца жизни. Что ж. Не самый дурной вариант. Шон Шихан мог бы обратиться и похуже – наверняка сдерживало уважение к титулу.

Эпона была в простом платье, какие носили горничные в их доме. Плотное, шерстяное, темное. И длина куда удобнее обычных дорогих платьев – оно оставляло туфли открытыми и точно не тянулось по земле следом, ведь его владелице надо было работать и порой быстро бегать. Шнуровка плотно стягивала грудь, но некоторые соученики все равно смотрели на делающую упражнения Эпону так, будто мечтали о том, как шнуровка лифа не выдержит сбивчивого дыхания или попытки подтянуться на перекладине. Ужасная, между прочим, штука, ею можно было пытать. А ведь Эпона считала себя крепкой и выносливой!

После перекладины младший магистр Шихан приказал вынести из-под навеса бревно на четырех деревянных ножках.

– Это козел, – начал он таким тоном, будто представлял это бревно королю. – Многие спрашивают, зачем инквизитору прыгать через козла. Я предлагаю каждому ответить на этот вопрос самому. А потом, не задавая глупых вопросов мне, просто прыгнуть так, чтобы козел при этом не прыгнул через вас. Госпожа инквизитор просто отойдет и посмотрит со стороны, потому как не ее дело тут вам на потеху скакать.

Эпона поняла, что может сколько угодно пытаться спорить, но прыгать через бревно в юбке – дохлый номер. Внутренний голос ядовито заметил, что единственный для приличной дамы способ прыгать через козла – выйти за него замуж. Между тем, перешептываясь, остальные ученики начали выстраиваться в линию.

А она так и стояла чуть в стороне, все равно ощущая всей собой нарочитое молчание и неудобные взгляды. Она сама старалась особенно парней не разглядывать, и пока будущие инквизиторы сливались для нее во что-то вроде птичьей стаи. Они быстро передружились между собой, ходили по двое, по трое, уходили вместе после занятий, гомоня и радуясь отдыху, предвкушая пиво и капусту с острыми колбасками. В перерывах они перешептывались и посмеивались, и ей все время казалось, что обсуждают ее. Наверняка зачастую так и было. А не издевались вслух лишь потому, что ее защищал титул. Будущие инквизиторы в основном были из простых. Даже не рассматривая их, она понимала это по выговору и манерам.

На истории инквизиции удавалось немного выдохнуть. Здесь уже не было повода краснеть из-за того, что Эпона не может быть, как все. Ученики располагались за столами, а между их ровными рядами выступал громогласный инквизитор в черной мантии, магистр Леннан Хилли. Он хромал, поэтому не выпускал из рук посоха. Но при этом умудрялся ходить туда-сюда, взмахивать свободной рукой и громко стучать кованым наконечником своей магической палки о каменные плиты пола. Этот стук придавал его речи особый ритм.

– Одно из самых известных дел, которое точно войдет в анналы и будет примером для будущих поколений, – смещение ректора Дин Эйрин Горта Галлахера, оказавшегося магом из народа ши, беглым преступником, изгнанным из своего дома, строившим козни против самого мироздания!

Эпона рисовала пером дуб, с которого начиналась дорога в мир ши. Этому лектору стоило писать рыцарские романы. Он каждую фразу растягивал и украшал так, что даже Эпона, которая участвовала в той истории лично, успевала забыть, о чем только что шла речь, и потерять нить повествования. Тогда они предотвратили разрыв связи двух миров, а еще выжили, не став жертвой для этого действа. Правда, Эшлин тогда навсегда потеряла магическую силу, но Эпона день за днем смотрела на нее и думала, что чудес в жизни лучшей подруги после этого стало только больше.

А вот самой Эпоне на чудо рассчитывать было нельзя. Только на упорство. И на то, что магистр Эремон, тот самый знаменитый следователь, что занимался делом Горта Галлахера, вспомнит ее и поддержит на решающем испытании.

Пока главной задачей было выбраться из-под навязчивой опеки магистра Мандевиля. Эта забота грозила превратить мечту в золотую клетку, где Эпону станут ценить за умения выписывать хвостики букв и вовремя предлагать вино гостям магистра-инквизитора, звоном колокольчика подзывая слугу с бокалами.

Эпона задремала на цветистых описаниях того, как злокозненный Горт Галлахер занес ритуальный серп над шеей беззащитной девы – возможно, самой Эпоны, хоть она нисколько не считала себя беззащитной, – и едва не пропустила вторую историю, которая оказалась интереснее.

Это было дело столетней давности. Тогда в окрестностях Темайр появились люди, почитающие рогатого короля фоморской крови, давно изгнанного из мира. Они мечтали о власти и величии, которое принесет им владыка, восстановив свои силы. Для этого ему решили найти вместилище – тело ребенка, рожденного чистой девицей и пятью верными магами. На последней подробности кто-то из учеников окончательно разбудил Эпону, громко сказав «ну и ни хрена ж себе!».

К счастью для намеченной девицы, этих приносивших кровавые жертвы мечтателей поймали раньше, так что не пострадали ни ее честь, ни ее жизнь. А инквизиторы были сильно впечатлены тем, какими опасными глупостями полны человеческие головы.

С тех пор по традиции меткой «подсадной утки» на зачетах и экзаменах стало маленькое изображение Рогатого. Нашел его – значит, правильно определил того, кого стоит задержать.

Магистр-целитель Астин Гиллаган на первом своем занятии собрал всех у ворот и сказал, что они прогуляются до госпиталя, где им припасли подарочек. Глаза его блестели так, будто там их ждал мешок золота, но подозрения о том, что это на самом деле, закрадывались не только у Эпоны. Не зря же перед этим занятием им советовали не завтракать.

О нем говорили, будто магистр Гиллаган может рассказать историю человека по следу его сапога и по одному гвоздю скажет, где и кем была подкована лошадь. Про него вообще любили поговорить, потому что впечатление он производил противоречивое. Некоторые всерьез обсуждали его нечеловеческую природу. Ведь человек не способен выглядеть так бодро в шесть утра и постоянно улыбаться. Хотя Эпона знала, что самые простые объяснения часто самые верные – возможно, Астин Гиллаган просто был очень веселым.

В госпитале он быстрым шагом понесся к леднику, где хранились те, кто не пережил лечения или не дождался его, найденный где-то в канаве, пруду или лесу уже мертвым. На ходу магистр объяснял:

– Инквизитор должен подавить в себе страхи и предрассудки. Мертвые в расследованиях всегда говорят громче, чем живые. Они не лгут, они не мешают вам, они не ищут своей выгоды. Поэтому дают наилучшую возможность понять, что произошло. Просто возьмите ее.

Будущие инквизиторы пытались за ним поспеть – магистр Гиллаган ускорялся так, что его белокурые локоны развевались на ветру. Тонкое лицо, пальцы, похожие на паучьи лапки, высокий рост и удивительная для такого роста худоба создавали впечатление общей полупрозрачности. Но самое страшное впечатление производили абсолютно белые брови и ресницы, из-под которых доброжелательно смотрели глаза с красноватым отливом.

Эпона вспомнила, как пренебрежительно отец отзывался о Гиллаганах. Род у них был древним, а вот богатства сохранить не сумел. Зато прекрасно сохранял всякие наследные хвори. Среди девиц возраста Эпоны и ее круга «пойти замуж за Гиллагана» было сродни «фомор тебя побери». И сейчас она наконец понимала почему.

Общался магистр еще страннее, чем выглядел. Он говорил мягко и ласково, будто похлопывая по плечу, и бесконечно улыбался. А за этой улыбкой прятался отблеск безумия. При этом магистр гениально замечал детали, чему и пытался научить толпу балбесов, которые не смогли вспомнить даже, в какой цвет покрашены столичные ворота.

Над входом в «зал мертвых», как называлось это место, была выбита надпись «Будь со смертью вежлив, и она откроет свои тайны». А напротив формула, которой инквизитору полагалось начинать осмотр мертвого: «Прости меня, ушедший, я тревожу твой покой не ради праздного любопытства, не ради преступного воровства, не ради пустой похвальбы, но ради справедливого рассуждения».

– Наш с вами трупик, – тепло начал магистр Гиллаган, – немного полежал в водичке, поэтому с ним работать будет сложненько. Зато вы сразу поймете, как это, и будете готовы. Если кто-то решит падать, вы назад падайте, не вперед, а то все не на вашу головушку смотреть пришли. Если тошнит, дело натуральное, не постыдное, но на свежем воздухе, пожалуйста. Проходите, проходите и распределяйтесь. Ножками, ножками шевелите, вы же такие живые, если сравнить с трупиком, а так ползаете. Бегать надо, бегать. Иначе пропасть можно. Все прошли, мои хорошенькие?

Магистр Гиллаган откинул серую тряпку с тела, что лежало во льду, и покосился на Эпону. Тут же ему под ноги, вопреки советам падать назад, свалился крупный парень, который буквально вчера громким шепотом рассказывал, как ждет, что «госпожа инквизитор» будет визжать в мертвецкой и бежать прочь.

На занятиях по юриспруденции Эпоне казалось, что она попала в клетку с очень разговорчивой птицей. Магистр Фаолан Кейн произносил полсотни слов в минуту, ни разу не запнувшись, но за полетом его мысли было невозможно уследить. Он сыпал законами, историями, именами, датами и был совершенно уверен, будто на экзамене кто-то сможет вспомнить, какой граф, где, в каком году и в каком преступлении обвинил свинью. Впрочем, про свинью Эпона запомнила. Да. Бывало и так, что в преступлениях, в том числе и магических, обвиняли животных, однако после было доказано, что животные против людей не замышляют. И сам магистр Кейн виртуозно оправдал в суде черную кошку из местности Магуайр, а потом забрал к себе, и она оказалась умнее многих его учеников. Так что вопрос о свободной воле животных для него не был совсем уж праздным.

Голос магистра Фаолана Кейна звенел под потолком, разбивался россыпью мелких звуков и будто самозаписывался где-то в голове. Эпона чувствовала, что, повторяя по нескольку раз основные мысли, этот человек будто делал зарубки внутри головы ученика, писал на их умах, как друиды писали на глиняных табличках и деревянных палочках. Кажется, так чувствовали все.

– Инквизитор должен знать, на что он имеет право, кто поможет ему в расследовании, а кто помешает. Шерифу бейлифы из округов докладывают, кто и за что был пойман, а он, в свою очередь, раз в месяц собирает суд присяжных, который выносит оправдательный или обвинительный приговор. Чаще раза в месяц – лишь по особым случаям, и все они оговорены в законе. Дела о воровстве, убийствах и нарушениях законов графств, вроде запрета ездить по главной улице на осле задом наперед, рассматривает суд графства. Если же есть подозрение, что в деле замешана магия или пойманный человек – маг, то обязательно следует вызвать королевского инквизитора. Так обычно для вас все и начинается.

Магистр Кейн подошел к широкоплечему парню, сидевшему за столом у окна.

– Вот вы, – его палец почти уперся тому в кончик носа, и казалось, что магистр уже озвучивает обвинение, – как поступите, если вас вызвали в дальнюю деревню расследовать убийство и вы понимаете, что обвиняемый – не маг. Скажем так: тело убитой девицы нашли в воде, пролежало оно там дня три, обвиняемого заподозрили в убийстве в ритуальных целях, он, само собой, все отрицает, магических способностей у него нет, но мало ли идиотов, пытающихся совершать разную как бы ритуальную пакость без намека на магию. Ваши действия, ну!

– М-м-м... а-а-а... э-э-э... – Парень пыхтел, собирая разъехавшиеся мысли. – Напишу шерифу графства, чтобы оштрафовал за напрасный вызов, и уеду.

– Ага, ага. Дальняя деревня. Как выглядит тело, полежавшее в воде, магистр Гиллаган вам уже показал. Освидетельствовал его, возможно, сельский коновал, который разбирается только в том, как помочь разродиться корове. Он и не поймет, убили девицу или она купалась и утонула! Обвиняемый может быть убийцей, а может – несчастным оклеветанным, которого сосед невзлюбил из-за неудачно проведенной межи на лужку!

– Разве это наше дело? – нахмурился парень и вздрогнул, когда кулак Фаолана Кейна опустился с грохотом на крышку стола.

– Если вы не хотите видеть и слышать – вам не место здесь! Если вам не важна справедливость – вам не место здесь! Все, что происходит под небом, – наше дело! Все, что нарушает гармонию мира, – наше дело! Если кто-то из моих учеников хочет вырасти равнодушной свиньей, то лучше бы ему подохнуть еще поросенком!

Он помолчал и добавил:

– Обвиняемый был невиновен. Просто он жил в деревне недавно, много читал и молчал и считался странноватым, не таким, как все. Девица была первой красавицей, ее утопила подруга – позавидовала, жениха не поделили. Так-то вот. Мое первое дело.

Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как с жужжанием бьется об окно муха. Кажется, самоуверенные соратники Эпоны по учебе поняли, почему их учителя прозвали Неистовым. И опасались даже в королевском суде.

Выдержав паузу, магистр Кейн продолжил:

– Вернемся к общей процедуре. Судить аристократов имеет право лишь королевский суд, как известно. Но если в деле замешана магия, то обвинять или оправдывать будет инквизитор. Без него даже самые высшие судебные чины не смогут законно приговорить кого-то. Даже сам король своей волей.

Это Эпона могла и не слушать. Ее брат Фарлей на своей шкуре испытал все ухабы королевского правосудия. И если сказать честно, судьи были к нему благосклоннее, чем отец, который, узнав о роли Фарлея в нападении на крестьян с помощью магии, несостоявшемся принесении кровавых жертв и разрушении имущества университета, хотел своими руками утопить любимого сына.

Магистр Кейн продолжал лекцию, плавно перемещаясь среди столов. Даже засыпающие слушатели разом подтягивались и переставали сползать со стульев. Было очень хорошо видно, кто вчера приятно проводил время в столичных тавернах и прочих домах, о которых не стоит знать приличной девушке. Девушка, в отличие от них, ночью спала, так что магистра слушала внимательно.

– Не стоит забывать, что все еще действует закон об испытании битвой. По желанию пострадавшего от тяжкого преступления или, напротив, не желающего признавать вину обвиняемого, можно объявить о поединке, результат которого определит приговор. Так вот, в магических судах он тоже действует, но с логичным условием – оба поединщика должны быть магами. Если же один из поединщиков не маг, то он может выставить мага вместо себя, если найдет желающего за вознаграждение, из убеждений или иных чувств. Тем не менее инквизиторский суд редко поддерживает такие решения, потому что сила не должна быть выше правды. А правду следует искать, используя разум, а не кулаки, будь то даже кулак магический.

В этом Эпона была с ним согласна. Как и хорошо понимала, почему инквизиция никогда не позволяла в своей вотчине судить присяжным. Ведь не все из того, что понимал инквизитор, можно было легко объяснить не наделенным магией. Кроме того, перед присяжными нужно было блистать не логикой, а обаянием и красноречием. Инквизиторы предпочитали логику.

Эпона понимала, что для нее это как раз плюс. Убедить толпу в невиновности бродяги, необученного мага, на которого решили повесить убийство, она не смогла бы красноречием, но с помощью логики шансы уже появлялись. В конце концов, ей совсем недавно удалось раскрыть нападение келпи на девушку!

А вот Эдвард смог бы применить и красноречие, и обаяние. У него был врожденный талант убеждать. И нравиться. В этом месте девица Горманстон почувствовала, как краснеет и теряет нить рассуждений лектора. Кажется, магистр как раз рассказывал о незаконных приворотных зельях и ритуалах, а заодно об их ужасных последствиях.

Возвращаясь домой, Эпона чувствовала, что в голове звенит от усталости. Не только от новых знаний, хотя и их было много и долгие занятия изматывали, а факты, цифры, логические связки с трудом втискивались в голову. Каждый ее вечер начинался с зажженного на столе пятисвечника и перечитывания того, что удалось записать на лекции. За полгода, прежде чем каждый должен был отправиться с учителем расследовать настоящие дела в качестве ученика, в них, похоже, вбивали столько же, сколько они успели выучить за четыре курса университета. Один раз она так и заснула за столом, а служанка постеснялась будить. Очнулась утром с чернилами на щеках.

Но она была еще и постоянно напряжена – так, что болели плечи и шея, сначала по вечерам, а потом и с самого утра. Она была слишком одинока. Соученики отдельно – она отдельно. Ее сопровождали взгляды, шепотки и смешки, и это было так непохоже на Дин Эйрин с его сразу сложившейся дружбой. А здесь Эпона – и глухая стена вокруг нее.

Неужели теперь всегда будет так? Мечта сбылась, но обернулась своей изнанкой, как превращаются в сухие листья монеты лепреконов, заграбастанные жадными лапами. Эпона давно хотела спросить Эшлин, существуют ли лепреконы, и все забывала.

Она очень боялась пасть духом и однажды утром понять, что просто не может войти в ворота и вновь доказывать, что может учиться на равных с юношами, несмотря на юбку. Развернется и уйдет. К обычной жизни высокородной леди.

Ездить в карете в сопровождении горничной Эпона отказалась с самого начала, выдержав очередной неприятный разговор с отцом, но настояв на своем. Она не хотела подчеркивать свое высокое положение еще больше и вызывать насмешки и из-за этого тоже. Странное удовольствие, единственное в эти дни, ей приносила вечерняя прогулка пешком домой по темнеющим улицам, горьковато пахнущим осенью. Ветер выдувал мысли из головы, трепал накидку – простую, не гербовую. Она была похожа на служанку из хорошего дома, разве что необычно прямо держащуюся, и не привлекала внимания, а это стало для нее радостью. Ну как не привлекала – пару раз ее предлагали проводить молодые мужчины, по виду из торговцев, но совершенно честное «я помолвлена» вызывало у них понимание. Те улицы, по которым Эпона обычно шла, вечером принадлежали таким вот торговцам, их семьям, слугам, бегущим с поручениями или получившим выходной, уличным певцам, танцорам и кукольникам. Пару раз Эпона даже остановилась послушать двух босоногих мальчишек, славно игравших на ребеке и флейте-пикколо, посмотреть на танцовщицу с магрибскими колокольцами и ручным вороном, который умел предсказывать судьбу – нет, от предсказания она вежливо отказалась. С мальчишками вышло чуть неловко – Эпона положила им в шапку золотой, вызвав изумленные взгляды вслед.

Прошла неделя, дни которой были так похожи один на другой, что Эпона потеряла им счет. Потом еще одна. Ветер становился холоднее, сны тревожнее, желтых листьев больше, а вот друзей не прибавлялось. Зарядили дожди, мокрая тяжелая юбка липла к ногам. Эпоне пришло письмо от Эдварда, которое несколько дней оказывалось некогда прочитать. Завтракала она раньше семьи, ужинала позже – хоть это радовало. Порой за день она не обменивалась и словом с кем-то, кроме служанок и преподавателей, если те вдруг обращали внимание на ее желание ответить. Чаще нет. Они или всячески подчеркивали, что дама тут уместна, как павлин в королевском совете, или просто не замечали ее. Исключением были магистр Гиллаган, считавший всех равно бессмысленными существами, что в штанах, что в юбке, и порой заезжавший магистр Мандевиль со своей приторной любезностью.

Как-то вечером к Эпоне в комнату заглянула жена брата Беатрис. За ней служанка несла поднос с подогретым вином, бокалами и фруктами в сахаре – кажется, милой, в понимании Беатрис, беседы было не избежать. Обижать невестку казалось жестокостью, хотя общаться не хотелось. Беатрис пыталась всем угодить, и эта угодливость раздражала Эпону, раздражение пыталось стать высокомерием, и Эпона себя одергивала раз за разом. А Беатрис суетилась, краснела, улыбалась, склоняла голову. Поведением она напоминала мышь, которая кружится вокруг сыра и отхватывает от него по кусочку, все оглядываясь, не захлопнется ли мышеловка. Она то ли боялась Фарлея и его родителей, то ли считала, что недостойна лучшего обращения, то ли то и то вместе.

Но так уж вышло, что никто в доме, кроме Беатрис, не обратил внимание на то, что происходит с Эпоной. Наверное, стоило быть ей за это благодарной.

Беатрис отпустила служанку и расставила угощение сама, суетясь и улыбаясь, при этом не проливая и не роняя ничего:

– Простите, сестрица, что я пришла вот так, без спроса. Но я вижу, как вам тяжело. Женщина всегда поймет другую женщину, мужчина же никогда, так уж заведено. А вам, бедной, приходится быть каждый день среди стольких мужчин! Какая вы храбрая, я бы умерла от страха.

Эпона кивнула, слушая этот быстрый спотыкающийся голосок. Вообще-то, ректор Бирн мужчина. И Аодан. И... ну да, Эдвард. А они порой ее понимали, и прекрасно.

Или ей только так казалось?

– Мужчины бывают разные, Беатрис. Жаль, что единственнный пример для тебя – мой брат. Он мало на что способен, кроме как мнить о себе слишком много. Признаться, он надоел этим даже отцу.

– Что вы, милая сестрица! – Беатрис даже всплеснула руками, предусмотрительно поставив бокал. – Лорд Фарлей так добр, так предупредителен, а если он гневается, то лишь потому, что мои ошибки разозлят кого угодно. Я бываю такой неловкой. И он учился в университете, а я получила лишь немного домашнего образования, наверное, я кажусь ему глупой.

Эпона чуть не подавилась грушей в сахаре:

– В университете Фарлей только надувал щеки и пыжился, а потом его исключили. Он проучился два месяца! Учить его бессмысленно, в переполненную чашу вина не дольешь, а он так переполнен гордыней, что никакие знания не уместятся. «Зачем учиться и слушать других тому, кто слишком силен для университета неудачников?!» – произнесла она тоном брата. – Так он говорил?

Взгляд Беатрис показал ей, что да, так. Якобы кое-кто был слишком хорош для Дин Эйрин. Гений, не иначе. Жертва козней жалких завистников.

– Мужчина должен чувствовать себя победителем, даже если это и не совсем так, а женщина – вдохновлять его, – сменила тему Беатрис. – Я рада, сестрица, что хоть иногда у меня получается. Я так стараюсь.

– Сделать из кусачего осла боевого коня?

Беатрис шумно выдохнула и закусила губу. Эпона почувствовала ее обиду даже сквозь напускное смирение. Неприятно ощущать себя замужем за ослом, вот и придумывает, как бы сделать из Фарлея героя своих грез. Бедняжка. Если отец не смог влиять на Фарлея, то эта мышка, пытаясь, его разве что лишний раз взбесит.

Эпона мысленно пообещала себе провести с братом еще одну вдумчивую беседу о том, как надо и не надо вести себя с женой. Против магии Фарлей был теперь так же слаб, как его жена против его кулаков, и сестру боялся.

– Прости, Беатрис. Я давно с ним знакома и привыкла говорить то, что думаю. Кроме того, ты права – я устаю и бываю невежлива от усталости. Ты права и в том, что сейчас вокруг меня только мужчины, и они не похожи на тех, с кем я привыкла общаться, на моего жениха и друзей. Они... диковатые. Знаешь, они ведут себя так, словно впервые увидели женщину. Странно: они не видят меня, когда это надо мне, но пялятся, когда я хочу спокойно учиться без лишнего внимания.

В конце концов, это надо было хоть кому-то рассказать – как в сказках тростнику. Когда-то такая сказка сильно помогла Эпоне и друзьям, и даже одному старейшине ши... Как в другой жизни это было, такой простой, понятной и счастливой жизни, хоть там случались и опасности, и угрозы, и враги.

– Тяжелый путь ты выбрала, сестрица, – вздохнула Беатрис, заедая печаль засахаренной вишней с корицей. – Я осмелюсь сказать, что тебе нужно побыть среди близких, тех, кто понимает тебя. Сейчас ты похожа на розу, забытую без воды. А для женщины вода, питающая душу, – это сестры, такие же женщины со своими бедами и радостями. Не все пока знают, что такое быть с сестрой среди сестер. Милая, пойдем со мной завтра на встречу у графини Мур? Мы собираемся, чтобы рассказать друг другу, что сделали для своего домашнего уюта за эту неделю, я познакомлю тебя с подругами, они такие милые. Будет угощение, музыка, беседы. Эти встречи наполняют силой.

Эпона провела пальцем по едва заметной ниточке шрама от ножа, вспоминая Эшлин. Что сказала бы сейчас ее настоящая названая сестра? Но голосок Беатрис звенел, подобно комариному писку, заслоняя собой другие мысли.

И Эпона не нашла возражений.

* * *

Эдвард переживал, что Эпона не отвечает на письмо, но ему самому хватало дел, чтобы окончательно закрутиться и забыть, сколько дней прошло. Он понимал, что и у нее новая учеба, новые испытания, и волновался – как ее там приняли, единственную девушку среди юношей.

Сейчас Эдвард слушал речь магистра Бирна, и в голове его болтался осенний ветер, приносивший не только сытные запахи осенних пирогов, но и тревогу предчувствия зимы. Принцу не нравилось, что жизнь вдруг изменилась. Что рядом не было тех, к кому он привык, а новые занятия по ритуалистике проводились совсем не там, куда раньше он привык приходить на лекции и знал каждую трещину на столе, рябины и воронье гнездо за окном, возле которого обычно садился. Из дворца он в свое время вырвался в университет с удовольствием, был рад большому миру. Дин Эйрин не стал хуже. Что же сейчас забирало самое главное в его сердце? Радость жизни, постоянное трепетное чувство предвкушения чего-то хорошего?

Ему было одиноко. То, чего он раньше совсем не знал.

Ректор Бирн не стоял за кафедрой, а подошел к самому первому ряду, иногда прохаживаясь перед ним взад-вперед. Он рассказывал увлеченно, так, что даже в невыспавшейся голове зарождалось желание обязательно попробовать сегодня на практике первый ритуал.

– В ритуале маг работает с собой. Цель ритуала – не сделать какие-то внешние действия, а войти в нужное внутреннее состояние. Маг создает условия, создает структуру пространства, но не как пекарь, обминающий тесто, не как гончар, придающий глине форму, – нет, он входит в нужное состояние и уже этим меняет мир вокруг себя. Действия лишь поддерживают это состояние. Выкладывание предметов в некоей последовательности или рисование фигур, нанесение на тело узора, движения мага или нескольких магов вместе, словесные формулы, пение – все это может быть действием. Как вы думаете, почему обозначение некоей фигуры практически обязательно?

Он выждал паузу и продолжил сам:

– Маг не может работать с бесконечностью, она непостижима человеческому разуму, а магия требует разума. Для любых ритуалов нужно ограниченное пространство. Потому первое, что делает ритуалист, – это очерчивает его, отделяя микрокосм от макрокосма и вместе с тем соединяя их. Таким образом он в некоем смысле становится создателем малой вселенной, повторяя легенды любого народа о сотворении мира. Он – центр этого нового мира. Как можно выстроить границу? Отвечайте коротко с мест.

– Краска!

– Мел!

– Цветочные лепестки!

– Ленты!

Ректор улыбнулся поощряюще:

– Краска, мел или уголь подойдут, если вы хотите результата. Когда с помощью красящего вещества вы рисуете, вы вкладываете свою энергию в достаточной мере для создания границы. Лента, лепестки, крупа или соль имеют слишком много своей энергии и мало вашей. Их используют при ритуалах праздничных, не требующих результата, лишь предполагающих некий красивый символ. Свадьба, помолвка, день урожая. Так что рисуйте или чертите на земле. Создав границу, вы пригласите туда... что?

– Четыре стихии!

– Верно. Вода, земля, воздух и огонь, точнее, связанные с ними предметы, расставленные руками ведущего ритуал. Маг же – пятый элемент, созидание. Сегодня вы почувствуете это в групповом ритуале. Помните самое важное правило: те, кто входит в цепь группового ритуала, не могут разорвать ее до финала – иначе вы получите в самом лучшем случае стойкую головную боль на пару часов, а в серьезных, не учебных магических практиках риски могут быть очень высоки.

Солнце успело за окном завершить большую часть полукруга, и пол расчерчивали тени деревьев. Эдвард успел подумать, что они, может быть, тоже хотели бы сотворить ритуал. Сплелись ветвями и думают, куда бы отправить надоедливых людей, понаставивших вокруг их корней каменных домов.

Ректор разделил их на три четверки. Эдвард, которому выпало возглавить первый ритуал, посмотрел на товарищей. Один смотрел на него высокомерно, полагая, что у него самого получилось бы лучше. Двое других ждали указаний и радовались, что не надо думать. Они вчера провели веселый вечер в «Королевском лососе» и до сих пор не могли уложить в голове знания поверх похмелья от двух кувшинов вина.

По заданию он должен был составить ритуал очищения пространства от чужих магических воздействий. Если все будет верно, то светящиеся камни, подвешенные к потолку, должны были погаснуть. Несложно.

– Что же вы, приятели, так скорбно повесили головы? – улыбнулся младший принц соратникам, клевавшим носом. – Выполним задачу, и я угощаю в «Королевском лососе».

Расчет оказался верным. Похмельные маги оживились и засуетились рядом. Эдвард нарисовал треугольник, а в его середине круг, поставил в каждый угол маленькие каменные чаши с водой, землей и птичьими перьями, одним из символов воздуха. Потом в середине зажег свечу.

Нужно было очистить сознание, но почему-то мысли возвращались к Эпоне и тому, как с ней там обращаются инквизиторы. Эдвард слышал, что парни там суровые, магистры тем более, и не был уверен, что сам бы от них отшутился, если что. А Эпона только казалась жесткой. На самом деле ей сделать больно было куда проще, чем ему. Это Эдвард Баллиоль успел понять четко. Чем меньше ты сам сомневаешься в себе, тем меньше у тебя уязвимости. Тебя может высмеивать весь курс, но главным остается лишь то, что ты сам о себе думаешь. Впрочем, после того как младший принц перестал быть в университете инкогнито, мало кто решился бы над ним пошутить. Такое магическое свойство королевской крови: рядом с тобой все теряют чувство юмора.

Когда Эдвард понял, что наконец-то дышит ровно и спокойно, а его напарники норовят заснуть стоя, он дал указание соединить руки и начал произносить словесную формулу ритуала, которая настраивала внутреннюю энергию каждого. Они закрыли глаза, и Эдварду казалось, что вокруг набирает силу ветер, что шелестят деревья, вроде осин, трепетные, шепчущие. А потом потеплели кончики пальцев, их стало покалывать. Энергия пошла, превращая самого Эдварда в источник, способный передать ее миру.

И вдруг он почувствовал, что вокруг резко светлеет, а шелест и гул в ушах становится отчетливым звоном голосов. Женские голоса, высокие и низкие, протяжные и хриплые, тянули одну повторяющуюся бесконечно мелодию. Проговаривали нараспев, кричали, шептали.

«Господин наш, господин, господин ты наш, приди, господин наш, господин, ты жених для всех один». Эдвард резко распахнул глаза, и сердце его замерло. Он стоял в кругу женщин в одних нижних рубашках, с цветочными венками на голове, от совсем девочек до почти старух. Они стояли в несколько рядов, сцепившись руками и покачиваясь, пели, уставившись на него горящими безумием глазами. Эдвард чувствовал удушающий запах смутно и неприятно знакомых благовоний, его сносило этим жарким ветром, он будто впитывал эти чужие фантазии и желания, наполнялся ими так, что бросало в жар. То чувство, что должно было быть приятным, отзывалось болью в теле, слишком сильное напряжение, оглушающее, страшное зрелище. Он не мог двигаться, только стоял и смотрел, как все громче завывающая свою присказку толпа сжимается, подходя все ближе и ближе, ему нечем было дышать.

«Господин наш, господин, мы тебя освободим!» – отдавалось в висках.

Тогда Эдвард не выдержал и закричал.

Он очнулся от того, что на голову ему сыпался горячий песок. Все три каменных светильника не просто погасли. Они лопнули, рассыпавшись в пыль.

Протрезвевшие соратники тормошили бледного Эдварда, лежащего на полу. Он чувствовал, как изо рта течет струйка крови – кажется, прикусил губу. Женские голоса все еще звенели в голове, все дальше и дальше. Они сменились на голос магистра Бирна, который требовал открыть дверь и все окна, впустить свежий воздух и немедленно принести воды.

Глава пятая. Препятствия большие и малые

Эпона так и не нашла в себе сил отказать невестке и теперь под цокот копыт приближалась к сестринской встрече, о которой та прожужжала ей все уши. Покачиваясь в карете, Эпона мрачно думала, что от десятка таких, как Беатрис, у нее лопнет голова. И лучше было бы провести это время в обществе тетради по истории инквизиции.

Девушку кольнула неприятная мысль: вдруг среди мужланов, с которыми пришлось провести последние недели, она стала воспринимать женщин свысока? Но нет. В Дин Эйрин студентки были какие-то... другие, не похожие ни на Беатрис, ни на мать Эпоны. Менее суетливые, восторженные и пустословные. Менее напоказ хрупкие и вечно усталые без болезни и причины.

Возил Эпону дядюшка Том – когда-то кучер, с годами он утратил молодцеватую выправку и стал еще неторопливее, потому был переведен вываживать лошадей, не давая им застаиваться, и по мелочи шорничать. Это был самый невозмутимый человек в прислуге особняка, видимо, поэтому ему и поручили карету Эпоны, понимая, что прежнюю службу старик не забыл. Молчаливый и несуетный, он, казалось, успокаивал пространство вокруг себя, включая лошадей и Эпону, одним своим видом. Еще одним его талантом было никогда не спешить и при этом никогда не опаздывать.

Степенно подставив руку, чтобы Эпона вышла из кареты мимо осенней лужи, старик поинтересовался:

– Доложить о вас, леди?

– Не нужно, я сама. Я могу задержаться. Если у тебя дела в конюшне или семья, возвращайся без меня, я люблю ходить пешком.

Дядюшка Том посмотрел на Эпону с мягким укором – примерно, как на жеребенка, объевшего розы герцогини.

– В бархате, стало быть, через весь город ножками пойдете, мимо шушеры разной. Ну-ну. Я уж обожду.

Для него это была длинная речь.

Графиня Мур обитала в двухэтажном особняке, который прятался за огромными дубами, уже украшенными к близящемуся Самайну стеклянными фонарями в виде яблок со свечами внутри. Очень красиво, очень дорого. В садовой беседке за живой изгородью из жимолости собрались всего семь женщин. Графиня Мур сообщила, что некоторые не смогли почтить встречу своим присутствием, «так как были нужны своей семье, и долг перед семьей мы чтим превыше всего».

Эпона натянула вежливую маску, но даже сквозь нее пробивалось недоумение от слишком выспренных слов. Таким тоном обычно произносят речь на могиле полководца.

Беседка была странным выбором для октября, но в ней оказалось тепло – возле каждой гостьи поставили грелку, большой железный шар с горячими углями внутри. Двое мальчишек-слуг стояли снаружи и меняли угли время от времени.

Хозяйка, пышная темноволосая дама лет тридцати, с большим рубином на шее, была Эпоне смутно знакома. Кажется, графиня овдовела года три назад и до недавних пор жила в уединении, занимаясь хозяйством. Судя по всему, у нее получалось неплохо – дубовая роща вокруг особняка выглядела продуманно ухоженной, вымощенная белым камнем дорожка подновлялась вовремя, беседка хранила признаки тщательно созданного уюта. Магрибские подушки, свечи чистейшего медового воска, медвежья шкура на полу и низкие скамеечки под ногами. По центру беседки стояло возвышение, смысл которого Эпона не смогла угадать – оно было накрыто расшитой яркой тканью.

Эпону посадили на почетное место по правую руку от графини, налили горячего вина с медом и толикой перца – сам магистр Мандевиль похвалил бы это вино, не говоря уж о том, что перец порой стоил дороже золота, Эпона это знала. Графиня и помогавшая ей Беатрис, приехавшая задолго до Эпоны, сами расставили серебряные подносы с миндалем в меду, чашечками рисового пудинга на сливках, творожными пирожными.

Напротив Эпоны сидели две юные, похожие друг на друга хохотушки, в их небрежные локоны были вплетены оранжевые цветки «мэриголд», недавно завезенные с дальних южных островов и вошедшие у столичных дам в большую моду. Они цвели до поздней осени, радуя своей яркостью. Девочки громко шептались о том, куда вчера отправился со своей свитой наследный принц Эдмунд, который, в отличие от брата, все еще не был помолвлен и оставался властелином девичьих грез. Их представили Эпоне как сестер Мэйвинтер, Салли и Молли.

Серая дама в сером платье застыла в углу над вышивкой. Серебристые стежки ложились один к одному, заполняя контур оскаленной волчьей морды. Чем-то похожа на Мавис, подумала Эпона, на Мавис, у которой так и не появилось друзей. Ее звали Диана Мур, видимо, дальняя родня графини.

Последней была яркая и красивая рыжая девица, которая единственная бросала на Эпону тревожные взгляды, хоть и улыбалась приветливо. Она ничего не говорила – просто молча сидела, сминая в руке платок с вензелем. Графиня обращалась к ней «Алиса», но словно забыла представить, сбившись на другую тему:

– Я рада, что наша маленькая семья разрастается. Сестер становится больше. Такая радость каждой женщины – знать, что у нее есть сестры. Те, кто счастлив выслушать, поддержать на пути, идти вместе. Не так ли, мои дорогие? Угощайтесь, прошу! И в ожидании ритуала поговорим о приятном для любой из нас – о том, что вы делаете или собираетесь сделать для уюта вокруг себя. Леди Эпона у нас сегодня впервые, и мы знаем от милой Беатрис, что у нее совсем мало времени, ах, эта учеба! Поэтому она может пока не отвечать, прошу, дорогая, просто наслаждайтесь, творожный крем вышел нежнейшим, я добавила чуть лимона и каплю превосходной настойки из абрикосов. Что же скажете вы, мои дорогие?

– Мы с сестрой развесили по дому букетики сухоцветов, – сказала то ли Салли, то ли Молли, – и окурили благовониями постель. Теперь в ней снятся самые лучшие сны!

– Про принца, – громко шепнула вторая Мэйвинтер, и все рассмеялись, как смеются баловству ребенка.

– О, вам известно мое деяние, драгоценная кузина, – заулыбалась серая дама, – но почему бы не сказать для чудесных наших сестер? Я проветрила рубашки всех в доме на утренней росе и на вечерней, чтобы они приобрели аромат и силу свежести с толикой осенней задумчивости.

Эпона изо всех сил держала лицо, словно рубашка с ароматом задумчивости была для нее чем-то совершенно естественным. Смеяться было определенно невежливо.

– Я мало чем могу похвастаться, – заговорила Беатрис, робко поглядывая на остальных, – мои таланты малы, воображение скудно. Но мне удалось окончить вышивку шелком, и цветы, как я осмеливаюсь думать, удались. Это будет подушка для нашей спальни.

И тут Эпона поняла, что ей кажется странным – почему хочется отвернуться и, быстро перебирая ногами, уйти как можно дальше, обгоняя неторопливую езду дядюшки Тома. Неправильность. Нарочитость. Улыбки слишком широкие, жесты слишком резкие, блеск глаз слишком яркий, голоса слишком высокие и восторженные. Каждая здесь будто была на грани между хохотом и рыданием. Эти дамы сейчас испытывали восторг от каждой мелочи, и не испытывать его в их кругу считалось неприличным. Эпона не могла бы даже повторить яростную улыбку графини Мур или страсть в глазах серой Дианы. А старайся она – у нее вышел бы разве что угрожающий оскал.

– Повторим же наш ритуал сестринства, – снова вступила хозяйка. – Прошу, дорогие, угощайтесь, пока наша Алиса настраивается. Вы же знаете, что он отнимет много сил. Сразу после подадут пирог с беконом и индейкой.

Эпоне мгновенно перестало быть скучно – она словно окончательно проснулась от сладкого назойливого облака уюта. Насколько ей было известно, ни одна из этих женщин не училась в Дин Эйрин, разве что Алиса. Значит, и магических способностей у них не было, или они были очень слабы. Но тогда при чем тут ритуал? Если хочешь раскрыть тайну, играй роль дальше. Сделай вид, что рада принять участие.

Эпона чувствовала себя лошадью среди певчих птичек, но, по правде говоря, ей никогда не хотелось быть канарейкой. И теперь она понимала, что эти птички не такие уж певчие. За яркими перышками и звонкими голосками прячется что-то еще.

Графиня Мур дала знак Алисе, и та, поднявшись, подошла к возвышению посреди беседки. Девочки Мэйвинтер тоже поднялись и привычным жестом сняли с него ткань. Под ней оказалось сооружение из веток, шишек, ягод, мха и свечей, похожее на обычное украшение к Самайну, но слишком большое и вычурное – ветки обвивали низки блестящих бус, вниз свешивались такие же блестящие подвески. Внутри этого гигантского венка лежали фрукты и орехи, стояла чаша с медом, в которой норовила утонуть оса.

– Сестры! – Алиса говорила страстно и, вместе с тем, явно заученными фразами. – Я призываю каждую из вас открыться эфиру и почувствовать, как ветер касается вас, благословляя эту встречу и наш союз. Закройте глаза. Чувствуйте эту легкость, это единство со всеми четырьмя стихиями, что приходят к нам помочь в дороге. На пути женщины, хозяйки, невесты, жены. Искры костра семейной любви. Речное течение женской мудрости. Земное основание женственности. Дуновение ветра любви. Чувствуете, как сплетаются в вас эти четыре силы?

Эпона послушно закрыла глаза, но чувствовала только тяжесть в желудке после действительно превосходного пудинга. Алиса явно пыталась повторять действия мага-ритуалиста, но это выглядело детской игрой в магию. У нее были способности, но посредственные, и если она училась, то дома. Зачем эта игра? Вопрос этот вертелся беспокойной букашкой, жужжал, отъедая все внимание, но спать больше не хотелось.

Разнесся почти удушливый запах благовоний и дыма – видимо, Алиса бросила в огонь свечей сандал и еще какую-то смутно знакомую Эпоне смесь. Голос Алисы звучал звонко и восторженно, а речь все больше напоминала своим ритмом песню. Но не ту, которой радовали слух придворные менестрели или бродячие певцы городских перекрестков, а ту, ритмичную и грубоватую, с которой ходили отряды стражи. Эпона слышала, как другие дамы вторят Алисе, их голоса становятся все звонче, некоторые даже вскрикивают от избытка чувств. Самой ей было неловко, будто она находилась в зале замка, а вокруг все гостьи вместо платьев оказались в нижних рубашках. Приоткрыв глаза, она заметила, что дамы вокруг выглядят так, будто бежали или только что вышли из чрезмерно горячей купальни. Их дыхание сбилось, лбы блестели, волосы растрепались. Только Алиса стала будто свежее. Ее щеки разрумянились, а взгляд стал таким, как у Фарлея, когда тот мнил себя главой семьи. Кто же эта рыжая девица, которую здесь почитают за ритуалиста? И этот кружок домашней магии явно смотрит ей в рот. Эпоне было трудно стряхнуть с себя липкое ощущение, будто кто-то попытался коснуться ее против воли, отступил, но оставил следы грязных рук на платье, на коже и на душе.

Дальше было проще – ритуал закончился, подали и разрезали пирог, разговоры пошли обычные, скучноватые. Предстоящие балы, рисунки новых вышивок из Магриба, синие и лиловые шелка из Раджастана, помолвки... Эпону ласково, по-сестрински жалели из-за учебы, восхищались ее женихом. Она говорила мало, ссылаясь на головокружение после ритуала, дамы заботились о ней, укрывали шалью, наливали вино.

Эти посиделки, кажется, отбирали больше сил, чем упражнения на занятиях по военной гимнастике – если бы Эпона делала их наравне с остальными.

В карете счастливая, порозовевшая Беатрис почти сразу заснула, склонив голову Эпоне на плечо. Когда они приехали, Эпона проводила невестку в их с Фарлеем часть дома и вышла посмотреть, как дядюшка Том вываживает сонного ленивого коня – тот тянулся мордой, получал морковь.

– Дядюшка Том, а ты не знаешь, что за рыжая магика была в гостях у графини Мур? Она выходила с нами одновременно. Зовут Алиса, а фамилию нам не назвали.

– Так потому и не назвали, что откуда бы у ей. Вы, леди, дома не говорите, что с такими вот вино пили. Герцог осерчает.

– Такими – это какими?

Старик повернулся к ней, подумал и все же ответил:

– Веселая девица она. Мне вам такое рассказывать невместно. А на учебе этой вашей, может, и пояснит кто.

Ночью Эпона плохо спала. Ей снилось, что она входит в ворота старой крепости и вместо коренастой фигуры магистра Шона Шихана видит графиню Мур в пышном платье с перьями вместо юбки, которая поворачивается и говорит голосом Астина Гиллагана: «Ну что же вы, дорогие мои, время еще не настало. Закройте глаза и почувствуйте, как эфир переносит вас через козла».

Утро было солнечным и свежим. Оно развеяло странные сны, а теплый южный ветер подарил бодрое настроение. Эпона впервые стучалась в ворота с радостным предвкушением – в конце концов, она была уверена, что не придется говорить с придыханием и слушать про вышитые подушки и проветренные рубашки. Она улыбнулась лопоухому стражнику, который обескураженно покраснел.

– Надеюсь, вы успели меня запомнить? Студентка экстраординарного курса инквизиции, леди Горманстон.

От этой скороговорки стражник покраснел еще больше, но потянулся открыть засов:

– Доброе утро, госпожа инквизитор, ваши там уже собрались.

Услышав, что ее именование, придуманное Шоном Шиханом, разошлось, Эпона вздохнула, но не стала перечить. Если она выдержит все испытания, название станет правдивым. В какой момент ты заканчиваешь быть начинающим и становишься инквизитором? Слишком философский вопрос для раннего утра.

Гимнастический зал, где собрались почти все ее соученики, показался неожиданно уютным. В солнечных лучах, проникавших сквозь узенькие квадратики стекол, клубились пылинки, по полу носились блики. Деревья за окном трепал по макушкам ветер. Последнее тепло перед Самайном и его предзимьем.

Высокий потолок отражал ровный гул многих голосов, не давая различить слов. Эпона поняла, что впервые не чувствует раздражения. Ей нравится ощущать реальность мира. Его живую душноватую терпкость, которая осенью особенно ярко чувствуется, когда смешивается запах земли, яблок, прелой листвы, дыма, книжной пыли и лошадей. Она больше не видела сплошную массу отвергавших ее незнакомцев, а различала в толпе ожидавших преподавателя студентов отдельные лица. Худенький парнишка, боязливо жавшийся за более крупными соседями, встретил ее взгляд и чуть улыбнулся – Эпона поняла, что улыбнулась ему первая.

Рыжий веснушчатый парень возмущенно наседал на черноволосого, из-за острых плеч и скул похожего на ворону. Тот смеялся:

– Наш Конайре краснеет и не хочет рассказывать, к какой такой прекрасной даме шляется в веселый квартал, вы смотрите!

– А я тебе говорю, Рори, что это не твое собачье дело, и отвянь!

– А я тебе отвечаю, что надо быть с товарищами подружелюбнее и делиться секретами. Вот расскажи, верно ли, что твоя зазноба уродина, каких поискать, потому работает подальше от фонарей?

Кулак рыжего врезался в скулу черноволосого, другие схватили обоих за плечи, разводя.

Подраться серьезнее они не успели. Вошедший в зал Шон Шихан рявкнул:

– Стро-о-ойсь!

И будущие инквизиторы торопливо вытянулись в местами ровную линию.

– Вы уже знакомы с магистром Хилли. Он ходит с тростью и забивает вам голову байками о старинных делах. А знаете, почему Леннан Хилли хромает? Маг-убийца из графства Мур оказался быстрее и ловчее. Так что моя задача – сделать так, чтобы вы на своей шкуре почувствовали, как важны сила, скорость и ловкость. Однажды они спасут вам жизнь. Или нет. Зависит от того, насколько вы отличаетесь от мешков с репой. Сегодня все... кроме госпожи инквизитора, пройдут путь выживания. Первые трое сильно облегчат своей голове работу на будущем испытании. Последние – будут таскать мешки с репой и зерном на кухню. Как говорят наши целители, когда нас травят, подобное к подобному. Все понятно? А теперь быстро за вещами. Я вам приготовил пару-тройку ям с д... грязью по уши за городом.

По линии пролетело «да». Эпона вспыхнула, но сейчас не могла выйти из строя. Да, в юбке не подпрыгнешь, не подтянешься, не пролезешь между острыми кольями. Но... если бы нашли даму, которая отследила ее прохождение, она бы и без юбки показала этим увальням, как не быть репой. Но кто будет менять правила ради одной девушки? Только не Шон Шихан, у которого определенно даже жены нет. Он, наверное, в последний раз видел близко женщину, когда мать его рожала! Иначе сложно объяснить такое подчеркнутое желание держаться подальше, от которого веяло страхом. Почему-то мужчины часто прячут страх именно за высокомерием.

Она все-таки подошла к магистру Шихану, загораживая проход между стеной и пресловутым козлом. У него не было шанса пройти мимо ученицы. Крупное сложение Эпоны ей помогало.

– Вам-то что еще, госпожа инквизитор? Хотите помогать мне отмечать тех, кто искупался в...

– Магистр Шихан, почему вы отстранили меня от испытания?

– Потому что не дело благородной даме в грязи валяться, на виду у мужиков. Могли бы посидеть вина откушать. С пирожным.

Эпона вспомнила количество вчерашних сладостей, и ее слегка замутило:

– А как же скорость, сила и ловкость, которые спасают жизнь?

– Чтобы быть секретарем у магистра павлина, то бишь Мандевиля, вам моя наука не нужна, жизни вашей там угрожать некому. А перо с бумагой вы уж как-нибудь поднимете.

– Да почему вы...

– Леди, у нас два выхода. Или вы молчите, но идете со мной и помогаете, или говорите хоть до ночи, но я запираю вас здесь. Можете рассказать вон тому козлу все, что хотели мне.

Эпона едва не задохнулась от злости. Золотая клетка захлопывалась, и пока не было возможности даже подставить ногу, чтоб ее створки не встретились. Пока. Она найдет способ обыграть Мандевиля. Будем считать это первым экзаменом. Ведь опасные маги не глупее ее наставника.

Она молча кивнула и пошла за магистром Шиханом.

Они стояли на сколоченном из свежих сосновых бревен помосте. Одуряюще пахло смолой и деревом. Препятствия, которые на своей дороге выживания должны были преодолевать будущие инквизиторы, расстилались внизу, под холмом, с которого, как орел, следил за ними Шон Шихан. Почему-то очень хотелось сравнить их помост с гнездом.

Перед Эпоной стоял наклонный письменный стол, вытащенный из аудитории, а на нем – листы бумаги и перо с чернильницей. Ей следовало разборчиво написать имена всех, кто участвовал, и поставить отметки, с какими препятствиями кто справился, а кто нет. «Привыкай к секретарской работе», следовало назвать это задание так. Привыкать Эпона не желала, но пока сил и возможностей ругаться с магистром Шиханом не было. Доказать ему свою силу и ловкость она не могла.

Первым пошел крепкий парень с длинными руками, который легко подтягивался на стене и ловко прополз по лабиринту из деревянных дуг, под которыми можно было двигаться, только скользя врастопырку, по-лягушачьи. Подручные Шона Шихана не поскупились с водой, так что полз парень по грязи, его руки и ноги, стоило на минуту замереть, погружались в жижу. Он не упал с натянутой на высоте человеческого роста над землей веревки, по которой лез, обхватив ее руками и ногами, только комья налипшей грязи падали в траву. Вынырнул из полосы густого дыма – двое помощников разожгли огромный костер из старых тряпок, листьев и веток. Ловко запрыгнул на гладкую стену, перевалился через ее край и понесся дальше. Шон Шихан смотрел на это, все больше хмурясь.

– Медленно, су... – обернувшись на Эпону, он исправился: – Может лучше, медведь толстожопый! Вы пишите, госпожа инквизитор, что все прошел чисто, но с такой-то скоростью колченогой козы от смерти не убежит.

– Так и писать, наставник Шихан? – отозвалась Эпона, макая перо в чернильницу.

Кажется, она выбрала верный способ поведения. Преподаватель засопел, расправил усы и проворчал.

– Ну найдите, как смысл передать, вас же в университете учили.

Она писала о нерасторопности студента и впервые задумалась о том, кто такой Шон Шихан. Неужели он сам не учился в Дин Эйрин? Почему ей так не терпелось начать реальные расследования, но узнать больше о наставниках или соучениках не довелось? Этих людей Эпона видела, как стиснувший зубы угловатый студент сейчас воспринимает деревянную стену с канатами и брусками-ступеньками. Не человек, а препятствие. Что сказала бы любимая сестра Эшлин, увидев это? В траве у реки могут скрываться горькие корни, но это не делает весь луг ядовитым.

Из раздумий, не мешавших записывать за магистром Шиханом, Эпону вывел громкий крик боли. Один из студентов, тот самый Конайре, сорвался с каната, точнее, рухнул вместе с порвавшимся канатом. Падая, он ударился о деревянный брус опоры и лишь потом свалился в растоптанную соучениками грязь. Шон Шихан жестом приказал Эпоне оставаться на месте и побежал туда, куда уже рванулись помощники. Бежал он размеренно, но очень быстро.

Юношу увели, хотя правильнее сказать, унесли. На одну ногу он встать не мог совсем. Веревку заменили. Наставник Шихан вернулся и дал отмашку продолжать. Теперь студенты осторожничали, и Эпона бесконечно слышала, как их подгонял словом преподаватель.

– Отметьте, что веревка была намазана отваром разрыв-травы. Тут повсюду растет. Проверить руки после испытания – на желтые пятна. У кого найду, руки как раз и поотрываю, – мрачно бросил Шон Шихан, не отводя взгляда от проходящих «путь выживания». – Так, этому чибису, как там его, Маккуин, напишите, что скорость – это еще не все, надо внимательно идти, не проскакивая препятствия. Тоже мне хитрый нашелся.

Эпона обмакнула перо в чернильницу и одним росчерком убила надежду будущего инквизитора Маккуина на зачет. Шон Шихан любил давать прозвища и ловко подмечал особенности учеников. Гладкие волосы и неожиданный вихор спереди, точно как хохолок у чибиса. Это был тот самый, мелкий и улыбчивый, – Эпона почувствовала укол жалости.

Слова о разрыв-траве ей очень не понравились. Неужели кто-то среди соучеников такая же подлая тварь, как ее родной братец Фарлей? Если он поступил так, значит, по жребию был одним из первых и точно не боялся свалиться с каната сам.

– Магистр Шихан, могу я спросить?

– Валяйте.

– Как быстро действует разрыв-трава?

– Она вызрела, так что быстро, но не сразу. Считайте, за пару человек до О`Хара этот паскуденыш шел, ну самое большое – за трех. Шел, траву растертую в ладонях держал вместе с веревкой и прямо у нас на глазах веревку и мазал. Не болтаем, пишем.

Когда последний испытуемый, долго болтаясь на канате, наконец зацепился ногами за прорезь в деревянной стене и кое-как на нее взобрался, а потом съехал вниз по ступенькам, большей частью на собственном заду, наставник объявил построение. Будущее инквизиции королевства Далриат вытянулось в линию. Эпона, повинуясь кивку Шона Шихана, встала в конец шеренги. Теперь записи были у него под мышкой, поэтому он не размахивал рукой, а просто насупил брови и шумно вздыхал после каждой фразы.

– Даже трехногая собака справилась бы лучше! Тот, кто делает быстро, не успевает думать, что именно. Тот, кто делает правильно, ползет, как беременная жужелица. Понимать, что делать, надо до того, как столкнулся с препятствием. Башка должна быть на шаг впереди. И еще. Руки перед собой вытянули все! Р-р-раз! Ладонями вверх!

Он шел по ряду, внимательно вглядываясь в исцарапанные, грязные ладони со свежими мозолями и ссадинами. Наконец остановился. Схватил черноволосого Рори за запястье, так что тот жалобно пискнул.

– Это что? – рявкнул он так, что вздрогнул весь ряд.

– Пальцы, наставник Шихан, – пролепетал студент.

– Остришь?! Отличник в алхимии или папаша вором был?

– Да как вы смеете!

– Я смею? Как ты смеешь использовать свою силу для непотребства!

– Он меня ударил!

– Мститель, значит? – прошипел магистр Шихан, и по лицу его было видно, что он с трудом сдерживает желание придушить виновника несчастного случая. – Все могут идти отмываться, кроме этого. А вам, госпожа инквизитор, надо особое приглашение, дамское?!

Эпона поняла, что Рори не сочувствует, но ей боязно, сможет ли, оставшись наедине с ним, наставник не пойти дальше в проявлении своего гнева. Она считала, что предотвращать убийства – точно инквизиторская задача. Впрочем, Эпоне не приходилось слышать, чтобы наставники убивали учеников. По крайней мере, в последнюю сотню лет они делали это только морально.

Во дворе, вокруг колодца, собралась толпа мокрых и шумных полуголых парней, поэтому Эпона предпочла туда не сворачивать. Она направилась к одной из аудиторий, где обычно неистовый Фаолан Кейн задавал каверзные задачи, которые предполагалось справедливо решать с помощью закона и такой-то матери. В коридоре ветер носил из угла в угол клок пыли, видимо, все преподаватели были на собрании в кабинете магистра Мандевиля. Войти в зал она не успела, услышала сквозь рассохшуюся дверь голоса и замерла. Двое студентов спорили, не замечая ничего вокруг.

– Тирни, теперь все. Я хромаю сильнее магистра-историка! Мне в жизни не справиться. Ты же помнишь правило, кто провалил дорогу выживания, тот получает самое трудное задание. В прошлый год, я слышал, ночью на кладбище ходили. И подсадной маг отбивался как настоящий.

– Конайре, просто возьмешь мою задачу, я пришел вторым по скорости. Если наставник Шихан не вложит в конверт что-то простое, я съем свою шляпу. Потом скажем, что спутали конверты.

– Твою шляпу давно пора съесть, чтобы ты купил наконец новую, взамен этого блина! Но мне подачек не надо. Сам справлюсь. А не справлюсь, так мне и надо.

– И вылетишь. И зарабатывать будешь на это еще год. Зачем ты этому мстительному ублюдку в рожу дал, а? Потерпеть нельзя было?

– Затем, что Оливия.

– И что Оливия? С нее бы убыло? Он же не ей это сказал.

Одного Эпона узнала по голосу. Рыжий, свалившийся с каната, Конайре О`Хара. Второй, видимо, Тиарнан Макдоннел – сегодня Эпона выучила большую часть имен. Они говорили как близкие друзья, и Эпона ощутила грусть и острую зависть. Их дружба напомнила ей о тех, кто остался в Дин Эйрин. О названной сестре и соучениках, которые разбрелись: Мавис, Кхире, Аодане.

Глаза затуманились от неожиданно подступивших слез, но она сдержалась, тем более что какая-то идея уже смутно крутилась в сознании.

Значит, удар о землю оказался столь силен, что Конайре не смогли быстро вылечить целители. Но не прошедший оба испытания чаще всего вылетает. Эпона тоже не прошла путь выживания, но в ее случае справедливостью и не пахнет. У нее-то в конверте точно будет что-то простое и посильное любому.

Конверты.

Тиарнан предлагал другу поменяться.

Эпона решила, что будет делать, и едва не вскрикнула от радости.

* * *

На город наползали сумерки, но луна уже появилась из-за горизонта. Пахло скорым снегом. Эдвард стоял в тени отцветшего куста гортензии и все еще считал свою идею прекрасной. Правда, высота балкона и старинные выщербленные камни особняка Горманстонов его не радовали. Но младший принц считал себя человеком смелым и способным на деяние настоящего рыцаря. В конце концов, он соскучился.

Через пять минут принц уже осознал себя в шести или семи футах над землей. Он цеплялся одной рукой за каменный выступ, другой – за стебли плюща и молил небо, чтобы тот не был в горшке. Почему-то прекрасные незнакомцы, о которых он читал в рыцарских романах, взлетали на балкон дамы одним прыжком. Эдвард был довольно ловким, но сейчас застрял в том неудобном положении, когда слезть не позволяет упрямство, а забраться выше – все остальное. Как и всегда, в случае принца, упрямство победило. Стиснув зубы, Эдвард подтянулся на одной руке и все-таки смог закинуть ногу на край балкона. С плюща летели листья, но он все еще благородно выдерживал его тяжесть.

И тут принц снова замер, услышав тихий отчетливый голос. Эпона говорила что-то у окна:

– Не знаю, Эдвард, душит ли порой тебя твое имя так, как меня мое. Ведь королевская фамилия тяжелее, а мне предстоит примерить ее, как бы мы от этого ни бежали. Ты пишешь, что встреться мы на лугу у реки, как деревенские, то сначала бы едва не убили друг друга, а потом... можно ли забыть обе тяжелые фамилии и, взявшись за руки, друг друга звать по именам?

– В чем сложность? Хочешь – будем! – ответил Эдвард прежде, чем понял, что она его не видит.

– Кто здесь подслушивает?! – раздалось над его головой, и Эдвард увидел упершиеся ему в грудь ножки стула. Эпона в гневе и ночной рубашке была прекрасна. Недописанное письмо, которое она читала вслух, слетело к ее ногам в вязаных теплых чулках, добавлявших сцене деревенского колорита.

– Выбирайся из плюща, вор ты или соглядатай! Иначе даже магистр Астин Гиллаган не скажет по твоим останкам, как ты умер!

– Тогда магистр Эремон скажет. Потому что отец запретит ему есть пироги, пока тот не раскроет это дело.

– Эдвард?! Почему ты здесь... висишь?

– Хотел видеть тебя, а герцога Горманстона с Фарлеем не очень.

Он отказался от протянутой взамен стула руки и все-таки завершил восхождение на балкон, правда, не особо изящно. Но после падения быстро вскочил, оценил выражение лица Эпоны как в меру приветливое и обнял ее. Судя по тому, что стулом по спине не получил, то угадал ее желание.

Когда-то они были одного роста, теперь Эдвард был чуть выше, как раз настолько, чтобы, обнимая, касаться щекой виска. Ее волосы, собранные на ночь в косу, пахли речной водой и горькими травами. Никаких благовоний.

– У тебя получилось. Как это все... неприлично.

– Да, у вас неприлично высокий балкон, леди, – улыбнулся Эдвард, – зато я могу быть уверен, что менее ловкие, чем я, поклонники не достигнут цели. А если что – узнают стул с необычной стороны.

– Что в ней необычного? Четыре ножки.

Они так и не разомкнули объятий. Обоих охватило одинаковое чувство тепла и спокойствия, которого так не хватало вокруг в удущающем одиночестве. Когда между тобой и другими растет стена, больше всего согревает, если кто-то хочет и может на нее влезть. Даже идя по улице, можно чувствовать себя в высокой башне. А в объятиях есть волшебство, которое разрушает башню и убивает тоску, страх, неуверенность, старую боль. Объятия близкого – защитный амулет от жизненных злоключений.

– Так почему ты здесь? Разве ректор Бирн не должен сейчас учить вас ритуалам? – наконец разрушила тишину Эпона и первая отступила на шаг. Они все еще стояли очень близко, так что еле заметный ветер трогал выбившуюся из косы прядь волос и щекотал ею щеку Эдварда.

– Для ритуала. Целительского. Сестре нездоровится, и ей сказали, что дело может быть в опасных чарах. А чтобы защитить от них, нужен я. По-моему, она все надумала, если честно, но меня отпустили – все равно вот-вот празднование Самайна и занятий не будет.

– Если бы ты был вещью, то явно талисманом на удачу, – вздохнула Эпона, зябко передернув плечами.

Эдвард снял плащ и укутал ее.

– Простудишься и зачихаешь какого-нибудь злодея насмерть, – улыбнулся он, снова сжимая вокруг Эпоны кольцо рук. Так было еще теплее, наверно, поэтому ее щеки заметно порозовели.

Совсем стемнело. Свет масляного фонаря над окном стал лишь источником теней, но свет из комнаты позволял видеть друг друга. Эдвард поймал себя на мысли о том, что хочет видеть Эпону отчетливо как можно дольше. Ловить отражения чувств на ее лице, раз уж она так не любит о них говорить.

– Ты так сжимаешь меня, будто боишься, что я исчезну.

– Ну, на письма мне одна прекрасная дама не отвечала. Я испугался, что она...

Эпона прикрыла ему рот ладонью, не давая договорить, и едва не отдернула ее, чувствуя, как приоткрылись его губы, легко целуя основание пальцев.

– Зачем ты... – глухо прошептала она, но видела только блестящие радостью глаза младшего принца, который не хотел прерывать почти не поцелуй, но все же поцелуй ради ответа.

И тут дверь в комнату распахнулась, а на пороге появился Фарлей Горманстон. Судя по взгляду и движениям, в нем плескалось не менее кувшина вина.

– Ты?! Какого фомора ты здесь?!

Глава шестая. Первая победа

Эдвард с Эпоной одновременно сделали шаг друг от друга. Лицо Эпоны медленно, но верно наливалось такой злостью, что принцу живо представилось, как из головы Фарлея придется вынимать ножки стула. Поэтому он заговорил первым, давая ей выдохнуть:

– Меня здесь не было, друг мой. И если я вдруг узнаю от какой-то придворной сплетницы, что был... – позврослев, Эдвард научился улыбаться так, что от этой улыбки становилось жутко. Голос его звучал спокойно, но глаза подтверждали, что каждое слово – правда.

Он очень сильно и очень заслуженно не любил брата своей невесты.

– Значит, моя сестра обнималась с ветром и за него же, если что, будет выходить замуж? – съехидничал Фарлей, в котором бродило вино.

– Что ты сам здесь делаешь без стука? – Эпона, наконец, смогла заговорить, до того горло слишком сильно сдавливала ненависть. – Комнаты с пьяных глаз перепутал?

– Пришел узнать, о ком грезит моя ненаглядная сестричка! Вдруг на нее польстился кто-то кроме сосватанного жениха? Слепой какой или нищий.

– Узнал? Вот и убирайся!

– А то что? – фыркнул Фарлей, с вызовом делая еще пару шагов вперед.

– А то советами замучаю, – сказал Эдвард, едва заметным движением сжимая ладонь закипающей Эпоны и отодвигая ее чуть назад. – Судя по тому, что в этот час ты тут с нами беседуешь, ты все еще не разобрался, что делать с женой. А жаль, мог бы, если природа умом обделила, хоть статью похвастаться. Или внуками родителей порадовать. Раз уж им с сыном не повезло.

И тут Фарлей совершил ошибку. Лезть с пьяными кулаками к двум бакалаврам магического искусства – дурная затея. Особенно если один из них недавно изучал ритуал направления магической силы и оба держатся за руки.

Эдвард и Эпона развернулись, словно в танце, вполоборота друг к другу, не разнимая рук – фигура «чаша», идеальна для быстрого накопления силы. «Даю», – шепнула одними губами Эпона. «Беру», – ответил Эдвард. Ритуалистом, пусть начинающим, был все же он.

Времени на это потребовалось примерно как на глоток воды. Фарлей успел подскочить и замахнуться – и взвыть, тряся рукой. И отлетел на несколько шагов. Он попросту ударил в магический щит.

– Повторить? – поинтересовался Эдвард. – Или хватит тебе позора на сегодня?

Фарлей молча развернулся и вышел, пнув напольную вазу. Никогда, впрочем, не нравившуюся Эпоне.

– Я хотел тебе что-то сказать, но забыл, – виновато заметил Эдвард.

– Значит, в другой раз. Уходи тем же путем. Сейчас проснутся слуги, если еще не проснулись. И Беатрис. Уходи, пожалуйста. Увидимся послезавтра.

– А почему не завтра?

– На завтра у меня один сложный план. Потом расскажу, обещаю.

– А лучше бы сейчас. Я умею придумывать сложные планы.

– Послезавтра. Иди.

Эпона долго еще чувствовала тепло его рук и улыбалась неизвестно чему.

* * *

Подменить конверт оказалось легче легкого. Вот и пригодились юбка и накидка – пройти мимо стола, где сидят Конайре и Тиарнан, резко повернуться, взвихрив воздух движением ткани, уронить конверт, извиниться, поднять и положить назад. Свой на место чужого.

Она еще успела краем глаза уловить счастливое облегчение Конайре. Конечно. Задание – подновить список артефактов в кабинете магистра Мандевиля хорошим разборчивым почерком, разделив его на два свитка, опасные и невинные. Работа в тепле и при свете часа на три-четыре, требующая только внимания. Эпона не боялась, что ее хитрость быстро раскроется – сам Мандевиль собирался на какой-то прием едва ли не до рассвета, а конверты традиционно не были именными. Когда все раскроется, задания уже будут выполнены. Если что – она признается. А Конайре не виноват в любом случае.

Ее – теперь ее – конверт принес следующее:

«Ученик! Когда городские часы пробьют семь после полудня, ты должен стоять у южного входа на старое кладбище и ждать еще двоих товарищей. Втроем пройдите к склепу черного камня и задержите там мага-злоумышленника со знаком Рогатого Короля – такой же знак он, так или иначе, оставит на стене склепа, если вы не остановите его вовремя. Никто не должен серьезно пострадать, случайные люди не должны пострадать вообще».

Выглядело довольно просто.

Слишком просто.

Трое на одного подставного. На пустом старом кладбище, где давно не хоронят. У приметного склепа.

Эпона даже не сомневалась, что что-то должно пойти не так.

Дома она попыталась переодеться потеплее и уйти тихо, но, разумеется, столкнулась с Беатрис, жаждавшей сестринского общения и прогулки вместе с дамами – графиней Мур и ее курятником, как мысленно обозвала их Эпона. Пришлось объяснить про испытание. Беатрис едва не упала в обморок:

– Но, сестрица, это ведь может быть опасно. И неужели ты пойдешь туда пешком? Прошу тебя, дорогая, ну хотя бы в карете. Это ужасно далеко, там даже брусчатки нет, ты пойдешь прямо по грязи.

Разговор донесся до герцога, и тот, не вдаваясь, буркнул:

– Повезет дядюшка Том. И обратно тоже.

На попытки Эпоны возразить дверь в кабинет герцога громко закрылась. Беатрис извинялась, всплескивая руками и заверяя Эпону в своей бесконечной любви. От заверений потихоньку начинала болеть голова.

Дядюшка Том поручению удивился примерно никак, но, оглядев Эпону, уточнил:

– По кладбищу, стало быть, сигать будете? А то и драться выйдет?

Эпона только кивнула, на объяснения сил и желания не было.

– Извините, если не так скажу, но вы бы порты надели под платье-то.

Старик оценил ее взгляд и пояснил:

– Ну, мужские порты. Веревкой подвяжете. Если сигать, так самое то. Могу внучку позвать, Джилли, она в судомойках тут. Живо поможет.

* * *

День в междумирье бывал не каждый день. Иногда с утра до вечера вокруг стояли серые сумерки, а тусклое небо почти опускалось на верхушки деревьев. Зато ночи всегда оставались полными той густой тьмы, которую зовут непроглядной. Иногда на небе появлялась луна, цвет которой менялся от синеватой белизны до оттенка размытой крови.

На краю леса, где мог бы заблудиться даже медведь, если бы медведи здесь встречались, раскинулось болото. Пара миль, поросших тростником и чахлыми сосенками, с озерцами рыжевато-черной воды. Из воды тянулись листья, стебли и белесые цветы. Иногда они колыхались на ветру, будто манили окунуться в бездонную хлипкую грязь, которая здесь играла роль земли.

Через болото шли тропы – порой серо-зеленые травы сплетались в такие клубки, что выдерживали животное или даже человека. Но любого, кто не знал тропы, болото проглатывало, не подавившись. Посреди озера, которое когда-то и породило топь вокруг, раскинулся островок, скрытый от посторонних глаз зарослями тростника, камыша и парой сосен, куда более пышных, чем их болотные сестры. В заводи, где покачивалась узкая лодка на одного гребца, росли желтые и черные ирисы.

На берегу, под сосной, стоял домик со мшистой крышей, увитыми плющом стенами и резными ставнями. По двери повторялся тот же узор – ветви плюща и ветви ежевики с крупными ягодами. Хозяина не было видно, но островок выглядел аккуратно, если не сказать – уютно.

Незваный гость возник у самых дверей, не тратя время на то, чтобы плутать по болоту. Его высокая фигура, рогатый шлем и плащ с драконьим гербом выглядели здесь неуместно. Не хватало только меча в руках. Однако доставать оружие он не стал, просто гаркнул во всю мощь глотки. С сосны с карканьем сорвались три вороны, унося крылья подальше в лес. Умные птицы.

– Выходи, Горт из семьи Ежевики! Или ты так врос в болото, что сам покрылся мхом?

Ответом был лишь задумчивый скрип сосны. Но когда кричавший попробовал выбить дверь магическим ударом, по деревянным доскам скользнули ящерками голубоватые искры, соединяясь узором ежевичных ветвей, а дверь даже не дрогнула. Просто открылась изнутри, выпуская высокого мужчину, когда-то черноволосого, сейчас наполовину седого. На его вытянутом лице выделялся нос с благородной горбинкой, который сейчас брезгливо морщился. Если бы его видели Эпона и Эдвард, то сразу узнали бы того, кто учил их, а потом пытался убить. Бывшего ректора Дин Эйрин, Горта Галлахера, изгнанника из народа ши.

– Ни один фомор не войдет в эту дверь, Моран. Половина фомора тоже. Хотя гонора твой отец подарил тебе на целого.

– Не смей дерзить мне, господину, которому ты станешь служить, Горт Проклятый! – снова взревел гость, поднимая магический вихрь.

Запахло сыростью и травой. Хозяин дома даже не пошевелился, когда воронка с листьями, ветками, камнями и прочим мусором ударилась о невидимую преграду у самого его лица. Только усмехнулся тому, как один из камней стукнул Морана по ноге.

– Я помню, как твой отец, Хёгни Черный Щит, прыгнул в море, спасаясь от моего удара. Почему я должен слушать сына того, чью спину я видел?

– Потому что с тобой нет твоего лучшего друга и еще десятка приспешников, что дробят песней камни? – Кривая ухмылка Морана могла напугать сама по себе. Лицо его было серым, как камень – знак рода Кремня, – только глаза горели яростным, магическим огнем.

– Ты вроде бы пришел искать себе слугу, а не драться. Так слуг здесь нет. Пошел прочь с моего болота!

Голос Горта был тише, но звонче. Он закончил фразу, и легкий отзвук ее все еще летел над островом. Моран увидел, как листья ирисов в заводи стремительно теряют цвет, превращаясь в острые клинки, двигаясь, угрожая.

– Мне не о чем с тобой говорить, Моран Пендрагон. Даже если бы ты сам пришел проситься ко мне в рабы, я бы лучше завел собаку.

Горт рассмеялся очередной попытке разрушить его жилище. Ему нравилось видеть бессилие сильного, пытавшегося уязвить его гордость. Здесь было куда спокойнее, чем в университете, но признаться, этот вечный покой на болоте начинал Горту надоедать. У него был слишком деятельный разум для четырех лет созерцания. Теперь он понимал, почему люди в тихих уголках ругаются с соседями.

– Только и можешь, что огрызаться, как пес, забытый всеми!

– Меня не скоро забудут. А вот ты, как дитя, топочешь ногами и ломаешь чужие игрушки. За тысячу лет ты даже не повзрослел! Все потому, что отец не счел тебя достаточно фомором, чтобы забрать к себе?

С пальцев Рогатого сорвался пламенный шар, и в следующее мгновение весь тростник у берега пылал, а и без того серое небо заволакивало дымом.

– Ты поклонишься мне, Горт, и поделишься силой! А иначе гореть тебе вместе с твоим болотом!

– Торф долго горит, Моран. Не задохнешься?

Усмешка Горта сделалась совсем кривой, но он по-прежнему стоял не шелохнувшись, пока незваный гость не растаял в воздухе, уносясь в свой чертог. И только тогда он позволил себе, опираясь на косяк двери, сползти и сесть на землю. Лоб покрывала испарина, не столько от пожара вокруг, сколько от напряжения. Без Кристалла ему тяжело давалась магия. Но Моран не должен знать, что противник слабее его. Просто люди научили Горта Галлахера сохранять магию, даже когда внутри ее было слишком мало. Но однажды этот выскочка заметит слабость. И тогда...

Как-то не так Горт представлял себе наказание покоем.

* * *

Эпона шла через темноту настолько полную и глухую, что страшно не было. Страшно – это когда пляшут тени, мелькает что-то, похожее то ли на человека, то ли на привидение, а оказывается просто занавесь или ветка, но страх уже пришел. Сейчас она смотрела под ноги, в кружок света от ее фонаря, слабоватого для конца октября. Это было хорошо. Волноваться о том, чтобы не подвернуть ногу в очередной яме, а не о том, справится ли она с подозрительно простым испытанием.

Дядюшка Том с каретой остался по ее просьбе за поворотом дороги, чтобы не подчеркивать еще больше пропасть между Эпоной и ее соучениками. У них не было слуг и карет, а если у кого-то и были, они, как и Эпона, не выставляли это напоказ. Знатные люди встречались среди инквизиторов нечасто. Магистры Мандевиль и Гиллаган были исключениями, а не правилами.

Внучка Тома, Джилли, недавно была взята в услужение из деревни, и большой город так изумлял ее, что изумиться еще больше необходимостью поспешной подгонки широких старых штанов на молодую леди она попросту не смогла и восприняла это спокойно. А заодно посоветовала:

– Вы, леди Эпона, юбку-то подоткните за пояс этак кульком. Что такого, ноги у вас не голые, а знаете, как сразу удобно будет? Мы по ягоды в лес так ходим, или вот яйца собрать у курей.

Одного Эпона не понимала: почему мысль о штанах не пришла в голову ей самой? Сейчас было намного удобнее. В голове крутились слова магистра Шихана: «... или говорите хоть до ночи, но я запираю вас здесь. Можете рассказать вон тому козлу все, что хотели мне». Он издевался? Или... он предлагал ей остаться одной и тренироваться без чужих глаз?

Какой же она стала... недогадливой и невнимательной. Вот так правда можно оказаться во время испытания обузой другим.

Еще поворот – и стало светлее. Ограда кладбища была тускло освещена с углов простыми фонарями – промасленная пакля в железных подвесных клетках, качающихся на ветру. Вот тут узор осенних теней мог и испугать – по ограде мелькали силуэты, в которых угадывались то звери, то чудовища. Неудивительно, что об этом месте ходило множество историй из тех, которыми пугают детей, чтобы не убегали без спросу, или занимают воображение за вином и пирогом у огня.

Эпона невольно вздрогнула от дальнего боя часов – семь ударов. И тут же улыбнулась. Около ограды топтались двое. Чибис Маккуин и Медведь Смит, который шел первым по пути выживания. Их фамилии в голове Эпоны намертво слиплись с комментариями магистра Шихана.

На нее они воззрились так, словно она была мертвецом, выбравшимся из могилы и вежливо поинтересовавшимся, как пройти в дворцовую библиотеку.

– Э, – сказал Медведь Смит.

– Здрасте, леди, – сказал Чибис Маккуин. – Это в смысле вы с нами, да?

Эпона вдохнула и выдохнула:

– Да. Это в смысле я с вами. И раз мы делаем одно дело, вы можете называть меня по имени. Я Эпона.

– Я Шон, – сказал Медведь Смит.

– Я Патрик, – сказал Чибис Маккуин. – Но вы зовите Падди, леди, так все зовут. То есть, извиняюсь, Эпона. А представляете, Конайре-то как повезло – переписывает свитки какие-то в тепле. Хвастался мне.

– Жуть, – сказал Медведь Шон Смит. – Я б помер. Писать – сложное дело. Пошли уже, парни. То есть это... Падди и леди. То есть Падди и Эпона.

Эпона хотела по пути поделиться своими мыслями, что с заданием все подозрительно просто, но не успела, потому что калитка южного входа оказалась заперта. И заперта так прочно, что Медведь Шон Смит, дернув ее несколько раз с силой, которая выворотила бы небольшое дерево, ничего не добился.

– Магический замок, – поняла Эпона.

– Да уж сообразил, не дурак, – фыркнул Медведь Шон Смит. – Падди, ты первый лезешь, ты опытный. Я отсюда леди тебе подам, Эпону, то бишь.

Прежде чем Эпона внесла в этот план хоть что-то от себя, мелкий и быстрый Чибис Падди оказался на ограде и ухнул куда-то в темноту, откуда донесся его голос:

– Готов!

Медведь опустился на одно колено и кивнул Эпоне в колеблющемся желтом свете:

– Давай, ногой мне на плечи, руки на ограду, до времени не цепляйся, дальше само все выйдет. Не боись, не уроним.

Почему-то ей упорно казалось, что они втроем замыслили ограбление. А еще – что Медведь с Чибисом имели такой опыт в прошлом. Но для разговора по душам момент был не самый подходящий.

Эпона оперлась ногой на плечо Медведя Шона, мысленно поблагодарив дядюшку Тома за идею со штанами, Джилли – за идею с юбкой, не путавшейся теперь вокруг башмаков, и немного себя саму – за неказистые, но удобные башмаки. А носи она модные чопины на деревянной подставке высотой в четыре дюйма, спасавшие юбки от грязи?

Примерно на середине этой ее мысли Медведь Шон поднялся, придержав ее за щиколотку. Руки Эпоны скользнули по ограде вверх, нащупали опору, она перенесла вес на руки, закинула ногу – и вот уже оказалась на ограде верхом. Внизу было видно ничего и немного кустов. Из этого ничего голос Чибиса позвал:

– Давай, обе ноги свешивай, руками чуть толкнись, и поймаю.

– Я вешу больше тебя, – задумалась Эпона. Высокая, крепкая, она понимала, что парнишка ниже ее на полголовы, а его рубашка не натянулась бы на нее даже не по груди, а по плечам.

– Ничего, я как-то мешок сахарных голов так принимал. Ты прямо как в воду – ух! Не думая!

Эпона послушно сделала «ух» и оказалась стоящей на ногах в довольно тесных объятиях Чибиса. За ней трещали кусты – перевалился через ограду Медведь Шон.

Темнота вдалеке чуть рассеивалась тусклыми огоньками. Ясно было почему – в преддверии Самайна на старое кладбище приходили, оставляя на могилах подношения и украшения, и среди них – нередко зажженные свечи. Странный свет напоминал истории о призраках болота, завлекающих людей в трясину. Идти к склепу из черного камня было легко – самый большой, самый освещенный, он был по центру кладбища, над ним на дереве висел фонарь.

Точнее, могло бы быть легко – шедший впереди Чибис Падди сказал нечто предположительно недопустимое при Эпоне и провалился по пояс в замаскированную яму с грязью. Ну то есть хотелось надеяться, что просто грязью. Эпона молча схватила его за одну руку, Медведь Шон за другую – вытянули.

– Это чтоб не расслаблялись, – тихо пояснил Чибис. – Хорошо, что не Шон был первый... А я в темноте вижу. Стой!

Эпона мгновенно замерла на одной ноге, не сделав шаг в петлю-ловушку, которую уже отбрасывал с дороги Чибис Падди.

– Простую сделали. Она бы тебя на дерево не вздернула, но остановить остановила бы, пока я не развяжу. Видишь, это наставники наши усложняют все. А тем временем подставной там готовится. Может, и не один.

– Надо ее распутать. Птицы могут в такой погибнуть. Жалко.

– Я ее затянул вокруг ветки, больше никто не попадет. Идем.

Еще одну ловушку – натянутую над землей веревку – они заметили заранее. И сразу после заметили еще кое-что.

Три фигуры в черном гуськом пробирались между могилами со стороны восточного входа, шли неровно, словно путая следы, замирали, оглядывались, шли снова. У первой фигуры был небольшой фонарь, как и у Эпоны.

– Вот они, голубчики, – прошептал Медведь Шон. – Падди, не знаешь, где знак-то искать?

– Так не говорили. То ли в вещах, то ли на теле.

– А если там баба среди них?

– Вот леди... Эпона и пригодится. Обыщет.

– Вы только не кидайтесь сразу, вдруг это не они? – осторожно посоветовала Эпона. – Случайные люди не должны пострадать, помните?

– Да ясное дело. – Шон уже спешил вперед, Падди держался за его плечом и поглядывал на Эпону, проверяя, что она не потерялась на темной дорожке.

Трое остановились, выжидательно смотря на них. Двое крепких молодых людей, одетых, как небогатые дворяне, и с ними женщина постарше и попроще с корзиной в руке.

– Вы что здесь делаете? – начал вежливое общение Медведь Шон.

– А по какому праву ты спрашиваешь? – смерил его взглядом один из двоих дворян. – Если ты сторож, твое дело порядок на дорожках, если нищий, то слишком дерзок.

Начало вышло неудачным. Вступил Чибис Падди, сообразивший показать конверт с гербом инквизиции. Этот знак просто так не рисовали.

– Поэтому, пожалуйста, ответьте на вопрос моего друга, – попросил он вполне мило.

Дворянин несколько смягчился:

– Что ж, вам следовало представиться сразу. Мы пришли с подношениями к нашим предкам. Видите дорожку влево? Она ведет к склепу Мэйвинтер, там лежат наш прадед с прабабушкой. Кормилица, – он кивнул на женщину, – несет яблоки и яблочное варенье для них.

– Потому как старая леди сама яблонями занималась, – улыбнулась кормилица. – Ежели досмотреть корзинку хотите, так в этом ничего дурного нет. Горшочек варенья господа наши позволят и вам подарить, правда? В честь праздника скорого.

– Разумеется, можно подарить. Мы только надеемся, что это не займет много времени.

Эпона напряглась. Она заглянула в корзинку, поднесла фонарь – крупные краснобокие яблоки, запечатанные глиняные горшочки, переложенные желтыми пахучими листьями, что-то завернуто в чистую тряпицу, что – неясно.

– А здесь что?

– Так хлеб свежий, сегодня пекла. Не чуете разве? Развернуть вам?

Они перегораживали дорожку, и дюжий фонарщик с фонарем на палке вежливо попросил дать леди дорогу. За фонарщиком мелко семенила в чопинах седая сгорбленная старушка с тростью, укутанная в лиловое сукно, опушенное мехом, прижимала к себе корзинку.

Эпона попросила развернуть тряпку и открыть горшочки.

– Госпожа тоже инквизитор? – поинтересовался один из дворян. – Плохи же дела в королевстве, кажется.

– Ты быстрее, – зашептал Падди на ухо, – оно и не в корзинке может быть. Не обращай внимания, пусть смеются, ищи везде. Если драться полезут – Шон смотрит.

В тряпице оказался хлеб. Эпона разломила его пополам – ничего особенного.

– А в горшочках до донышка смотреть будете? – уточнила женщина. – Знала бы – ложку бы взяла да полотенчико. Перемажетесь ведь, липкая станете.

Оба молодых человека посмеивались уже откровенно. Эпона понимала, что краснеет. И что да, чтобы пройти это испытание, ей придется лезть в горшок руками. И не в такое инквизиторы лезут. И сталкиваются с насмешками, хитростями, злобой и...

Она огляделась – может, перенести все под фонарь, к склепу?

У черной стены склепа стояли старая леди с фонарщиком, и яркий свет опущенного фонаря высвечивал ее руки. Что-то было не так. Совсем не так.

Горшочек упал под ноги, разбившись на камне. Внутри было только варенье. Эпона бежала к старушке, не разбирая дороги. К старушке с молодыми, крупными по-мужски кистями рук. К старушке, которая выпрямилась, больше не изображая сгорбленность – и оказалась выше Эпоны ростом. Накидка упала на землю, и видно стало, что возле склепа стоит неплохо загримированный мужчина, успевший скинуть неудобные в драке чопины, на обеих его руках набирают свечение боевые браслеты-артефакты. Фонарщик рядом с ним аккуратно прислонил фонарь к стене склепа и вынул из-за пояса короткую дубинку.

– Я же говорил, на этих испытаниях всегда весело и непредсказуемо, – сказал один из братьев Мэйвинтер, двигаясь так, чтобы их кормилице было удобнее смотреть.

Бледные лучи с браслетов заскользили по земле. Магическая ловушка, наступишь и промедлишь – свяжет ноги. Эпона дважды перепрыгнула перекрестье лучей, ее снова спасли штаны и удобная обувь. Падди куда-то делся, Медведь Шон пыхтел рядом.

– Лучи! Смотри, слабеют. Беги ко второму, – Эпона поняла, что и без того бледные лучи-ловушки бледнеют еще больше. Значит, артефакт заряжен очень слабо и надолго его не хватит. Более подвижной Эпоне имело смысл двигаться из стороны в сторону, выматывая заряд силящейся ее поймать ловушки, а Шону сосредоточиться на фонарщике с дубинкой.

Больше она не смотрела вокруг – только на лучи, отвлекая мага на себя. Вот и пригодились долгие танцы на балах и праздниках – перемещаясь то по квадрату, то по треугольнику, то неровными прыжками, она хотя бы не хватала отчаянно воздух ртом. Нельзя подходить, пока не выйдет весь заряд – в шаге от него она стала бы мгновенной мишенью.

А потом случились сразу четыре события.

Эпона неудачно шагнула по влажной в предзимней росе траве, подвернув ногу, упала на колено и поняла, что встать не может, что почти истаявшие лучи держат ее сидящую.

Дубинка фонарщика полетела куда-то за надгробия, Шон держал его, заломив руку за спину.

На самом верху склепа появился Падди, вылил варенье на голову мага и, не давая ему проморгаться, прыгнул сверху на плечи с боевым криком: «Наших бьют!». Братья Мэйвинтер и кормилица зааплодировали.

А по дорожке рысью уже бежал магистр Мандевиль, наравне с ним, держа фонарь над их головами, – дядюшка Том.

* * *

На следующий день, когда объявили результаты испытания – троица Эпоны его прошла, как и Конайре, как и Тиарнан, – парни шумно обсуждали, где отмечать. Чибис Падди увидел Эпону и замахал ей:

– Иди, иди сюда. Ты с нами? Ты знаешь таверну на углу Кривой, где старый сад? Там и пиво хорошее, и вино, и сладкие коржики есть, если капусту не любишь. Придешь?

– Приду, – сказала Эпона, и ей вдруг стало легко и радостно, едва ли не радостнее, чем сразу после пройденного испытания. – Но у меня есть вечером еще одно дело. Так что я попозже.

Смеркалось. В сумерках уже было сложно различить по силуэтам небольшие предметы, но тускловатый фонарь все еще не был нужен. До того как сумерки превратятся в ночь, у Эпоны еще было около часа.

Она уговорила Эдварда не провожать ее. Погуляли после занятий и расстались. Очень уж не хотелось, чтобы ее сейчас видел даже он. Тем более он.

Эпона решительно выдохнула и, сняв юбку, повесила ее на куст. Оставаться в широких, подвязанных веревкой мужских штанах было непривычно и как будто более зябко. Юбка и правда делала жизнь теплее еще одним слоем ткани. Что ж. Сейчас ей должно было стать жарко. Впереди высились хитроумные препятствия, неоднократно проклятые толпой будущих инквизиторов.

Эпона выдохнула и, как в воду, вспомнив чибисовское «ух», нырнула под низко набитые брусья. Ползти вперед, растопырившись лягушкой, оказалось сложно. Даже в штанах. Грязь приморозило, и она застыла острыми буграми, которые впивались в живот и ноги. Несколько раз Эпона слишком высоко приподнималась, ударяясь головой о брусья. Потом зацепилась за сучок волосами и долго вертела головой, запутывая грязнючими руками прядь еще больше.

Когда она наконец выбралась, то дышала, как загнанная лошадь. Но пальцы в студеном октябрьском воздухе все-таки мерзли. А оттого очень плохо сжимались. Навесной мостик из двух канатов, над которым был укреплен деревянный брус с петлями, шатался, как пьяный Фарлей. Вместе с ним болталась на высоте полутора человеческих роста и Эпона, ожидая, когда очередное колебание приблизит ее к следующей петле, и она сможет ее схватить. Кто вообще придумал этот ужас? На нем невозможно сохранить равновесие... но она же сама видела, как некоторые парни, тот же рыжий, проскочили эту веревку в три шага. Потому что у них руки длиннее... впрочем, про Чибиса Маккуина такого не скажешь, а он тоже тут не упал.

Со стороны все казалось намного проще. Она не уложилась бы вообще ни в какое отведенное время. Какое тут отведенное время, она не могла пройти часть препятствий вообще.

На стену Эпона просто посмотрела и даже не стала пытаться. Закинуть ногу так, чтобы зацепиться за нижний край «окошка» и подтянуться она не смогла. Башмак соскальзывал с влажного дерева, отполированного ногами будущих инквизиторов, даже на более низких препятствиях. Оставался тот самый канат, на котором большинство выглядело как рыба на крючке. Они повисали, подергиваясь, кто-то пытался дрыгать ногами, кто-то уныло соскальзывал вниз.

Эпоне удалось, обхватив его руками и ногами, забраться на половину своего роста, но руки так ныли, что выдерживать ее тело на весу больше не могли, а подтягивать его выше – тем более. Она ободрала ладони и шмякнулась на истоптанную траву. Выдохнула. Встала. Побрела к деревянной лесенке, ведущей на очередную стену. Вместо обычных ступеней это были маленькие брусочки, прибитые так, что за них было невозможно зацепиться. Те, кто прошел здесь, как-то взлетали в два прыжка, но Эпона не понимала, как они вообще удерживали при этом равновесие на таком крутом склоне.

В очередной раз осилив лишь пять ступенек, она прислонилась лбом к холодной деревяшке и услышала голос, вслед за которым ее вырвал из сумерек луч сильного фонаря.

– Вы босиком попробуйте, госпожа инквизитор. Когда тело держать насоба... научитесь, тогда и в обуви выйдет, если без тонкого каблука или этих ваших модных штуковин.

Она вздрогнула и обернулась. Шон Шихан стоял перед ней в черном плаще, сливаясь с окружающим миром.

– Вы что... смотрели? Откуда вы знали, что я приду? – Замерзшая Эпона почувствовала, как лицо разом запылало.

– Я здесь преподаю дольше, чем вы живете. Уж знаю, кто и что сделает.

– Вы были правы, я здесь могу только в грязи валяться.

– Для девицы неплохо. А если будете приходить регулярно, будет неплохо для инквизитора.

– Так вы...

– С завтрашнего дня можете приходить на занятия. Только штаны наденьте еще пошире. Вроде шароваров магрибских. Видали?

Эпона почувствовала, что смеется. Точнее, не может понять, смеется или плачет. Неужели падение в грязь тоже может быть победой?

Глава седьмая. Самайн близко

Полдня Эдвард слонялся по дворцу, потому что в библиотеке отец пил с чьим-то послом странную штуку из империи Мин под названием «чай». На улице накрапывал холодный частый дождик, клубились низкие серые облака, так что в сад или на конную прогулку было не выйти – отсыреешь весь, еще не дойдя до конюшни. Он уже рассказал все байки из Дин Эйрин, выдержал примерно шесть часов торжественного семейного обеда с двенадцатью переменами блюд, выиграл у брата в шахматы, поклялся никому об этом не рассказывать и теперь скучал.

Скучающий младший принц Далриат был опасен для общества. Ему в голову приходили идеи, страстно жаждущие немедленного воплощения. Когда он заскучал в позапрошлый раз, то ушел гулять, был похищен разбойниками и в итоге обрел лучшего друга – Аодана. Когда же принц заскучал в прошлый раз, во дворце появилась белая с подпалинами собака, висячие уши которой напоминали, что мимо ее бабушки пробегала королевская гончая. Это прожорливое длиннолапое создание обожало грызть палки в парадном зале, воровать пирожные с подносов и спать на троне, когда никто не видит. Эдвард тогда честно сказал, что спас ее в городе от идиотов. Посмотрев на его налившуюся синевой скулу, отец сделал верный вывод, что идиотам тоже не поздоровилось, и смирился с нелепым псом и его грустной мордой. Грустной морда была недолго, пес освоился, повеселел и тоже стал лучшим другом принцу, правда, старшему, Эдмунду. «Единственным искренним», – как грустно шутил тот. А еще пришлось удвоить жалованье чистильщику одежд и ковров.

Эдвард беспокоился о том, как после отповеди поведет себя Фарлей, хотя не сомневался, что в поединке с Эпоной ему победа не светит. Пока Фарлей вел себя примерно и сторонился сестры, как рассказывала Эпона. Вот и хорошо.

А вот принцесса Маргарет выглядела странно. Бледная и меланхоличная, она иногда таинственно улыбалась, будто мечтала о чем-то далеком. Она не всегда выходила к завтраку, иногда подолгу оставалась в компании любимой фрейлины Энии и каких-то приближенных высокородных девиц, от которых пахло пирожными, цветами и удушливыми благовониями. Эдвард Энию не любил еще со времен ее ссоры с Эпоной на первом курсе Дин Эйрин, поэтому обходил подальше, считая девицей настолько же хитрой и злобной, насколько красивой.

Дворцовый целитель, профессор Роу, сухонький благообразный старичок, провел ритуал для поддержания здоровья принцессы сразу, как Эдвард приехал, и повторил на всякий случай.

– Ничего серьезного, – объяснял он встревоженной королевской семье. – Это не были специально наведенные кем-то чары, как я поначалу опасался. Это был, так сказать, некий темный шлейф. Человек получает его от злых, завистливых, иногда похотливых чужих взглядов. Обычно они не имеют продолжительного действия, но, если человек ослаблен, нездоров, опечален – они тянутся за ним. Отсюда мелкие неудачи, тревога, угнетенность. Ритуал с любящими близкими помогает быстро.

Эдвард не стал говорить, что, если сестра удалит от себя Энию, шлейф наверняка удалится вместе с этой завистливой красавицей. Но не стал – только поссорился бы с сестрой.

Маргарет попросила Эдварда остаться еще ненадолго. Она боялась, что бессонница и недомогание продолжат ее мучить, хоть профессор Роу и обещал, что все пройдет. Эдвард любил сестру и так хотел сказать ей, что, если она откроет в комнате окно, чтобы осенний ветер выдул тяжелые сладкие запахи, и перестанет слушать щебетание приближенных дам и девиц, то ей полегчает. Пожалуй, он не мог простить Горту Проклятому даже не угрозу своей жизни, а именно это перерождение веселой, милой, мечтательной, любящей книги принцессы в капризницу, выискивающую у себя болезни, для которой тоска и скука стали привычными спутниками.

Он понимал, что сестра больна, но совсем не тем, о чем шепчутся целители. Ее душа околдована тоской, поэтому вряд ли потухший взгляд снова сможет зажечь защитная магия. Ее враг терзает не снаружи, а внутри. Она действительно любила жениха, который оказался преступником из мира ши. Вот и вся разгадка. Конечно, к ней цепляются мелкие темные чары, как репьи, конечно, она слабеет.

Поговорить об этом с профессором Роу? Но кто будет слушать ритуалиста-недоучку? Слишком хорошо знакомые с Эдвардом и его шалостями придворные маги считали принца пустозвоном и почти еще ребенком. И даже мнение ректора Бирна их не убедило бы в обратном.

Эдвард мотнул головой, отгоняя эти мысли, и уже решил было отправиться на конную прогулку, несмотря на непогоду. Но вошла улыбчивая смуглая Лизелотта – его любимая кормилица, которую в своей голове Эдвард называл мамой.

– Ваше Высочество, зашли бы к сестрице. Она вас видеть хочет.

– Уверена, Лотта? – улыбнулся Эдвард. – У нее же вечно этот курятник крутится и кудахчет. Куда еще я?

– Ну какие ж они куры. Птички попугайки они, Эдви, – Лизелотта улыбнулась, понизила голос. – От кур хоть польза есть, а от этих только шум да галдеж. Разогнала их наша девочка пока, они к графине Мур вроде как поехали музыкантов слушать. Зайди, зайди.

– Только ради тебя, – Эдвард ласково взял кормилицу за руку, она погладила его по голове, как маленького.

Ужасно, ужасно не хотелось идти к сестре. И стыдно было за это нежелание.

Марго полулежала на стопке подушек, каждая из которых была затянута в обвязанную кружевом наволочку. Розовые кружева – мужской цвет, кровь на снегу. Голубые – цвет девицы, скромность и нежность полевого цветочка. Зеленые – цвет замужней женщины, плодородие, новая жизнь. Лиловые – цвет дамы в годах, умудренности и богатства. Интересно, что подушечка в розовых кружевах лежала отдельно на возвышении.

Вместо книг в руках у принцессы все чаще бывало рукоделие. Она говорила, что, занимая руки, спасается от печали. А еще, что слишком вольный ум приводит женщину к одиночеству, и она это слишком поздно поняла. Эдвард попробовал как-то возразить, что Эпона умная и ему это нравится, но нарвался на всепонимающий вздох, за которым следовало уверение, что их случай исключителен. Так обычно говорят те, кто не хочет что-то делать со своим унынием.

Вот и сейчас Маргарет вышивала шелком. На черной ткани плющ обвивал камень и стоящий на нем семисвечник. Сложный рисунок и необычный.

Эдвард чувствовал себя напряженно, как редко бывало раньше в этой комнате. К разговорам с сестрой казалось все сложнее подготовиться после изгнания Горта, а сейчас, когда осень вот-вот понесется к зиме снежным ветром Самайна, Маргарита казалась листом, который готов сорваться с ветки и с шорохом исчезнуть во тьме.

– Я боялась, что Лотта тебя не найдет. Ты любишь исчезать из этих стен неожиданно для всех, – она чуть прикрыла глаза, показывая слабость.

Эдвард прошел мимо кресла, в котором должны были устраиваться навещающие, и сел на край кровати. Маргариту это удивило, как и его рука, накрывшая прохладные пальцы. Зато она смотрела на него, а не на вышивку.

– Рад видеть, сестренка, что ты выглядишь гораздо лучше. Куда подевались твои... райские птички?

В последний момент он выкинул из фразы сначала слово «куры», потом «попугайки» и несколько гордился собой.

– Зачем тебе мои фрейлины, брат? Ты помолвлен.

– Да я не об этом! Странно, хоть и приятно, видеть тебя одну, когда обычно вокруг они все.

– А поговорить часто не с кем, братик. И не о чем. Эния лучше всех меня понимает, но она погружена в подготовку празднования. Букеты из сухоцветов, свечи...

Сейчас Маргарита была похожа на себя прежнюю, даже печаль ее была какая-то живая. Может быть, помогли ритуалы? Или то, что Эния отвлеклась на букетики?

– Давай найдем тех, с кем есть о чем поговорить! Разве во всей столице ты единственная девушка, которая умеет читать?

– Твою невесту в это собрание не заманишь. Она все время учится. Один раз выбралась, и то не ко мне. А к моим дамам ты несправедлив. Они научили меня тому, что должно быть главным в жизни женщины, и поддерживают, как сестры. То, что я пока не умею жить в гармонии со своей природой, – не их вина.

– Марго, если ты не можешь выбросить тот его подарок, давай это сделаю я? Зачем ты вспоминаешь того, кого нет в нашем мире?

Сестра нахмурилась и поджала губы.

– Я же просила тебя. Не говори о нем так, будто он умер.

– Но он же...

– Замолчи. Если бы ты знал хоть что-то о настоящей любви, Эдвард! Ты ведь просто дружишь со своей невестой, это мило, славно, но совсем другое! А страсть в сердце – это больно. Но отпустить эту боль – значит перестать чувствовать себя живым и осмысленным.

Эдвард не находил в себе боли, когда думал об Эпоне. Ему вообще казалось, что боль – не то чувство, которое стоит смешивать с чем-то хорошим. Кто же бросает в бадью меда плошку грязи?

Нет никакой боли. Просто чувство, похожее на то, как ветер треплет волосы, когда утром смотришь на море. И на то, как лошадиный нос щекочет ладонь в поисках яблока. Да и кому вообще надо описывать любовь и дружбу или искать в ней оттенки? Еще бы изобрели весы и лупу, чтобы, как ювелир, проверять ее на фальшь и трещины!

– По сравнению с госпожой великим магистром любовных наук я скромный бакалавр Дин Эйрин. Куда мне познать истину.

– Не кривляйся, тебе не идет! – тон Маргариты показывал, что сестра она старшая. И направление разговора ей не нравится. – Мальчишкам свойственно считать, будто они все знают лучше всех. Но только девица имеет мудрость признать свое незнание.

– Ты ведь позвала меня не для того, чтобы петь дифирамбы фрейлинам и рассказывать, чем девочки лучше мальчиков?

– Да. Мне нужна твоя помощь. В весьма деликатном деле. Я хочу отплатить добром столичному женскому обществу, которое поддерживает меня.

– Этим любительницам свечей с ароматом головной боли?

– Эдвард! Ты просто ничего не понимаешь в женщинах! – Маргарет зажмурилась, потирая виски. – Открой окно, здесь душно, как в пыльном склепе.

Младший принц вздохнул. В этих женщинах он точно разбираться не хотел. Распахнул створку, поежился от порыва октябрьского ветра, правда, уже порядком льдистого, с привкусом прелых листьев. Почему-то подумалось, что даже в склепе Дойлов, где они привыкли встречаться с друзьями в Дин Эйрин, было уютнее, чем в красивейшей комнате сестры.

– Эдвард, я понимаю, что сейчас твое сердце хочет приключений. Но перед Самайном должна будет состояться наша торжественная встреча у графини Мур. Той самой вдовы. Помнишь, какой был страшный скандал, когда ее муж оказался убийцей и едва не погубил инквизитора? Ей, бедняжке, пришлось приложить столько сил, чтобы сохранить лицо. К счастью, сама она не имеет магических сил и не разбиралась в его незаконных делах. Я хочу, чтобы ее вернули в общество. Чтобы чванливые люди видели, как даже королевская семья общается с ней. И пренебрегать ею станет дурным тоном.

– Чем же я могу помочь графине, которой не повезло с графом? – пожал плечами Эдвард. – Этой истории, кажется, лет десять.

Маргарет наклонилась, и ее пальцы сжали запястье брата.

– Восемь. Неважно. Понимаешь, я не смогу сегодня посетить ее, а там готовится красивый вечер. Прибудешь туда от нашего имени?

– Я?! На женскую встречу?! Но... – сказать, что Эдвард был огорошен, значило не сказать ничего. – Зачем я им там?

– Брат, ну я же объяснила! Показать, что графиня Мур не изгой, а дама из высшего общества. Что не надо скрывать свое общение с ней или рассказывать о ней гадкие небылицы. А еще девушкам хочется поговорить с настоящим принцем.

– Я ненастоящий. В этом смысле. Пусть Эдмунд...

– Эдмунд куда-то собирается уже четвертый час, если ты не заметил. В его планах на вечер что угодно, только не помощь сестре. Вижу, что моя просьба тебя не вдохновляет...

Маргарет кротко вздохнула, ее прохладная рука соскользнула с запястья брата, и принцесса бессильно откинулась на подушки. Ее ресницы чуть трепетали. Эдвард сам не заметил, как начал считать секунды молчания, и не выдержал первым:

– Я пойду, Марго, пойду. Только улыбнись мне и расскажи куда. А то у тебя такое лицо, как будто ты собралась в последний путь. Или меня туда собрала.

Принцесса сначала улыбнулась, а потом открыла глаза. Почему-то на мгновение ее лицо показалось страшным, будто его коснулась чья-то тень. Но это тут же пропало.

* * *

Конайре в это утро опоздал больше чем на час – неслыханное дело на их курсе. Вторым неслыханным делом было то, что магистр Кейн впустил его без единого замечания, словно так и нужно. Эпона заметила, что лицо у Конайре совершенно перевернутое, и в перерыв подсела к нему и Тиарнану уже уверенно, как своя.

– Угощайтесь, – она выложила из своей сумки свежий хлеб, запеченное мясо и яблоки. Похолодало, и кухарка стала собирать ей с собой еду. Кажется, об этом позаботилась Беатрис.

Тиарнан с удовольствием положил ломоть мяса на хлеб и откусил сразу половину. Конайре мрачно смотрел в стол. Это пугало. Некстати Эпона вспомнила присловье дядюшки Тома – «если скотина ест, значит, скотина здорова».

– Что случилось? – спросила она напрямую. – Тебя не выгоняют, мне вчера сказали. Я выдержала, кажется, целый допрос у магистра Мандевиля и убедила его, что с конвертами вышло случайно.

– Спасибо, – бесцветно сообщил Конайре. – Нет, не выгоняют. Хуже.

– Деньги нужны? – догадалась Эпона. – Задолжал? Ну скажи, я же могу помочь.

– Если б деньги. Оливия пропала. Вчера.

– Это твоя девушка? – Эпона вспомнила ссору Конайре и Рори. Рори, кстати, с того самого дня не было видно, и никто не говорил, что с ним.

– Сестра. Она живет в веселом доме, но не как все там девушки. Она по хозяйству. Приготовить, перестелить, постирать. Извини, что я такое...

Эпона махнула рукой – существование веселых домов для нее новостью никак не было.

– Когда она пропала? Как?

– Вчера рано вечером. У них там много гостей ожидалось, и она пошла в лавку на рыбацкую пристань. Там вино дешевое продают, привозят с юга. И не вернулась. И ее не помнят в лавке – говорят, не приходила.

– Она не могла... не знаю, к родителям неожиданно уехать? Мало ли что.

– К парню могла, – встрял Тиарнан. – Любовь – дело такое. Внезапное.

– Сам ты внезапный. У нас нет родителей, Эпона. А будь у нее парень – я бы знал, и хоть кто-то из девчонок в доме бы знал. И знаете, что еще говорят? Что за последнюю неделю она пятая уже из тех мест, кто пропал.

Эпона почувствовала знакомую, почти сладкую тревогу. Это не мешало сочувствовать Конайре и бояться за неизвестную ей Оливию. Но предвкушение расследования было сейчас главным чувством. Желание разгадать загадку.

– А ты наставникам рассказал?

– Конечно. Но ты думаешь, им до того?

Магистр Хилли стремительно вошел в аудиторию и стуком палки призвал к тишине и вниманию. Эпона только успела прошептать:

– Пойдемте после занятий в этот веселый дом. Расспросим девушек.

* * *

Эдвард собирался на внезапную встречу довольно долго. Надевал берет с пером, снимал его, менял рубашку, вспоминал любимый в последнее время девицами сонет. Он думал, что светская жизнь настигнет его еще не скоро, только на большом йольском балу, а пока можно лазить по балконам, бродить по тавернам средней руки, где его не знают в лицо, и наслаждаться неожиданными выходными. Но сегодняшний вечер обещал быть удушающе светским.

Выбегая наконец к карете, Эдвард столкнулся со слугой в плаще и широкополой шляпе с рыжими фазаньими перьями. Шляпа слетела. В странной для его положения одежде перед Эдвардом стоял брат. Наследный принц Далриат.

– Куда ты бежишь так, будто к раздаче бессмертия опаздываешь? – удивился Эдвард. – Еще и такой... необычно одетый.

– Ты меня не видел, – мрачно прошептал брат, натягивая шляпу обратно едва ли не до подбородка. Его выражение лица можно было бы описать как раздраженное смущение.

– Хорошо. А где именно я тебя не видел и когда?

– Нигде. Правда. Я устал отвечать на вопросы сестры. Если вас будет двое... просто поверь, что есть вещи, которые лучше не знать. Я расскажу, когда смогу. Правда. Может, на Йоль.

С этими словами наследный принц развернулся и быстрым шагом вышел во двор.

Эдвард еще какое-то время стоял в коридоре, пытаясь понять, что за общее безумие поразило его семью. За эти тайны на пустом месте хотелось надавать Эдмунду ритуальных братских подзатыльников, и плевать, что тот старший и наследный. Еще непонятно, где он сегодня наследит в такой дурацкой шляпе!

* * *

Вечером в саду было сыро, и туман пробирал до костей, едва солнце скрывалось за тучами и деревьями. Не спасали даже грелки и жаровенки. Поэтому графиня Мур собрала всех в гостиной, где за вышитой зеленым узором скатертью сидели те самые любимые Маргарет дамы. Точнее, дамами можно было бы назвать саму графиню и женщину в сером платье, которая не выпускала из рук вышивку, даже когда подали десерт. Кроме них были две совсем еще девочки и рыжая томная красотка, по которой неуловимо угадывалось, что это женщина не их круга. Несмотря на платье, прическу и украшения.

У Эдварда звенело в ушах, потому что по обе стороны от него уселись Салли и Молли Мэйвинтер. Одна сестра начинала фразу, а другая заканчивала. Эдварду в этой беседе отводилось место фарфорового болванчика, куклы из империи Мин, который покачивал бы головой туда-сюда в такт словам балаболок. В какой-то момент ему стало даже обидно, что болтают они исключительно о его брате. С чего вдруг красота и неженатость Эдмунда так взволновали этих милашек? Был бы он лет на пять постарше, то годился бы им в отцы!

Рыжеволосая молодая женщина, которая явно обладала слабым магическим даром, бросала на Эдварда смелые взгляды. Словно от жары, она одну за одной расстегивала застежки своего пышного платья с высоким воротом. Так что к тому моменту, как вошла хозяйка дома и началось... общение, она успела расстегнуть пять застежек, приоткрыв ослепительный шелк рубашки и немного нежной кожи. Эдварду стало неловко, и он принялся разглядывать стол.

Посреди стола красовалось затейливое деревянное блюдо в виде птицы. Резные края, изображающие перья, оплетали свежие цветы, а посередине горкой лежали фрукты. Перед тем как сесть за стол вместе с остальными, графиня Мур зажгла длинную медовую свечу, воткнутую в середину фруктовой горки. Тут же отчетливо запахло летом и пчелами.

– Сегодня мы собрались, чтобы поблагодарить мир за дары, которые были посланы нам в этом году. Урожай выдался хорошим. Его изобилие останется с нами в самые темные месяцы года, чтобы согревать, когда солнце не сможет коснуться лучами нашей кожи. Мы благодарим принца Эдварда, что согласился принять наше приглашение и встретиться, перед тем как город упадет в вихрь празднества Самайна.

– Благодарю вас за приглашение от себя и своей сестры, которая из-за болезни не может почтить вас присутствием, – несколько вяло ответил Эдвард, от которого явно ожидали каких-то слов. Ему хотелось зевать, и он изо всех сил боролся с этим желанием.

– Мы желаем ей скорейшего выздоровления, Ваше Высочество! С вашего позволения, мы хотели бы объединить это наше доброе пожелание. Если хотите, можете присоединиться.

Эдвард удивленно покосился на графиню. Она выглядела так торжественно, будто предлагала ему участие в ритуале.

– Я всегда желаю Маргарет добра, разумеется. Сейчас осень делает ее жизнь темнее.

– Тогда прошу вас, принц, передайте принцессе вот эту скатерть. В вышивке участвовала каждая из нас, чтобы выразить восхищение силой духа драгоценной нашей принцессы и привнести в ее жизнь тепло сестринской любви.

Эдвард, с трудом держа лицо, кивнул, принимая свернутую вчетверо ткань, на которой сверху переплетались пышным ярким узором травы и цветы. Восторженный тон графини Мур казался ему странным. Как бравада пьяного.

– Скажите, а принц Эдмунд любит яблоки? – вдруг поинтересовалась одна из девиц Мэйвинтер, которых Эдвард не запомнил и про себя называл «правая» и «левая».

– Разве что стрелять по ним из лука, ставя на голову тем, кто сильно ему надоел, – мрачно произнес Эдвард и потянулся за поданным к столу яблочным пирогом, чтобы жевать, не отвечая на глупые вопросы.

Девицы на время отстали, задумавшись, зато оживилась графиня. Она зажгла еще четыре свечи, которые стояли в низких, увитых венками из осенних листьев и красных цветов подсвечниках. Эдвард почувствовал сладковатый травяной привкус. Он знал, что некоторые умельцы добавляли в воск масла. Обычно это было приятно, но сейчас ему хотелось чихать.

– Ваше Высочество, раз вы почтили наше скромное собрание своим визитом, позвольте представить вам наши маленькие забавы. Из недавнего путешествия наша Алиса привезла колоду удивительных карт, которые могут служить оракулом даже в руках того, кто не одарен магическим искусством – не все же так талантливы, как вы, правда? В них нет заточенной магической силы, лишь картинки и несколько слов, которые, подчиняясь капризу судьбы, попадают к вам в руки. Однако если за них берется маг, то судьба открывает будущее куда благосклоннее и яснее. Не соблаговолите ли вы помочь нам?

Эдвард едва не подавился пирогом, довольно, правда, вкусным, пытаясь понять за витиеватыми фразами, чего от него вообще хотят. Графиня Мур достала заранее приготовленную резную деревянную шкатулку и действительно извлекла колоду крупных, с ладонь размером, карт, золоченый край которых и богатый узор «рубашки» говорил об изрядной цене этой дамской безделушки. Эдвард не впервые встречался с картами для гадания, но они были совсем другими. Здесь же были изображены в основном легко одетые девицы, порой в весьма странных позах, которые любимая кормилица принца определенно сочла бы неприличными. Они напоминали статуи из парка, тех самых богинь из легенд прошлого, которые жили в прекрасных уединенных долинах высоко в горах, пока их мужья гонялись за простыми смертными красотками. Красотки же рожали в должный срок героев особой судьбы.

– Я далек от предсказаний. Но если вы хотите, чтобы моя рука открыла настоящее и грядущее, как я могу отказать гостеприимной хозяйке? – Эдвард улыбнулся, чувствуя, как от фальши сводит губы.

Графиня радостно подтолкнула к нему колоду:

– Возьмите же, Ваше Высочество. И давайте начнем с Алисы. Что ждет ее в ближайшем будущем? Может быть, даже сегодня?

Эдвард заметил, как рыжая напряженно замерла, подавшись вперед, будто правда верила в предсказания ритуалиста-недоучки с непонятными картинками, в которых, как он успел почувствовать, не было магии. Женщины порой удивляли Эдварда своим умением придавать значение странным мелочам.

Он закрыл глаза, подыгрывая атмосфере, неторопливо потянулся к колоде и вытянул из середины карту. Потом выложил ее на стол и перевернул, открывая глаза.

Бледная хрупкая девица в одной лишь тонкой рубашке стояла на краю скалы, раскинув руки. Казалось, одно едва заметное движение – и она сорвется в пропасть. У нее за спиной, вместо тени, вытянулась темная фигура в рыцарском доспехе.

Алиса смотрела на карту не мигая, а потом вдруг вскрикнула, приподнялась, тут же пошатнулась и схватилась за стол.

– Что с вами? – нахмурился Эдвард, тут же поднявшись, чтобы помочь ей сесть.

– Не стоит беспокойства, Ваше Вели... Высочество, – она тряхнула головой, будто отгоняя что-то, и слабо улыбнулась. – Сегодня ветрено, а когда меняется погода, моя голова порой кружится, будто в танце. И здесь так душно сегодня. Боясь сквозняков, мы закрыли все окна.

– Хотите, чтобы я одно открыл?

– Нет... – тонкие прохладные пальцы почти до боли вцепились в его запястье, – я не хотела бы заставлять других мерзнуть. Если только...

Она склонилась ближе, едва не прислонившись к принцу, так, что упругие локоны волос касались его щеки и шеи. Эдвард сам почувствовал, как у него кружится голова от приторно-сладкого запаха пудры и тяжелого духа магрибских масел. Казалось, что рыжая искупалась в них.

– Что же облегчит ваше недомогание? – участливо спросил Эдвард, в глубине души мечтая оставить Алису подругам, которые куда лучше него должны быть приспособлены к заботливому кудахтанью вокруг сомлевшей девицы.

– Вы не могли бы проводить меня в сад? Дождя сейчас нет, и там должно быть свежо.

– Вы не замерзнете? – схватился за последнюю лазейку Эдвард.

– У меня теплый плащ, – ответила Алиса.

Младший принц понял, что эта опытная охотница будет по одному разгибать его пальцы, пока он не сорвется в нужную ей пропасть. Что ж. Если предстоит прогулка, лучше разобраться с этим как можно быстрее. Круг по саду – и все. Только ради сестры.

– Идемте же. – Он предложил руку Алисе и еще на пути к входной двери почувствовал, что ему самому почему-то становится холодно. Будто он шел по туманной тропе среди болот, а не по хорошо протопленному особняку. Кажется, вечер становился все холоднее.

В саду Алиса немного ожила и семенила рядом, повиснув у принца на руке. Подол ее платья намок, но девушка не замечала этого. Она часто дышала и куталась в огромный плащ из плотной, но очень мягкой козьей шерсти. Такие покупали у горцев за большие деньги – Эдвард знал, как-то дарил такой сестре. Видимо, Алиса была не менее богата, чем та же графиня Мур.

– Самайн уже чувствуется в воздухе. Так волнующе, – нежно пропела девушка.

– Да, похолодало, – отозвался Эдвард, ощущавший себя самым скучным собеседником в мире.

– Такое острое ощущение неизбежности. Скажите, вы ритуалист, вы чутки к миру – чувствуете ли вы приближение чего-то грозного и великого?

– Конечно. Зимние экзамены. Надеюсь, что скоро покину столицу и успею подготовиться.

– Вы так серьезны. Настоящий будущий правитель.

– Магистр, – поправил Эдвард.

– Простите, что?

– Будущий правитель – мой старший брат. Я буду магистром ритуалистики, возможно, останусь в Дин Эйрин. Если великий магистр Бирн сочтет меня достойным.

– О, правитель – это состояние души. Вы умеете захватывать внимание и пленять души, как истинный король.

Алиса прижалась к нему так близко, что Эдвард чувствовал сквозь плащ все изгибы ее тела.

– Самайн – такое чудесное время, если бы не запах тлена. Прелые листья и сырая земля... ах, как это нарушает гармонию, не находите?

Эдвард немедленно чихнул. Слишком много сандала и гвоздики не давали ему почувствовать никакого тлена.

– Вот вами и овладевает простуда, разумеется. Хотите немного моих духов? Мастера из Магриба умеют делать настоящие эликсиры, в которых сохраняют аромат солнца и горячего песка. Мне привозят их моряки прямо оттуда.

Она ловко вытащила из-за корсажа тонкую склянку с золотистой жидкостью, хотела откупорить, и тут сырой воздух встрепенулся от колокольного звона. Часы на башне городской ратуши отбивали шесть. Младший принц вежливо, но непреклонно стиснул руки Алисы, внезапно осознав путь к спасению от ее подернутого поволокой взгляда и настойчивости.

– Как быстро летит время, когда вы рядом! Надеюсь, вам лучше? Мне жаль, что я вынужден вас покинуть. Слышите, часы бьют шесть? Мне пора возвращаться к отцу, он не привык ждать. Позвольте, я верну вас в общество подруг!

Он светски щебетал не хуже сестренок Мэйвинтер, не давая даме опомниться и вставить хоть слово. Когда Алиса поняла, что прогулка закончилась, он уже почти подтащил ее к двери графского особняка. По ее побледневшему лицу пробежала тень, но возразить принцу она не могла.

Вручив Алису графине, Эдвард быстро откланялся, поблагодарил за прием цветисто, как мог, и, с трудом сдерживая желание бежать, решительно направился к выходу, где его ждала королевская карета. Он приказал кучеру отъехать на пару кварталов и остановиться. Ему очень хотелось развеяться где-то, где не было бы томных дам и девиц и никто не знал бы его в лицо. Хотелось немного пройтись пешком по напоенным влажным осенним духом улицам. Чтобы ветер унес с его волос и одежды ароматы удушливого гостеприимства графини Мур.

* * *

После веселого дома пройтись по улице и отдышаться в таверне было самое то – у Эпоны отчаянно болела голова в спертом воздухе, пропитанном запахами дешевого вина, пота, розового масла и мускусного бальзама. А в облюбованной начинающими инквизиторами таверне было прохладно, пахло вкусной едой, хорошим местным пивом, шалфеем, которым окуривали окна и двери, яблоками, сушившимися на дальнем столе. Им принесли большое блюдо тушеной капусты с колбасками на всех, большой крендель с салом и по кружке сидра каждому. Они устали за день, и аппетит вернулся даже к Конайре.

Узнать удалось не то чтобы много. Эпона еще и смущалась поначалу. Потом она поняла, что сонные девицы в одних нижних рубашках, которые говорят с ними, одновременно причесываясь, румянясь и обсуждая какие-то совершенно непонятные Эпоне вещи, – просто свидетели. Свидетели по делу. И когда дойдет до настоящих расследований, ей придется общаться и с такими, и с нищей братией, и с пьяницами, и...

И вообще это и есть настоящее расследование.

Девушек с улицы сомнительных развлечений, если собрать все слухи и считать Оливию, пропало семь. Но про одну сильно подозревали, что она просто сбежала с мужчиной, прихватив пару чужих платьев, деньги хозяйки и вообще неплохо приготовившись. Они были разной внешности, возраста и происхождения, но всех объединяло, помимо основного занятия, появление на рыбацкой пристани. Две имели привычку прогуливаться там под ручку, зазывая в свой дом. Одна собиралась купить духи в лавке заморских редкостей, откладывала на них деньги, ждала и ходила узнать, привезли ли уже, ее подруга также ждала какое-то полузапрещенное зелье. Еще одна встречалась с рыбаком в свой свободный день. Только та, которая перед исчезновением собрала вещи, на пристани не появлялась, или этого никто не знал. Она выбивалась из общего ряда, и мысленно Эпона вычеркнула ее оттуда. Непохоже.

Значит, скорее шесть. Шесть девушек. Убиты или ждут спасения.

– Если никто с пристани, о ком мы не знаем, не пропал, торговки, например, – думала она вслух. – Тогда может быть больше.

– Я вчера все там обегал и расспрашивал. Нет, никто не пропадал. Да и в лавках одни мужики сидят. Там же запрещенное часто продают, понимаешь? Покупают с кораблей и перепродают. Иногда приходится неожиданно сбегать, драться со стражей, всякое такое.

На них уже обрушили множество домыслов об Ужасе Пристани, как называли виновника исчезновений сами девицы. По их версии, это был призрак рыбака, который в ужасный шторм не доплыл до своей возлюбленной и обиделся на всех женщин. Убедившись в этом, Эпона прямо-таки услышала в голове голос магистра Кейна: «Ищите преступника из плоти и крови. Люди творят намного больше зла, чем существа из легенд и сказок».

– Может, горячего вина? – появилась у их столика служанка. – Похолодало как! Я сейчас на улицу сунулась – не иначе, вот-вот снег пойдет.

Все трое благодарно закивали.

– Снег, – Эпона поймала крутящуюся мысль. – Идет Самайн. Помните, нам говорили, что разные безумцы и преступники в дни Самайна и Йоля могут совершать свои злодейства, надеясь обрести большую силу. Может, девушек похитили для чего-то такого?

Конайре слегка позеленел и свежепринесенное вино выпил наполовину длинным глотком.

– Подожди, это значит, что они живы, – заторопилась Эпона. – Слушай, нас в свое время тоже собирались убить на Самайн – и ничего. Спаслись. Я вам потом расскажу, если хотите.

– У нас дома на Самайн зажигали семь свечей, – вспомнил вдруг Тиарнан. – А у вас?

– Конечно, это все делают, – кивнула Эпона. – Одна живым, вторая мертвым, третья еще не рожденным. Четвертая небу, пятая земле, шестая ветру...

– Седьмая удаче во тьме, – вспомнил Конайре. – Ребята, у него шесть девчонок сейчас, да? Если та самая Милдред правда просто обокрала хозяйку и сбежала. Может, он ищет седьмую?

– Семь – число Самайна. – Эпона даже вскочила. – Ты гений! Нам нужна седьмая девушка, спокойно гуляющая по пристани, чтобы он выдал себя. И это буду я!

* * *

Таверна была славная, Эдварду уже приходилось в нее заглядывать. Довольно чисто и вкусно, днем туда заходили горожане, вечером встречались и небогатые дворяне, случались студенческие попойки. Холодный ветер усиливался, нес первые снежинки и намекал, что неплохо бы выпить горячего вина или просто пива, заесть колбасками. После приторного пирога самое то.

Кто-то низко поклонился Эдварду, тот посмотрел досадливо – очень уж не хотел быть узнанным быстро и оказаться в центре внимания. Но кланялся ему слуга Горманстонов, славный старик, которого Эпона называла дядюшкой Томом. Эдвард улыбнулся и обрадовался:

– Дядюшка Том, доброго вечера. А Эпона? Ты ее ждешь?

– Как не ждать? – старик улыбнулся. – Вы подите к ней, обрадуется.

Судя по вкусно пахнущему свертку в руках дядюшки Тома, Эпона о старике позаботилась.

– Где же она?

– С приятелями по учебе, вон, в таверне. Все придумывают что-то. А я тут, при лошадках. Мало ли.

Эдвард немедленно почувствовал себя счастливым. И даже вечер показался ему намного теплее.

Глава восьмая. Близость

– Нет, – сказал Эдвард. – Нет, нет и еще раз нет. Я против.

– Ты мне что, запрещаешь? – изумилась Эпона.

– Я не запрещаю. Просто... ты меня прости, но у тебя не получится. И весь замысел келпи под хвост.

– Кстати, а вдруг это келпи, а не человек? – некстати задумался Тиарнан. Конайре немедленно позеленел в очередной раз – тогда вероятность, что Оливия жива, становилась призрачной. Эпона его успокоила:

– Нет, они терпеть не могут судоходные реки, а если попадают туда, то бесятся и нападают на лодки и корабли. Нам в Дин Эйрин рассказывали. Не переводите тему. Эдвард, почему это не получится?

– А ты пройдись туда-сюда. Ну вроде как ты, прости, такая вот девица и ищешь себе мужчину. Давай. Если кто-то пристанет, мы с ребятами разберемся. Давай покажи, я тогда объясню.

Эпона вскочила из-за стола, сбросила накидку и мысленно попыталась войти в образ. Итак... девушка из веселого квартала... в слишком открытом платье, наверняка им холодно так бродить... и откинуть голову, улыбаться надо... наверно, юбки придерживать еще, приподнимая кокетливо, чтобы нижние видно.

Она прошлась по таверне и вернулась под молчание их стола.

– Поняли? – торжествующе спросил Эдвард у двух юных инквизиторов. Те закивали, Эпоне даже стало обидно, словно они смеялись о своем, а ей не хотели объяснить. Хотя никто не смеялся.

– Прости, – Эдвард накрыл ладонью ее руку. – Дело не в том, что ты некрасивая или что-то такое. Просто ты знаешь, как идешь? Как на войну. Жестко. Знамени с гербом не хватает. И смотришь поверх голов, как будто прикидываешь, где это самое знамя висеть будет рядом с телами врагов. Я б на его месте другую поискал, а тебя обошел подальше.

– Когда я гуляла после учебы, ко мне подходили познакомиться, – вспомнила Эпона.

– Кто это подходил? – задиристо поинтересовался Эдвард.

– Неважно.

– Допустим. Но, понимаешь, ты тогда все же не похитителя и убийцу ловить шла. А просто домой. Смотри вот, как примерно надо.

Он легко поднялся, улыбнулся легкой порхающей улыбкой и обошел полукругом их стол, почти пританцовывая на ходу и откидывая ладонью волосы с лица – ладонь двигалась изящно, почти как у танцовщицы с магрибскими колокольцами.

– Вот ты даешь, приятель! – восхитился Тиарнан. – Ты в театре не играл?

– Слушайте, – сказал Конайре. – У меня идея. Вот ты и пойдешь. Там в доме, где Оливия служит, одна высокая очень девчонка есть. Она даст платье. И накладные волосы попросим.

– И я могу попросить дядюшку Тома туда съездить с запиской, – сообразила Эпона. – Он уже ничему не удивится. И меня не выдаст.

На лице Эдварда было абсолютное счастье. Такого приключения у него еще не было.

* * *

Самайн – беспокойное время. Когда завеса между мирами становится тонкой, сквозь нее всякий норовит проскользнуть. Но не тот, кто был изгнан и проклят. Он может лишь стоять у ворот и чувствовать живой ветер с той стороны. Междумирье похоже на мир, но это иллюзия. Оно подобно очень реальному сну, когда уголок сознания чувствует и повторяет: это все неправда. Нарочитая фальшь проявляется внезапно, разрушая заботливо созданный мираж.

Горт каждый год в Самайн подходил к ферну, к туманным воротам своей обширной тюрьмы. Не к тому, что у дуба друидов выводил к людям, а к тому, за которым шумели сосны мира ши, его прежнего дома. Больше четырехсот лет прошло с тех пор, как он бежал оттуда. И сейчас думал, что заключение здесь – более суровая кара, чем совет старейшин и возможная казнь. Здесь можно каждый день начинать с бесплодной и неотступной мысли – а вдруг они бы оправдали тебя? А вдруг ты бы уже вернулся к своему роду? Встал плечом к плечу с другом против фоморских каменных великанов, доблестью искупая преступление?

Каждый год Горт сочинял песню, чтобы спеть ее у ворот. Здесь она почти не имела силы, но в нее было вплетено столько чувств, что там, за воротами, она могла бы вдребезги разнести скалу. Так повелось, что Горт Галлахер грусть всегда смешивал с яростью, а любовь – с властью. Плющ карабкается наверх, к солнцу. Или увядает. Нет середины, ее ни в чем нет.

Болотная тропа вывела его к лесу. Мох пружинил под ногами, почти черные еловые стволы с колючими ветвями уходили ввысь, к серому небу, едва заметному под их пологом. Здесь все было мрачным, бурым, влажным, но совсем не пахло лесом. За пределами острова иллюзия становилась более расплывчатой. Здесь Горт не подпитывал ее своими воспоминаниями. Он слышал, что люди без магического дара воспринимают междумирье как густой туман. Отсюда все сказания о чудовищах, обитающих в разрушенных, скрытых туманом поселках, и о том, как можно заблудиться в тумане и выйти на другой стороне земли через сотню лет.

Горт не носил больше университетской мантии и роскошных бархатных колетов, положенных ректору университета и жениху принцессы. Их сменила льняная рубашка, по вороту и рукавам которой тянулась та же вышивка, что запирала двери от незваных гостей. Ветви плюща и ежевики. Изгнанник не имел права на родовые знаки, но кто же здесь, в междумирье, накажет его за эту вольность? Здесь живут обрывки памяти и снов. Пусть старейшины считают это сном о родной земле.

Поверх рубашки был намотан шерстяной плащ, по-воински сколотый фибулой у плеча. В таком плаще тепло спать под кустом у голых камней, он греет, даже намокнув под дождем. Он пахнет дымом костра, сырным пирогом, горячим вином и теплом дружеской болтовни, когда битва еще впереди или уже позади, а до дома далеко. Горт усмехнулся. Лишь великому магу можно быть таким безумным, чтобы хранить шерсть четыреста лет и тратить на это силы...

Но каждый имеет право на свою память.

Иногда междумирье поэтично – подбрасывает образы из песен и сказаний. Поэтому воротами с этой стороны была река. Отраженная, прозрачно-серая здесь и живая, с пенными барашками волн – там. Через реку, как и положено, шел мост – жестокая шутка, этот маленький мост, по которому можно идти полжизни, но так и не приблизиться даже к середине.

Горт пробовал обмануть свое наказание. В первый год заключения он сотворил воспоминание о Кристалле Души и уверенным шагом пошел по мосту туда, где вода становилась синей, а сосны пахли хвоей и солнцем. Где блики слепили глаза и перила были не серые, из рассохшегося, отполированного до безжизненности дерева, а золотисто-коричневые, буйно увитые клематисами, как водопадом лиловых звезд. Он шел, но граница между мирами была подобна горизонту. Она оставалась впереди, в двадцати шагах. И оставалась. И оставалась. Сколько бы он ни шел и ни бежал – ему вновь и вновь не хватало этих двадцати шагов.

Он смотрел вперед и видел, как стрекоза топчется у самого края миров. Раскрывает и закрывает прозрачные крылья. Он был величайшим магом среди людей, одним из лучших – среди своего поколения ши, а теперь завидовал безмозглой крылатой твари. Было в этом что-то... обидное и отрезвляющее. Иногда букашки куда умнее, чем кажутся. Еще пара сотен лет – и люди заставили бы его задуматься об уважении к ним.

Тогда он начал петь. Именно тогда – чтобы выпустить клокотавшее внутри. Песня не закручивала силу, как раньше. В прошлом старейшина рода, Горт мог разбивать ею камни и выращивать деревья, проникать в мысли и стискивать волю, как порой вьющееся растение душит дерево, на котором живет. Но здесь его слова могли только сотворять иллюзию. Песня просто была песней. Тенью силы, тенью памяти. Тень в мире теней, как и сам Горт.

Сейчас он поднялся на мост, не сбавляя шага, и оказался на середине реки. Впереди он уже видел тот, похожий на отражение в зеркале, переход к иному миру. Сегодня и по ту сторону осень была нерадостной. Цветы на перилах побило дождем, а по доскам моста разбросало желтые листья дуба и ясеня. Вода рябила от мелких капель дождя. В ушах звенела тишина. Полный штиль, как всегда, в Самайн, когда здешние силы замирают, втягивая в себя настоящую жизнь, пытаясь ее переварить и выдать похожие на нее образы. Порой жуткие. Так Горт уже встречался с трехрогими оленями, деревьями, у которых корни, как щупальца, росли из середины ствола, или нежилыми каменными хижинами с соломенной крышей, которые смотрелись бастардами лачуги и замка.

Пленник междумирья глубоко вдохнул, чувствуя, как сквозь завесу, истончившуюся в эти дни, проникает запах настоящего леса, сочной смеси дождя, речной воды, листьев, мокрой зелени и сосновой смолы. Слева и справа от него расстилалось серое зеркало воды, с одной стороны скрытое туманом, с другой – уходящее за горизонт, одетое тем же еловым лесом. Врата миров уже были приоткрыты, и здесь он чувствовал дыхание своего навек оставленного дома.

Песня началась легко, как выдох, отразилась от серой воды, потянулась к небу, потянулась к воротам, зазвенела над мостом и мертвой водой. Горт пел, закрыв глаза, и мысленно шел к воротам, проходил сквозь них, чувствовал, как дождь бьет в лицо. Как скользят под сапогами доски моста. Сейчас он почти чувствовал себя там. По ту сторону. Живым. Будто тот, кто заточил его здесь, протягивал руку и держал над пропастью, не давая снова погрузиться в вечное падение. Кто из них кого предал? Братская клятва на крови соединяет души, она неразрывна, рвать ее – как отрубать себе руку за то, что она выронила меч.

И тогда другой голос подхватил его песню, раскрывая ворота все шире. Так, что желтые мокрые листья полетели в междумирье, путаясь в волосах Горта.

Открыв глаза, Горт решил, что наконец сошел с ума окончательно. Или проклятый сын фомора дурно с ним шутит, создавая иллюзию о несбыточном, – но разве он смог бы?

Горт стоял в шаге от ворот, и лишь легкое марево напоминало о завесе, которую не перейти. А с другой стороны завесы, сейчас совсем рядом, протяни руку – коснешься, глядел на него брат по кровному обряду. Друг. Враг. Гьетал. Рыжеватые непослушные волосы, стиснутые венцом старейшины рода из медных ежевичных ветвей, трепал все тот же ветер.

Этого не могло быть. Зачем, оставив его в этой тюрьме, возвращаться? Самайн дарит самые злые иллюзии одинокому сердцу. Он питает все страсти и сожаления, которые накопились за год или годы. «Сгинь, видение. Я не верю в тебя», – трижды произнес про себя Горт, но Гьетал так и стоял напротив. И сердце Горта замерло на мгновение, когда он понял, что перед ним действительно тот самый заклятый брат, что не убил его, а выбросил в междумирье, будто хлам.

Единственный в трех мирах, кого он не смог возненавидеть.

– Соскучился? В нашем мире стало некого проклинать?

– Я не проклинал тебя, Горт. Я молчал на совете, как рыба, которую вешают над коптильней.

– Тогда зачем пришел сюда петь мою песню? Зачем зовешь меня и не выпускаешь?

– Если ты выйдешь туда, снова начнешь мутить воду людям. Если выйдешь сюда, я должен буду привезти тебя на суд старейшин, и тебе он не понравится. Но я рад, что ты жив и все так же упрям. И не забыл, как слагают песни.

– Старейшины... у тебя никогда не было своего голоса, Гьетал. А хором петь удобно – никогда не узнаешь точно, кто фальшивит.

– Ты не разбудишь мою ярость, Горт, даже не пытайся. Я не повторяю одну ошибку дважды.

– А я попробую, – прошептал пленник междумирья, поймал влетевший с той стороны лист ясеня и прижал его к губам. От листа пахло живой, настоящей осенью.

Гьетал, заметив это, чуть улыбнулся и поднес руку к своему вороту. Следуя взглядом за движением, Горт присмотрелся и увидел, что на шее бывшего друга сейчас два Кристалла Души – вместилища магии ши, того, без чего ши перестает быть собой.

Один Гьетал носил на виду, в оплетке из тростниковых стеблей и ежевики – его собственный символ. Горт забирал его когда-то, взяв в плен бывшего друга и брата. А второй, скорее всего, обычно скрывался от любопытных глаз под рубашкой. Кристалл в оправе из листьев плюща и тоже ежевики. Кристалл, по которому шла трещина после столкновения с инквизиторским посохом. Кристалл Горта, который Гьетал забрал тогда после боя у ферна и сохранил.

Теперь Гьетал сжал в ладони мерцающий синеватым светом камень и в повисшей тишине сам начал песню Горта, повторяя последний куплет. Это было легко – когда-то они слишком много пели вместе. Горт чувствовал свою магию, близко, будто стоял у источника, томимый жаждой, и не мог напиться. Хотелось протянуть руку, сорвать свою душу с чужой шеи, как ключ от тюрьмы с пояса тюремщика, вернуть себе свое. Но завеса оставалась завесой.

Песня звучала. Так же и иначе.

Горт понял ответ. Словно ему отвечал даже не Гьетал, а сама суть магии ши, светившейся сейчас в двух Кристаллах.

Ни наказание, ни опала не вечны. Вечна надежда, вечны наши узы с близкими, вечна магия, даже если она не в наших руках. Любой риск лучше медленной гнили посреди болота.

Что ж, Моран Пендрагон, мы поиграем в твою игру. Но самый страшный зверь на болоте – не ты.

А когда я, Горт Проклятый, даже здесь смогу победить каменного великана – мы еще поговорим.

* * *

Дальнюю комнату хозяин таверны предоставил им за один золотой на весь вечер, удивленно покосившись на компанию из приличной по виду девушки и троих молодых мужчин. Эпона даже слегка краснела, пока Эдвард с ним договаривался, и не хотела знать, что принц ему наговорил. Служанки посматривали на нее и шептали друг другу «думаешь, справится?», и главное было не позволить себе понять, что они имеют в виду.

Дядюшка Том выполнил поручение, не изменившись в лице. На просьбу Эпоны не говорить родителям он пожал плечами и сообщил:

– А что говорить? Велено возить – вожу, велено приглядеть – приглядел. Да и все.

А потом оказалось, что никто из ее соратников по учебе не хочет идти наверх и одевать Эдварда. Они смущенно мялись и одинаково жалобно признались в том, что совсем не разбираются, как одевать женщин. Тиарнан успел ляпнуть, что обычно они сами потом одеваются, прежде чем получил подзатыльник от друга. Зато Эдварду было весело – он всегда находился в радостном возбуждении, когда предстояло какое-нибудь сумасбродство. Эпона завидовала его образу мыслей, слишком буйных, чтобы там выжила хотя бы тень сомнения.

– Это логично. Если туда поднимутся юноша с дамой, то и обратно должны спуститься юноша с дамой. Чтобы не вызвать лишнего подозрения, – уверенно предложил принц, – вдруг у злодея есть сообщники и они ему о нас доложат? Так что я иду с Эпоной.

– Если у него тут сидят сообщники, они ему о нас уже два часа докладывают непрерывно, потому что мы орем, – насмешливо сказал Тиарнан. – Но такие обычно в стаи не сбиваются.

Эпона вздохнула. Все правила приличия говорили о том, что переодеваться в одной комнате с тем, кто не является ее мужем, – страшное дело, и мама упала бы в обморок. Но если она хочет быть инквизитором, придется привыкать. А маме знать не надо, вот и обмороков не будет.

– Хорошо. Мы пойдем наверх вдвоем. Но ты не будешь смотреть. И я иду туда не как девушка, а как инквизитор.

– Если ты переживаешь, что твой жених усомнится в твоей... э-э-э... – протянул Конайре, которому вдруг стало стыдно, что они так подставляют даму. Но Эпона залпом допила сидр и указала на Эдварда кружкой.

– Да вот мой жених. Разве он вообще способен сомневаться, как вам кажется?!

Конайре и Тиарнан радостно закивали, поняв. Хорошо, что они не принадлежали к столичной знати, потому не знали, с кем помолвлена леди Эпона, и для них принц пока был просто славным парнем Эдвардом, пришедшим им помочь. Эпона невольно позавидовала жениху: он умел нравиться и становиться своим сразу.

– Если кто-то усомнится в добродетельности моей невесты, я его... – радостно продолжил тему Эдвард.

– Задушишь чулком до смерти, – сказала Эпона, поднимаясь из-за стола. – Давайте уже закончим то, что решили. Девушки не должны пострадать из-за того, что мы слишком долго тебя одевали.

В комнате было душно. Холодным вечером там так натопили печь, будто собирались хорошенько прокоптить каждого гостя. Эдвард воодушевленно разделся до рубашки и теперь смотрел на Эпону так, что ее бросило в жар. Наверное, это было предвкушение приключения, как иначе объяснить его восхищенный и радостный взгляд?

Она до этого никогда не видела младшего принца в одной рубашке. Сквозь тонкий шелк просвечивала кожа, и эта полупрозрачность казалась еще более непристойной, чем обнаженные плечи и грудь.

– Я весь в вашем распоряжении, госпожа инквизитор!

– И ты туда же! – фыркнула Эпона, освобождаясь от наваждения и желания провести пальцами по тонкой белой ткани и почувствовать тепло под ней. – Подними руки.

Она подхватила с кровати корсаж и, растянув шнуровку, надела его на Эдварда. Выглядел он сейчас неимоверно смешно и беззащитно. А еще по-прежнему улыбался, как будто они шутки шутили, а не ловили опасного преступника. Пришлось повозиться и уложить рубашку в складки, подтянув шнуром, чтобы сделать вид, что у этой высокой широкоплечей дамы есть кое-какая грудь. К счастью, на набережной в этот час полутьма, и в свете чадящих редких фонарей никто не будет вглядываться пристально.

Склонившись над шнуровкой, Эпона чувствовала на шее теплое дыхание принца, и от этого почему-то было очень щекотно, словно до самой души. Странное, смешное и нежное чувство мешало думать, немного дрожали руки. Эпона тянула за шнур, Эдвард пытался смеяться, но выходили какие-то постанывающие хрипы.

– Ты уверена, что все правильно делаешь? Я уже похож на колбасу с этими веревками? Эй-эй... я этим местом дышал... раньше.

Когда она закончила с корсажем, то поняла, что рубашка, которая раньше была до колен, сейчас едва доходила принцу до середины бедра. Вся длина ушла на складки фальшивого бюста. Хорошо, что Эдвард стоял ровно и вниз можно было просто не смотреть. Щеки и уши налились жаром. Неужели его вообще невозможно смутить?

– Я могу опустить руки?

– Зачем ты снял штаны? Я даже не заметила когда!

– Если уж изображать, так со всей реальностью! А то так сложно поймать... настроение!

– Просто решил меня засмущать до смерти, – ворчала про себя и немного вслух Эпона, поспешно подхватывая остальную часть платья. Вскоре возмутительно обнаженные ноги принца скрылись за волнами полинявшей по низу подола, но все еще крепкой юбки, а потом под еще одной, куда плотнее.

– Ну вот, теперь я похож на пудинг!

– Не вертись. Надо их завязать, а то упадут. И ты вместе с ними.

– В твоем голосе чувствуется опыт.

– Ты просто не пробовал бегать в юбке по лесу.

– Смотреть на платья приятнее, чем их носить, – отозвался принц, сжимая то место, где у фальшивой девицы была «грудь», – да сюда, как в сапог, можно половину библиотеки засунуть!

– Не трогай, потом так же аккуратно, как я, не сложишь, и будет грудь набекрень. Подними руки, нам осталось верхнее платье. И еще прическа. И румяна.

Чем больше Эдвард скрывался за слоями ткани, тем спокойнее билось сердце. Сейчас он выглядел скорее забавно. Оставалось приколоть к непослушным кудрям еще более кучерявые накладные пряди с лентами, намазать ярко щеки, и «девица» была готова. Посмотрев критически на это великолепие, Эпона взяла проеденную молью шаль и накинула на слишком выдающиеся по сравнению с талией плечи.

Девушка вышла внушительная, но яркая. Почему Эдвард в любом самом дурацком виде сохранял такое... очаровательное спокойствие? Его глаза блестели от смеха, щеки сами раскраснелись – может, и румяна были не нужны? Наверное, выйди он голым на площадь, продолжал бы речь как ни в чем не бывало до тех пор, пока слушатели не забыли бы о его наготе!

Эпона покосилась на сложенную одежду принца и вздохнула. Было сложно представить большее грехопадение, чем то, что происходило сейчас. Штаны уже не станут для нее чем-то из ряда вон выходящим, а сопровождать «подсадную девицу» на набережную в неброском, но все же вполне женском платье было очень дурной идеей. Разбираться с каждым пьяным моряком, который решит пообщаться, они себе позволить не могли. Да и быстрому бегу юбки не способствуют.

– Отвернись, я еще не замужем, – произнесла она как можно холоднее, но все равно запнулась где-то в середине.

– То есть помогать тебе не надо? – разочарованно протянул Эдвард.

– Еще немного, и я подумаю, что ты согласился нам помогать только затем, чтобы меня раздеть!

– Ты обидишься, если я скажу «да» или если я скажу «нет»?

– Я обижусь, если ты не закроешь глаза и не распустишь молча шнуровку!

Эпона чувствовала, как пальцы принца борются с узелками, а потом касаются ее рубашки, растягивая плотные края лифа, как раскрывают скорлупу ореха. И от каждого прикосновения перехватывает дыхание. Она вдруг попыталась представить, как это будет после свадьбы. Он так же подойдет совсем близко, распустит тугой шнур и, оставив ее в одной рубашке, будет внимательно рассматривать? Или сразу обнимет, чтобы не замерзла? Или... это же Эдвард, скажет какую-нибудь глупость, и они будут стоять в рубашках и громко смеяться.

– Я закрыл глаза, и чтоб мне провести все йольские праздники у графини Мур, если буду подглядывать!

Эпона почувствовала опасный холодок у сердца. Ей вспомнилась рыжая Алиса. Ревность? Нет, скорее тревога.

– Страшная клятва, провалиться – и то лучше, – сказала она, вылезая из корсажа и примериваясь к колету. В плечах он был ей широковат, но, к счастью, не слишком сильно. Завязки рукавов спасали дело. Грудь пришлось стянуть полотенцем, чтобы колет сошелся, так что дышать им теперь с Эдвардом было одинаково неприятно. Штаны она оставила свои, которые теперь носила под платьем на занятия постоянно, и мысленно в очередной раз поблагодарила дядюшку Тома и его внучку. Штаны Эдварда на нее не влезли бы по бедрам.

В одежде принца Эпона выглядела гораздо младше, чем на самом деле. Как мальчишке, ей можно было едва ли дать лет шестнадцать. Надвинув берет с пером по самые глаза, она выпустила из-под него прядь волос.

– Можешь смотреть.

– Ух ты! Вот так и поверишь, что в роду Баллиолей завелся неучтенный младший брат!

Он смотрел с нескрываемым восхищением, и ей казалось, что в основном на ноги. Главное, чтобы никто знакомый не узнал об этой истории. Единственное, что ее утешило, – скандала с расторжением помолвки не будет. Ведь если в ответ рассказать, в чем разгуливал по улицам принц, то претензии будут уже у Горманстонов.

Тиарнан присвистнул, увидев, как Эдвард спускается по лестнице. Рыжий Конайре стал краснолицым. Кажется, что Эпона в штанах заинтересовала его куда больше принца в юбках.

– Теперь, когда вы не сказали вслух все, что не надо говорить, за что я вас благодарю, – скороговоркой произнесла Эпона, – мы отправляемся к речной пристани. Кто-то из вас будет сопровождать... нашу даму. Мы со вторым будем пьяно шататься и свернем в ближайший к пристани проулок. Оттуда удобно наблюдать.

– Тирни, ты с таким обожанием смотришь, давай, ты и пойдешь с девушкой, а я в засаду сразу, – похлопал друга по плечу Конайре.

Тот закатил глаза и приобнял Эдварда:

– Чего только не сделаешь ради друга и его сестры!

Принц попытался по-девичьи хихикнуть. Эпона понимала: обсуждать их в таверне будут до следующего Самайна. Но все ради благой цели.

Они осушили еще по кружке на прощание и на удачу и направились в сторону пристани. Легкий днем ветерок к вечеру стал кусачим, с морозным привкусом ноября. Эдвард зябко кутался в шаль. Эпона завернулась в его плащ едва ли не по уши. Тиарнан набросил на плечи «даме» свою инквизиторскую накидку из черной шерсти – у учеников на ней еще не было герба, так что ничего странного.

Шеллин была своевольной рекой, которую в этой части города одели в камень, что не мешало ей порой выплескиваться на столичные улицы, если городские маги не успевали предсказать и предотвратить наводнение. Квартал, близкий к порту, всегда считали нехорошим. Здесь швартовались мелкие посудины и шлюпки с больших кораблей, которые привозили то, что не приветствовалось законом. Зато лавчонки с товарами из дальних стран и торговцы рыбой процветали и притягивали желавших найти что-нибудь эдакое со всего города.

Эпона вместе с Конайре, старательно пошатываясь, двигались шагах в тридцати от Эдварда и Тирни. Усталость, сидр и вино помогали им выглядеть убедительно. Эпона предпочла молчать, а Конайре завел «Что будем делать с пьяным матросом?». Слуха у него не было, а голос был – точнее, рев, каким стоит останавливать взбесившихся лошадей и отпугивать медведей от деревни.

В сумерках мачты кораблей казались голым после пожара лесом. На набережной было пусто, только покачивались лодки, поскрипывали на ветру, и мелькал серой тенью то один, то другой редкий прохожий из тех, кто не жаждет внимания. Они обошли компанию оборванцев, на вид опасных, проводивших их откровенно оценивающими взглядами.

Эпона и Конайре свернули в проулок, который заканчивался тупиком, и затаились. Кто-то оставил у дверей пять пустых бочек – из-под масла, судя по запаху, – за которыми было удобно прятаться.

Какое-то время они наблюдали за тем, как Эдвард и Тирни бредут по набережной, Эдвард хихикает и машет руками. Потом одна из фигурок отделилась. Проводив «даму», ее спутник направился к друзьям в укрытие. Самый тревожный кусок набережной, который пролегал далеко от чадившего на перекрестке фонаря, Эдвард должен был преодолеть сам. Обычно трепливый Тиарнан прижался к стене за бочками и молчал, готовый в любой момент броситься на преступника.

Принц был так захвачен приключением, что в нем не было ни капли страха или смущения. Оставшись без спутника, он гордо прошествовал по набережной в сторону темноты и громко свистнул вслед паре гуляк, которые разулыбались и помахали «девице» шляпами. И тут сердце Эпоны замерло. К Эдварду приблизился высокий сурового вида мужчина в черном плаще. Его было трудно рассмотреть в потемках, но ширина спины впечатляла. Она чуть было не скомандовала «вперед», но вдруг услышала поток сквернословия, с помощью которого хриплый бас утверждал, что за такую цену можно купить каравеллу. «Дама» фальшивым и возмущенным голоском заявила, что он может жить со своей каравеллой без любви, потому что девушки не любят скупердяев. Обошлось. Несостоявшийся клиент побрел прочь, продолжая бубнить под нос, что страшные девки совсем с ума посходили.

Эпона отметила, что обиделась за Эдварда. Девицей он был, конечно, нескладной, но совсем не уродливой. Сколько она сама вытерпела насмешек из-за своего роста?

И эти размышления отвлекли ее настолько, что, когда засада выскочила из укрытия, Эдварду уже оторвали рукав, пытаясь оттащить к воде. Принц наконец вырвался и бросился в сторону от приземистого человека в шерстяной безрукавке и белой рубашке с пятнами крови. Распущенные всклокоченные волосы и странная улыбка выдавали в нем того самого безумного похитителя. Совсем не призрачного. Заметив, как его рука уверенно тянется к боевому артефакту, а губы что-то шепчут, Эпона поняла, что они имеют дело с магом. А потом – что маг этот опытен, силен и готов убивать.

Она метнулась к Эдварду, оказалась рядом, и они попробовали повторить тот ритуал, которым изгнали из комнаты Фарлея. Но их противник, не трогаясь с места и явно озадаченный подмогой своей жертве, легко отбил магический удар. А вот его огненная сфера подпалила Эпоне плащ и обожгла Эдварду руку. Да, заряды артефакта должны были закончиться, но, пока это произойдет, любой из них мог быть убит. «Это моя вина», – проскочило в мыслях, но дальше жалеть себя и стыдиться стало некогда.

Безумный маг быстро понял, что попал в ловушку и сейчас будет захвачен. Он принял бой и двумя стремительными ударами заставил отшатнутся остальных юных инквизиторов, окруживших его. Тиарнан и Конайре пробовали отбиться, но никто из них не был ритуалистом, и объединить силы в такой суматохе не получалось. А по одному они не могли создать без заряженного артефакта огненную или лучше водяную сферу достаточной величины. Приходилось самим уворачиваться и пытаться добраться до противника без всякой магии, чтобы сбить с ног ударом или сорвать артефакт с шеи.

Добраться не удавалось. Маг был ловок и быстр, как животное, он предсказывал каждое их движение и уклонялся до того, как на него бросались, отвечая магическим огнем. Единственной годной тактикой оказалась попытка прижать его к реке, так, чтобы некуда было деваться. И надеяться, что он не нырнет в смертельно холодную осеннюю воду. Все-таки он был один, а их четверо. Эпона все яснее понимала, что в плане была логическая дыра, которую никто не заметил. Они искали человека безумного, жестокого, но совсем не подумали о его магических силах. И о том, что никто из них даже посоха инквизиторского, который служил отменным оружием, пока не получил.

Как назло, набережная казалась вымершей. Гуляки разбрелись. Чадивший на ржавой цепи фонарь не выдержал очередного магического удара и сорвался на землю. В темноте, которую нарушали только неясные огни пришвартованных лодок и кораблей, драка стала еще опаснее. Наконец, похожий на загнанную крысу, противник подпустил Конайре и Тиарнана к себе так, что они уже было намерились схватить его. Но это был обманный маневр. Маг присел, ускользая от рук, и хлопнул в ладоши.

Яркая вспышка, шипение, кислый дымный запах. Эпона почувствовала, как летит, а потом ударилась о землю. Голова кружилась, сразу вскочить не удалось. Соратникам, стоявшим ближе к магу, повезло меньше, их отнесло к стене ближайшего дома и ударило о нее. Эдвард тоже упал, но, путаясь в юбках, пытался встать. Похититель бросился к нему и, перехватив поудобнее, снова потащил прочь. Как ни пыталась Эпона подняться, в голове шумело, а мир перед глазами качался. Бежать в таком состоянии было невозможно. От злого отчаяния на глаза навернулись слезы.

А потом началось настоящее волшебство.

Глава девятая. Старые тайны, новые тайны

Из дальней подворотни донесся сначала свист, каким общаются воры и бродяги, потом вопль «Наших бьют!». По набережной неслась смутно знакомая тонкая фигурка в развевающейся накидке. Казалось, что человек летит над дорогой. Ответный свист – и из темноты выступило человек пять тех самых оборванцев, которых они так осторожно миновали недавно, а еще столько же появились словно из воды – видимо, ждали под разбитой лестницей, что вела к лодкам. Эпону захлестнул крепкий бродяжий дух из чеснока, вина, грязи и ярости, которую обязательно надо выплеснуть.

– Эй, мужик! Сдается нам, девочка не хочет с тобой идти! – рявкнул тот, что казался старшим среди бродяг, остальные согласно захмыкали.

Вопившая на бегу фигурка приблизилась настолько, что по голосу и дыбом стоящему вихру Эпона узнала Чибиса Маккуина. Что за нищее воинство присоединилось, оставалось только догадываться. Но их было много, они не боялись и кинулись со всех сторон, Эдвард отчаянно упирался, а маг сильно выдохся и потратил все силы своего артефакта. Его окружили злым драчливым кольцом, но не трогали, Эдварда просто вырвали из его рук, оттолкнули за спины. Эпона смогла сесть, встряхивая головой и потеряв берет. Чего они ждут? Надо скрутить преступника, и...

– Всем стоять! Королевская инквизиция!

Раскатистый бас магистра Шихана разнесся над темной водой, и, казалось, даже течение Шеллин замерло на миг, подчинившись ему. Подхватив посох, как дубинку, наставник вроде как не торопился, но его размеренный шаг выдавал отличную боевую форму.

Поединок с окруженным магом, который уже не мог прикрыться Эдвардом, был коротким и совсем не магическим. Если магистр Эремон любил приемы, пришедшие из страны Мин, то Шихан управлялся посохом как разбойничьей дубинкой быстро, просто и уверенно. Правильный удар по плечу вывел руку мага из строя мгновенно, следующий разбил его артефакт. Когда Эпона смогла подойти, то все уже кончилось. Кажется, магия не понадобилась вообще.

Эдвард стоял в порванном платье и пытался выровнять дыхание, Эпона встала рядом с ним и поняла, что принцу по-прежнему захватывающе весело. Шон Шихан держал незнакомца, заломив ему руки за спину. С нескрываемым уважением смотрели на него городские оборванцы – Чибис уверенно пристроился между ними.

– Ну что, госпожа инквизитор, за идею хвалю – наверняка ваша, – магистр Шихан нашел Эпону взглядом. – Но до конца, смотрю, не продумали. Выманили, а дальше-то что? Мы разбойника ловили, а когда поймали, он нас бить начал?

– Я не разбойник, – прошипел пленник и бессмысленно дернулся – из железной хватки Шона Шихана не вырвался бы и бык.

– О том, кто ты, мы сейчас вдумчиво поговорим. А пока, Маккуин, раздай своим приятелям, что положено. Чтоб они и в другой раз закону помогали, а не наоборот.

Чибис отошел в сторону, развязывая кошель с деньгами. Оборванцы устремились за ним. Эпона отметила, что все они примерно того же возраста, что сам Маккуин – плюс-минус пара лет. Просто он самый мелкий ростом и сложением и чистенький из них. Семейного сходства нет, а вот дружеского – сколько угодно.

Подошли Конайре и Тиарнан. Один снова хромал на недавно залеченную ногу, второй вытирал кровь с разбитой губы. В свете фонаря лицо пойманного мага выглядело еще безумнее. По бледному лицу плясали тени, глаза казались черными.

– Вы не заставите меня рассказать, кто я и что я готовил! Это магия не для профанов с дубьем вроде вас! – пленник скалился так, что, будь над головой луна поярче, Эпона бы подумала, что он сейчас вскинет голову и завоет. Ей было все еще тревожно. Ведь девушек не нашли. И немного стыдно – она ведь и вправду вообще не продумала, что делать, когда они поймают преступника. Они его, а не он Эдварда!

– Ты расскажешь, где моя сестра, или я тебе сам знаешь что оторву! – бросился было к магу Конайре, но Шихан рявкнул на него: «Стоять!» Тирни оттащил друга. На его лице светилось внезапное прозрение, что за свою авантюру теперь они могут получить что угодно – от похвалы до исключения.

Эпона тем временем помогала Эдварду натянуть обратно сползающие детали верхнего платья. Пользуясь полутьмой, он обнял ее одной рукой, прижимая ближе. Сквозь ткань чувствовалось, как отчаянно бьется его сердце, все еще напоминая о неудачной драке.

– Трудно быть девушкой, – улыбнулся он, – особенно не такой храброй, как ты.

– Это глупость, а не храбрость. Наша общая. Мы ничего не продумали, и ты мог погибнуть.

– Мало ли кто что мог. Главное – что сделал или не сделал. Я жив. Ты тоже. Мы его нашли. А магистр Шихан сейчас вытрясет из него душу, и мы найдем девушек.

– Если он узнает, кто ты, то вытрясет душу из меня.

– Ну почему же? Его Высочество так настаивал на участии, что я просто не могла ему отказать... – Эдвард тихонько пропел это, картинно потупив взгляд, а потом снова рассмеялся. – Он меня знает. Так что уже все понял. Идем, послушаем. Надо еще понять, где пленницы, у которых нет своего инквизитора.

К тому времени магистр Шихан уже хорошенько взялся за пойманного. Только бить его посохом дальше, подтверждая страшные слухи об инквизиторах, не торопился, а просто встряхнул его за шиворот, как нашкодившего пса.

– Пытать тебя еще, посох об тебя пачкать... делать, думаешь, нечего? Глупости твои мне неинтересны, все вы одно и то же говорите. Ты трех учеников потрепал, со мной дрался, зная, кто я. На девицу набросился. Уже на повешение хватит.

Маг нахмурился и обиженно вздохнул:

– Понабрали в инквизицию быдла! Магия вас не волнует, только бы монет отсыпали за поимку! Дикари...

Шихан снова встряхнул его так, что голова мотнулась, чтобы прервать. За ним внимательно и молча наблюдали все ученики, включая вернувшегося Чибиса.

– Так и есть! На деньги хоть пива можно купить после тяжелого дня. А слова твои чего стоят? Ладно бы что интересное – одно и то же твердите. Либо «я не хотел, на меня нашло, это все Самайн, полнолуние, новолуние и ветер с юга», либо «хотел – вот и сделал». О чем говорить?

– Много вы понимаете в людях! У меня действительно был план. Я не какой-нибудь косноязычный болван, идущий за своими минутными желаниями.

Прозвучало гордо. Шихан усмехнулся:

– Я, положим, в людях не понимаю – у меня работа их ловить, а уж понимают другие. Но хоть бы девчонке, – он кивнул на Эдварда, – рассказал, что с ней делать собирался. Она вон вся дрожит, под впечатлением еще. И нашей девушке рассказал бы, которая с ней рядом стоит. Раз уж тебе, похоже, с женщинами общаться интереснее.

Пойманный маг рассмотрел Эпону – потеряв берет и шпильки, растрепанная, с полузаплетенными волосами до пояса, она уже совсем не напоминала юношу – и улыбнулся ей почти приязненно. Она выдержала его взгляд и чуть улыбнулась в ответ. Вышло криво.

– Женщины умеют слушать, в отличие от большинства мужчин, вот чем они хороши. Женщина суть вода и чаша, она несет и принимает. Мужчина суть огонь и жезл, он пылает и стоит крепко, но именно женщина помогает ему крепко встать...

Эпона постаралась не покраснеть, у нее получилось, а вот у Конайре не слишком – кажется, безумец навел его на однозначно неприличные мысли.

– А раз женщина несет, то именно она может принести силу и славу мужчине. Эту седьмую пташку я привел бы к тем шести, и вместе они составили бы великий семисвечник моего Самайна. Отдав последнее свое дыхание зажженному огню, они пылали бы между водой и луной под белым парусом. А я становился бы величайшим магом Далриат в эту ночь. Вместе с семью жертвами я вошел бы в историю – да, и они получили бы свою славу. Видите, что вы испортили?

Рассеянно кивая в такт словам, магистр Шихан уже достал ошейник из белого кварца, quarzum tenens, «удерживающий». Раньше его добывали на острове Безнадеги заключенные в лечебницу Бетлем безумные маги, все больше лишаясь рассудка – но в последнее время Бетлем изменился, и на добыче особого кварца работали за хорошие деньги крепкие мужчины без магического дара, для них он был безопасен.

Едва выточенный из камня круг сомкнулся, пленника можно было спокойно связать и знать, что он никуда не денется. Этот камень поглощал магию, и не только ее, но и яркие чувства вместе с ней. Он хорошо помогал останавливать буйных безумцев, но мешал допросу, делая пленника безразличным и сонным.

– Что стоите? – как на занятии по гимнастике, сказал магистр. – Видите вон то мелкое недоразумение с одной мачтой? Он смотрел на этот корабль, пока говорил, заметили? Значит, похищенные там и, видимо, живы. Но пусть первой вон девушка наша с вами войдет. А то кто знает, девицы уличные шибкие бывают. Могут вас и лампой по башке встретить или там доской какой оторванной.

– В смысле, я захожу? – обрадовался Эдвард.

– В смысле, Ваше Высочество, не вы, а наша госпожа инквизитор. Или вместе, если хотите.

– Кто Высочество? – хором спросили Чибис Маккуин, Конайре и Тирни. А отдельно Чибис изумленно добавил: – Это что, принцесса?

– Сам ты принцесса, – констатировал Эдвард. – Принц я. Принц Эдвард.

Наступила минуты поистине кладбищенской тишины, которую наконец прервал Тиарнан.

– Знаете что? В жизни больше не пойду в веселый квартал. Вот так девушка понравится... а это принц.

Конайре просто вдыхал и выдыхал. Потом потряс головой и вспомнил:

– Так. Я сейчас об этом вообще не буду думать. Нам лодка нужна, вот что.

– Если молодому господину угодна лодка, эта простолюдинка рада будет помочь ему, – прозвучал высокий нежный голосок. – Третий Дядюшка велел подойти к пристани и узнать, нет ли нужды в помощи. Если молодым господам также нужна помощь лекаря, дедушка этой простолюдинки весьма одарен и опытен в лекарском искусстве.

Все повернулись. Рядом с ними, бесшумно подошедшая в мягкой обуви, стояла миниатюрная девушка, одетая по моде страны Мин в распашную верхнюю одежду и широкие штаны. Огромная шляпа бросала тень на ее лицо – не рассмотришь. Увидев общее внимание, она сложила руки перед грудью и низко поклонилась – сначала Эдварду, потом магистру Шихану, потом поочередно остальным, даже молчаливому после кварца пленнику.

– А, девица Ван, снова здесь, – обрадовался магистр Шихан. – Передайте поклон вашей родне, мы их помним. Ученики, что стоите, рот открыв? Девушка предлагает отвезти вас на лодке. Вперед. А тут я разберусь. Маккуин, сними с моего пояса кошелек – отведете девиц в таверну и покормите. Перепишите имена и где их найти.

Девушка снова поклонилась и повернулась, указывая путь. В мягких тряпичных башмачках она шла быстро и бесшумно, словно босиком – как только не мерзла. Эдвард, почти уже бежавший рядом с Эпоной, несколько раз обернулся, вглядываясь в игру теней под фонарями.

– Ты что? – удивилась Эпона.

– Видишь человека в шляпе? Мне на мгновение показалось, что это мой старший брат.

Эпона обернулась, но никого не увидела. Если человек и был, то отступил в густую осеннюю темноту.

– Ты хочешь сказать, здесь неофициальная встреча всей королевской семьи? По-моему, тебе все же показалось.

– Кстати, а как к вам... к тебе... короче, как теперь обращаться? – обернулся к Эдварду спешивший впереди Конайре.

– Эдвард. Как и было. Считай, что я неправильный принц.

Лодка страны Мин, шире обычной, с приподнятыми носом и кормой, украшенная разрисованной драконьей головой, казалось, приветствовала гостей. Человек, сидевший в ней, крепкий и седой, поднялся и поклонился, сложив руки, в которых держал фонарь, – желавшие быть вежливыми юные инквизиторы и принц ответили разномастными поклонами, как умели.

– Третий Дядюшка, вот друзья наших друзей, – девушка говорила на далайни, языке Далриат, и Эпона поняла, что это ее вежливость, ведь могла бы перейти на родной.

– Они хотят спасти похищенных преступником, и для этого им нужно добраться до корабля, что не понравился вам вчера. Эта бестолковая осмелилась обещать помощь.

– И была права, – кивнул мужчина. – Ван Чжэндао приветствует гостей и просит их занять места в драконьей лодке. Наша джонка с радостью примет вас. Найдется угощение, теплые одеяла и должные лекарства для больных и раненых.

Парни даже приосанились – не каждый день их так вежливо встречали.

Эпона уже знала, что никто из ее сокурсников в университете не учился, а она-то удивлялась, почему среди них ни одного даже смутно знакомого лица. На экстраординарный курс инквизиции из Дин Эйрин рвались относительно немногие – после университета можно было легко найти намного более приятное и уважаемое место, чтобы применить свою магию. Алхимиком при каком-нибудь герцоге, при нем же предсказателем, оценщиком артефактов в порту, целителем в столице. Даже хозяином лавки зелий. Ночью спокойно спишь в мягкой постели, и никто не пытается тебя убить – плохо ли?

Поэтому в столице и еще двух крупных городах существовали «Школы Даймонда Неспящего», названные по имени основателя инквизиции. Туда принимали бесплатно в основном юношей, редко мальчишек и мужчин постарше, имеющих магические способности, крепких и выносливых, чаще всего простого происхождения, но случались и обнищавшие дворяне. Их учили всему, часто начиная с грамоты, давали им краткий практический курс магии и готовили к экстраординарному – за него они чаще всего платили сами, цену для них назначали посильную.

Редкие выпускники Дин Эйрин между ними всегда были наособицу. Это оказалось еще одной причиной пропасти между Эпоной и другими учениками. Но сейчас она не чувствовала этой пропасти вообще. В небольшой лодке они сидели, касаясь друг друга, Эпона коснулась руки Конайре, успокаивая, тот благодарно на нее посмотрел. Тиарнан сел на весла, уговорив барышню Ван доверить их ему, на вторую пару весел сел Ван Чжэндао. Под резким речным ветром Эдвард обнял Эпону за плечи, и это было так хорошо и правильно, словно они не впутались вместе в опасное приключение, а катались на площадной карусели или сидели с друзьями в «Лососе», болтали и пили сидр, как раньше.

Темный силуэт корабля приближался. Это был когг – пузатый одномачтовик, на каких веками ходили торговцы с юга, длиной всего чуть больше шестидесяти футов. Чибис Маккуин, как кошка, взлетел по борту вверх, цепляясь за незаметные выступы обшивки, и скинул с кормы хлипкого вида лесенку из веревок с круглыми деревянными перекладинами.

– Ты в бродячем цирке не выступал? – восхищенным шепотом спросила его Эпона, встав на нижнюю перекладину и осознавая, как качается лесенка, даже перехваченная Эдвардом за нижние веревки. Рядом с Чибисом она чувствовала себя ужасно огромной и неловкой.

– Нет, я дома обворовывал, – с солнечной улыбкой, ощутимой по голосу даже в темноте, ответил Маккуин. – Лезь давай. Вниз не смотри, только на меня, я руку дам через два шага. Эта штука крепче, чем кажется.

С помощью Чибиса Маккуина, укладывая в голове его преступное прошлое, Эпона перевалилась через борт с сомнительным изяществом упомянутого им однажды мешка сахарных голов. За ней, шепотом ругаясь, лезли остальные. Ван Чжэндао с племянницей отправились к своей джонке за еще одной лодкой, для спасенных.

Девушки обнаружились внизу, под палубой. Продрогшие, голодные, напуганные, но, главное, живые. Высоченная, как сама Эпона, нескладная Оливия кинулась брату на шею, еще по две девицы – на шею вошедшим первыми Эпоне и Эдварду, одна досталась Тиарнану. За шумом и восклицаниями Эпона не сразу услышала, что снаружи кричат:

– Выходите! Немедленно выходите!

– Гарью пахнет, – одновременно принюхался Чибис Маккуин. – Наружу все!

Верхняя палуба горела с одной стороны, огонь лизал парус, отблески бежали по воде тревожными алыми полосами. Одна драконья лодка уже подходила, это Ван Чжэндао кричал с нее, предупреждая их, его племянница бешено гребла вровень с ним. Подальше виднелись еще две лодки. Огонь трещал за спиной.

– Прыгайте все в воду и плывите к лодкам! – крикнул Эдвард, поспешно возившийся со своей юбкой, превращая ее в укороченные шаровары. – Подберут! Конайре! Давай, на тебе Оливия и девчонка рядом с ней!

Конайре, словно ожидавший команды, схватил одной рукой сестру, второй пухленькую белокурую девушку, и вместе с ними спрыгнул с борта – кажется, они и осознать не успели. Вот уже вынырнули все трое, и белокурую первой втащили в лодку. Увидев это, еще три девушки, зажмурившись и завизжав, друг за другом прыгнули сами.

А вот Тиарнан и девушка возле него замешкались – девушка попыталась оттащить его от борта, видимо, боясь воды, и огонь тут же окружил их, словно рисуя круг.

– Я плавать не умею! – крикнул Тиарнан сквозь пламя. Девушка, прижимавшаяся к нему, просто закричала, чувствуя близкий жар. Эдвард растерянно оглянулся.

– Тряпку намочить. Любую. Ведро...

И тут девица Ван вскочила в лодке. В следующее мгновение с ее головы упала шляпа, отблеск огня отразился от блестящей шпильки в высокой сложной прическе, потом от воды – и жемчужная водяная взвесь над Шеллин собралась в фигуру кошки... нет, не кошки, тигра. Одним прыжком водяной тигр приземлился на палубу гибнущего когга, отряхнулся, как делают скорее собаки... и огонь опал, превратившись в слабое тление.

Цеплявшаяся за Тиарнана девушка снова закричала. Видимо, это был ее привычный способ выражать чувства.

Тигр прыжком перелетел борт и снова рассыпался водяной взвесью.

Эпона хотела что-то сказать Эдварду и поняла, что он смотрит даже не на тигра. И не на Тиарнана с последней спасенной, медленно осознающих, что опасность позади.

Он смотрел на третью подошедшую лодку. Там сидел на веслах его брат. Принц Эдмунд. В одежде слуги из хорошего дома.

* * *

– Ты сошла с ума. Ты могла все испортить своей попыткой увести его. Я ясно сказала – весь план исполняем на Йоль. Это лучший день из возможных.

– Почему ты распоряжаешься мной? Ты взяла слишком много власти.

Рыжая сидела перед зеркалом, расчесывая волосы, сбрызгивая их смесью лимонного сока с розовой водой. На гребне – пара капель масла сандала. Темноволосая смотрела в то же зеркало через ее плечо. Обе они были красивы той красотой, в которой соединяются данное от рождения с большими собственными усилиями. Это даже делало их чуть похожими, хотя родства между этими двумя не было. Как и дружбы.

– Потому что мой дар сильнее. И моя связь с Мораном сильнее.

– С первым я рано или поздно поспорю, со вторым поспорит само наше будущее, – рыжая усмехнулась. – Он приходит ко мне во снах. Не к тебе.

– Будь твой дар силен, тебя взяли бы в Дин Эйрин, самоучка, – темноволосая презрительно усмехнулась. – А твои сны – это лишь мечты, вот и все. Мечты скучающей молодухи, которой надоел покровитель. На сколько он тебя старше – двадцать лет, тридцать?

– Но все еще хорош собой, уважаем и щедр, заметь. И пока мне нужен. А про Дин Эйрин – ты училась там всего пару месяцев, так что это не повод смотреть свысока, – рыжая ответила такой же усмешкой. – Предлагаю не ссориться, Эния. Мы сможем поделить Морана и ключ, я уверена. А пока мы нужны друг другу.

– Конечно, Алиса, дорогая моя. – Эния улыбнулась теперь нежно и дружелюбно. – Но постарайся не расстраивать больше мои планы. Все случится в свой срок. Неудачный шаг – и твой покровитель не спасет даже тебя, не говоря уж о нашем общем деле.

Она села рядом:

– Научи лучше меня своим секретам. Верно ли, будто ты смешиваешь глину с жирными сливками и наносишь это снадобье на лицо? Ты выглядишь такой юной...

Зеркало отражало их, очень красивых, все еще разных, все еще похожих. Семь свечей, выставленных перед зеркалом, бросали дрожащие блики, подсвечивая то одно, то другое лицо. Легкий сквозняк – и лицо Алисы оказалось в тени. Словно скрытое темным облаком.

* * *

На нижней палубе джонки было уютно, как бывает только в доме. Это и был дом. Гости сидели на циновках, это оказалось не так и удобно с непривычки, пришлось скрещивать ноги. Семья Ван и команда джонки – Эпона не разобралась сразу, кто кому кем приходится, – действительно оказалась улыбчива и гостеприимна. Словно они принимали не вымокших перепуганных девиц из недорогого веселого дома вперемешку с учениками курса инквизиции и одним... ладно, двумя принцами то ли инкогнито, то ли уже не очень, а любимых, давно не виденных родственников. Не все, правда, говорили на далайни. Барышня Ван – Ван Линфэн – вместе с седовласой, все время улыбающейся маленькой женщиной, которую именовала Пятой Тетушкой, принесли всем одеял, раздали в маленьких расписных чашках невиданного жареного цыпленка в меду и фруктах, пряно пахнущий рис, острейшие, как маленький пожар во рту, овощи. Еда заканчивалась мгновенно, и так же мгновенно приносили еще. Странный напиток страны Мин – «чай» – разливал в совсем уж маленькие нежно-голубые чашечки старик-лекарь, назвавшийся Ван Цинлун. Сначала он выложил в отдельную посудинку в форме морской раковины нечто вроде сухой травы и дал понюхать всем по кругу, и только потом принялся заваривать эту траву, переливая и шепча, словно говорил с чаем. Пахло горьковато и немного цветочно.

Пока старик рассказывал о чае, принц Эдмунд мрачно смотрел на брата и Эпону. Выходить во время рассказа и церемонии заваривания чая явно было бы невежливо.

– Ты можешь объяснить гостям, что сделала на воде, А-Фэн, – то ли разрешил, то ли приказал старик, и Ван Линфэн заговорила:

– Эта слабая заклинательница испугалась за друзей своих друзей и за корабль тоже. Пусть он принадлежал дурному человеку, оставившему там огненную ловушку, но у корабля тоже есть душа и судьба, и наблюдать за его смертью тяжело. Отец этой заклинательницы давно ушел к предкам и наблюдает за ней оттуда, но он оставил подарок, искусную шпильку, а в ней доброго духа – хранителя. Отца звали Ван Байху, белый тигр, и хранитель имеет вид белого тигра.

Она улыбнулась. Эпона подумала, что минская девушка невероятно красива со своими блестящими, как черное зеркало, волосами, фарфоровым личиком в форме сердечка, удлиненными глазами, вытянутыми к вискам, и постоянной ласковой улыбкой.

Принц Эдмунд, кажется, разделял ее мнение.

Когда чашечки с поклонами передали уже по третьему разу и Ван Линфэн с Пятой Тетушкой пообещали принести разные необычные для Далриат сладости, принц Эдмунд подал знак брату и Эпоне. С неожиданно умелым поклоном в духе Мин он извинился перед хозяевами и вышел на верхнюю палубу. Эдвард и Эпона последовали за ним.

– Будет хорошо, если вы оба не скажете ничего отцу, – сказал он без прелюдий.

– Будет хорошо, если ты впредь вовремя станешь рассказывать мне о своей личной жизни, – заметил Эдвард. – Я твоим доверием не злоупотребляю, знаешь ли.

– Замечу, братец, что и о твоих приключениях в платье я заранее не знал.

– Он заранее тоже не знал, – заступилась Эпона. – Ваше Высочество...

Наследный принц махнул рукой:

– Можно уже без этикета. Мы не на балу.

– Хорошо. Вы давно их знаете?

Она хотела спросить немного другое, но сдержалась.

– Года полтора. Они прибыли сюда с шелком и перцем, и кое-кто обвинил А-Фэн во вредном колдовстве. Кое-кто завистливый. При дворе был магистр Эремон, я попросил его помочь, и он помог. А я стал приходить на джонку. Мне...

Он помолчал, подбирая слова.

– Мне всегда хотелось путешествовать. Море. Далекие страны. Корабли. Я бы, как они, мог на корабле жить и не сходить на берег совсем. Мне по ночам море снится.

– Ты тоже не хочешь корону, – понял Эдвард. Старший брат не ответил – зачем говорить очевидное.

– А кое-кто завистливый... мы с Эпоной ведь ее знаем?

– Знаете. Эния Магуайр, фрейлина. Скользкая девица. Но сестра от нее без ума.

Все трое помолчали. Эпона вспоминала, что именно она когда-то пристроила свою бывшую компаньонку и единокровную сестру в свиту принцессы, повинуясь душевному порыву. Вот он, результат.

– Брат, Линфэн знает, кто ты? – неожиданно спросил Эдвард.

– Нет. Она думает, я просто сын одного из придворных.

– Скажи ей, ладно? Тогда вместе решите, что делать. По-честному.

– Скажу. Но не сегодня уже.

Наследный принц посмотрел на Эдварда, на Эпону, помолчал, потом улыбнулся:

– Я за вас обоих от души рад. Завидовал бы, но завидовать Эдви не умею. Хорошо, что вы есть друг у друга.

* * *

Дядюшка Том почти на руках вытащил сонную Эпону из кареты и повел в темный особняк. Когда напряжение спало совсем, она поняла, как устала в этот безумный день и вечер, как болит все тело после короткого боя на пристани, карабканья на борт когга, непривычного сидения на циновке.

Она уже предвкушала, как разденется без служанки и упадет в кровать, когда осознала, что в зале горят свечи. Голос отца окликнул:

– Поди сюда, дочь.

Эпона тяжело вздохнула и послушалась. Отец сидел подле камина за низким столиком, с кружкой в руках. Указал ей место напротив себя:

– Сядь. Поговорим. Можешь выпить.

Перед ней оказалась вторая кружка. Горячее вино с пряностями.

– Я не хочу пить.

– Как знаешь. Послушай меня. Скоро ты выйдешь замуж, и отвечать за тебя станет муж. Но пока ты живешь в моем доме, ешь с моего стола, и отвечаю за тебя я. Так?

– Я сама за себя...

Кулак отца ударил по столу.

– Молчать! Ты сама – еще не сама. Выйдешь замуж, родишь и овдовеешь – вот тогда скажешь «сама». Не раньше.

Эпона вскочила на ноги. И тут же поняла, что не сможет возразить против главного. Она живет в доме отца. Она ест с его стола. Она приехала в его карете, и старый Том – его слуга.

И у нее нет возможности гордо повернуться спиной и выйти в мокрую ветреную ночь. Нет сил.

– Вот и молчи, – кивнул отец. Отпил из кружки. Посмотрел на Эпону и заговорил мягче: – Ты могла предупредить? Не Тома гонять, так мальчишку любого из таверны за пару монет отправить. Могла сказать, где ты, что с тобой, когда ты вернешься?

– Отец, я, – она растерялась. – Я же сама не знала. Мне в голову не пришло...

– Что мы не знаем, где ты? Что я ночью поднимаю с постели магистра Кейна? И только от него узнаю, что вы ловили преступника, а потом отправились на джонку?

Эпона села. Отпила вина:

– Отец, простите меня. Я поступила плохо. И... спасибо, что не магистра Мандевиля. Он бы своими разговорами меня...

– Магистр Мандевиль был слишком занят вечером и будет занят ночью.

Эпона посмотрела удивленно. В интонации отца было нечто странное. Он не сплетничал, нет. Другое.

– У вас завтра нет занятий. Отсыпайся, я прикажу подать завтрак в твои покои. Сегодня вечером убили Алису Хей. Ближайший день ваши наставники будут заниматься только этим.

Эпона не сразу поняла. Потом вспомнила.

– Рыжая? Из круга графини Мур? Я не знала ее фамилию и видела только однажды. Но... чем она так важна, что у нас не будет занятий?

– Не с девицей, еще и просватанной, вести бы такие разговоры. Но все равно узнаешь. Она любовница магистра Мандевиля, давно и прочно. А до того сменила двух или больше покровителей. От кого-то из них у нее дочь, может, и от Мандевиля. И убили ее магией.

Эпона просто смотрела на отца, пытаясь уложить в голове услышанное.

– Допивай и иди спать. И никогда больше не делай так, как этим вечером.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Глава десятая. Большая йольская беда

Так безумно начавшийся ноябрь выдался холодным. По ночам часто шел снег, в утреннюю промозглую темень все тяжелее было выходить. Под ногами хрустела прихваченная инеем сухая трава. Страшно мерзли руки.

К расследованию смерти Алисы Хей учеников не подпустили, как они ни просили. Беатрис плакала по Алисе как по лучшей подруге, Эпона ее жалела, но даже жалеть сил толком не хватало. Наступило то самое темное время года – от Самайна до Йоля – когда жизнь словно в черном густом тумане. Трудно проснуться. Трудно шевелиться. Трудно говорить. Хочется спать, спать, спать. Пробуждением от этого состояния для столичной знати Далриат всегда был большой йольский бал, так что после учебы Эпоне приходилось мерить платья и вежливо обсуждать с матерью прическу. Зато на учебе разговоры были интереснее и приятнее. Первоначальный лед между ней и соучениками растаял совсем.

Эдвард вернулся в Дин Эйрин. Он со смехом вспоминал и пересказывал свои приключения в Самайн, учился, ходил вечером в «Королевский лосось» с кучей приятелей – и понимал, что все больше скучает по невесте. Теперь она не забывала отвечать на письма, будто та ночь на набережной, а потом на гостеприимном корабле торговцев империи Мин стала в их жизни важной чертой, за которой симпатия превратилась в близость. Общее дело, общий страх, общая боль, общая радость.

Разве не это на самом деле называется любовью?

Эдвард не знал. Он знал только, что перебирает воспоминания, как ее руки касаются его кожи, как пахнут ее волосы и как ей на самом деле уютно в его объятиях. Перебирал и ждал Йоля.

Время летело быстро. Может, виной тому был уменьшающийся день, в который юные ритуалисты пытались впихнуть как можно больше учебы. Не все ритуалы было возможно делать в полутьме. Но и рано наступающими вечерами студенты не скучали.

Заседая в «Королевском лососе» за кружкой горячего вина, бакалавры бурно выбирали йольского коня и его свиту. У конской должности было множество плюсов и только один минус – деревянная голова, внутрь которой помещали свечу, была очень тяжелой, и к концу прогулки по городским улицам начинали отваливаться руки.

Эдвард предложил собраться очередным вечером и зарядить артефакт, который заменит свечу. Долго, конечно, возиться. Но если хотя бы вшестером, то заряда хватит на день, а то и дольше. Ему же не взрываться предстоит, а просто мерцать таинственным светом в пустоте деревянных глазниц. Гриву этому коню переплетали тем временем девушки из младших, меняя выцветшие ленты и тесьму на новые, яркие, с бубенчиками.

Йольский конь, накрытый простыней, ходил в самый праздник по городским домам, а его слуги стучались в окна и двери, распевая песню. Потом просились войти. Отвечали им хозяева, высовываясь в приоткрытую дверь или окно, обязательно в рифму. И по традиции отказывали. Так и препирались в стихах, пока не заканчивались рифмы или терпение. Потом, если последнее слово оставалось за конем, всю ватагу приглашали отведать чего-нибудь к столу, а если побеждали хозяева, то просто угощали компанию пирогами и сидром. Студенты победнее обожали эту традицию особенно и рассказывали байку про то, как некий Фил из бродячих пэйви успел пройтись по сто одному двору, везде пообедал, да еще и унес под лошадиной простыней корзину снеди, которой хватило на всю мужскую коллегию.

Сам младший принц никогда не встречал Йоль в университете, его ждал большой королевский бал в столице, самый роскошный в году и невыносимо для него скучный. Он тоскливо оставлял здесь бурное веселье, друзей, немудрящие забавы, после которых чувствовал себя хмельным, объевшимся, охрипшим от песен и не по-зимнему счастливым, даже если за окном сыпал дождь пополам со снегом. Во дворце все было иначе. Церемония длиною в день, каждый момент которой расписан, а между официальными поздравлениями надо успеть потанцевать.

Но сейчас он впервые не жалел об этом. Потому что на балу будет Эпона. Они сядут рядом, ведь они жених и невеста. Они будут вместе танцевать. И пойдут погулять между танцами и переменами блюд.

Сердце Эдварда замирало от мысли о том, что он задумал. Есть решения, которые принимаешь долго и мучительно, и каждый день промедления будто откусывает от тебя по кусочку. А есть те, что вдруг ударяют в голову, и ты стоишь, оглушенно хлопая глазами, и пытаешься понять, как раньше-то не додумался до этого? Магистр Бирн все чаще замечал, что его ученик не всегда может сосредоточиться и что-то вертится в его мыслях, порой вырываясь на свободу. Он мягко пенял ему, тогда Эдвард со смущенной улыбкой смотрел в окно или книгу перед собой, но все равно видел лишь грядущий йольский бал. Точнее то, как он поговорит с невестой и отцом. И как сразу все переменится к лучшему.

Оставалось дожить до Йоля. К счастью, в Дин Эйрин хватало интересного, и это интересное вовлекало Эдварда. Например, омела.

Четыре года назад Эдвард стал одним из свидетелей возрождения друидов, а потом – очищения от клеветы их репутации. Когда-то считалось, что друиды проводили жестокие кровавые обряды, убивая людей, а их магия вредна и опасна. Тогда их традиции сначала запретили, а потом и забыли. Но оказалось, что их оболгал и чужими руками уничтожил тот, кто ценой их жизней разрушил мост между мирами на четыреста лет, так что магия, что приходит в мир людей из мира ши, ослабла. Это сделал преступник Горт Проклятый в своей жестокости и гордыне.

За четыре года многое изменилось. Друидическую магию, собирая ее по крупицам, уже преподавали в Дин Эйрин на курсе ритуалистики. И сам ректор Дин Эйрин со своим учеником и ближайшим помощником Стенли Рэндаллом воссоздали ритуал срезания йольской омелы с ветвей величайшего из дубов. Огромный дуб, выращенный из ветви уничтоженного четыреста лет назад священного дерева, теперь рос поблизости от входа в ферн – проход между мирами. Он соединял собой все миры нерасторжимо и на века.

Эдвард сам попросился участвовать в ритуале срезания омелы, узнав, что ее отправят на тот самый большой йольский бал:

– Я же в любом случае поеду во дворец! Так почему бы и не в компании самого почетного куста в королевстве?

В назначенный день пришлось проснуться задолго до рассвета, потому что к полудню надо было уже стоять под дубом, а ферн не так уж близко от университета. Эдвард выбрал самый теплый плащ. Снег пока не лег, но земля под ногами промерзла и украсилась узорами инея. Лиценциат Стэнли Рэндалл и еще один помощник из старшекурсников уже стояли с фонарями у конюшни, ожидая, когда им выведут лошадей.

Фонари мерцали в темноте, луны видно не было вовсе, и лошади опасливо фыркали, косясь на очертания деревьев и камней. Эдварду было тревожно, будто он ехал по пустоте, из которой лишь в свете фонаря выплывает то кусок дороги, то ветка дерева или очертания куста. Время без времени, поворот в темноту, предзимье. Время страшных сказок, время морока. Вроде бы проще не бывает – город, деревенька, поля, лес, мост через реку и холмы. Но стоит уйти свету – и они наполняются предчувствием опасности. Каждый шорох кажется звериным шагом, каждая тень – чудовищем.

Заметив, что его спутники притихли, а лошади нервно прядают ушами, держась подальше от краев дороги, Рэндалл начал песню. Эдвард подхватил мелодию, и в этом нестройном хриплом пении пришла особая магия, магия человеческого веселья. Как можно бояться, представляя себе простака Генри, который торопится на ярмарку?

На ярмарку Генри собрался пешком,

Ой-ей, ой-ей, собрался пешком.

Леском за леском, лужком за лужком

Он к городу топал с огромным мешком.

Ах что же, ах что же у Генри в мешке?

Ой-ей, ой-ей, у Генри в мешке?

Все то же, все то же, что и в кошельке,

Но в город зато идет налегке.

Зачем тебе, Генри, дырявый мешок?

Ой-ей, ой-ей, дырявый мешок?

Дальше песня разделялась на голоса. Рэндалл сурово спрашивал Генри про мешок, про то, что он решил купить на ярмарке, чем собирается платить, а Эдвард и его спутник на разные голоса отвечали. У песни этой было куплетов пятьдесят, не меньше, в которых слушатель узнавал такие мелочи из жизни Генри, которых порой не знал и не хотел знать о собственном брате. Если песня вдруг кончалась, а дорога нет, разрешалось придумывать свои варианты вопросов и ответов.

Эдварду вдруг стало интересно – а если этот Генри действительно существовал, на каком вопросе он бы просто дал вопрошающему в глаз и отправился на ярмарку в тишине? Но о таком варианте песня умалчивала.

На рассвете заметно похолодало, но ехать стало веселее. Трава по бокам дороги так и белела изморозью, над рекой клубился туман. Пахло снегом. Почему-то многие считают, что особые моменты, ритуалы, церемонии должны быть торжественными, как королевские приемы, но Эдвард понимал, что песня, фляжка с вином, жующий пирожок с капустой спутник настраивают на праздник куда лучше светской беседы. А значит, и на праздничный ритуал.

Омела лохматыми зелеными шарами виднелась издалека на голых дубовых ветвях. Йоль – суровое время. Мало кто из живых берется противостоять зиме, не засыпает и не прячется от грядущих морозов. Человек как раз из таких, упрямых, стремящихся к вечной если не жизни, то хотя бы памяти. Зеленые листья и белые ягоды омелы напоминали о том, что и в самое темное время есть надежда. Даже если мы не переживем эту зиму, лето настанет.

Но лучше, конечно, пережить.

Рядом с дубом было неожиданно тепло, даже трава оставалась зеленой, не жухлой, не тронутой морозом. Видимо, теплое дыхание ферна тянуло из междумирья влажный туман. Лошадей привязали, не доходя до места, они всегда отказывались идти дальше, за холм. Дорогу к дубу, как и простаку Генри, ритуалистам предстояло пройти пешком.

Рэндалл подвесил к поясу тот самый серп, которым пользовались друиды в древности и который в свое время был избавлен от скверны убийства проливной дождевой водой. Теперь он использовался только для того, чтобы срезать омелу, для чего и был создан. Бледное предзимнее солнце смотрело ласково. Смотрело, как Рэндалл достал из котомки свежий хлеб, разломил его, бережно уложил у корней дерева. Вылил под корни молоко, и оно медленно впиталось в промерзшую землю, передавая ей тепло человеческого дома. Как трое ритуалистов встали напротив могучего дерева и начали ритуальную песню.

Это было то, за что Эдвард больше всего любил ритуалы. Ощущение себя частью чего-то большого, порой огромного. Он становился частью круга, частью мира, четко зная, что делает и зачем. В обычной жизни Эдварду этого слишком часто не хватало.

Потом Эдвард и второй юноша растянули под одной из дубовых ветвей белый плащ с вышитыми на нем золотыми узорами – листьями дуба. Младший принц восхищенно наблюдал, как Рэндалл ловко забирается на дерево, садится на ветку верхом и одним движением серпа срезает зеленый шар, пушистый и легкий. Это не убивало омелу, лишь снимало с нее лишнее. Праздник начинался здесь, в тихом холмистом уголке, куда не заглядывал даже северный ветер.

Только одно неприятное чувство не оставляло Эдварда. Будто кто-то наблюдал за ним оттуда, из темноты прохода между большими камнями, где начиналась пещера, ведущая в междумирье. Ворота, сегодня снова открытые настежь.

* * *

Семейство Горманстонов собиралось на йольский бал бурно. Герцог и герцогиня накануне вечером крупно поссорились, и теперь отец Эпоны, как умел, извинялся перед женой. Это означало, что он мрачно молчал, а на каждый вопрос отвечал «как будет угодно моей драгоценной супруге», не слушая. Фарлей был угрюм, трезв, и от золотой вышивки и тесьмы на его одежде слепило глаза. «Тоже мне, йольское солнышко», – подумала Эпона.

В ее голове бесконечно звенел звонкий голосок Беатрис, которая обсуждала, как важен в этом году зеленый цвет, и сокрушалась, что муж отказался от зеленых деталей наряда, а значит, и от счастья в будущем году. Даже гадалкам из пэйви не пришло бы в голову связывать цвет одежды на балу с удачей. Тем более на год. Но жена брата не училась в Дин Эйрин, так что в ее голове смешивались советы модниц и самые нелепые слухи о том, как работает магия. Все равно было хорошо, что она отвлеклась от смерти Алисы.

Чтобы разместиться удобнее, ехали на двух каретах, в одной – герцог с сыном, во второй – три дамы. Мать сделала Эпоне сомнительный комплимент, который можно было перевести с великосветского языка как «сегодня ты больше похожа на женщину, чем обычно». Эпона решила считать это одобрением, тем более что действительно выглядела хорошо и знала это. Темным волосам подходил терракотовый оттенок шелкового платья, теплый, как огонь в камине или свежевыпеченный хлеб. Эпоне всегда нравились коричневые оттенки, но так часто одевались простолюдины, а герцогской дочери не подобало быть блеклой. Мать предпочитала королевский синий, и ткани для ее платьев красили лазуритом, который привозили торговцы из Магриба. К счастью, в этом году Эпона смогла отстоять свое мнение, во многом из-за неожиданной поддержки отца, буркнувшего жене: «Да пусть идет в чем хочет», и Беатрис, подхватившей: «Милой сестрице известно, что нравится ее жениху, прошу, матушка, позвольте ей».

Эпона неожиданно для себя радовалась, что помолвлена. Она была уверена, что Эдвард избавит ее как от назойливых вопросов, так и от мастеров соблазнить девушку, в которую, как они уверены, никто не влюблен. Эти дамские угодники раздражали Эпону с самого первого ее бала. Они принадлежали к обедневшим знатным семьям и с лицами охотников подхватывали девицу, выдавая сонеты поэтов прошлого века за свои, кружа ее по залам и саду, изображая прекраснейшего из кавалеров. За глаза же смеялись с приятелями, как «выгуливали кобылу» ради приданого. Когда она пару раз продолжила «только что сочиненное в восхищении от ваших сияющих глаз стихотворение», от нее подобные типы отстали все разом. А потом отец объявил о помолвке с принцем, и та защитила ее от любых ухаживаний.

Ее немного беспокоили последние письма из Дин Эйрин. Между строк о ритуалистике, о приятелях, о делах Эшлин, которая так и не научилась грамоте, поэтому просила Эдварда написать пару строк названой сестре, об осенних холодах, она читала напряженное ожидание. Младший принц слишком часто вспоминал их прошлые приключения и упоминал о том, что нынешний Йоль будет особенным. Эпона устала от гаданий и решила, что принц сам все расскажет, но надеялась, что «особенным» в понимании Эдварда значит что-то лучше, чем предложение отправиться спасать мир прямо в бальном платье.

У королевского дворца стояли кареты со знакомыми гербами. Высшее общество Далриат собиралось на главный праздник. Отметить возвращение солнца и зажечь в сердцах новый огонь нового года. И обсудить новые сплетни, конечно же. Как без этого?

Четыре года назад в привычные традиции празднования Йоля ворвались новые веяния. Перед йольской ночью во дворец для украшения торжественно привозили омелу с Дуба-между-мирами. За этой самой омелой специально посылали карету королевской почты, которая неслась от университета в столицу во весь опор, а на каждой станции ей меняли лошадей. Вечнозеленая омела символизировала жизнь вопреки зиме. Она росла в виде шаров выше головы человека, значит, напоминала о солнце, хоть зеленое солнце было бы смелой фантазией. А декабрьские ягоды делали ее еще и пожеланием плодородия даже зимой. Во времена друидов под омелой целовались приглянувшиеся друг другу мужчина и женщина, прося зеленый шар, чтобы союз их был благословен стойкостью, теплом и ребенком.

Сегодня с венками из омелы и должен был приехать Эдвард. Он писал, что Стэнли Рэндалл, которого ректор Бирн все больше посвящал в управление университетом, видно, готовя себе достойную смену, взял его с собой. И что жаль, что нельзя пригласить на бал новых приятелей Эпоны по учебе. Эпона улыбнулась, представив себе рыжего Конайре, который приглашает на танец какую-нибудь из девиц Мэйвинтер. Он бы точно от смущения выпрыгнул из воротника.

Гости собирались в парадном зале, переговаривались, любовались изящными букетами сухоцветов, венками из еловых веток и серебряных лент, затейливыми подсвечниками, ветками остролиста с яркими каплями алых ягод. Отец сразу отошел к мужской компании, которая обсуждала корабли из страны Мин и спорила, чей флот мощнее. Фарлей стоял рядом с женой, похожий на солдатика из мальчишеских игрушек, «кочергу проглотил», как сказал бы Чибис. Их одна за другой, нежно беря Беатрис за руки, приветствовали соучастницы собраний у графини Мур.

Сама графиня тоже была здесь, как обычно, пышно разряженная в темно-алое и вишневое. Она смотрела в глубину темнеющего сада и отражала на лице не просто спокойствие, но спокойствие самодовольное. Это при том, что каждая вторая дама хотя бы раз обернулась и окинула ее таким взглядом, будто у графини вырос хвост.

А потом в зал вошел магистр Мандевиль, и Эпона почувствовала, как на мгновение повисло молчание. Занятые до того разговором гости поворачивались и застывали, поедая его глазами с тревогой, сочувствием, жадным любопытством – кто как. Глава королевской инквизиции, столичный щеголь, он явился сегодня в скромном темном колете без украшений и с траурной белой повязкой. Он выглядел как человек, недавно потерявший супругу, и многим было известно, с кем он жил последние восемь лет. И кем была эта женщина.

За руку магистр Мандевиль вел рыжую девочку лет восьми, хорошенькую, как куколка, с пышной по-взрослому прической. Ее зеленое богатое платьице тоже было украшено траурной повязкой выше локтя. На большом йольском балу обычно было мало детей, для них устраивался отдельный, через одно утро, бал восходящего солнца. Присутствие ребенка здесь могло означать лишь одно: сам король это позволил. Сам король допустил сюда девочку, рожденную вне брака.

Вокруг магистра Мандевиля и девочки образовалась пустота. Та опасная пустота, когда все общество разом может вынести некий приговор. Пусть Эпона ничего хорошего не могла сказать про погибшую Алису, своего учителя ей внезапно стало жалко. Она не думала, что этот придворный павлин способен на искренние любовь и преданность вопреки мнению общества.

Она сделала шаг вперед – поздороваться. Но первой к магистру Мандевилю подбежала Беатрис, отпустившая руку мужа.

– Магистр Мандевиль! Я так сочувствую вашей утрате, – лицо Беатрис болезненно сморщилось от близких слез, но она не позволила их себе и протянула руки девочке: – Агата, милая! Изумительное платье! Как мне жаль, я не знала, что ты придешь, моя хорошая, я непременно принесла бы подарок. Может быть, твой отец отпустит тебя ко мне в гости?

Девочка обняла Беатрис, как обнимают близких. Магистр Мандевиль обвел общество глазами и произнес четко и спокойно:

– В день большого бала я хотел бы представить вам мою дочь, Агату Мандевиль.

Мысли Эпоны полетели дальше. Она попыталась представить, как бы обращался с ней Эдвард, если бы общество ее не приняло, если бы она была не дочь герцога, а куртизанка или преступница. Титул – надежный щит от нападок. Но даже он треснет, если презреть приличия так, как сделал сейчас Мандевиль. Она все же промедлила поздороваться. И не сразу поняла – почему. Потому что ее учитель смотрел на нее так, словно отталкивал взглядом.

Великому магистру инквизиции несказанно повезло. Само провидение избавило его от бестактных вопросов. Двери распахнулись, и церемониймейстер объявил, что сейчас войдет Его Величество Альберт III. Гости разошлись по обе стороны ковровой дорожки, ведущей к трону, и почтительно застыли. Сейчас было не время для сплетен и осуждения.

Король шел, чуть кивая склонившимся подданным. Он был улыбчив и кругл, но за этим благостным шарообразием скрывался чуткий и мудрый правитель, который хорошо знал, когда нужна мягкость, а когда жесткость. По верху мантии шла цепь, украшенная алыми рубинами, столь же яркими, как цвет остальной ткани. У трона, куда направлялся правитель Далриат, уже сидел пятнистый пес. Избавленный от дворцового этикета с поклонами, он вместе с хвостом вилял всем собой так, что дергались висячие уши. Сев на трон, король Альберт привычно положил руку на подлокотник и тихонько раскрыл ладонь, в которой лежало печенье. Самый искренний из подданных тут же слизнул его одним движением языка.

Едва гости выпрямились, как церемониймейстер объявил, что прибыли помощник ректора Дин Эйрин и Его Высочество, младший принц Эдвард. Вслед за его словами четверо слуг внесли в зал огромный поднос. На подносе лежали шары омелы, украшенные свечами, красными мелкими яблоками, до блеска натертыми маслом, и белыми лентами. Стэнли Рэндалла Эпона едва узнала. В парадном колете с серебряным шитьем он смотрелся равным Эдварду. Пусть происхождение у него было довольно необычное и несколько скандальное, однако сына одного из настоящих ши даже у помешанных на высокородности придворных не повернулся бы язык назвать простолюдином. Сейчас Рэндалл произносил приветственную речь и говорил королю, что омела станет в эту ночь символом вечной жизни, которая даже зимой не теряет листвы, дарит удачу, помогает исцелить душевные раны, побеждает дурные мысли и благословляет влюбленных и брак. Говорил он прекрасно.

А Эдвард, казалось, не видел этого зала, отца, омелы, придворных и даже пса. Он смотрел Эпоне в глаза и так улыбался, будто десять лет не видел солнца и оно наконец взошло. Во всем его облике читалось радостное нетерпение. Он долго ждал воплощения своих планов, и теперь между ним и этим самым воплощением были только правила приличия. Эпона почувствовала, как под его взглядом ей становится жарко. Нельзя вкладывать во взгляды столько чувств, это так же непристойно, как пройтись по залу голым. Все же видят! Нет... все смотрят, а видит Эпону только Эдвард. Видит такой, какая она есть, и не ждет, что она станет другой.

Король отозвался ответным благословением и благодарностью университету, после чего поднялся и направился в обеденный зал, куда за ним двинулась толпа. Эдвард подошел к Эпоне и подал ей руку:

– Я пытался сегодня заблудиться в тумане, но мысли о тебе не давали сбиться с пути.

– Так уж мысли? – усмехнулась Эпона его хитрой улыбке.

– Ну еще немного песня про Генри и умная лошадь. Мне кажется, эти лошадки вернулись бы в университетские ворота даже с луны.

– Хорошо, что ты не умеешь летать, а то рано или поздно мне бы пришлось искать тебя на луне.

– Я просто пока не пробовал. Но я верю, что ты найдешь меня в любом невозможном месте.

Эдвард говорил, прижимаясь губами к ее пальцам, и даже сквозь перчатку она почувствовала горячее дыхание. Он научился смущать, не выходя за рамки приличий. Правда, в голову Эпоны закралось сомнение, понимает ли Эдвард, что именно она сейчас чувствует. Вряд ли. Просто ведет себя как последний... принц!

Король уже восседал во главе стола перед огромным блюдом с олениной. В ароматы мяса и специй вмешивалась тонкая нота розовой воды, в чашах для ополаскивания рук плавали лепестки. Принцесса Маргарет очень любила розы, так что королевский розарий занимал треть сада. Стол тянулся через весь зал, и сложно было не вспомнить, что последний раз Эпона ела рано утром и очень скудно – наедаться перед королевским пиром считалось неприличным в высшей степени.

Свежий хлеб, паштет, жаренная на вертеле индейка, свинина в винном соусе, грибы с корицей, перцем и шафраном, сладкий пудинг пейн фонью из белого хлеба и топленого молока, в медовом сиропе с имбирем и гвоздикой. Мясную и птичью перемену блюд Эпона пережила достойно, но к рыбной ей уже захотелось самой спросить у Эдварда, что тот задумал. Но младший принц увлеченно лакомился форелью с базиликом и рассуждал, что неплохо бы вместе с омелой вернуть в королевский дворец традицию йольского коня. Эпона представила себе, как Фарлей в простыне и с деревянной лошадиной головой гоняется за девушками по бальному залу, и ужаснулась.

К тому моменту, как подали щуку с горячим соусом «жалентин», есть которую уже не получалось от общей сытой тяжести, а получалось только смотреть и нюхать, Эпона уже сама рассказывала, что в их инквизиторской компании можно водить йольского козла. Особенно если украсить его лентами. Перепрыгнувший получает пирог. Потом она представила магистра Шихана, на ушах которого висят ленточки с бубенчиками, и очередь желающих перепрыгнуть через него учеников. Холодная щука с горячей смесью уксуса, корицы, лука, ржаного хлеба и черного перца способствовала размышлениям о том, как соус влияет на блюдо. А наше представление о ком-то, как соус, придает общению определенный вкус. Только в этом случае, острота это будет или сладость, зависит от нас.

Девочка Агата сидела рядом с магистром Мандевилем. Обильное, вкусное и пряное угощение расслабило всех, и с девочкой говорили ласково, смотрели на нее умиленно и сочувственно, угощали. Йольское волшебство грело и сближало. Смеялся, ухаживая за дамами и храня свою минскую тайну, красавец наследный принц Эдмунд. Улыбалась грустная принцесса Маргарет, и сидевшая рядом с ней красавица Эния, поймав взгляд Эпоны, улыбнулась приязненно, как в детстве, пока зависть еще не сломала все между ними.

Когда король закончил трапезу и, обмыв руки, поднялся, это стало знаком к тому, что можно расходиться из-за стола и возвращаться в залы, украшенные к торжественному приему. Пока здесь будут накрывать десерт, гостям предстояло насладиться танцами. Это потом, разгоряченные, они вернутся к орехам в сахаре, сырам и грушам в вине, над которыми возвышается гора сливок, виноградному варенью, и решат, смогут ли они во второй раз покинуть свое место за столом, чтобы танцевать, или застольная беседа и вино станут для них главным развлечением.

Королевский пес на всякий случай по традиции не вылезал из-под стола все время пира, ведь когда столько людей что-то едят и все время приносят еще еды, то обязательно что-то окажется на полу. Случайно или из-за умелого тычка мокрым носом в ногу.

В бальном зале какое-то время царила говорливая суета. Девицы и юноши помладше заглядывались на шары омелы, которые прикрепили к люстрам. Теперь с потолка спускалось традиционное разрешение на поцелуй. И это будоражило. С тех пор как четыре года назад стали возвращать все традиции, то поцелуи под омелой не могли остаться в прошлом и вынырнули из небытия. Говорят, что сама принцесса нашла в какой-то древней книге описание этого обычая и объявила, что новое солнце стоит встречать чем-то горячим и вдохновляющим. Правда, говорила она это так печально, будто в ее душе не восходило солнце, а царила промозглая осень, когда дороги грязны, а тоска чернее деревьев.

Эпона стояла у окна и слушала, как Эдвард рассказывает о том, как они ехали за омелой, и казалось, будто за ними наблюдают йольские чудовища. И как порой простая песня может послужить мощным заклинанием от страхов. Здесь его голос был самым звонким и необычно свободным. Он не боялся показаться обществу «не таким», не стеснялся, не улыбался принужденно. И болтал весело и искренне, а не нарочито, как подопечные графини Мур.

И вот король пригласил свою дочь на павану. После поклона гости разошлись по парам и степенно пошли под музыку за первой парой. Эпона чувствовала, насколько горяча ладонь Эдварда, как он умудряется наполнить чувством даже церемонную павану, всегда казавшуюся ей похоронной. А с ним даже этот павлиний танец, где с поклонами важно кружишь друг перед другом, оказался наполненным теплом.

За паваной традиционно следовала быстрая и прыгучая гальярда. Эпона каждый раз не уставала удивляться, каким ловким и грациозным оказывался грузный с виду король Альберт, когда дело доходило до танцев. Теперь он пригласил герцогиню Горманстон. Это было слегка неожиданно для матери Эпоны, но приятно и логично. Будущая родственница, если их дети все-таки поженятся, всего на одну ступень ниже королевы. И если герцог в этом танце едва подскакивал, обозначая движения с видом небывалого одолжения, то король солировал от всей души. Становилось понятно, в кого его сын так умеет радоваться простым вещам, когда положение позволяет. Герцогиня едва поспевала за королем, явно радуясь, что под юбками не видно, как невысоко она может подпрыгнуть и как непривычна к стремительным танцам. Мать в последнее время все больше сидела за вышиванием или читала расходные книги, порой выговаривая экономке за расточительность, а порой – за скупость. Ей важно было таким образом чувствовать себя главной. Эпона уже знала, что приезд в дом Беатрис вначале мать не порадовал, а потом она поняла – мышки нечего опасаться.

Когда гальярда закончилась и король, возвратив жену герцогу, отправился воевать с десертом, гости вздохнули чуть свободнее. В этой части церемонии закончились, можно было позволить себе наедаться сладким в августейшей компании, танцевать с девицами на выданье, кружа их под венками с омелой, рассчитывая на поцелуй. Сейчас можно. Поцелуй обычно допускался лишь в щеку, но все равно девицы краснели, смеялись, несерьезно отбивались. Впрочем, желающих закружить невесту принца в танце под омелой, к счастью, пока не нашлось.

Эпона заметила, как Стэнли Рэндалл пытается оказаться под омелой с Энией и как та искусно направляет их танец мимо. Странно. Она понравилась ему еще первокурсницей. Рэндалл высок, строен, хорош собой в отца, в отца же одарен магией, ему светит прекрасная карьера. Для Энии это хорошая партия, а она всегда была расчетливой девушкой. Но сейчас она почти под омелой выскользнула из рук Рэндалла, что-то прошептала ему и ушла, сбив круг бранля с переменой пар. Рэндалл потерянно замер и растерялся еще больше, когда, следуя линии танца, прямо в его объятиях оказалась принцесса Маргарет. Над их головами покачивался шар омелы, множество свечей играло светом и тенями. Эпона вздрогнула – ей на мгновение показалось, что принцессу обнимает Горт Галлахер, так сильно сын был сейчас похож на отца, даже странно, что четыре года назад никто не заметил этого и не понял. Маргарет грустно улыбнулась и коснулась губами щеки Рэндалла, переходя под музыку дальше по кругу.

Подскочивший Эдвард не дал Эпоне раздумывать дальше, просто увлек ее за собой. Где они остановились, Эпона поняла только по свисающим с венка омелы белым лентам. Жених смотрел на нее разгоряченно после танцев, глаза его задорно блестели. И вместо того чтобы осторожно коснуться ее щеки скорее носом, чем губами, как сделали бы почти все, этот невозможный принц наклонил голову и поцеловал Эпону в губы. При всех в этом зале. Да, коротко, но это был миг, на который ее будто обожгло. Его губы хранили вкус ванили и малины, он не упустил ни десерта, ни танцев.

– Если мы так и продолжим стоять под омелой, я сама тебя поцелую, – смогла лишь сказать Эпона, которой казалось, что на нее все смотрят.

– Это угроза? Еще одна такая угроза, и я надену омеловый венок себе на голову, чтобы ты повторяла это до конца бала.

– Бесстыдник. Она же священный символ друидов, а не повод поцеловаться.

– Я считаю повод стать с тобой ближе священным. Друиды меня простят.

Эти слова заставили щеки Эпоны вспыхнуть, она раньше никогда не краснела столько раз подряд. Как чувствительная барышня из женского общества графини Мур! Осталось только прошептать что-то о том, как она славно своего жениха вдохновляет, и не забыть рассказать об этом другим дамам и девицам. Но ведь... вдохновляет же! И это самое непостижимое. Как они вопреки договорной помолвке умудрились за годы учебы друг другу понравиться и не заметить?

– Мне очень надо тебе кое-что сказать. Наедине. Сегодня холодно, но в саду, у самых стен, стоят жаровни. Там мы и встретимся.

– Зачем эти секреты? Хочешь что-то сказать, скажи мне здесь.

– Это важно и недолго. Я хочу быть с тобой наедине, а не среди двух сотен гостей. Я клянусь говорить так же быстро, как бьется мое сердце.

Эпона рассмеялась:

– Тогда я ничего не успею понять!

– Поймешь. Я знаю, что поймешь. Договорились? После седьмого танца. Мне надо... немного подготовиться.

– Ты, как всегда, уже что-то решил?

– Да. Но необходимо твое согласие. Без него никак.

– Ненавижу соглашаться.

– Тогда я запрещаю тебе соглашаться со мной! – торжественно произнес Эдвард. Прежде чем они продолжили шаг по кругу, снова поцеловал невесту, умело завернув даму под другой шар омелы.

Бал продолжался. Часть гостей разошлась по соседним залам. Кто-то занялся карточной игрой, кто-то обсуждал последние происшествия. Гибель любовницы магистра Мандевиля, в которой вроде как узнали магическое воздействие, оставалась самым ярким событием, но ничего нового никто не знал. В одном из залов играли в платочек, тщательно пытаясь запутать ведущего, который угадывал, у кого задержался в руках шелковый платок. Его быстро передавали за спинами.

К седьмому танцу Эпона едва не забыла, что Эдвард позвал ее в сад. Он будто поделился искрой своего интереса к жизни. Ей было приятно танцевать. Йольский бал был наполнен легкостью, необычной для зимы, когда вокруг тьма и день только начинает отвоевывать время. Что может случиться плохого здесь, во дворце, где ни одна тень не пройдет мимо охраны?

В условленное время она быстрым шагом, сдерживаясь, чтобы не бежать, как служанка или девчонка, вышла по скользким ступеням в дворцовый парк, накинув только шаль поверх шелкового платья. В небе зажглись по-зимнему яркие звезды, а от земли тянуло обжигающим холодом. Музыка из дворца доносилась глухо, казалось, что мир замер, припорошенный инеем самой долгой ночи. Почему-то от звезд, тихой музыки и одиночества стало тревожно.

Эпона поежилась и спустилась к жаровням, но Эдварда там не было. В мягком золотистом свете садовых фонарей было бы легко разглядеть его фигуру. Среди деревьев и кустарников, прошлогодней листвы и подернутых льдом луж не было ни души.

– Эдвард! – позвала Эпона жениха, прислушалась, но услышала только полязгивание флюгера на крыше дворцовой беседки. Сердце заколотилось быстрее. Сквозь тонкое платье сильнее и сильнее кусал вечерний морозец. Она обежала вокруг жаровен, метнулась в другой конец парадной лестницы, но и там нашла лишь пустые тропинки и темные силуэты деревьев. Вдруг ее внимание привлекло что-то неправильное. Деталь, которой не должно было быть в идеальном королевском саду.

Роскошный, сохранивший зеленую листву куст самшита был измят и изломан, по другую сторону дорожки стоял абсолютно целый его брат-близнец. Когда Эпона подбежала ближе, то заметила много следов на песке, глубокие следы больших сапог. Мужчина или, скорее, двое несли что-то тяжелое. Сердце пропустило удар. Кого-то?

В морозном воздухе стоял тяжелый сладкий запах благовоний.

Среди изломанных веток лежала фигурка, которую Эпона сразу узнала. Ее Эдвард вылепил из глины, показывая первокурсникам, как можно сделать талисман в виде животного-символа магической силы. У него получился забавный красновато-бурый медвежонок, у которого теперь одно ухо было наполовину отколото. Эпона поняла, что ей было больно на это смотреть, будто это не керамика, а живой раненый зверек. Она схватила его и сжала в холодных пальцах, поглаживая, будто успокаивая. От фигурки и правда повеяло тревогой, тоскливым отчаянием, и Эпона не сразу поняла, почему она так отчетливо видит, как Эдвард теряет сознание и пытается разглядеть темные фигуры рядом. В талисмане была малая часть его магической силы, ведь он предназначался быть помощником, если силы иссякнут. Искрой. Но его выбили из рук раньше, чем принц смог опомниться.

Навернулись злые слезы, но для них было не время. Эпоне следовало быть не глупой девчонкой, а инквизитором, поэтому она бросилась в темноту окружающих дворец деревьев, крича имя пропавшего жениха. Ей казалось, что кричит она громко, но мороз перехватывал дыхание. Быстрее, быстрее, это ведь случилось только что! Она поймет, ведь она смогла уже раскрыть несколько дел, и выдержать испытание, и поймать безумного мага, и спасти его пленниц – ладно, не сама, но почти. С похитителями она точно разберется! Осталось только догнать! Разве помогут ей хмельные стражники в будке у ворот, медленно соображающие после вина и пирогов? Только задержат!

Второпях Эпона снова забыла самую главную часть любого плана. Спрашивать себя «А справлюсь ли я?» дочь герцога Горманстона считала слабостью.

Бежать по городу йольской ночью, путаясь в юбках и задыхаясь от холодного ветра, – идея дурная. Но лекция магистра Кейна пригодилась Эпоне на практике. Инквизитор мог потребовать у любого горожанина, не обладающего дворянским титулом, лошадь, и тот должен был подчиниться. Королевские стражники титулом явно не обладали, к тому же радели за общественную безопасность наравне с инквизицией. Так что через пять минут девушка стала обладательницей ошалелой, оттого что ее вывели из стойла и оторвали от кормушки, серой кобылки. Кобылка прядала ушами и недовольно фыркала.

Едва оказавшись в седле, Эпона бросилась по улице вскачь так, что вылетели остатки шпилек и локоны рассыпались по плечам. От девицы, которая с безумными глазами, распущенными волосами, в одном платье – шаль слетела – несется на лошади, случайные прохожие шарахались и вжимались в стены. Но их было мало, Йоль собирал за столом дома всех, у кого была крыша над головой, и даже нищим выносили угощение к их кострам. Похитители выбрали до ужаса правильное время, ведь трудно представить другую столь же безлюдную ночь. Никого. Нигде. Ни следа. А что она рассчитывала увидеть? Сапог? Двоих с мешком? Эдварда, который выходит из-за угла и даже волосы его не растрепаны, только в кудрях запутались листья самшита?

Холод сковывал мысли, и если снизу немного грела лошадка, то рук и плеч Эпона уже почти не чувствовала. Черное небо, темные силуэты домов и деревьев. Плеск речной воды – Шеллин редко замерзала зимой. Запах морозной сырости, той самой, что рисует узоры на лужах и окнах. Только медвежонок, по-прежнему зажатый в ее ладони, был теплым. Магия Эдварда не могла согреть ее полностью, но все равно пыталась.

Слезы текли по щекам. Интересно, если не всхлипывать, то плач вроде как не считается? На этом странном вопросе Эпона вдруг поняла, что яркий, полыхающий внутри огонь гаснет и ощущение следа, по которому она бежит, исчезает. Она хочет спать, она едва не падает с лошади, и на краю сознания бьется мысль, что надо сообщить страже. Иначе она просто упадет и замерзнет. И не вернет лошадь. А герцоги Горманстоны всегда держат свое слово.

Начальник городской стражи покачал головой, увидев растрепанную девицу в шелках верхом на лошади. Одно время обитательницы дорогих веселых домов взяли моду зазывать мужчин, подражая легенде о жене правителя в былые времени, что по злой воле мужа поехала по городу, одетая лишь в свои распущенные волосы.

– Замерзнет же, дуреха, – заметил он, ни к кому особенно не обращаясь. – Пьяная наверняка. Эй, девушка!

Эпона почти упала ему в руки, заговорила, лихорадочно объясняя, что произошло. Что младший принц пропал. Что королевство в опасности, ведь он может оказаться заложником в руках любых врагов. Начальник стражи наклонился к ее лицу, принюхиваясь.

– Вином-то не пахнет, – сказал он встревоженно. – Да ты горишь вся, милая. Эй, парни, давайте ее к печке поближе, напоите горячим и зовите лекаря. Я во дворец.

Потом мир внезапно закружился и померк. Эпоне стало почему-то очень жарко. Но жар этот стал еще мучительнее холода, от него ныли суставы и мутило.

Глава одиннадцатая. Между сном и явью

Эпона поднималась вверх. Вверх, в гору, вершина которой тонула в тяжелом мутном тумане, такой же туман следовал за Эпоной – промедлишь и утонешь в нем. Из-под ног осыпались камни, и она съезжала вниз, почти в туманные, зовущие, густые щупальца. Надо было идти. Надо было все время идти.

Острый, звонкий, ехидный голосок повторял то в одно ухо, то в другое: «Семь пар железных башмаков сносишь! Семь пар, семь пар, семь пар! Семь железных посохов изломаешь! Семь посохов, семь посохов, семь посохов! А его не найдешь! Не найдешь, не найдешь, не найдешь!» Голосок напоминал Энию.

На очередном «не найдешь» Эпона сорвалась с камня, скатилась вниз, прямо в туман. Уцепиться было не за что. Камень и песок, бесконечно ползущий к подножию.

Она оказалась в тумане с головой, как в реке. Кто-то упорно и почти со слезами звал ее по имени. Но из туманной реки никак не получалось ответить. В ней было почти хорошо. Просто плыть по течению бесконечно вниз. Ничего не решать. Ни о чем не думать. Превращаться в туман.

– Она так и не приходила в себя, целитель Роу. Я все время с ней, днем и ночью.

– Госпожа, вам нужно спать. В вашем положении изнурять себя опасно. Герцогиня Горманстон может сменить вас, не говоря уж о любой служанке поопытнее.

– Нет-нет, целитель Роу. Эпона мне как сестра. Я буду с ней. Я хорошо себя чувствую.

* * *

Эдвард открыл глаза. Над головой нависал льняной полог. Он выбрался из вороха меховых покрывал и тут же скатился на деревянный пол, устланный увядшими луговыми травами. Чабер, мята, лаванда, пижма, базилик, ромашка... это только то, что отчетливо чувствовалось и приминалось под ногами. Из открытого окна тянуло сырым ветром. Узкий проем в камне с распахнутыми ставнями. Скорее бойница. Он явно был в замке, только странном. Без ковров на полу, с пустыми каменными стенами, крашенными белой краской. Вместо масляной лампы комнату освещал тяжелый канделябр-пятисвечник.

Младший принц выглянул в окно и отпрянул. Впереди виднелось пожухлое поле, кусок крепостной стены, коренастые, как будто прижавшиеся к земле каменные дома – словно бы амбары или казармы. А за стеной зияла мглистая пустота, которая то подкрадывалась к камням, то немного отступала, как морская вода от берега, а после набегала снова. Эдвард был в замке посреди нигде. Как во сне, только наяву.

Он справился с первым приступом страха и огляделся снова, теперь уже в комнате. Массивная кровать под льняным пологом, сундук с замком в виде драконьей головы. Впереди низкая дверь. Принц бросился туда, надеясь найти свободу или хотя бы того, кто объяснит, какого фомора он тут делает.

И, выскочив в парадный зал, тут же понял – какого. Но было уже поздно. Его тоже заметили.

На помосте возвышалось деревянное кресло с пурпурным балдахином. В нем сидела ожившая статуя из сада Летнего дворца принцессы. Моран Пендрагон. В доспехе и том самом рогатом шлеме. В глазах его вспыхивали красноватые огоньки – или же это были отсветы факелов, чадивших на весь зал. Только вот Эдвард совсем не чувствовал запаха дыма.

– Потомок медведя-Арктуса, а бежишь, как кролик, – усмехнулся король, которым пугали теперь ребятню. Надо признать, что в десятке шагов от него все обычные острословия Эдварда замирали в горле. Выглядел Моран внушительно. Было видно, что щеки его и правда покрывает каменная чешуя, и когда она двигается, от его улыбки кровь стынет в жилах. Бояться не стыдно, так всегда считал Эдвард. Глупо делать вид, что тебе все нипочем, когда почти пропал. Слишком много откровений не спешили укладываться в голове. Все еще оставалась надежда, что там, возле дворца, его просто ударили по голове лопатой, и он без сознания смотрит дурной йольский сон.

– Язык проглотил? Впечатлен моим величием или просто дурак? Жаль, если трус и дурак.

Голос Морана разлетелся эхом по залу среди грубо крашенных каменных стен. За спиной у хозяина замка их скрывали широкие полосы дерева, на них виднелись нарисованные красным очертания камней, и в каждом красовалось изображение дракона. Закрашивать камни краской, чтобы покрыть ее деревом и нарисовать на ней камень? Занятие для безумца. Но в былые времена, Эдвард знал, так было принято. Больше переделок – и дом теснее связан с хозяином.

«Если совсем испугаюсь, можно будет считать драконов», – вздохнул про себя Эдвард. Он знал, что простые действия – считать, перекладывать, мерно идти – не дают воображению сделать из неприятности катастрофу. В конце концов, если Моран Пендрагон с ним разговаривает, значит, сразу не убьет. Осталось выведать его план.

– Впечатлен... сэр Моран?

– О, тебя учили вежливости, и ты умеешь говорить. Хорошо. Значит, будет не так скучно.

Ноги младшего принца по щиколотку утопали в сухой траве. Посреди зала он чувствовал себя маленьким. Это место, такое просторное, почему-то давило со всех сторон. Каждую мысль, каждое чувство приходилось доставать, будто из-под толщи воды. Только паника и отчаяние давались на удивление легко.

Эдвард не любил панику и отчаяние.

– А я здесь, потому что вы заскучали, сэр Моран? – вежливо склонил он голову. – Я плохо пою и не играю на лютне.

– Заскучал! – От громогласного хохота затряслись стены и погасла половина факелов. – Знаешь ли ты, сколько я здесь? Сколько раз я мог вернуться, но вы убивали моих слуг? Сколько раз я поднимался на скалу и снова летел с нее в пропасть? Но ты поднимешь меня своими слабыми руками изнеженного человека. И больше никто не посмеет спорить с моей властью!

– При всем уважении, сэр Моран, мне вас не поднять, даже если бы вы соизволили снять кольчугу.

– Твоя остроязыкая душонка к весне растает, как делает это снег в мире людей. Ты будешь моим гостем до Имболка, Эдвард, сын Альберта, и к Имболку станешь пустой оболочкой. А потом я надену твой облик, как доспех, и выйду в ворота, которые вновь откроются, а за мной – моя армия. Я успею узнать, какой ты, чтобы привыкшие к тебе не поняли, что ты стал платьем короля.

– Вы не сможете быть мной! – Эдвард осознал, что кричит так же звонко, как до того Моран. И его голос эхом отдается от каменных стен.

– Любой дурак сможет быть тобой. Надо лишь вовремя улыбнуться и сделать что-то нелепое.

У Эдварда горели щеки от бессильной ярости. Он хотел призвать магию, но не чувствовал здесь ее течения. Вспомнился медвежонок, который так и остался где-то в дворцовом саду, когда смоченная чудовищно сладкими духами тряпка легла на лицо. Он один, запертый в замке с безумным магом... тенью безумного мага. Если это не повод для паники, тогда что?

На младшего принца накатила волна острой жалости к себе. От осознания, что он здесь, а все празднуют, не думая, куда он пропал. Что его легко забудут. Что Эпоне будет без него легче посвятить себя инквизиции. Он не сразу понял, что мысли эти проникают извне. Ими отравлен затхлый воздух зала. В тяжелом духе гниющих, некогда ароматных трав и теперь уже отчетливого дыма факелов, застывшей многовековой грязи носился упадок. И Эдвард пропитывался этим тленом, как вишневый торт вином.

– Я лучше в болоте утоплюсь, чем позволю это! – Эдвард стиснул кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Выводила из оцепенения.

– Сначала найди болото, – усмехнулся Моран, – ты человек, а люди не могут создавать здесь. Только видеть отражения. Бегай. Кричи. Дерись. Бейся в стены. Ты хорошо развлечешь меня, прежде чем я с тобой покончу.

– Спорю на твои рога, что не покончишь!

– На что? Если у тебя даже души уже почти нет? Я посмотрю, как ты будешь вянуть. Вялое становится гибким. Потом гнилым.

«Ты совсем уже завял тогда, ведро с камнями», – подумал Эдвард, с большим трудом заставив себя не сказать этого вслух. Развлекать сэра Морана Пендрагона он не собирался.

– Значит, я пленник?

– Ты? Хорошо думаешь о себе! Ты всего лишь плащ, который надо очистить от блох.

Моран поднялся с кресла и взмахнул рукой. Подчиняясь его движению, ставни на узких окнах резко захлопнулись, а факелы потухли.

Эдвард погрузился в полную темноту.

* * *

В междумирье время не течет. Оно заболачивается, кружится около тех, кто смог стать корягой в этом потоке. Их мысли, желания, сожаления, память создают места, почти не отличимые от настоящего мира.

В домике, увитом плющом, Горт Проклятый наблюдал, как разгорается перед ним на деревянном столе маленькая зеленая искорка. Болотный огонек только что был похожим на песчинку, но вот он уже размером с кулак. В середине его – крохотная воронка. Вихрь, что приводит его в движение. Искра магии ши. Тени былого могущества Горта из рода Ежевики.

Он не знал, кого выберет Моран, чтобы на этот раз обмануть судьбу и попробовать выйти из междумирья. Но он знал, что это должен быть сильный духом человек, маг, который попробует от него сбежать. И тогда новая надежда Рогатого короля окажется здесь.

В какой-то мере самому Горту повезло, что он не смог бы вернуться в мир людей без Кристалла – Кристалл тянул его в другую сторону, в мир ши. Иначе Моран обязательно попытался бы завладеть его обликом. И отбиться было бы непросто.

Созданные ранее огоньки уже теснились в круглобокой корзинке, посверкивая сквозь ее прутья, будто призрачные осенние яблоки, и Горт вдруг остро вспомнил их пряный сильный запах, кислый сок. Наращивая очередную маленькую сферу, он невольно задумался, что даже ради того, чтобы прижать Гьетала к дереву, связать плющом и забрать свой Кристалл Души, он бы не согласился взять чужое тело.

Горт слишком любил себя. Это уже не было бы его ударом и его победой. Как и все ши, он ценил истинную красоту души, тела, поступка, слова и таланта, но в глубине сердца был уверен, что мало кто ею действительно обладает. И Горт из семьи Ежевики – один из немногих, кому повезло.

Прожить жалкий остаток жизни, лишившись своего совершенства, – это та же тюрьма, только в границах плоти.

* * *

Принцесса Маргарет смотрела, как огонек белой йольской свечи дрожит, отражается в стекле, двоится. Похожий на башню подсвечник с охранными рунами казался громоздким для тонкой палочки из воска. За окном над королевским садом опустилась беспросветная зимняя темнота.

Чуть левее стояла, теребя в руках платок, графиня Мур. Она не поднимала взгляд от пола и переминалась с ноги на ногу, явно устав стоять, но опасаясь привлекать к себе внимание просьбой разрешить ей сесть. Первая фрейлина принцессы Эния подошла ближе и бережно набросила шаль на плечи Ее Высочества. От окон тянуло стылой сыростью.

– Вы уверены, что с моим братом сейчас все хорошо? – наконец почти прошептала Маргарет, стягивая края шали тонкими пальцами. – У меня очень тяжело на сердце. Словно предчувствие.

– Ваше Высочество, мы все знаем, что вы очень заботливая сестра, но терзать себя напрасными тревогами опасно, – мягко улыбнулась Эния. – Вы же помните легенду, мы все ее читали множество раз, и Алиса подтверждала, что все так, она видела междумирье, когда смотрела в огонь или воду. Повелитель Моран передал своей возлюбленной королеве ключ к женской магии, разделил свои нечеловечески огромные силы с той, без которой не представлял жизни. А она его предала. И из-за нее теперь женщины реже получают магический дар, он слабее, чем мужской! Ваш брат умен и смел, он сразу за ферном попадет в каменный замок, он уже там! Он сможет получить огромную силу в награду как сподвижник Повелителя, вернувший его в мир. А потом Повелитель выберет из нас свою королеву, которая будет достойна ключа. Все женщины получат из ее рук неисчерпаемый источник магии! А вы сможете вернуть того, без кого вянет ваше сердце, ведь он тоже выйдет в этот мир!

– Да, ты права, Эния. Просто Эдвард такой непосредственный... вдруг он опять нарушит какое-нибудь правило, попадет в беду? Мы должны были предупредить его...

Графиня Мур подошла к принцессе с другой стороны, и теперь они с Энией, будто стражи, замерли рядом с ней и наблюдали, как тень от свечи скачет по деревянным ставням.

– Предупредить было невозможно. Конечно, принц поддержал бы нас, но одно его неосторожное слово – и за нами пришла бы инквизиция. Не тревожьтесь. Повелитель наш мудр и справедлив. Он в любом случае поймет, что ваш брат не хотел ничего дурного, и простит его, Ваше Высочество. Помните: немного тревог, и придет удивительная весна. И принц Эдвард станет самым ярким ее цветком. А ваш несправедливо изгнанный жених заключит наконец вас в объятия.

Принцесса печально вздохнула:

– Как жаль, что ради моего счастья в том числе мы причиняем такую боль другой невесте. Леди Горманстон сейчас больна от пережитого. И мы даже не можем сказать ей правду, унять тревогу. Эния, я прошу, отправь ей письмо от меня, я напишу прямо сейчас, и небольшой дар. Я бы хотела ее поддержать. Я понимаю, каково это – не знать, где сейчас тот, кого любишь, и что с ним.

– Да, Ваше Высочество, – присела в идеальном реверансе Эния и чему-то очень довольно улыбнулась.

Графиня Мур все еще вглядывалась в тени, будто хотела увидеть в них что-то особенное.

Например, чью-то смерть.

* * *

– Кто вы? Леди Горманстон больна и никого не принимает! – тонкий голос Беатрис прозвучал резко в душной, пропахшей травами комнате. Она забыла, который день подряд проводила в кресле рядом с кроватью Эпоны, засыпая на четверть часа от усталости и тут же снова вскидываясь. Гоняла служанок с растиранием, отварами, компрессами, чистыми рубашками. Рассказывала целителям в сотый раз, что произошло, сколько дней больная не просыпалась, как часто она дышит, спадает ли жар и в какое время. Герцог заглядывал, буркал с порога пару вопросов и уходил. Герцогиня немедленно слегла сама с жалобами на боли в голове и сердце. Фарлей... был Фарлеем. Беатрис привыкла делать все сама – да, с помощью слуг, но именно она по часам исполняла назначения целителей, вливала капли и настои в рот Эпоне, расчесывала ей волосы, умывала.

Как подобает сестре.

А теперь на пороге стояла незнакомая молодая женщина удивительной красоты, медные волосы которой были собраны в затейливую прическу из кос. Таких заколок, которые поначалу казались живыми цветами, Беатрис никогда не видела – ни в своей бедной жизни до замужества, ни в богатой и печальной после него.

– Мое имя Эшлин Бирн. Я ее сестра, – отозвалась незнакомка таким голосом, будто мягко приказывала уйти с дороги. Но сейчас сердцем Беатрис овладело мрачное упрямство. Она была нужна больной. Она уже... три? четыре? дня кому-то необходима и не хочет опять отправляться в покои Фарлея, которому очередная бутылка милее, чем жена.

– У леди Эпоны только брат, и мне это отлично известно!

– Я сестра не по роду, а по крови и сердцу. И сейчас, когда ее душа ищет способ оторваться от тела, я нужна ей. Хоть и не могу многое из того, что могла раньше. Пропусти меня к ней. Разве выйдет дурно, если у нее будет две сестры, которые хотят ее возвращения?

От теплой уверенной улыбки, что читалась в глазах незнакомки, Беатрис вдруг ощутила, как минутная злость испаряется, оставляя за собой лишь усталость. Ведь правда. Все женщины друг другу сестры.

– Проходите. Я Беатрис Горманстон. Эпона не открывала глаз с тех пор, как ее привезли после бала. И целители говорят, что лихорадка и кашель прицепились прочно и могут убить ее. Эпона слишком долго была на зимнем ветру в легком платье.

– Никогда не пойму, зачем надевать то, что может убить. У нас есть глаза, чтобы видеть, когда вокруг зима, а когда лето, – вздохнула гостья, приблизившись к постели. Ее рука коснулась лба Эпоны, а на лице отразилась тревога.

Беатрис почувствовала, что невольно любуется Эшлин. Даже самое мелкое ее движение было точным и красивым, как в танце. Теперь она вспомнила, где слышала это имя. Конечно! Жена ректора Дин Эйрин. Похожая одновременно на крестьянку, на королеву и на дух дерева или ручья из сказки.

– Пахнет малиной и липовым цветом. Их стоит усилить медом, но мед должен быть собран в лесу, а не возле поля или цветника. А вы пробовали мятное зелье для растирания? – меж тем говорила она, продолжая ощупывать больную и становясь все более хмурой и обеспокоенной.

– Нет, наш целитель такого не приносил. Он сказал, что в происходящем вероятен какой-то магический след, и мы повесили на полог и окна амулеты, – кивнула Беатрис на пяльца с натянутыми на них шерстяными нитями, в местах переплетений которых алели ягоды рябины. На окнах висели рябиновые букетики, перевязанные особыми узлами.

– Целитель считает, что ее коснулась тьма из междумирья? – удивилась Эшлин. – Но она не была у Ворот, откуда бы? Пусть висят, конечно, лишними не будут. Они ослабляют кошмары и указывают выход из них. А зелье я привезла. Сегодня жар должен уйти.

Беатрис вздохнула. Ей было обидно, что не удалось спасти Эпону в одиночку и хоть ненадолго, но стать тем, кто помог и потом принимает горячие благодарности. Ей этого не хватало. Но с Эшлин стало увереннее и спокойнее. И правда, очень хотелось хоть немного поспать.

Эшлин уже открывала окно.

– Что вы делаете? – тут же возмутилась Беатрис. – Она и так едва не замерзла насмерть!

– Здесь пахнет болезнью, – мягко ответила Эшлин. – Давай выпустим ее прочь. Смотри, ведь наша с тобой сестра тепло укрыта, и немного свежего воздуха пойдет ей на пользу. Она и так горит. Надо погасить жар холодом, правда?

С улицы потянуло хрусткой снежной свежестью, от которой приятно щипало в носу, и Беатрис вдруг захотелось вынести и проветрить на зимнем ветру постели и рубашки. А потом даже не обязательно рассказывать об этом у графини Мур. Но сейчас нужно было сделать кое-что поважнее – и она побежала за медом, служанки должны были знать, есть ли в доме лесной.

Когда Беатрис вернулась радостная и с глиняным, терпко пахнущим горшочком в руках, Эшлин закрыла окно, успела раздеть больную и бережно смазывала ее бледно-зеленой мазью. Беатрис чувствовала, как от этой мази веет не просто мятой, но прохладным ветром, который вобрал в себя речную свежесть, аромат луговых цветов и легкую горечь древесной коры. Сгибы ног и рук Эпоны, грудь, живот, виски – все постепенно покрывалось легким слоем этого прозрачно-зеленоватого зелья. Может быть, дело было в большой масляной лампе, что стояла совсем рядом с кроватью и давала яркий огонь, но Беатрис показалось, что теперь кожа Эпоны немного светится.

Эшлин оставила ее раздетой, чтобы ничто не мешало уходить жару, а ткань не впитывала мазь раньше времени. Потом села на край перины и, едва касаясь пальцами руки больной, запела. О солнце, которое поднимается над землей даже за тучами, о любви, что согревает сердце в самые страшные времена, о цветах, растущих сквозь камни, разрушая гранит, о возвращении после долгой дороги туда, где ждут. Беатрис казалось, что этот сильный, неожиданно низкий для женщины голос гудит где-то внутри, в ритме сердца, ее сердца. Это не просто песня, а нить, за которой хочется тянуться. И подхватить бы ее, даже просто ведя мелодию без слов... но звуки застревают в горле, стиснутом слезами.

Если жизнь так хороша, почему же Беатрис кажется, будто она никогда не жила? Или даже не пробовала... жить?

Песня закончилась, но еще, казалось, висела в воздухе, когда Эшлин сказала:

– Все будет хорошо.

– С Эпоной? – робко спросила Беатрис.

– С ней, думаю, да. Она очень далеко, но она сильная и знает, что должна вернуться. Но я говорила о тебе. С тобой все будет хорошо. И с твоим сыном, который родится в свой срок.

Беатрис поняла вдруг, что плачет.

* * *

Эпона не слышала песни. Не чувствовала мягких прикосновений и холодка мятной мази. Туман кончился, выбросив ее на камни, и она снова шла. Не шла – бежала вдоль замковой стены с выщербленными серыми камнями. Стена, изгибаясь, уходила далеко вперед. Где-то там, впереди, шла такая знакомая фигура в праздничном колете королевских цветов. Эпона пыталась звать Эдварда, но голоса не было. Она бежала, но юбки становились все тяжелее, спутывали ноги, как болотные травы. А он шел быстро, тенью птицы скользил вперед, как не могут ходить люди. Эпона знала, что впереди него мертвая темная пустота, она уже близко, и если он окажется в этой пустоте, то уже никогда не вернется.

Стена казалась бесконечной, а мутно-серое небо над ней опускалось все ниже, становясь непроглядным туманом. Снова туман. Ноги уходили по щиколотку в мокрую землю, нет, не землю, она уже пыталась бежать по болоту.

«Ты думаешь, болотное чудовище тебе поможет, глупая, глупая! – зазвенел ненавистный голосок. – Оно сожрет тебя, сожрет, сожрет! И никто не узнает, и никто не вспомнит!»

Эдвард исчез. И стена исчезла. Эпона не понимала, куда теперь идти, ее ноги тонули в грязи, юбки тянули вниз. Сесть. Лечь. Закрыть глаза. Она так устала.

Эпона сжала кулаки:

– Я не боюсь чудовищ с болот! – крикнула она. – Я инквизитор! И я иду, чтобы не дать совершиться преступлению!

* * *

Принцесса отпустила фрейлин и осталась одна. Кресло стояло рядом с камином, потрескивали дрова, тепло приятно окутывало ноги. Эту комнату называли белой гостиной, хотя была она скорее бело-розовой. Здесь во время бала собирались уставшие и раскрасневшиеся приближенные фрейлины принцессы, обсуждали кавалеров, поправляли чулки, вертелись перед широким зеркалом в золотой раме, гадали, кто их сегодня пригласит. Порой это было весьма азартное гадание, в котором проигравшая оставалась должна желание победившей.

В последние годы, правда, принцесса просила ее оставить здесь одну. Когда заканчивалась официальная часть бала, она шла в гостиную и слышала лишь отзвуки музыки и голосов. Иногда с ней шла Эния, развлекала легкой болтовней, помогала распустить волосы, но и этого принцесса хотела нечасто.

Ей было тяжело держать лицо. Маргарет боялась, что любой, посягнувший на ее одиночество, вместе с ним вырвет ей сердце. Слишком глубоко в него проросла эта ядовитая трава, слишком сильно сдавила его корнями. Очередная вышивка, где листья плюща сплетались в привычный узор-оберег, которым в деревнях обрамляли подолы и рукава платьев. Очередной вечер в кругу мыслей. Приходили незваными лишь кошки старшего брата Эдмунда, лежали, смотрели на принцессу так, словно знали о ней все.

Но она сама не знала о себе и своих чувствах всего.

Маргарет думала об Эдварде. Что бы ни говорила Эния, принцесса слишком хорошо знала своего брата, чтобы верить, будто он спокойно встретится с королем Мораном. Она доверяла женскому тайному обществу, но так и не поняла, почему Эдварду нельзя было сказать все. Да если бы он знал, что помогает найти ключ от женской магии, да еще и спасает короля, которого предала жена и враги несправедливо заточили во тьме междумирья, – он бы сам побежал туда, не дослушав даже.

Разумеется, Маргарет была уверена, что они поступили правильно.

Разумеется, больше всего она боялась вопроса: «А если нет?»

Сегодня ее ждала еще одна встреча, которой принцесса скорее страшилась. Это было в высшей степени непристойно, но она осмелилась солгать отцу, чего не делала никогда.

Стэнли Рэндалл после исчезновения Эдварда, подчиняясь приказу королевской инквизиции, остался в столице. Он был ценным свидетелем и должен был дождаться приезда срочно вызванного магистра Эремона. Отец не верил, что кто-то, кроме его старинного друга, сможет быстро докопаться до правды. Это тоже беспокоило принцессу: вдруг магистр Эремон догадается обо всем раньше, чем Эдвард успеет спасти короля Морана и привести вместе с ним Горта?

Маргарет сказала отцу, что ей нужно поговорить с университетским ритуалистом о своем беспокойстве, тревожности, болезненных кошмарах. Ведь целитель Роу справляется с этим не очень хорошо. А талантливый ученик ректора Бирна, который еще и наполовину ши, а значит, очень одарен магически, наверняка сможет разобраться в ее тоске! Король счел, что это разумно.

Он не знал, что принцесса хочет от встречи с Рэндаллом совсем другого. От мысли, что именно она решила сказать Рэндаллу, замирало сердце. Но этот страх был приятнее поселившейся внутри болотистой пустоты.

Когда слуга объявил, что прибыл помощник ректора Дин Эйрин, Стэнли Рэндалл, Маргарет вздрогнула. Она успела задремать, глядя на пламя, придумывая, что сказать тому, кто на балу так случайно разбередил ее рану.

– Ваше Высочество! – поприветствовал ее гость. Когда он стоял, склонясь, в университетской мантии, а темные пряди чуть вьющихся волос рассыпались по плечам, в них лишь не хватало легкой седины, а в остальном сына легко можно было принять за отца. Тот же рост, та же стать, тот же, только более юный, но завораживающий тембром голос. От этого голоса что-то трепетало внутри, хотелось закрыть глаза и протянуть ему руку, чтобы коснулся губами.

А он заговорил не о том:

– Вы вправе казнить меня за то, что не уберег Его Высочество. Я готов ответить за это, но надеюсь...

– Я верю, что готовы, но... пусть все мы сегодня тревожимся за Эдварда, его ищут те, кто умеет это делать. Глупо винить вас в том, что произошло во дворце, где даже стража не обнаружила и не остановила злоумышленника. Я хотела... услышать правду о другом. Подойдите и сядьте напротив меня.

Она отложила привычное шитье и наконец протянула руку для поцелуя.

Рэндалл подошел к камину и, прежде чем сесть в указанное кресло напротив, послушно и вежливо коснулся губами кончиков пальцев принцессы. Маргарет почувствовала, как внутри теплеет, а пальцы, до того холодные, покалывает. Так бывает, если вернуться с мороза и опустить руки в горячую воду.

– Вы помните, как были учеником ректора... Горта Галлахера? – принцесса произнесла это имя, чувствуя, как оно горчит на губах застарелой болью.

Она увидела, как широко распахнулись глаза собеседника, который не смог сдержать удивления. Сейчас он казался ей очень красивым – резкий профиль с тенями от играющего в камине огня, совсем отцовский. Маргарет было неловко от того, что ей нравится смотреть на почти незнакомого человека. Нравится замечать мелкие детали его облика, оттенки его чувств. Это затягивало, как азартная игра.

– Помню, принцесса. Он был сильным, мудрым, но жестким и опасным учителем. И хорошо научил меня тому, как опасно безоговорочно доверять.

– Вы чувствуете себя виноватым в том, что не знали правды о его планах?

– Я думал, что помогаю ему защитить мир от чудовищ, и едва не стал чудовищем сам, – Рэндалл говорил немного глухо, но было видно, что в глазах его отражается сильное чувство. Стыд? Ярость? Печаль? Маргарет пока не могла разобрать.

– Признайтесь, вам ведь тоже больно, когда теперь уже его называют чудовищем? Вы... не поверили в это до конца?

Рэндалл замер, будто окаменел. Его правая рука вцепилась в подлокотник кресла, а указательный палец левой коснулся лба. До боли знакомый жест. Принцесса не услышала, скорее разобрала по губам.

– Вы правы.

Маргарет поднялась резко, у нее закружилась голова от волнения. Увидев, что она теряет равновесие, Стэнли Рэндалл подхватил ее, уже не думая о приличиях. Принцесса почувствовала, как сильная рука не дает ей упасть в сторону камина, а щека ее касается бархатной мантии, пахнущей вереском. Сердце ее билось так сильно, что отдавалось в горле, а еще она слышала, как бьется его сердце. И от каждого удара ей становилось жарче.

– Любить не стыдно, – тихо произнесла Маргарет то, что не раз говорила себе. – Любить отца, учителя, жениха... вопреки. Пока ты не оправдываешь любовью зло. Он сделал много зла. Но ни мне, ни вам даже не дали поговорить с ним об этом.

Рэндалл крепко держал принцессу. Ей казалось, что она буквально висела в воздухе, едва касаясь пола. И очень не хотела, чтобы он размыкал руки. В ушах шумело. Наверное, так рушились камни стены, которую Маргарет строила вокруг себя четыре года. Йоль, Йоль, праздник нового солнца. Он для всех, и для тех, кто уже нового солнца не ждет.

– Позвольте, я помогу вам сесть? – тихо спросил Рэндалл. Его дыхание стало прерывистым, а лицо оказалось совсем близко к лицу Маргарет. Принцессе на мгновение показалось, что она снова слышит Горта, только он почему-то до крайности смущен.

– Да. Спасибо. Мне часто нездоровится этой осенью.

Рэндалл помог ей удобно сесть обратно в кресло.

– Я запомню ваши слова. Спасибо, Ваше Высочество...

– Маргарет.

На самом деле ей просто хотелось услышать, как этот голос будет звать ее по имени.

– Как вам будет угодно, Ваше... Маргарет.

Рэндалл так церемонно поклонился, будто находился на посольском приеме. Принцесса сама порой прятала смущение за изысканными манерами.

– Расскажите мне о нем. Пожалуйста. Что-нибудь... хорошее.

– Однажды на Йоль мне досталась роль коня, и ректор Галлахер... – начал Рэндалл историю о том, как пришел просить пирогов и сладостей в ректорский дом.

Маргарет, откинувшись на спинку кресла, слушала и понимала, что не всегда разбирает слова. Ей просто нравилось быть рядом и слышать, как он ей что-то говорит. И вязкая тоскливая полутьма отступала за черту, освещенную камином, вползала за спинки кресел, шкафы, под кровать, где теням самое место.

* * *

– Она все еще жива, насколько мне известно. Эта Эшлин ее лечит.

– Плохо. Эпона Горманстон упряма, как охотничья псина, мне ли не знать. Если она выживет, то кинется вынюхивать. Она, разумеется, считает себя умнее, чем есть, но как знать...

– И что? Его уже не вернуть.

– Его не вернуть, но у меня на будущее большие планы, и инквизиционная тюрьма в них не входит.

– Что ж. Пусть маленькая дурочка Беатрис решит все наши сложности. Давай-ка пригласим ее на собрание и объясним, что требуется во имя сестринства.

Эния улыбнулась:

– А если она не справится... то у меня есть еще одна мысль. Весьма забавная. Кажется, мне нужно встретиться с великим магистром Мандевилем.

Глава двенадцатая. Сестры бывают разные

Беатрис все делала тщательно и правильно, но чувствовала себя неуютно. Нет, не она была виновата в том, что Эпона бросилась скакать на лошади в шелковом платье посреди зимы. Но чувство причастности к болезни золовки грызло ее, едва доводилось отвлечься и вздремнуть. Хорошо хоть отвлекаться получалось нечасто.

Похищение принца взбаламутило всю столицу. Жизнь никак не могла снова войти в привычную колею нигде, тем более в доме Горманстонов. Герцог тревожился чем дальше, тем больше, а любое сильное чувство привычно порождало в нем ярость. Он вызывал лучших целителей, обещал им заплатить золотом столько, сколько весит дочь, если вылечат, и отрубить им руки, а потом голову, если угробят. Целители не рвались к столь щедрой награде.

Как-то вечером Беатрис отошла от Эпоны сделать настой клюквы на меду, а вернувшись, увидела, как герцог стоит у постели дочери и молча слушает ее дыхание. Тяжело тому, кто не умеет выражать любовь. Она киснет внутри, как забродившее пиво.

С тех пор как в доме Горманстонов появилась Эшлин, всем будто стало полегче. Ее спокойная уверенность передавалась каждому, с кем она говорила. Жар у Эпоны начал спадать, она еще не приходила в себя, но, кажется, ее перестали мучить кошмары. Порой у нее вздрагивали ресницы, и она сама приоткрывала рот, когда Беатрис кормила ее или поила. Болезнь продолжалась уже неделю. Или еще неделю. С чем сравнить.

Герцог принял названую сестру дочери как-то спокойно и легко, говорил с ней свысока, но тепло. И даже герцогиня перестала страдать головными болями и вышла из своей комнаты. Фарлей, наоборот, лишний раз старался никому не попадаться на глаза. Возможно, после того, как герцог услышал его громкие и не слишком огорченные сомнения в том, что Эпона выживет, и молча ответил оплеухой во всю свою силу.

Вечером Эшлин пела. Под ее сильный мягкий голос даже Беатрис отвлекалась от забот и засыпала прямо в кресле так, будто оно превращалось в удобную перину. Сны ей снились хорошие и теплые.

Сегодня Эшлин отпустила Беатрис встретиться с подругами у графини Мур, пообещав, что с Эпоной все будет хорошо. Приглашения пришло уже два, отвечать отказом было совсем неловко.

Ехали к дому графини молча. Старый Том неспешно погонял лошадку, дорогу сковало изморозью, а на голых ветвях деревьев кое-где чернели вороны. Белое и черное навевало тоску. Беатрис не любила зиму, куталась в плащ, прятала руки в муфту и мечтала скорее попробовать горячего пунша и знаменитых сладостей дома Мур, чтобы хоть как-то отогреться.

Но сестры, потерявшие Алису, сидели нахохлившись, как те же вороны. Былое сладкое тепло из посиделок исчезло. Даже сестренки Мэйвинтер сегодня не болтали и вообще напоминали старую деву Джину Мур, племянницу покойного графа. Посреди стола вместо привычного алтаря из фруктов стояли черные свечи, между ними лежали засушенные розы и жемчужные бусы, какие любила Алиса.

Графиня Мур поприветствовала Беатрис ласково. Она была единственной, кто сохранил привычную улыбку.

– Сегодня нас почтит визитом первая фрейлина принцессы, наша прекрасная Эния, – сказала она, – а до того мне бы хотелось, чтобы мы в память об Алисе, жизнь которой так рано оборвалась, зажгли свечи и сказали о ней добрые слова.

Джина Мур, затянутая в очередное серое платье с такими же серыми, как ее лицо, кружевами, вдруг выронила из рук вышивку и всхлипнула. Графиня наградила ее неожиданно суровым взглядом, и на лице Джины промелькнули по очереди испуг и гнев. Но надо было придумать, что же сказать сейчас.

На собраниях с самого их начала Беатрис пыталась привыкнуть делиться мыслями, но каждый раз замирала. Кому интересны ее мысли? Они же простые, грустные и мимолетные, как осенние падающие листья, прихваченные морозцем дочерна.

Что она скажет? Как ее страшит непонятная смерть Алисы? Да это даже не будет честно, потому что два страха не вмещаются в одну голову и думает сейчас Беатрис совсем о другом человеке. Боится, что вернется сегодня и увидит в дверях комнаты Эпоны ту темную фигуру с косой, что рисуют в старинных дорогих книгах. Пусть ей кто-то говорил, что этот образ лишь аллегория, но если все так рисуют, значит, где-то видели?

За этими неловкими мыслями Беатрис едва не пропустила свою очередь, и Салли дернула ее за руку. Беатрис поняла, что все смотрят на нее, поднялась, едва не уронив столик и сжав руки, коротко сказала:

– Алиса... мне так жаль, что ей не удастся увидеть возвращение Повелителя из заточения. Вот.

Она покраснела и села.

Дольше всех, как и ожидалось, вещала графиня Мур. Послушав ее, можно было подумать, что на Алисе держался весь город, все королевство, весь мир, и сейчас удивительно, как само небо не упало на землю. Под ее речь совершенно позорно хотелось дремать, мерно кивая. Беатрис едва действительно так не сделала, но тут слуга объявил, что прибыла Эния Магуайр.

Если честно, Беатрис никогда не нравилась эта броско красивая девушка с ледяным взглядом и улыбкой ядовитой, как цветы волчеягодника. Она даже думала, что завидует ей, и потихоньку ругала себя за эту зависть. Но именно она теперь становилась старшей сестрой среди ждущих Повелителя из темницы междумирья.

– Я вижу, что здесь сегодня слишком темно и мрачно. Если вы пали духом, едва вас коснулась тень, то как вы станете опорой достойных мужчин? Кого вы сможете вдохновить такими кислыми лицами и опущенными плечами? – с порога взвилась она.

Графиня благостно смотрела перед собой, одобряя эту встряску. Джина Мур вжала голову в плечи, будто ругали только ее. Девочки Мэйвинтер переглядывались, беззвучно советуясь. Беатрис вдруг ощутила жаркую волну негодования. Почему эта прилетевшая из дворца райская птичка указывает им, как правильно чувствовать? Если ей не дадено сердца, чтобы переживать утрату вроде как близкой подруги, не все ж такие?!

Но привлекать внимание хотелось меньше всего. Беатрис попробовала улыбнуться, лицо вспомнило привычную заискивающую улыбку легко. То, что мы повторяем каждый день, въедается в память тела. Она расправила плечи и подняла голову. То же старались делать остальные. Девочки улыбались весело, графиня – самодовольно, Джина – криво.

– Вот так лучше, сестры, – кивнула Эния, потеснив графиню Мур во главе стола. – Великое действо уже началось, и сам зимний ветер несет нам перемены. Чувствуете?

В прогретой комнате с закрытыми наглухо окнами никакого зимнего ветра не чувствовалось, но все закивали.

– И сегодняшний обряд проведу я, чтобы мы показали Повелителю, как близка его свобода, как сильны наши чаяния открыть ему двери темницы. Грядущая весна станет вечной весной для каждой женщины, которая обретет свою истинную силу. Зажжем благовония и возьмемся за руки, младшие сестры. Повелителю нужны наше тепло и любовь.

Тяжелый аромат, похожий на винную сладость подгнившей садовой падалицы, над которой летом кружатся осы, окутывал и кружил голову. Беатрис не знала, из чего Эния – только она сама, изредка с помощью Алисы, – делает эти курения, но ощущения от них были странными. Она будто становилась легкой как перышко и взмывала в воздух, кружилась, падала и вместе с теми, с кем держалась за руки, становилась частью вихря. Лицо горело, а мыслей не оставалось совсем, только яркие чувства, что захватывают все существо целиком. Вот звенящая натянутой струной радость в голове и теле, а вот круглая, полная невыплаканных слез, холодная, как покрытая инеем земля, печаль. Еще немного – и волной охватывает трепетное и острое чувство, будто мечта вот-вот сбудется, сладкая тревога, надежда. Она как щекотка для души, едва касается, заставляя душу хихикать и шевелить лапками, двигаться к тому, что вот-вот подарит счастье. В жизни Беатрис никогда не позволяла себе чувствовать так ярко.

Это благовоние действовало на Фарлея. Он становился почти влюбленным в жену – ненадолго, на часы. В одну из ночей, после того как Беатрис нанесла аромат на свою шею под волосами и запястья, они даже смогли зачать ребенка. Но когда действие благовония кончалось, становилось еще хуже.

Сейчас Беатрис повторяла нараспев за Энией привычные слова о Повелителе, о его освобождении, но почему-то сегодня было никак не оторваться от земли полностью. Аромат отталкивал, от колебаний чувств тошнило, словно она долго плыла в лодке в шторм. Сквозь привычное гудение сестринских голосов она почему-то слышала еще один. Голос Эшлин Бирн. И он звал вернуться домой.

Когда церемония окончилась и Эния приказала отпустить руки друг друга, Беатрис чувствовала пустоту, а не обычное воодушевление. Немного кружилась голова, и очень хотелось домой. Черные свечи погасли, графиня раскрыла ставни, чтобы остатки благовоний вытянуло в морозный вечер. Какое-то время сестры молча жевали черствоватые плюшки, совсем не похожие на обычное обильное застолье у графини. Даже привычный разговор о том, что каждая сделала для уюта в доме, не клеился. Слова падали, как капли падают в лужу, – и наступала зябкая тишина. Беатрис думала, под каким бы предлогом уехать.

– Останься, нам надо поговорить, – сказала Эния, словно почувствовав это ее желание. – Наедине.

Это прозвучало и приказом, и прощанием с остальными. Сестры Мэйвинтер поспешили к выходу. Джина Мур выскользнула из-за стола и скрылась в верхних комнатах. Графиня последовала за родственницей – то ли Беатрис показалось, то ли Эния действительно сделала в ее сторону такой жест, будто служанку отпускала. Даже принцесса, порой бывавшая на собраниях, не позволяла себе такого высокомерия.

Беатрис вдруг подумала, что если не считать близости к принцессе и магических способностей, то Эния не выше, а ниже ее по статусу. Замужество ввело Беатрис в семью герцога, вторую после королевской, но она так и не ощутила себя высокопоставленной дамой. Не смела поднять голову так же высоко, как Эпона. А почему?

Эния заговорила, перебив ее мысли:

– Я присматриваюсь к тебе, младшая сестра. Ты слишком робкая и тихая, чтобы быть женщиной, которая вдохновляет мужчину по-настоящему. Я знала Фарлея близко и хорошо, он был достоин лучшей жены. Но раз тебе так повезло, что рядом оказался наследник герцога, то ты должна втройне стараться окружить его заботой. Благодаря твоей магии домашнего очага он должен стать лучшим из лучших, когда придет его черед занять отцовское место. Надеюсь, ты стараешься.

Беатрис смотрела на разоренный после встречи стол, огрызки плюшек, крошки, капли вина, к которому не притронулась, и ее терзало желание вытереть со стола, скормить огрызки и крошки птицам, а потом ответить. Правду. Что ничего эта Эния о Фарлее не знает. И о том, как почти всегда от него пахнет вином, с утра – вчерашним, и о том, как он оставляет синяки на предплечьях, когда притягивает к себе. Но старшей из сестер нельзя грубить. Тем, кто нарушает правила женской природы, Повелитель не даст магических сил, когда придет в мир.

Слушая вполуха дифирамбы Фарлею и идеальным женщинам, Беатрис задумалась вдруг: а зачем ей магия? Из того, что она видела, давно стало ясно: маги не могут взять и сделать всех счастливыми. Даже близких. Даже себя самих. А учить кухарок новым блюдам, плести кружева, вышивать скатерти и варить согревающие отвары Беатрис умеет и сейчас. Она снова вспомнила жену ректора Дин Эйрин. Многие говорили, что магии в ней нет ни капли, но почему именно о ней, а не о покойной Алисе или Энии хотелось сказать «волшебная»? Или женская магия – это совсем не то, чем они здесь...

И тут она расслышала в ровной речи Энии слова, от которых сердце замерло от ужаса:

– Ты меня слышишь, младшая сестра? Эпона Горманстон нарушает гармонию нашего мира. Она отказалась от женственности и занялась мужским делом. Говорят, она даже носит мужскую одежду! Она убивает женственность во всем, чего касается ее взгляд. Не удивлюсь, если она окажется перерождением той королевы-предательницы, с которой начались горести женщин, тянувшихся к магии и лишенных ее. Все в ней противится нашему плану. А сейчас, едва придя в себя, она будет сеять разрушения, своей необузданной страстью ломать устои.

Беатрис подняла взгляд от стола. Она редко смотрела людям в глаза, очень редко, но сейчас сделала это. Эния выглядела царственно, ее приподнятый подбородок и блестящие глаза ясно показывали, кто видит себя королевой. Кто желает первым припасть к источнику магии. А если так случится, не захлебнется ли она, пытаясь выпить все до дна, чтобы другим ни капли не осталось?

– Я... не понимаю вас, старшая сестра.

– Конечно. Ты все еще медленно думаешь. Я объясню. Ты, Беатрис, какой бы ни была, но все же росток истинной женственности в печальной обители Горманстонов. Именно ты можешь помочь нам избавиться от опасности. От той, что погубила себя, а скоро погубит всех женщин, похоронит нашу мечту о магии для каждой сестры. Я дам тебе редкое магрибское зелье, которое погружает в вечный сон, мягко и без боли, его никто не сможет определить. Ты пригрела эту змею, выходила ее, значит, она не будет пытаться тебя ужалить, когда вечером ты принесешь ей вина со специями и маленькой добавкой. Она просто не проснется утром. И мы все вздохнем с облегчением.

– Вы... говорите, что Эпону надо убить? – не может быть, металось в голове у Беатрис. Это она, глупая, несуразная, сидит перед уверенной в себе красавицей и слышит странное.

– Если ты раздавишь змею, что забралась в детскую, разве это убийство?

– Нет, – тихо сказала Беатрис, не опуская взгляда.

– Верно. Ты умнее, чем кажешься. Тогда возьми. – Эния протягивала ей синюю склянку, изящную, как многие магрибские вещицы.

– Нет, – повторила Беатрис громче.

– Я слышала уже, бери. – Эния нетерпеливо встряхнула пузырек в пальцах, и по жидкости внутри побежали снизу вверх пузырьки.

– Женщины друг другу сестры. Вы сами говорили. Должны помогать. Если мы будем убивать друг друга... мне не нужна такая магия! – Беатрис вскочила. – Это нечестно! Нечестно!

Кажется, Эния кричала что-то ей вслед. Но она уже бежала прочь. Чтобы не увидеть лицо Энии. Не подчиниться ей только по привычке подчиняться. Не испугаться ее гнева. Спотыкаясь, она бежала без плаща до самой кареты, где дядюшка Том молча открыл перед ней дверцу.

– Забрать ваши вещи, миледи? Вы вон в одном платье. Не хватало еще и вашей болезни.

– Нет, нет... – замотала головой Беатрис, – домой, пожалуйста, домой.

Старый слуга покачал головой и завернул ее в одну из шуб, что лежали на скамье кареты для мягкости.

– Да не бойтесь, миледи. Я, бывало, со старшим хозяином от разбойников по лесу укатывал. Эти-то куры нас точно не догонят.

И тут Беатрис расплакалась и рассмеялась одновременно.

* * *

Великий магистр Мандевиль кричал, и этот крик его слуги слышали первый раз в жизни. Хотя нет... второй. Первый был тем вечером, когда он узнал от мрачного крепкого мужчины в плаще с гербом инквизиции, что Алиса погибла, что тело обнаружено у нее дома и среди изящных магических и обычных безделушек на ее резном столике – стеклянный шар медиума, от которого едва ли не пахнет темной, убивающей магией. Она была такой слабой магикой, что не поняла бы этого, пока не стало поздно.

Мандевиль вежливо поблагодарил за сообщение, велел подготовить к утру документы, отдал еще несколько распоряжений, послал кучера и служанку за маленькой Агатой и, едва за визитером и слугами закрылась дверь, опустился прямо на пол с хриплым неразборчивым воем.

Сейчас он кричал совсем по-другому. Яростно. Стоя перед столом и громко донося свое раздражение до магистра Эремона, который смиренно ждал окончания его тирады, вежливо отложив на тарелку надкушенный кусок сырного пирога.

– Не ожидал от вас такой слепоты! Вы, умнейший следователь с огромным опытом, ходите вокруг убийцы и смеете говорить королю, что не уверены! Только из-за вашей личной симпатии!

– Его Величеству надо говорить правду, великий магистр. Неправду он и без нас каждый день слышит, – мягко ответил магистр Эремон. Его голос звучал так ровно, будто бы он разговаривал с давним приятелем о погоде.

– Вы действительно считаете, что это такое запутанное, неоднозначное дело? Так давайте я вам объясню! – Мандевиль так ударил кулаком по стене, что на каминной полке жалобно звякнули канделябры.

– Руку разобьете, великий магистр, зачем же вы так? Как и Его Величеству, скажу: наше дело – узнать правду. Пока она не открылась, мы не можем сказать «я знаю». Лишь предполагать в разной вероятности, обсуждая эти предположения между собой и не вынося наружу. Да, вероятность, что убийца и похитительница – дочь герцога Горманстона, больше, чем, например, вероятность, что в этом виновен я. Но лишь потому, что она во время обоих этих событий была в столице, а я – на другом краю королевства.

– Я вам голову разобью, Эремон, если не прекратите паясничать! – лицо Мандевиля стало красным, глаза налились яростью. Так опускает голову и роет копытом землю бык, перед тем как броситься. – Эпона Горманстон, чему есть свидетели, ревновала своего жениха, который не спешил на ней жениться, к погибшей. Вы же видели, что Алиса погибла от воздействия артефакта, изготовить который может только маг с университетским образованием! Такой артефакт не продадут человеку без магических сил, это запрещено законом! Вы знаете, что младший принц и дочь герцога помолвлены, но совершеннолетие, которое должно заканчиваться свадьбой, справили – и ничего не изменилось. Девица с извращенным желанием стать инквизитором, уподобиться мужчинам, некрасивая, одинокая, жесткая, вы бы видели, как она...

– Поверьте, великий магистр, видел. Я ее видел в очень интересные моменты. Но если бы все, у кого сложный характер, убивали – людей бы и вовсе не осталось. Мы вот с вами друг друга убивать не будем, верно? Даже сейчас?

Мандевиль шумно, тоже по-бычьи, выдохнул, взял со стола кубок вина и осушил его одним глотком.

– Вот, не будем. В любом случае, что бы каждый из нас ни думал, – это дело связано с королевской и герцогской семьей. Здесь нельзя делать слишком резких шагов, тем более пока ни доказательств, ни следов. Такое чувство, великий магистр, что это я вам ваши слова возвращаю. Все-таки я сирота из гильдии пекарей, мне придворного чутья не дано.

– Допустим. И что вы предлагаете? Спокойно учить ее дальше совершать преступления и заметать следы? Пусть войдет во вкус и еще кого-нибудь убьет? Думаете, что честь королевской и герцогской семей от этого не пострадает?

– Я думаю, что вам стоит сесть, великий магистр. В ногах правды точно нет, а где есть – мы найдем. Если вы считаете, что девица Горманстон может быть опасна для себя и других, я с вами совершенно согласен.

От такого поворота разговора и вина, которое наконец-то дошло до разгоряченного яростью сознания, Мандевиль действительно вернулся в кресло.

– Но вы против ее ареста!

– И да, и нет. Для начала наша подозреваемая действительно опасно больна, я наводил справки, так что все откладывается, пока она не придет в себя, – мы же с вами не звери. А дальше? Заковывать ее в белый кварц и отправлять в подземелье означает навлечь на себя гнев герцога. Но незамужнюю знатную девицу можно отдать на поруки отца. Если королевским приказом запретить ей выходить из поместья, то мы сможем спокойно искать доказательства, не отвлекаясь на войну с герцогом Горманстоном. Он может любить или не любить дочь, но болезненно самолюбив. И не даст работать, пока не сровняет тюрьму, где спрятали Эпону Горманстон, с землей.

Мандевиль тоскливо посмотрел на кувшин с вином и налил еще один кубок. Эремон понял, что в этот день будет последним посетителем. А еще – что великий магистр заливает свое поражение. Алиса погибла у него прямо под носом, в доме, который он часто посещал, сам снимал и обставлял.

Горе и чувство проигрыша делает людей слепыми, глухими и яростными. Плохо, если они при этом отвечают за правосудие.

* * *

Эпона брела по долине. Низкое серое небо, туман по правую и левую руку, грязь под ногами и прелый сырой запах выдавали близость болота. Ноги вязли. Но голоса в ушах больше не было – и уже от этого становилось легче.

Плохо было то, что она не знала, куда идет. Ее вел, толкал, направлял туман. Эдварда она больше не видела. Пыталась позвать, но голос тонул в тумане, словно падал вниз.

Сквозь туман мерцали зеленые болотные огоньки. Кто-то говорил ей про зеленый огонь. Кто? Когда?

Нельзя идти на зеленый огонь. За ним живет чудовище с болота. Оно ловит людей и топит в трясине. Так во всех сказках.

Но не Эпона ли творит свою сказку? Наперекор всем чужим.

Кто-то пел далеко за туманом и за огнями. Кто-то пел и звал ее. Там пахло травами, рябиной, свежим хлебом и медом, ветер принес эти запахи, бросил Эпоне в лицо, как пригоршню снега на йольской карусели.

– Эшлин, – узнала она. – Сестра.

И открыла глаза.

* * *

Эдвард потерял счет времени. Дома его измеряли по небу, но здесь, с запертыми ставнями и одинаково серым небом по ту сторону стен, было не понять – день сейчас или ночь. В тишине и сумраке через не пойми какое время, ощущая мир почти на ощупь, младший принц понял, что ему страшно. Он переставал чувствовать себя самого, будто терял собственное тело, будто он сам себе лишь казался. От этого накатывали волны ужаса.

В такие моменты Эдвард раз за разом начинал считать вдохи и выдохи или сосредотачивался на том, чтобы, ощупывая стену, искать выход. В конце концов, под пальцами должны были оказаться двери или ставни. Если только проклятый Моран не превратил свой замок в каменный мешок или лабиринт.

То, что произошло, выглядело бредом. Эдвард почти убедил себя, что кто-то с непонятной целью налил ему в бокал зелье, которое пьют на испытании магии перед поступлением в Дин Эйрин. Там наставник смотрит, что во сне увидит ученик, как отреагирует на опасность, что за зверь придет ему на помощь, подчинится этот зверь или сделает все хуже. Это образ магических сил ученика. Если они вырываются из-под воли юного мага, ему, скорее всего, откажут в обучении, как отказали Фарлею Горманстону – он будет попросту опасен для людей, особенно когда его бесконтрольные способности начнут развиваться и усиливаться.

Значит ли это, что сейчас Эдвард спит и должен пройти испытание, чтобы найти ключ и выйти? Но где же тогда медвежонок, тот самый красно-бурый ловкий и славный зверь, который помогал ему выбраться из лесного пожара во сне-испытании? Которого он потом слепил из глины и носил с собой?

Лучше проверять предположение, чем сходить с ума от бездействия. С этими мыслями Эдвард приказал себе искать ключ, как в испытании. Ключа он ожидаемо не нашел, зато в какой-то момент поцарапал пальцы о задвижку ставен и наконец-то распахнул окно-бойницу.

За окном воздух оставался таким же стоячим и затхлым. Разве что тусклый серый свет все равно ударил по глазам.

Там, где есть свет, есть надежда.

За туманом, окружавшим замок, светилось что-то зеленое. Далеко. Но все же светилось.

* * *

Эпоне страшно хотелось есть. Есть, сидеть, умыться, дышать. Как раз вошедшая домой Беатрис счастливо всплеснула руками, забыв обо всем плохом, кинулась радовать старшую чету Горманстон, торопить кухарку с теплым бульоном – побольше зелени и немного раджастанского шафрана!

Пока она суетилась, Эшлин держала руки названой сестры в своих и слушала обо всем случившемся – внимательно, не перебивая, изредка кивая.

– Ты пойдешь его искать, – это не был вопрос.

Эпона кивнула.

– Я не смогу тебя провести через ферн, ты знаешь. Вот тут жаль, что я лишилась магии ши. Тебе нужно найти другой способ. Попробуй, как в мои времена поступали люди. Свежий хлеб, парное молоко и песня твоего сердца.

– Спасибо. Я сделаю.

– Но не сейчас. Через три дня. Иначе ты даже не доедешь, и тем более тебе не хватит сил кого-то спасти. Обещай мне.

– Обещаю.

– Тогда я вернусь в Дин Эйрин с легким сердцем. Мне больно, что я ничем больше не в силах тебе помочь, но его сможешь спасти только ты. Как только я могла спасти Брендона.

Эпона улыбнулась. Эшлин придавала ей силы и уверенности просто своей любовью и бесконечной верой в нее. Любовь и вера были истинной магией.

Прибежала радостная Беатрис с бульоном, пирожками рыбными и ягодными, горячим яблочным соком с корицей. Ей было так тепло и хорошо, что она совсем забыла рассказать Эпоне и Эшлин об ужасном разговоре с Энией.

* * *

Графиня Мур вынуждена была едва ли не унижаться, прося пропустить ее к Беатрис – служанка позвала герцога, а герцог гостью терпеть не мог и не считал нужным скрывать. Наконец кисло позволил, но заметил, что невестке нужен отдых, так что у графини не больше четверти часа.

Беатрис вышла к ней, удивленная и настороженная. И едва не отпрянула, когда графиня подалась вперед и схватила ее за руки, глядя ласково и умоляюще.

– Беатрис, моя дорогая! Произошло такое ужасное недоразумение! Я хотела объясниться лично!

Беатрис молчала, не отнимая рук и пытаясь понять, что происходит. Больше всего ей хотелось пойти к Эпоне и побыть с ней. Или даже к герцогине – спросить, не болит ли голова, распустить ей волосы, потереть виски, услышать благодарность.

– Послушай меня, девочка. Эния испытывала тебя. Как испытывала всех нас. Она пыталась понять, есть ли среди сестринства та, которая способна даже мимолетно задуматься об убийстве и решиться на него в своем сердце. Ведь мы так и не знаем, что случилось с Алисой. Какой это ужас – подозревать, что виновна одна из нас. Из зависти, ревности, да чего угодно!

Она посмотрела на Беатрис с совершенно искренним испугом и огорчением.

– Сознаю, это было жестоко. И ты так убежала, конечно, я понимаю! Мы не кинулись за тобой, чтобы не испугать еще больше. И, конечно, мы теперь не сомневаемся в тебе ничуть. Это не могла сделать ты. Ты хорошая и честная девочка. Лучшая сестра.

– Не делайте так больше, – попросила Беатрис. – Я очень испугалась, правда. Я никогда не навредила бы никому из сестер. И Эпоне тоже. Тем более ей.

– Не будем, обещаю. Эния извинится на ближайшем собрании сама, при всех, и похвалит твой ответ.

Беатрис немного расслабилась и улыбнулась. Это было приятно. Ее нечасто хвалили.

– Милая, ты рассказала кому-то об этом? – мягко спросила графиня. – Не хотелось бы пристального внимания инквизиции. Понимаешь, они относятся ко мне пристрастно из-за ужасной истории с моим преступным мужем, хотя как я могла знать его истинное лицо...

– Нет, я... я не рассказала.

– Чудесно! Спасибо тебе за это. Конечно, все бы выяснилось, но столько неприятностей из-за ничего... Послушай, мы подумали – из-за всех этих событий мы даже не сделали тех добрых дел, которые всегда хороши на Йоль. Ты ведь помнишь, на север от Темайр через лес есть небольшой дом для сирот и молодых женщин, лишенных крова? Я его патронесса.

– Конечно. Я не была там, но слышала рассказы и хотела съездить.

– Тебя не затруднит передать туда подарки? Сейчас я прикажу принести из моей кареты сундук. Сладости, теплые вещи – ты можешь посмотреть, разумеется. Там же кошель с деньгами. Отвезешь ровно через неделю, там именины сразу трех старших девушек? Боюсь, я не смогу.

Беатрис мало что любила так сильно, как делать подарки. Ее жизнь при опекунах была строгой и скудной, и одной из немногих радостей ее замужества стала возможность щедро одаривать нищих, сирот, стариков в приюте. Это нравилось и герцогине, так что она охотно поощряла такую склонность невестки.

– Я буду очень рада!

– Я тоже. И вот еще, моя дорогая... я посмотрела на вашего старичка кучера – мне кажется, у него нелады с сердцем. Женщина должна быть милосердна и к слугам тоже. Стоит ли ехать с ним так далеко по холоду? Возьми кого-то другого. Я вот сейчас наняла новую служанку, моя Панси всем хороша, но по зиме у нее побаливают и опухают руки, нужна помощь. Мы должны быть внимательными к тем, кто от нас зависит.

Глава тринадцатая. Время идти в туман

Эпона пришла на учебу уже через два дня. Она быстро уставала и порой все еще кашляла, но ее тянуло вернуться к обычной жизни и узнать подробности расследования не в пересказе, а из первых рук. До нее уже долетел слух, что по приказу магистра Эремона все ученики-инквизиторы часами записывают показания всех, вообще всех гостей бала и слуг дворца.

Приятели-соученики, обрадовавшиеся ей, подтвердили – так и есть. Расспрашивать и писать приходилось медленно, въедливо, подробно, стараясь не обращать внимание на высокомерие и возмущение знатных придворных, вынужденных отвечать на вопросы простых учеников инквизитора. Сличал эти показания сам магистр Эремон, ученики только помечали, что показалось им странным или где у собеседника дрожал голос и взгляд убегал куда-то вверх и вбок. Это означало вероятную ложь.

– Но ты ж понимаешь, врать могут много из-за чего, – рассказывал Конайре. – Может, напился и толком не помнит, и боится это сказать. Или какая леди уединилась не с мужем. Или еще что, к делу никак не касающееся.

– Даже Рори разрешили помогать, помнишь Рори? – басил Шон. – Он все просился назад, его ж отчислили. Ну вот позволили – чем нас больше, тем лучше.

– И ты расспрашиваешь и пишешь? – изумилась Эпона, вспомнив отношение Шона к письму.

– Я – нет, – смутился Шон. – Мне помогать как раз Рори и приставили. Пишет больно бойко.

– Хорошо, что ты выздоровела. Тоже сядешь расспрашивать, – радовался Чибис. – Ты внимательная.

Эпона только-только успела обрадоваться – причастность к общему делу сразу успокаивала – как вошедший стражник объявил:

– Госпожа инквизитор. Проследуйте за мной к магистрам. Прямо сейчас.

Она вздрогнула. Это почему-то звучало как задержание.

Потому что и было им?

* * *

Эдвард читал, что пленники в подземелье делали зарубки на стенах, чтобы считать дни. Он задумался, зачем оно надо, если тебе прямо сказали, что заключение пожизненное? В его случае пожизненное, но короткое – на Имболк из ферна выйдет совсем не он.

Принц упрямо замотал головой. Он этого не допустит, а времени не допустить меньше, чем хочется. И как оно идет – непонятно. Как только Эдвард замирал, на него накатывала тоска и вялость, желание вернуться в комнату, где он очнулся, лечь на гнилую перину и закрыть глаза. Видеть сны о том, что было. Не причинять себе бесполезную боль. Это оцепенение уносило время, и его любой ценой надо было стряхивать.

К счастью, он все же оказался не в подземелье, а в довольно большом, хоть и мрачном, замке с целым двором. Никто не запрещал пленнику выйти на улицу, и он вышел. Под ногами оказалась пожухлая осенняя травка, а воздух, как и внутри, был неподвижен. Ни ветерка. Ни скрипа. Ни звука. Эдвард только слышал, как стучит его собственное сердце, как шумит в ушах кровь. От тишины делалось жутко.

В обычном замке здесь проверяли бы снаряжение воины, варили обед стряпухи, носились дети с собаками и курами вперемешку, ржали кони. Здесь же была пустота, едва размеченная грубыми контурами построек. Двор нельзя было разглядеть до конца – наползал серый низкий туман. Как будто кто-то начал рисовать замок и не закончил, небрежно растушевав края рисунка.

Эдвард медленно пошел мимо каменной стены, касаясь ее рукой, к приземистому амбару. Тот был сложен из белых валунов, кое-где выщербленных. Из трещин между ними высовывались сухие метелки травы. Неуютно, но хотя бы относительно светло.

На земле валялось несколько острых каменных осколков. Эдвард поднял один из них. Чем больше его пыталось поглотить ощущение безнадеги, тем больше ему хотелось сделать в этой тюрьме под открытым небом что-то неподобающее. Недостойное его высочества, страдающего всей душой принца, который обречен умереть странной дурацкой смертью в компании кучи мертвых камней и одного живого, самого из всех противного.

Он провел осколком по стене. За камнем остался темно-желтый след. Спустя две минуты на амбаре был изображен Моран Пендрагон, которого можно было узнать по рогам на шлеме. В остальном существо с круглой головой, безумными глазами в разные стороны и тонкими ножками больше напоминало таракана.

И тут камень в испачканной руке напомнил Эдварду о важном. Он же ритуалист. А если есть, чем начертить нужную фигуру, – можно попробовать. Кто же знал, что экзамен придется сдавать так скоро и в таких... удивительных обстоятельствах?

Дело придавало сил. Эдвард вернулся в зал, расчистил от гнилых трав участок, достаточный для того, чтобы начертить фигуру, в центр которой можно встать. Потом распахнул ставни еще двух узких окон, и по полу пролегли полосы серого света.

Моран, к счастью, пока не появлялся. Было трудно сосредоточиться, но Эдвард вспомнил, что в таких сложных случаях надо полагаться на устойчивую равновесную фигуру, например квадрат.

Начертив все, что полагается, Эдвард встал в середину, закрыл глаза и обратился к внутреннему источнику магии. Ответом ему были тишина и пустота. Вместо маленькой искры, которая бы разгоралась перед мысленным взором на уровне солнечного сплетения все ярче, согревая грудь и руки, оставалась глухая темнота. Магия здесь не работала. Не слышала хозяина. Пальцы оставались прохладными.

Это бессилие породило еще одну волну злой безнадеги. Эдвард шумно выдохнул. Он чувствовал себя так, будто пытался на плечах поднять телегу вместе с лошадью. Безнадега и замок прижимали к земле, заставив опуститься на одно колено, словно тяжелая каменная рука на плече.

Ах так?

Эдвард потряс головой, как будто только что окунулся в воду. Вот если бы так можно было вытряхнуть дурные мысли! Он ухмыльнулся стене, сел в середине своего квадрата и хрипло запел:

Куда же, куда же ты, Генри, попал?

Ой-ей, ой-ей, ты, Генри, попал!

Лекарство себе от похмелья искал,

Очнулся один среди скал.

А сколько, а сколько ты выпил вчера?

Ой-ей, ой-ей, ты выпил вчера!

Хозяйка таверны была недобра,

Просил я ведро, принесла полведра...

Пропев свое университетское прозвище, младший принц рассмеялся и почувствовал, как тяжесть уходит. Оставалось только встать и попробовать еще что-то. Угрюмые мысли надолго не задерживались в кучерявой голове Эдварда. Слишком уж они были для него непривычны.

* * *

Эпона рассматривала затейливую резьбу, украшавшую стол. Ее привел сюда стражник и вышел, оставшись за дверью.

Кабинет кого-то из инквизиторов-наставников. Судя по слепой мраморной даме с весами в протянутой руке – магистра Кейна. Надо сказать, мебель этот легендарный защитник любил роскошную. А, может быть, просто однажды помог гильдии резчиков по дереву. Поэтому столы, стулья, бюро, стены, шкафы и двери в его комнате так напоминали застывший сад.

Эпоне хотелось думать о чем угодно, только не о том, зачем ее сюда привели. Она едва оправилась от болезни, и в голове ее вообще не могло уложиться столь глупое и невозможное обвинение. Как вообще можно представить, что она причинила зло Эдварду? Похоже, что великий магистр Мандевиль обезумел от горя, но должны же остальные преподаватели сохранить здравомыслие? Лучше бы искали Эдварда и не мешали его искать другим! Вменяемым! Например, Эпоне!

На этой мысленной яростной ноте в кабинет вошли Фаолан Кейн и Астин Гиллаган. Эпона насторожилась еще больше – вроде бы никто пока не умер, зачем же пожаловал самый странный из магистров, общающийся с мертвыми телами больше, чем с живыми людьми?

– Леди Горманстон, я сожалею, что вам пришлось нас ждать. Мне известно, что вы недавно перенесли тяжелую болезнь.

Голос Кейна звенел под потолком, отражаясь от люстры на два десятка свечей. Он привык говорить в больших залах для десятков слушателей.

– Я достаточно здорова, чтобы прийти сюда, магистр Кейн. Но не понимаю, почему я не могу вместе с остальными выполнять приказ магистра Эремона и допрашивать гостей бала и дворцовых слуг.

– Позвольте взять вашу ручку, – улыбнулся магистр Гиллаган. – Мне кажется, ваше сердечко бьется слишком быстро. Оно, конечно, вообще присуще живым...

– Прошу прощения, но не каждый день меня обвиняют в преступлении, – ровно и холодно произнесла Эпона, привычно скрываясь за стеной высокомерной вежливости.

Гиллаган, совсем не обидевшись, убрал с ее запястья тонкие паучьи пальцы, на которых, казалось, существовал лишний сустав, и встал у окна. Взгляд его красноватых глаз ощущался почти как прикосновение. Эпона представила себя тем самым телом, которое он разглядывает в рамках расследования. Лишь по недоразумению живым.

– Вас еще не обвиняют, леди Горманстон, а если попробуют быть несправедливы – пожалеют! – взвился Фаолан Кейн, будто уже стоял перед королевским судом. – Только расскажите нам правду. Я понимаю, как много для вас значила эта помолвка. Ее грубо расторгли? Из глупости и жадности до сиюминутных удовольствий? Разумеется, это было крушением привычного вам мира. Люди порой убивают и за меньшее!

– Магистр, я могу только повторить то, что уже написала и передала вам в день, когда очнулась. Он позвал меня поговорить наедине, я вышла и нашла лишь следы борьбы. Вы... нашли что-то еще, раз называете похищение убийством?! – лицо Эпоны посерело, когда она вдруг поняла, что ей могут рассказывать не все.

– Ах, если бы у нас был трупик... – Гиллаган потер руки в нервном возбуждении и улыбнулся мечтательно, – но пока вы не скажете нам, где он, будет сложновато разобраться. Молодые люди такие бурные, особенно когда рядом красивая девочка. Может быть, юноша вас напугал? В шутку или всерьез? А потом само получилось, артефактики защитные, магия. Упасть мог головушкой на любой камень...

– Сколько раз мне повторить, что я его не видела, чтобы вы мне поверили?

Кейн вздохнул:

– Нам вы должны говорить только правду, а во что поверить суду и людям – это я решу, как ваш защитник. Во имя справедливости. Пока не нужно бояться. Женщину, которая посмела поднять на мужчину королевской крови руку, без моей помощи не оправдают. Но я-то рядом...

– Я виновата только в том, что не нашла его и не обратилась за помощью сразу!

Астин Гиллаган накрутил на палец белую прядь и к чему-то принюхался.

– От вас не пахнет страхом, что странненько... Хотя вспоминая то славненькое дельце на Самайн, которое вы провернули на пристани, я бы подозревал, что бояться вы не умеете.

Эпона поняла, что в ее голове звенит пустота и обрывки фраз обоих магистров. Даже думать не получалось. Как же так... вместо того чтобы искать Эдварда, они сидят с ней здесь и пытаются найти легкий путь. Не найдут. С ее помощью – точно нет. Признаваться в том, чего не делала, она не собиралась.

Даже в этом она вынуждена их разочаровать.

Чуть выждав, Кейн снова бросился в атаку:

– Скажите, вы подозревали, что принц хотел вам сказать, вызывая на приватную встречу? Это могло быть связано с вашей помолвкой, например желанием ее разорвать? Если он сказал вам такое, то я понимаю ваши чувства...

Эпона поднялась со стула и сейчас смотрела на Фаолана Кейна в упор.

– Я не знаю, что он хотел сказать. Я боюсь, что он попал в очередную опасную историю и искал моей помощи, но я не успела ничего узнать. Я не убивала людей ни разу. Я не буду лгать, что не хотелось, но я этого не делала. Если бы я знала, где Эдвард, живой или мертвый, я была бы там раньше вас обоих.

Она чеканила фразы четко, тихо, с каждой из них будто забивая чувства молотом в глубину души. Туда, где от них остается лишь отпечаток.

– Вы восхитительны! – ответил магистр Кейн. – Когда придет время суда, я обязательно дам вам слово. Тот, кто может впечатлять людей, обязан это делать! Жаль, что с принцем так обернулось... из вас бы вышла достойная принцесса, и даже королева.

Пока Эпона говорила с одним магистром, другой подкрался к ней со спины так близко, что едва не касался плечом. От него пахнуло горькой травой и холодом, запахом смерти. Эпону затошнило от волнения.

– Давайте подумаем. Если вы видели ломаные веточки, а значит, была некая борьба, возможно, убийство, а в саду дворца нет прудов, то где мог бы быть наш с вами трупик? Его закопали? Зимой на это нужна немалая сила. И где же там взять лопаточку? – его слова над ухом шелестели, как осиновые листья. Этот липкий звук на грани сознания вызывал дрожь.

– Вы действительно считаете, что я смогла протащить лопату под юбками во дворец и выкопать яму в мерзлой земле? А потом носилась по городу на лошади от общего огорчения жизнью? – развернулась к нему Эпона. Сейчас она чувствовала, что от ярости ей больно дышать.

– У людей порой случаются помутнения, но не настолько, – согласился Фаолан Кейн, но едва Эпона успела подумать, что победила хоть немного, продолжил: – Однако всем будет лучше, если вы отправитесь домой, в особняк Горманстон, и побудете там, не покидая его, пока мы не выясним правду.

– Вот и верно, – подхватил Гиллаган. – Дельце непростое, даже тяжеленькое. Мало ли что выяснится? Мы вам и верить хотим, да вдруг вы и не врете, а позабыли что? Головушка-то ваша в лихорадке горела. Может, вы и вправду нехорошее что натворили. Может, злодеи какие с жениха вашего начали, а теперь за вас возьмутся. Убийцу подошлют, артефактик опасненький. Девица вот недавно умерла, помните, Алиса Хей? Так вот, у нее в ручках что-то гнусненькое побывало.

Пока что Эпона ощущала, что единственное «гнусненькое» вокруг – это Астин Гиллаган с его неподражаемо мерзкими манерами. И не сомневалась, что ее просто запирают дома «от греха подальше», раз не смогли узнать ничего путного. Все, что ей теперь предстоит, – это томиться кошмарами в ожидании новостей и по сотому разу рассказывать про мятый куст!

Медвежонка она инквизиторам не отдала, хотя рассказала о нем сразу, как пришла в себя, еще в своем письменном донесении. Искать Эдварда он не помог бы, но напоминал о нем и казался теплым в руке.

– По приказу короля вы сейчас отправитесь домой и будете там находиться под отцовским надзором, – произнес Кейн, явно несколько досадуя, что нельзя начать суд прямо сейчас, уж он бы развернулся с речами.

– Я не могу! Я должна найти его! – не выдержала Эпона. Как они не понимают, что сидеть сложа руки, когда можешь помочь, хуже, чем умирать от болезни?!

– Его ищут. Вся королевская конница, как говорится, вся королевская рать. И лично магистр Эремон. Одна недоученная госпожа инквизитор точно не сможет большего, чем они.

Это был удар, выбивший воздух из легких, хотя Фаолан Кейн к Эпоне и пальцем не прикоснулся. Они все еще не считали ее инквизитором! Они раздали задания всем ее приятелям, но ее сажают в клетку и просят угомониться.

Пока Эпона пыталась найти, что сказать, без непристойных для дочери герцога ругательств, магистр Кейн слегка поклонился и вышел из комнаты, бросив на прощание:

– Прежде чем вас доставят домой, нарисуйте того самого медвежонка со всей возможной точностью. Наверняка он у вас при себе. Это нужно для дела.

Эпона обреченно принялась зарисовывать на пододвинутом к ней листе плотной волокнистой бумаги свинцовым карандашом. Медвежонка она поставила перед собой. Вряд ли отберут силой, раз сами попросили рисунок. Магистр Гиллаган смотрел ей через плечо:

– Неплох рисуночек. Когда закончите, я провожу вас, чтобы вы попали в свою кареточку, а не в очередную историю.

– Я не овечка, магистр, а вы не похожи на пастуха. Скорее уж на лису, – ответила Эпона, которая чувствовала на руках несуществующие оковы и от души терпеть не могла уже каждого, кто с ней разговаривал и ничем не помогал или вообще мешал.

– Так где же вы видели белых лисонек, леди Горманстон? – хохотнул Гиллаган, хотя его подвижное лицо выглядело очень серьезным. Эпоне вдруг стало страшно. Она не могла себе представить, какие мысли бродят в этой голове. И что он думает об убийстве Алисы и пропаже принца на самом деле.

Гиллаган заговорил тише:

– Ваша душенька сейчас кипит от злости, уж я-то знаю. Но вы поймете, хоть и не сейчас. Когда несется боевая колесница, а возничий видит в вас славную цель для стрелы – лучше отойти. Он, столкнувшись с вами, может, и не погибнет. Но вы-то погибнете точно.

– И куда я должна отойти?

– На обочину. Дороги или истории. А уж с обочины можно увидеть, где открывается слабое место.

– Вы о великом магистре Мандевиле, который решил, будто я виновна разом во всех бедах королевства Далриат?

– Я о тьме, которая не хочет уходить этой зимой.

Он снова подошел близко, и Эпона застыла, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что взгляд красных глаз проникает под кожу и видит, как несется по жилам кровь. Магистр чем-то неуловимо напомнил ей Горта Галлахера, как бы ни было смешно их сравнивать.

– Что вы хотите от меня? – прошептала Эпона. Больше всего ей хотелось отшатнуться, но ноги будто приросли к полу.

– Вы же бесстрашны, ученица инквизиции. Когда я был маленьким, отец показывал мне замковые башни и говорил: «Люди ненадежны, лишь камень никогда не предаст. Так будь же тверже камня».

Говоря это, Гиллаган вдруг перестал потирать руки, улыбаться, ласково шептать. Он все еще пристально всматривался в Эпону, будто разглядывая ее внутренности.

– Вы считаете, что это поможет мне против обвинений?

– Это поможет вам сохранить разум там, где другие его теряют. Знаете, зачем нужны девизы? Цепляться за них, когда не осталось ничего. Скажите вслух девиз вашего рода.

– Поднимайся к сиянию вершин, – без выражения ответила Эпона. – Знаете, пока я болела, мне снились сны. Я то пыталась догнать Эдварда, то просто подняться к вершине горы. И падала вниз, в туман.

– Сны в темной половине года опасное дельце и непростое... – Гиллаган мрачно постучал пальцами по столу. – Но иногда это просто сны. Кто бы ни тянулся за вами сквозь врата ферна, помните, госпожа инквизитор, что вы сильнее, чем он думает. А это... возьмите. Вернете, когда сны останутся позади. Или не вернете, ничего страшного.

Магистр протягивал ей амулет. Гладко отполированное, будто морскими водами, дерево и узкая блестящая на свету полоса хрусталя. Руна Иса, ледяная, руна, которая, как ничто другое, подходила беловолосому Гиллагану.

– Если случится так, что теней вокруг будет больше, чем правды, остановитесь. Посмотрите на него. Подумайте. А потом сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите.

* * *

Эпона собиралась. Это оказалось быстро. Теплая пуховая шаль, дорогая, но в темноте неприметная. Штаны под шерстяное темное платье. Амулет Гиллагана на шнурок – а вдруг поможет. Немного денег, много не понадобится. Высокие крепкие сапоги. Сумка. Медвежонка в сумку. Написать записку родителям и Беатрис.

Проскочить через хозяйственные постройки – дело нескольких минут. До этого, ни с кем не столкнувшись, зайти на кухню за хлебом и молоком. Стражники сопроводили ее только до двери, один передал отцу письмо с королевским приказом – и все, дальше ее временной тюрьмой становился сам дом. Отец еще не сказал ей ничего, видимо, злился у себя.

В дверях своей комнаты Эпона столкнулась с Беатрис нос к носу – та даже испугалась, а потом снова испугалась, поняв.

– Сестрица! Ты...

– Тихо, – попросила Эпона. – Мне нужно совсем немного времени, чтобы незаметно уйти, и все это время ты будешь просто молчать, хорошо? Это важно для меня.

Беатрис так отчаянно закивала, что запрыгали выбившиеся из прически пряди волос. Эпона быстро и от души обняла ее, обошла, выходя.

Отец стоял у черного выхода.

– Ты предсказуема. Даже спрашивать не буду, куда ты собралась.

– Искать, – резко ответила Эпона. – Я знаю где. И знаю, что только я смогу найти его. Если вообще кто-то сможет.

– Дочь. Просто иди к себе. Не мешай тем, кому положено, делать свое дело, спасая твоего жениха и обеляя твое имя. Нам с матерью и так довольно неприятностей, которые ты принесла.

– Вы правы, отец.

Герцог посмотрел удивленно.

– Вы правы, это мой жених и мое имя. Но почему же тогда это не мое дело? Потому что я женщина? Отец, просто скажите честно – родись я мальчиком и желай не сидеть, а действовать, вы сказали бы мне то же самое?!

Герцог Горманстон захохотал. Он хохотал долго, со вкусом, до слез, до покрасневшего лица и трясущейся бороды. Наконец отер платком глаза и посмотрел на изумленную Эпону:

– Родись ты мальчиком – ха-ха-ха! – у тебя, по крайней мере, не могло бы быть жениха. А-ха-ха-ха! Любые другие неприятности – да, но не эти, нет!

Он наконец-то досмеялся, снова промокнул глаза и посмотрел уже серьезнее:

– Что, уверена? Правда знаешь, где искать?

Эпона кивнула:

– Уверена. И никто, кроме меня, не сможет – тоже уверена. Я объяснила бы, отец, но время идет!

– Толку мне от объяснений – ваши магические штучки, что я в них понимаю. Скажи лучше, что нужно. Деньги? Люди? Оружие?

– Нет, отец. Мне нужен свежий хлеб и молоко. И доехать до ферна так, чтобы меня сложно было выследить.

Герцог думал быстро:

– Ну, хлеб и молоко в кухне. Поедешь в телеге, не в карете. Ляжешь среди мешков, укроешься, Том повезет. На выезде из города стоят пэйви, им все равно вот-вот сниматься с места. С ними столковаться легко, за пару золотых возьмут тебя с собой. Деньги любят, молчать умеют, когда надо. Еще что?

– Все. Беатрис берегите, и маму. Отец... у вас неприятностей не будет из-за меня?

– У меня-то? Не надейся. С королем объяснюсь сам. Возвращайся, дочь.

– Как только смогу. Обещаю.

Непонятно было – кто к кому первым потянулся обнять.

* * *

... Он ведь почти ушел. Так казалось ему.

После песни Эдвард снова вышел во двор – его тянуло двигаться, делать что-то, словно песня влила в жилы немного летнего легкого вина. И увидел, что туман, клубившийся по краям двора, разнесло ветром. Открылась бледная долина с низкими кривыми деревьями, словно замершими в странном шутовском танце, а за долиной виднелся мост. Словно бы в никуда – дальше уже не рассмотреть было ничего. Только что-то мелькало, светилось зеленым, как болотные огоньки. Манило ли, пугало ли? Скорее манило, как манит свобода.

Эдвард шел к мосту. Шел быстро, не оглядываясь, глядя только вперед – так было спокойнее и увереннее. Ему хотелось уйти из тяжелой серой тени замка. Тяжелой серой тени Рогатого Короля.

И он почти ушел.

Лай раздался из-за спины. Многоголосый странный лай, словно множество механических сложных игрушек пытались изобразить собак. Эдвард вспомнил, как брат показывал ему поющую механическую птичку минской работы. Только птичка была милая и пела весело, а этот лай пугал.

Он оглянулся, сам того не желая. Нет, никаких собак не было. У него за спиной полз туман, полз быстро, прижавшись к земле, как бесформенный и при этом опасный хищник. Нужно было идти быстрее, идти прочь... но впереди уже не было ни огней, ни моста.

Только туман, снова туман. Он смыкался вокруг Эдварда, стало душно, запахло стоячей болотной водой. Из тумана выплыли фигуры.

... Сестра, Маргарет. Она смеялась над ним. Показывала пальцем, смеялась. Повторяла своим тихим голосом: «Это я, я помогла отправить тебя сюда. Я! Мне было весело!»

... Брат, Эдмунд. Он обнимал свою миниатюрную минскую красавицу, смотрел равнодушно сквозь, говорил девушке: «Знаешь, быть единственным принцем все же спокойнее. Мало ли как повернулось бы – все же отец его любил. А теперь есть только я».

... Любимая кормилица, Лизелотта, заменившая мать. Она смотрела на Эдмунда и Маргарет: «Вы мои самые любимые воспитанники. Как хорошо, что вас осталось двое. Эдвард все портил. От него только нелепые выходки».

... Отец, король Альфред. Он вышел из тумана, обнял Маргарет: «Говорят, Эдви так и не нашли. Жаль. Придется соблюдать траур, а как же бал в честь наступления весны? Я хотел потанцевать».

... Эпона.

Эдвард понял, что зажмурился и закрыл руками уши. Он не хотел, не хотел, не хотел слышать, как невеста тоже говорит о нем с насмешкой, с пренебрежением, с безразличием. Кто-то кричал: «Нет!» Кажется, это он сам кричал.

Когда принц убрал руки и открыл глаза, туман клубился вдалеке. Он дышал как в лихорадке. Перед ним стоял Моран Пендрагон.

– Наконец-то ты повеселил меня. Побегай еще. Каждый раз ты будешь прибегать к отчаянию. А мне нравится твое отчаяние.

Эдвард хотел ответить зло и насмешливо, как умел. И замер.

Лицо Морана Пендрагона стало немного похоже на его собственное. Рогатый Король менялся.

* * *

Когда Эпона подошла к ферну, стояла ночь. Зимняя, глухая, морозная ночь, в которой неясными чуть светящимися силуэтами проступали заснеженные деревья и чуть мерцала таким же белым светом дорога. Кроме редкого скрипа снега и веток под ногой – ни звука. Она сейчас боялась бы, но на страх не хватало сил и внимания. Намного важнее казалось кутаться в плотную пуховую шаль, укрывающую голову, шею и плечи, и не сбиваться с дороги.

Эпона не думала, что будет делать, если не сможет пройти в ферн. Тогда так и останется здесь, ночью, среди мороза и тишины, где до полудня может не проехать ни одна телега или карета, не пройти ни один прохожий. У нее не было выбора. Ей нужно было войти любой ценой.

Пэйви, которые подвезли ее, сами свернули к деревне – на постой. Звали ее с собой – «заночуешь, милая, в тепле, а с утра уже пойдешь по своему делу». Она отказалась. Самым тяжелым было спрыгнуть с повозки и идти, не оглядываясь, в темноту, слыша, как постепенно тают за спиной человеческий голоса, смех, ржание лошадей, сонное хныканье малыша. Звуки жизни. Она шла, не оглядываясь, и скоро эти звуки стихли.

Громада дуба проявилась из темноты – увенчанные снегом ветви придавали дереву сходство с седоглавым крепким старцем в огромной шубе. Спал ли великий дуб трех миров, видел ли он сны?

Эпона опустилась на колени в снег, растерла посильнее руки концом шали, вынула из дорожной сумки подношение. Хлеб царапал руки заиндевевшей коркой, и молоко в горшочке подернулось тонкой пластинкой льда. То и другое Эпона торжественно возложила у самых корней дуба. Теперь надо было петь. Песню ее сердца.

Ничего, как назло, не приходило в голову. Это Эшлин пела как дышала. А Эпона... в голове крутились обрывки однажды слышанного. Про какую-то Эмми или Энни, которая пела королю... любимая песня Энии, ну ее, вспоминать не хотелось. Про девицу, утопившуюся, потому что корабль ее моряка разбился о скалы. Про какую-то леди, которая расчесывала длинные косы у окна, и ее увидел злой ши. Ничто из этого не было песней сердца Эпоны.

Сердце Эпоны было с Эдвардом. Она невольно вспомнила ту, последнюю – нет, нельзя даже думать, что последнюю! – встречу на балу, и как весело он что-то предвкушал и рассказывал ей, как они ехали за омелой... ехали и пели. И она запела вполголоса, хрипло от мороза:

Зачем тебе, Генри, дырявый мешок?

Ой-ей, ой-ей, дырявый мешок?

Подарок невесте несу со всех ног —

Затем мне и нужен мешок.

Она пела простенькую и старую долгую песню, какую пели во времена ее деда, и деда ее деда, пели, работая, пели, проезжая через темный лес, пели, укачивая ребенка, пели, коротая ночь над больным. И ей казалось, что вместе с ней поют сейчас новые и новые голоса. Голоса тех, кто тоже знал, что такое страх, одиночество, потеря, бессилие.

Ветки дуба шевельнулись, роняя снег. Вниз слетел крупный ворон. Прошелся мимо Эпоны, поглядывая на нее обычным птичьим взглядом, оценивающим и высокомерным, боком подскочил к хлебу, клюнул раз и другой. Эпона поняла, что может его рассмотреть – синеватый блеск на черных глянцевых перьях, дорожку следов за вороньим скоком. Она изумленно посмотрела наверх – нет, разумеется, еще не рассвело, и ярких зимних звезд тоже не было видно.

Светился дуб. Теплым, мягким светом, как свеча лучшего воска, как блики солнца на озерной воде на рассвете. Эпона смотрела на это чудо, забыв о морозе. И не могла бы сказать, прозвучал голос на самом деле или в ее голове:

– Сэр... о нет, леди рыцарь. Вы пришли сюда, чтобы спасти возлюбленного, или же друга, или близкого, связанного с вами узами крови?

– Я пришла спасти... возлюбленного, милорд дуб, – ответила Эпона вслух и поняла, что говорит правду. – Позвольте мне войти в междумирье.

– Вы были здесь раньше и помогли мне тогда. Ваша честность и смелость достойны уважения, и ваше желание – веская причина войти. Но помните: возвращения я вам не обещаю.

– Я вернусь с Эдвардом или не вернусь, милорд дуб. Позвольте мне войти.

Свечение стало сильнее, все такое же мягкое. Ветви огромного дерева протянулись к Эпоне, как руки. Она коснулась их, принимая – и все изменилось вокруг нее.

Ворон под деревом с удовольствием клевал то хлеб, то опускал клюв в молоко. Больше рядом с ним никого не было.

Глава четырнадцатая. Опасные дороги

Мир проявлялся медленно.

Вокруг совсем не было снега, словно время откатилось назад, к мертвой бесснежной осени. Песчаная серая дорожка уходила с поляны в перелесок с тощими деревцами, похожими на ольху. Этот перелесок молчал. Ни ветерка, ни птицы, ни древесного скрипа – серое безмолвие. Серые деревья, серый песок и ровное низкое серое небо без облаков, будто мирок этот накрыли железным котлом. И все-таки Эпона чувствовала, что рядом кто-то есть.

Она резко обернулась и вскрикнула от неожиданности. Ей навстречу прямо из желто-серых кустов вышел медвежонок размером с теленка. Бурый, с чуть красноватым оттенком шерсти, какой бывает обожженная глина. В ответ на ее крик он остановился, сел по-собачьи и заревел. И звучало это почему-то ободряюще, а не страшно – он не угрожал, а хотел помочь.

Эпона разглядела знакомое рваное ухо. Глиняная фигурка обрела в междумирье реальный облик, маленький осколок магии Эдварда пришел помочь. Зверь оказался ловким, хоть и двигался, смешно переваливаясь, иноходью. Эпона осторожно коснулась теплой жесткой шерсти, и медвежонок охотно сунул ей под руку косматую башку.

– Мы найдем его, да?

Медвежонок что-то фыркнул согласно, и ее надежда превратилась в уверенность, в ту уверенность, которую приносит твердое решение и окончательно укрепляет поддержка.

Как же она жалела сейчас, что по глупости они с Эдвардом оба боялись будущего вместе. Даже говорить о той предначертанной свадьбе. Сколько же они упустили. А теперь чувство, что оставшиеся полжизни могут пройти без него, разрывало болью грудь.

Медвежонок, отбежав на несколько шагов, обернулся, предлагая идти за ним. Не по тропинке, а в сторону рощицы странной местной ольхи. Эпона решила, что доверяет ему больше, чем зыбкому междумирью. Самая странная дорога может вернее привести к цели, чем та, к которой подталкивает враг.

Медвежонок косолапил впереди довольно шустро, так что Эпона с трудом успевала за ним и отставала все больше. Земля под переплетением трав была топкой, и сапоги вязли в ней на каждом шагу – видно, где-то неподалеку было болото. Но чем дальше они шли, тем суше становилась земля. Еще немного – за высокими плотными зарослями какого-то колючего кустарника мелькало свободное пространство с кочками вялой желтой травы. Дальше на холме виднелась серая каменная стена, над которой едва поднималась пузатая башня замка.

Медвежонок первым увидел эту стену и стал настойчиво пробиваться сквозь кустарник, уже совсем не выбирая дороги. Эпона поспешила за ним. Ветки цепляли юбку и шаль, одна оставила на щеке царапину. Эпона в очередной раз вспомнила, как подтыкает длинную юбку внучка старого Тома, когда вертится по кухне или идет за водой, и сделала так же, заткнув край подола за пояс. Идти сразу стало легче. Медвежонок уже оглядывался на нее с середины холма, торопя.

Пока что – даже странно – ничего страшного не встречалось. Не было того вязкого ужаса, что мучил во снах. Да и тумана тоже не было. Просто поздняя осень, и пустошь с пожухлой травой, кривые деревца и непролазные кусты за спиной, и стена из серого, выщербленного временем камня. И все еще ни ветринки. Ни звука, кроме деловитого медвежьего топота и похрюкивающего дыхания. Где же спрятали Эдварда? Туда ли она попала?

Вдруг медвежонок остановился, будто потерял след или уткнулся в невидимую стену. Эпона догнала его и почувствовала, как без всякого ветра ее лицо обдало зябким холодом. До стены оставалось шагов двадцать, но она не могла сделать даже один. На нее из замка кто-то смотрел. Она чувствовала этот взгляд и понимала, что меньше всего хочет увидеть его обладателя. Назад, нужно было идти назад, искать другой путь, может быть, вокруг.

Но леса за спиной больше не было. Вместо него от подножия холма подкрадывалась голодным зверем вязкая мгла. Та самая, из сна. И все равно главным желанием было развернуться и броситься туда, в туман, чтобы скрыться от взгляда из башни. Ведь во сне туман не убил ее, а просто нес с собой.

Медвежонок встал на задние лапы и заревел. Эпона сжала кулаки и заставила себя успокоиться. Вдох. Выдох. Как говорил магистр Гиллаган? «Сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите».

Деревянный амулет с хрустальной руной висел на шнурке под платьем, Эпона взяла его в руку, и ладонь словно кольнуло острой ледышкой. Она сделала шаг вперед, вновь упираясь в невидимую стену, и тишина вдруг зазвенела, словно множество маленьких хрустальных шариков рассыпали на гладкий лед.

Прямо перед Эпоной из земли выросла хрустальная арка, красивая в серой осени, как красив иней, унизывающий мертвые ветви. Медвежонок рванулся в арку первым, не раздумывая, и Эпона последовала за ним. Невидимая дверь в невидимой стене. Что еще ждет в междумирье?

Что бы ни ждало, главным был Эдвард.

За спиной у нее всколыхнулась волна тумана, которая не смогла вползти следом, ее щупальца влажно коснулись подола и хвостов шали. Эпона невольно обернулась – арка уже таяла. Амулет в руке холодно светился. Снежный свет сочился сквозь сжатые пальцы. Эпона не торопилась его отпускать, вспоминая слова магистра Гиллагана.

В этом замке теней наверняка будет больше, чем правды.

Ей вдруг показалось, что кроме медвежонка впереди кто-то еще идет рядом. Уверенно и по-воински напряженно. У самой стены Эпона резко обернулась и на миг поймала уголком глаза широкоплечую фигуру в мерцающем белом доспехе, которая через мгновение растворилась во мгле. А впереди, за приземистой башней, уже был виден замковый двор.

И в этом дворе стоял Эдвард. В старинной вороненой железной кольчуге, в плаще с вышитым драконом, с мечом за поясом. Светлые вьющиеся волосы растрепались и прилипли ко лбу, как будто он только что снял шлем. У Эпоны перехватило дыхание, она кинулась к нему, не обращая внимание на резко остановившегося медвежонка.

Эдвард улыбнулся ей медленной улыбкой и приветственно протянул руку в латной рукавице:

– Моя женщина. Первая из сотни ласточек. Не терпелось?

На его лице виднелись серые разводы. Словно через кожу проступал камень.

* * *

– Магистр Эремон, посмотрите!

У Рори Каллахана были совершенно красные от бессонной ночи глаза и смесь безумия с вдохновением на лице. Надежда искупить вину и вернуться на курс делала его сейчас идеальным помощником. Рядом топтался Шон с кипой бумаг в руках.

– Вы сказали нам – рисовать все перемещения гостей, все связи между ними, все подтверждения того, кто где был. Смотрите, что у нас с Шоном получается!

– Сядьте оба, – кивнул Эремон. – Сюда, за стол. В кувшине вода с лимонным соком и мятой, налейте себе, проясняет усталый разум, если он вообще есть. Вон там, на блюде, ореховое печенье. За едой всякий разговор течет легче, особенно непростой.

Рори захлебнул усталость лимонной водой, сунул в рот печенье и принялся тыкать пальцем в исчерченный лист. Уже прожевавший первое печенье Шон помог ему:

– Вот, значит, сладости подали. И с той поры обоих братьев Мэйвинтеров видели только их сестрички и графиня Мур. А графиню Мур – только Мэйвинтеры, все четверо. Потом, стало быть, графиня Мур снова появилась, танцевала и держалась подле принцессы, ее многие видели. А братья Мэйвинтеры – нет. Они вроде как много выпили и уехали вместе с сестрами едва ли не прямо перед тем, как начальник стражи пришел с донесением.

Эремон пересмотрел исчерканные бумаги. Рори запил печенье долгим глотком и добавил:

– И получается, как вы говорили, магистр. Что есть несколько человек, которых можно обвести одним кружком.

– Неплохо, – заметил Эремон. Он проглядел еще какие-то бумаги из лежавших на его столе. – Графиня Мур. Особа необычная. Вдова преступника. К ее кругу относилась недавно убитая Алиса Хей. Как ни странно, у нее в гостях побывали недавно и наша чуть-чуть подозреваемая, ваша подруга Эпона, и пропавший принц. Отдельно друг от друга. А согласно показаниям ее служанки, умной и благодарной девушки, Дилан и Джонас Мэйвинтеры поочередно посещают графиню, так скажем, в спальне.

– Ничего себе. Оба? – вытаращился Шон.

– Ничего себе – это если бы одновременно, а не поочередно. Неплохая работа, юноши.

– Магистр, скажите... а правда, что Эпона не сбежала, а это вы отправили ее в подземелье? – не выдержал Шон.

– Возможно, мне бы стоило поступить именно так в моем искреннем желании оградить госпожу инквизитора от нее самой. Но нет. Она именно сбежала сама. И, возможно, все спасет. Или все погубит. Ваша подруга не разменивается на мелочи. Меня ждет непростой разговор с принцессой и лишь потом – с графиней Мур, так что я...

Посмотрев в лицо Рори, магистр Эремон сжалился и добавил:

– Если вы прилюдно пожмете друг другу руки с тем, кого дурной шуткой едва не покалечили, я поговорю о вашем восстановлении на курсе.

* * *

Карета уныло тряслась по заснеженной лесной дороге, и так же уныло в ней тряслась Беатрис.

Как она хотела этой поездки! Пересмотрела и вправду очень славные щедрые подарки от графини Мур, добавила свои печенья, и раззолоченные орехи, и травяные сборы от кашля и для хорошего сна, и фрукты в сахаре. Ей же нужно было чем-то заниматься после побега Эпоны – а счет шел уже на дни, и от нее ничего, совсем ничего не было слышно.

Объяснение в доме Горманстонов произошло бурное – герцогиня была в ужасе и обиде, герцог в сознании своей правоты, Фарлей молчал мрачно, Беатрис напуганно. Герцогиня не разговаривала с мужем до следующего утра, а потом вдруг перестала страдать вечными головными болями и заламывать руки по любому поводу и принялась молчаливо перебирать со служанками какие-то запасы, готовить любимое суровым мужем померанцевое варенье и вышивать для будущего ребенка Беатрис. В доме поселились тревога и негромкая, порой суетливая забота.

Герцог жестко поговорил наедине с сыном – никто не подслушивал разговор, но почему-то все его знали. В разговоре он объяснил, что, если с Беатрис хоть что-нибудь случится – да хоть упадет во дворе на раскатанной ледяной дорожке, – виноватым будет считаться Фарлей, и выводы герцог сделает сам.

Именно поэтому Фарлей навязался с женой ехать с подарками в приют. Ее мнения, разумеется, никто не спросил. Как не спросил его и дядюшка Том, на все заботы Беатрис о его почтенном возрасте и больном виде буркнувший: «Авось не помру. Кто вас повезет, Робби шалопутный? Еще опрокинет». Вот и все уважение молодой хозяйке.

И вот теперь карета пробиралась по лесу, Беатрис переживала за дядюшку Тома и надвигающуюся зимнюю темень, а Фарлей, завернувшись в плащ с головой, храпел в углу кареты и распространял запах вчерашнего кислого вина, окончательно портя и так не особенно праздничное настроение. Ну что ж такое? Может ли быть еще хуже? Разве что заблудиться, или...

Впереди как будто упало что-то тяжелое, заржала лошадь, карету дернуло. Беатрис бросило на сундук с подарками, она вцепилась в него, карета резко остановилась. Снаружи кто-то был, какие-то люди. Перепуганный голос, каким никогда раньше не говорил дядюшка Том, частил:

– Господа хорошие, господа, вы уж только меня не трогайте, я старик, я слепой почти, сердцем хворый, внучку один ращу, только не убивайте... вот я вам лошадок сам выпрягу, славные лошадки.

Прежде чем Беатрис смогла понять, что вообще происходит, дверца открылась. От сунувшегося внутрь детины на нее пахнуло еще хуже, чем от Фарлея, она отшатнулась, но уже открывалась дверца и с другой стороны.

– Так-так, это что у нас тут? – почти пропел детина. – Отдай-ка, леди, сундучок по-хорошему, по-вежливому. Ишь как вцепилась.

– Тут... подарки. Сироткам. На Йоль, – как-то придушенно пискнула Беатрис. – Только подарки. Я могу отдать свои украшения.

– И их давай, – сообщили из-за спины. – И подарочки. Мы вон с другом тоже сиротки. А потом и на тебя посмотрим, хороша ли богатенькая леди или так себе.

– Так себе... – начал было первый, и с Беатрис что-то случилось. Подарки. Они хотели вот просто так взять и отнять подарки. У детей. У сироток. На Йоль. И еще смеялись.

Сундук в карету по приказу отца втаскивал Фарлей. Сейчас Беатрис попыталась поднять его сама.

– Конечно берите, – сказала она таким сладким голосом, каким говорила на собраниях графиня Мур, и изо всех сил двинула грабителя острым углом сундука, наугад, просто вложив всю скопившуюся злость. Тот заорал, схватился за колено, и одновременно с этим послышалось рычание сбросившего плащ Фарлея:

– Да что вы мне поспать не даете? Это что за рожа?! Беа, на пол!

Тут Беатрис наконец-то испугалась и присела на корточки за сундуком, зажав уши руками. Вокруг топали и кричали, а потом настала тишина.

– Вылезай, – сказал Фарлей. – Подыши, и не смотри тут ни на что. Все уже. Твой-то сбежал на одной ноге, жалко. Лихо ты его.

Беатрис неловко поднялась, попыталась оглянуться, но Фарлей схватил ее за плечи и почти вытолкнул в снег, в подставленные руки дядюшки Тома. За его спиной под деревом лежал третий разбойник, аккуратно связанный кнутом.

– Дядюшка Том, так вы не испугались? – поняла Беатрис. – Вы нарочно?!

– Да что вы, миледи, думаете – я в переделках не бывал? Вы вот что. Нам бы крюка дать, этих завезти, куда следует. Только как бы вам сказать... там один-то не сильно живой, и вам с ним, да еще с этим, в карете ехать невместно.

Беатрис немного замутило. Фарлей усмехнулся:

– А нечего ножом передо мной махать. Беа, вот что, тебя в шубу и рядом с дядюшкой Томом умостишься. Ничего. Завезем тебя в этот самый приют, на обратном пути заберем. Пока подарки раздашь. Поняла меня?

Беатрис кивнула. И вдруг схватила Фарлея за руку:

– Послушай. Мне кажется, я знаю, кто мог их нанять. Меня хотели не ограбить, а убить.

* * *

Эпона замерла, вглядываясь в знакомое лицо с незнакомой улыбкой и каменными жилами на висках и скулах. Голос еще звучал в воздухе. Тот самый голос, но... Не те интонации. Не те слова. Не то. Не то. Не то.

– Это не ты, – выдохнула она. – Кто ты? Где Эдвард? Отвечай, где Эдвард!

Тот, кто стоял перед ней, рассмеялся:

– Я тот, кто лучше него. Я король Моран Пендрагон!

Медвежонок сел рядом с ней, как собака. От ощущения поддержки стало легче. От Морана – жутко и отвратительно.

Эпона не отступила ни на шаг, глядя прямо и зло.

– Говори, где он! Я пришла за ним. Я люблю его.

– Я тебя тоже, хотя не здесь бы это говорить, – произнес знакомый голос. Медвежонок радостно порысил навстречу Эдварду, настоящему Эдварду, который уже подошел к Эпоне, крепко взяв ее за руку. И посмотрел на Морана:

– А теперь – отпусти нас обоих. Теперь мы вместе. И на твой обман моя невеста не поддалась.

– Я знаю ваши сказки, – усмехнулся Моран Пендрагон, возвращаясь в обычный свой облик получеловека, полукамня. – Глупые, человеческие. Там прекрасная дева приходит за любимым в замок мрачного колдуна. А колдун превращает его в птицу или скота и пускает в стадо таких же скотов. Говорит: узнаешь – заберешь.

Он посмотрел на Эдварда и Эпону, словно решал – во что бы такое поинтереснее превратить обоих.

– Я не человек. У меня свои сказки. Но узнала – забирай, это забавно. Я даже дам тебе время. Пока горит одна свеча. Например, эта.

Он лениво придвинул к себе подсвечник, заляпанный салом. Толстая, давно оплывшая свеча загорелась под его прикосновением.

– Пока свеча не догорит, бегите. Когда погаснет – мы с гончими начнем славную зимнюю охоту. Охота на людей – хорошее развлечение для фомора. Мой отец как-то разогнал по лесу целое войско.

– Я не собираюсь тебя развлекать, – начал было Эдвард.

– Не развлекай. Просто беги. Или сядь на пол и останься. О своей участи ты знаешь, а твою подружку я оставлю здесь служанкой на цепи. Раз без тебя ей свет не мил. Будет смешно, если она тебя переживет. Что смотрите? Люди не умеют убивать взглядом. Свеча уже горит. А гончие бегут быстрее вас.

* * *

Приют оказался несколькими жавшимися друг к другу маленькими домиками в глуши. Разновозрастные оборванные дети играли в снежки на улице, катались с кособокой ледяной горки, за ними приглядывали две закутанные в теплые платки по самые глаза женщины, молоденькая и постарше. Увидев красивую карету с гербами, дети кинулись навстречу, женщины тоже растерянно сделали несколько шагов к знатным гостям.

Том помог Беатрис сойти, и обе женщины низко поклонились ей. Старшая отвела в сторону детей, а младшая робко спросила:

– Вы, верно, леди, заблудились? Дорогу вам указать? Я сейчас мальчишку из старших покличу, проедется с вами немного, ему и в радость...

– Нет-нет, я от вашей патронессы, графини Мур, с подарками на Йоль, – удержала ее, готовую бежать, Беатрис. – Простите, что не на сам праздник.

Женщины переглянулись с недоверчивой радостью.

– Да неужто вспомнила она о нас?! – всплеснула руками старшая. – Точно нам подарки? Мы ж, леди, графиню лет пять не видели уже... Вы проходите, леди, проходите, и вы, милорд, только у нас не то чтоб красиво. Зато суп капустный варили вчера, сегодня он только лучше. И хлебный пудинг делали с вареньем яблочным, по осени наварили много. Найдем чем угостить. И кучер ваш пусть погреется.

Дети подошли ближе, девочки восхищенно рассматривали плащ и муфту Беатрис, мальчишки – коней. Фарлей со своим обычным надменным выражением лица смерил взглядом убогие домишки, детей в обуви не по ноге, заплатанные шали женщин, поморщился, возможно, представив себе запах капустного супа.

– Я же говорил, Беа, эта графиня Мур умеет делать только гадости порядочным людям. С ней еще разберемся. Так, девица, и ты, тетушка! Пришлите четверых мальчишек, трое отнесут сундук в дом, один покажет нам короткую дорогу в ближайший город, где есть королевская инквизиция. На обратном пути мы купим сюда кое-что. Позаботьтесь пока о высокородной леди, моей супруге, которая соблаговолила стать вашей попечительницей, покажите ей дома и напоите горячим. Мы сделаем здесь все достойно. Исполняйте.

Вокруг забегали. Фарлей приосанился. Впервые он хоть немного напоминал отца.

Вскоре Беатрис сидела у жарко натопленной печи, раздавала окружившим ее детям печенья, орехи, вишню в сахаре, взрослым теплые чулки и отрезы тканей, травы. Самый маленький и вовсе забрался к ней на колени, пригрелся, размазал по чумазой мордашке медовый сироп. Каждый подарок встречали радостными возгласами. Невиданная роскошь для приюта – на столах зажгли свечи, тоже привезенные Беатрис.

В голове у нее звучала тихая песня. Песня Эшлин. Сейчас Беатрис понимала, что эта песня о счастье и своем месте.

* * *

Пустой и беззвучный мир вокруг наполнился воем ветра, в котором звучал низкий приближающийся рев охотничьих рогов. Младший принц с изумлением наблюдал первую настоящую ночь в этом сером безвременном мире. В почерневшем небе поднималась круглая луна с грязно-бурыми пятнами, будто кто-то плохо отмыл кровь с мрамора.

Эпона с Эдвардом едва разглядели в стремительно наступившей ночи тропинку, по которой и побежали, взявшись за руки, отчаянно боясь потерять друг друга.

Медвежонок исчез. Он стал одной тенью из многих теней спустившейся ночи. Эпоне казалось, что она видит его, бегущего у ноги Эдварда, как собака. Но остановиться и рассмотреть было невозможно. Только бежать.

Рука Эдварда была холодной, и его хотелось отогреть, но сейчас нельзя было сбавлять шаг. Его пошатывало и заносило. Пребывание в замке стоило ему слишком много сил. Поэтому казалось, что они бегут медленно, как во сне.

До моста, за которым призывно и опасно светились зеленые огоньки, было вроде как рукой подать. Стоило только сбежать с холма и дойти до тощих болотных деревьев. Но почему-то они все еще не приблизились к мосту даже на половину пути. Все в междумирье обманчиво, зыбко, нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Оставалось опираться друг на друга. В этом мире не было ничего настоящего, кроме их желания спасти друг друга.

За новым звуком рога последовали скрежет и вой, от которого все внутри сжалось. Эпона обернулась. Неизвестно откуда взявшиеся в полуобвалившейся стене ворота замка раскрывались, а в просвет между створками в огне факелов уже рвались узкие морды. Эдвард сжал ее руку. Черные клыкастые звери с красными глазами были железными.

В университете Дин Эйрин на кафедре артефакторики стоял автоматон. Человеческая фигура с привинченной болтами нижней челюстью, круглыми глазницами и кружкой в руке. Он мог зачерпывать воду из бочки и переливать ее в ведро. Говорили, его собрал покойный профессор Дойл. Эти гончие были такими же, только не забавными, а жуткими. Подобия зверей, созданные из тьмы и металла.

– Бежим! Надо успеть к мосту. Если такая тварь вцепится, отрывать придется вместе с ногой! – потянул ее за собой Эдвард. – Не смотри на них!

Его слова выбили Эпону из ступора. Они снова бросились вперед, слыша за спиной механический лязг и хриплый лай. Земля под ногами вздрагивала, и эта дрожь не предвещала ничего хорошего.

– Эдвард, мне кажется, ты не веришь, что к мосту можно подойти.

– Что?

– Здесь то, что думаешь, важнее того, что видишь. И если ты не веришь, что мы дойдем, – мы не дойдем.

– Я уже пытался. Меня возвращало в замок.

– Со мной не пытался. Ты же веришь, что я знаю дорогу? Ты мне веришь?

Младший принц кивнул. Вой гончих и скрежет их металлических суставов слышался все ближе.

– Нам осталось двадцать шагов. Можешь считать про себя.

– Могу и вслух, – выдохнул Эдвард, и они понеслись дальше, иногда скользя на траве, цепляясь друг за друга еще крепче. Эпона мысленно благословляла магистра Шихана и подготовку инквизитора. Раньше она уже выдохлась бы.

– Раз, два, три, четыре... десять... тринадцать... пятнадцать... – на слове «двадцать» Эпона резко остановилась, едва не налетев животом на внезапно оказавшуюся перед ней опору моста. Серый ноздреватый камень. А дальше уходят тонкие веревочные перила и очень старые, расползающиеся от времени доски. Под ними чернел овраг, на дне которого неслась между камнями бурная, как в горах, речка. Вопреки всему, что Эпона знала о географии, по ту сторону моста, на соседнем холме, торчали хлипкие болотные сосенки и виднелись островки воды, над которыми носились зеленые огоньки. Болото на холме. Все не так.

– Ты уверен, что нам надо туда? – ей отчаянно не нравился хлипкий мост.

– Ты видишь, огоньки будто фонарики над тропой. Зовут за собой.

– Обычно они зовут в топь.

– Лучше в топь, чем обратно, – решительно сказал Эдвард и бросился вперед, потянув Эпону за собой. Но на первой же доске моста, когда тот качнулся под их тяжестью, она вскрикнула и дернулась в сторону.

– Что случилось?

– Я... не могу. – Она завороженно смотрела вниз, на бегущую под ними воду, и чем дольше смотрела, тем глубже становился овраг. Теперь все выглядело так, будто они пытались перебраться по мосту через бездонную пропасть. Ладони стали влажными, дыхание – частым, хотелось схватиться за опору и стоять так вечность.

– Почему? Смотри, железяки догоняют! Вдруг под ними мост обвалится, да и все?

– Он раньше под нами обвалится! Разваливается на глазах, а тут так высоко, – она с трудом выдавила это признание. Для инквизитора стыдно бояться высоты. Но что поделать, когда даже при мысли о том, что она ступит на подгнившие доски, подкатывает тошнота? И ноги начинают дрожать. – Может быть, получится в обход?

– Так... ты говоришь, что здесь важнее то, что ты думаешь, верно? – Эдвард хмуро оглядывался в поисках идеи и вдруг, щелкнув пальцами, улыбнулся. – Сними с себя что-нибудь. На тебе одежды больше, чем на мне.

– Зачем? – Эпона насторожилась, уж не потерял ли принц разум от всех этих приключений.

– Мне нужно чем-то завязать тебе глаза. Если я поверил, что мы дойдем до моста, то ты поверишь, что мы по нему пройдем. Надо только, чтобы тебе зрение не мешало.

Механический вой раздавался совсем близко, отражаясь от соседнего холма, будто от скалы – так сходит лавина. Это жуткое эхо вселяло ужас, но поддаваться желанию броситься на землю и закрыть голову руками было нельзя.

Эпона сняла широкий шерстяной пояс платья и протянула его Эдварду. Он быстро завязал ей глаза, но так и остался позади, обнимая обеими руками за плечи, прижимая к себе.

– Мы пойдем вместе. Ты же веришь, что я вижу, где дорога надежна?

– Да.

– Представь, что мы танцуем. Впереди дворцовый зал. И надо пройти по кругу так, чтобы все видели, что ты – дочь герцога. Не спеша. Спокойно. Вместе. Готова?

Эпона кивнула, и они пошли. Она чувствовала, как первые шаги даются с трудом, будто через воду. Сердце отчаянно колотилось. Но она чувствовала Эдварда рядом. Его тепло. Его неожиданно ровное для всей этой беготни дыхание.

– Ты когда-нибудь пробовала танцевать под дорожную песню о Генри?

– Не думаю, что ее знают дворцовые музыканты.

– Да, а жаль. Вернусь – дам им задание выучить.

– Пока у нас получится танцевать разве что под рог Морана. Слышишь?

– Слышу. У него это получается так же некрасиво, как все остальное.

Мост раскачивался под ногами, но словно стал крепче. Зеленые огоньки проплывали так близко, что даже через плотную ткань был виден их искрящийся мягкий свет. Но едва Эпона ощутила под ногами твердую землю и Эдвард сам снял с ее глаз повязку, на мост вбежала первая гончая. И подняв к небу морду, показывая уродливые болты под нижней челюстью, завыла. Мост выдержал железных тварей.

– Смотри, впереди дом! – Эдвард снова потянул невесту за руку. – Сможем спрятаться!

– В гости к болотному чудовищу?

– Мы только что были в гостях у фомора, думаешь, нас можно чем-то напугать? Побежали!

Огоньки выстраивались в цепочку. Они словно показывали путь, и бежать за ними получалось легко. Под ногами оказывались самые сухие участки болота, по которым можно было бежать, не боясь провалиться в черную жижу по пояс. Гончие неслись вперед, сокращая расстояние, и беглецы слышали, как чавкают по болотной жиже их лязгающие лапы. Спину холодило от чувства опасности, будто в шею в любой момент могли вонзиться острые железные клыки. Эдвард пропустил невесту вперед, чтобы его в любом случае догнали первым. Тогда у нее будет несколько лишних мгновений, чтобы добежать до домика на болоте. Только он не слишком надеялся, что госпожа инквизитор догадается бросить его и спасать себя.

Железный лязг настигал. Уже у самого островка с обгорелыми зарослями тростника Эдвард оглянулся. Навстречу гончим кинулась смешно переваливающаяся мохнатая тень. Медвежонок поднялся на задние лапы и погрозил передними преследователям. Они замерли, всей стаей кинулись на него – и в центре сомкнувшегося железного круга медвежонок рассыпался целым фонтаном ярких теплых искр.

Гончих отбросило на несколько футов назад, словно они испугались этого огня. Эпона всхлипнула, Эдвард притянул ее к себе и понял, что у него тоже глаза на мокром месте.

– Бежим. Они сейчас придут в себя. А медвежонок вернется. Точно вернется.

Он уже видел совсем близко домик, словно перенесенный в междумирье с окраин Альбы. Слишком человеческий, чтобы принадлежать чудовищу. Пока гончих сдерживали медленно тающие в воздухе искры и вылетевшие навстречу полукругом зеленые огоньки – кто же это, чья магия могла сопротивляться Морану и его созданиям?

А далекий уже мост сотрясал тяжелый топот лошадиных копыт, будто двигалась целая армия. И Эдвард догадывался, что скоро здесь появится Зимний Охотник на железном коне. И точно не остановится перед искрами и огнями.

– Идем же. Хуже не будет!

– На дне хорошо, некуда падать? – спросила Эпона.

Несколько шагов – и они вломились в незапертую дверь домика, захлопнув ее за собой и трясущимися руками задвинув засов.

Им открылась простая, но уютная после мертвой каменной крепости комната. Горящий камин, кресло, деревянный стол, большой кованый сундук и венок из дубовых ветвей, плюща, веточек тростника и красных ягод остролиста на стене. Эта обстановка что-то смутно напоминала, но размышлять было некогда. В дверь снаружи кто-то ударил так, что она затряслась.

– Открой, вор и трус! Жаль, что мой отец не увидит, как тонет в болоте твоя спина!

– Непохоже, чтобы он так орал на нас, – заметил Эдвард, пытаясь отдышаться и опираясь на край стола, чтобы не упасть.

– С нами он говорил как с пленниками, а это сказано почти равному, – согласилась Эпона и огляделась в поисках хозяина. Надо было хотя бы поздороваться и объясниться. Плотная льняная занавеска колыхалась, скрывая за собой вторую часть дома – хозяин должен был быть за ней.

– Давно меня так не оскорбляли, – раздался почему-то знакомый низкий бархатистый голос, – никогда полуфоморское чучело не станет равным мне.

Следующий удар в дверь заставил дом содрогнуться так, что Эдвард на всякий случай присел на пол, и Эпона следом. Со стола упала и покатилась к камину пустая корзинка.

– Тебя не хватит надолго! И тогда я вытяну сначала твои жилы, а потом твою силу. И только после этого позволю тебе умереть, вор!

– Тот, кто вошел сюда, не твой. Это ты его украл. Так кто же из нас вор? – следуя этому голосу по стене зазмеились светящиеся зеленые узоры, переплетение листьев плюща.

– Я вернусь завтра. И заберу свое. А ты сдохнешь в болоте! – прогремело так, будто над крышей дома треснуло небо. Потом раздался вой охотничьего рога, от которого звенело все внутри. Моран собирал своих разбежавшихся по болоту гончих.

Эдвард помог Эпоне подняться, и в этот момент занавеска дернулась в сторону. Они замерли в не меньшем удивлении, чем тот, кто их увидел.

Перед беглецами стоял бывший ректор университета Дин Эйрин Горт Галлахер, известный также как Горт Проклятый, преступник и убийца из народа ши. Правда, на нем было весьма экстравагантное для ректора одеяние из простой рубахи и шерстяного пледа, а выглядел он так, будто последний удар Морана пришелся не в дверь, а прямо ему по лицу.

– Не подходите! – вскрикнул Эдвард, заслоняя невесту.

– А то что? – усмехнулся Горт разбитыми губами. – Убежишь к своему каменному другу обратно и я останусь в полном одиночестве? Право, я ожидал, что Моран подберет себе... более приличное вместилище. Разумное, взрослое.

– Мы уже один раз отправили вас сюда, – начала Эпона, пытаясь оттеснить принца. В конце концов, это она пришла его спасти. Но бежать от нового врага, чтобы попасть к старому – слишком жестокий поворот!

– Не вы, а друг мой Гьетал. Бывший друг, конечно же. А я только что спас ваши бренные оболочки от буйнопомешанного каменного великана. И почему-то не вижу благодарности. Вот они... люди. Цепляются за мысли, к которым привыкли, кусают руку помощи. – Горт посмотрел на свои ладони, вымазанные чем-то красным.

– Ваши руки в крови по локоть!

– Да, в моей, – вздохнул Горт и направился к креслу у камина. – У Морана глупая голова, зато очень тяжелые кулаки. А здесь я сильнее не стал.

Он, совершенно не стесняясь своим видом, удобно уселся и смерил незваных гостей взглядом:

– Не надо кричать. Дверь перед вами. Не желаете разговаривать – к замку Морана попасть легче, чем бежать из него. Возвращайтесь, он будет рад вашему визиту и сделает из вас что-нибудь интересное, но не живое. Если же вам хочется узнать, как не попасть под этот камнепад в человеческом облике, можете замолчать и послушать меня. Итак?

Глава пятнадцатая. Время меча

Сейчас, сидя перед камином, который напоминал тот, из дома ректора в Дин Эйрин, Горт совсем не казался страшным. Но Эпона хорошо помнила, как он умеет лгать, убеждать и убивать. Ему последнему хотелось бы доверить свою жизнь. Просто выбора не было. Даже вдвоем с Эдвардом Эпона не знала, как одолеть живую злобную гору, окруженную железными тварями.

Раньше Эпона для всех и себя самой была упрямицей, уверенной: можно поднять на руках небо, если очень захочешь. Теперь она знала, что есть вещи, невозможные в одиночку. Но стоит ли союзничать с бывшим врагом, даже если теперь враг у вас общий?

– Я слышу, как шуршат ваши мысли. Если бы я хотел передать вас Морану, зачем мне смотреть так долго, как он портит мой дом и топчет мой тростник? У меня от этого каменного гостя скоро крыша съедет в болото. А вы, судя по продолжительному молчанию, к нему в обитель не хотите? Не удивлен.

– Мы хотим вернуться домой, – осторожно ответила Эпона. Она хотела выйти из-за плеча Эдварда, но поняла, что так удобнее сжимать его руку, не давая спорить. В разговоре с бывшим ректором слова следовало подбирать, как травы для зелья. Тщательно и осторожно.

Горт нарочито светским жестом промокнул кровь с лица белым платком с гербом королевской семьи. Не иначе, подарок принцессы Маргарет, сохранившийся даже здесь.

– Едва вы высунетесь отсюда, Моран вас схватит. Он глуповат, но при его силе это не мешает побеждать.

– Почему мы должны вас слушать? В прошлый раз вы пытались нас убить! – все-таки выпалил Эдвард.

– Ты не старик, чтобы, цепляясь за прошлое, остаться без будущего.

Горт вздохнул, на мгновение закрыв глаза от усталости. На его лице появилось знакомое выражение легкого презрения, как после особенно глупого ответа ученика.

Внезапно беглецы осознали, что вокруг дома все это время нарастал гул. Через мгновение стены затряслись, плетеный венок свалился под ноги Эпоне. Свечи в подсвечнике погасли, за окном стало совсем черно. По стенам, полу и потолку зазмеились узоры, вспыхивая то синим, то зеленым. Эпона заметила, как вспыхивают такие же синие искры на запястьях и шее Горта, как напрягаются его мышцы, будто он удерживает крышу дома на месте собственной силой. Не вставая с кресла, он поднял голову и запел, так звонко, будто стоял в каменном холле университета, где чеканно звучало каждое профессорское слово, а не ютился под низким потолком деревянного домика. Эпона чувствовала, как Эдвард, развернувшись к ней, обнимает, укутывая собой и плащом.

Сложно посчитать, сколько это продолжалось, время здесь то ползло, то бежало, подчиняясь своим непонятным ритмам. Эпоне казалось, что на дом медленно, бесконечно рушится скала и вот уже вечность не может его сломать. Вдруг наступила тишина, которую не сразу удалось осознать, потому что в голове еще звенело.

Вместо песни с кресла раздался кашель. Похоже, на этот раз Горт не притворялся, отгонять Морана ему было нелегко.

– Ясно? Мне не надо, чтобы он раскатал мое жилище по бревнышку. Сил не хватит построить новый дом. Нет, я договорю, и вы мне ответите, – Горт поднял руку, останавливая уже открывшую рот Эпону, – «да». И вы заключите со мной договор. «Нет». И я вышвырну вас в болото на потеху Зимней охоте.

– Вам под вместилище я себя точно не отдам! – выкрикнул Эдвард. Ответом ему был хриплый смех, переходящий в кашель:

– Даже перед лицом смерти я не соглашусь на это фоморское извращение. Прожить остаток жизни жалким человеком, у которого слова быстрее мыслей? Какая мерзость!

– Тогда о чем будет договор? – спросила Эпона, будто разговаривала сейчас на отцовском приеме с важным гостем. Ровно, скрывая свои чувства до последней искры.

– Вы любите защищать тех, кто этого недостоин. Тем проще вам будет защитить достойного. Мне нужно, чтобы вы вышли к суду старейшин Дин Ши и сказали, что я спас мир от Морана Полуфомора и этим выплатил виру за убитых мной людей. И, как люди, вы готовы свидетельствовать, что я помогал вам, рискуя жизнью, и без меня вы бы не справились.

– Вас нет смысла защищать. Вы вне своего собственного закона! – Эпона не могла себе представить, что окажется на одной стороне с этим высокомерным убийцей, в прошлом злейшим врагом ее названой сестры Эшлин.

– Ты не знаешь наших законов, человеческая девушка. Все в мире держится на равновесии. Это единственный закон, который люди зачем-то усложнили. Однажды эта куча подпорок тому, что вы зовете моралью, рухнет вам на головы. Точнее, запутавшись в том, кто, кому и что должен за старые обиды, вы сами друг друга поубиваете. Меня обвинили в попытке разрушить равновесие между мирами. Если мы с вами его сохраним, за будущее можно будет поторговаться даже со старым пнем – предводителем филидов из рода Ясеня.

– Ваши слова ничего не стоят. Мы сами победим Морана! – Эдвард, ставший серьезнее, чем когда-либо, нахмурился и сжал кулаки.

Горт поднялся и подошел близко. На бледном лице горели яростью темные глаза:

– Иди. Что стоишь? Побеждай, повесели меня. Ты когда-нибудь дрался с фомором? Что ты ему сделаешь? Стукнешь ногой по каменным... – Он перевел взгляд на Эпону и усмехнулся: – Сам понимаешь чему. Я посмотрю, кто из вас и что себе отобьет.

– Да я...

Эпона снова сжала руку Эдварда. Этот разговор опасно затягивался и явно Горту надоедал. Сейчас она словно видела в Эдварде свое отражение, свою горячую поспешность. Как же невозможно что-то решить, если рядом близкий так упорно нарывается на скорую смерть!

– Подождите, пожалуйста. Ректор... старейшина Горт. Я слышала, что человек не может войти в мир ши без Кристалла. Он заблудится в междумирье и может при переходе погибнуть.

– Так и есть. Я не говорил, что оказаться на этом суде будет легко. Но там вы можете погибнуть, а здесь погибнете точно. Улавливаете разницу?

– Да. Магистр Кейн учил нас вести даже безнадежные дела по справедливости, поэтому вы были правы, а я судила поспешно. Но чем вы поможете нам так, чтобы это покрыло ваши преступления в глазах народа ши?

– Я приведу вас к мечу короля Арктуса. Анкор Геаррад, «Разрубающий скалы», Арктус вернул его туда, где меч не могли бы использовать во зло. По вашей легенде, самым сложным было достать меч из камня. Так вот, это глупости. Самое сложное – его в этот камень засунуть. Потому что камень для начала захочет вас убить.

* * *

– Но мы же обманываем ее, разве так можно?

Стэнли Рэндалл смотрел, как магистр Эремон деловито подбирает куском хлеба остатки пивного соуса. До этого он полчаса расписывал достоинства утки в пиве с яблоками, так что пришлось не только обсуждать с ним будущий деликатный допрос, но и разделить трапезу, потому что отказаться не было никаких сил. Разумеется, это того стоило – королевский повар умел творить чудеса. Но настоящим чудом было умение магистра Эремона сохранять после плотного обеда бодрость духа.

Разговор с принцессой пугал, особенно в такой суровой компании. Рэндалл не знал, чего на самом деле боится – показать, что ее высочество вызывает в нем больше чувств, чем положено приличиями, или что окажется, будто она правда виновна в исчезновении брата.

– Это не обман, а военная хитрость. Судите сами: у нас есть непонятный женский кружок вокруг графини Мур, где бывает и принцесса. У нас есть принц Эдвард, дважды за осень покидающий учебу, чтобы навестить сестру, и во второй раз тоже посещающий этот самый женский кружок. Ему-то зачем? Домашним уютом заинтересовался? Подушки решил вышивать невесте в подарок? Есть убийство юной дамы из этого самого женского кружка. Есть братья Мэйвинтеры, пропускающие часть бала как раз в тот момент, когда принц исчезает, и имеющие все к той же графине весьма непосредственное отношение. Наконец, карета, которая вывезла принца из дворца, намекает мне на участие кого-то из королевской семьи – определенно не короля и не принца Эдмунда. Графиня мне ничего не скажет доброй волей, Мэйвинтеры тоже, а вот принцесса любит брата и может заговорить. Сложность в том, что она любит еще и Горта Галлахера. Или думает, что любит... А любовь может убивать не хуже, чем ненависть, если кто-то из-за нее делает опасные глупости.

Магистр посмотрел оценивающе:

– Я прошу вас поддержать ее высочество, если после нашего разговора она будет слишком напугана и огорчена. Я слышал, что встреча с вами пошла ее истерзанной сомнениями душе на пользу. Кстати, вы похожи на отца, вам же говорили?

И тут Стэнли Рэндалл густо покраснел.

В покоях принцессы потрескивал камин, но сама Маргарет сидела к нему спиной и вышивала. Стежки ложились на ткань, открывая взору треть герба университета Дин Эйрин.

– Добрый вечер, Ваше Высочество. Позволите поговорить с вами? – магистр-инквизитор поклонился, вслед за ним склонил голову Рэндалл. Ему показалось, что Маргарет смотрит сквозь Эремона прямо на него.

– Разумеется. Рада видеть вас здесь. Надеюсь, что с моим братом все в порядке и вы мне об этом расскажете.

За вежливостью совсем близко скрывался страх. Магистр Эремон занял второе кресло, так что Стэнли отошел ближе к огню и встал за спиной у принцессы. Он не хотел видеть ее лица в тот момент, когда она увидит и услышит то, что приготовил для нее Эремон:

– Расскажу, Ваше Высочество. Но не буду лгать, что рассказ мой поселит в ваше сердце радостную надежду. Вы ведь знаете, что это такое?

Он достал из сумки глиняного медвежонка с отбитым ухом. Его слепили по рисунку Эпоны Горманстон, но принцессе неоткуда было это знать.

– Да. Его сделал мой брат. Он смеялся, что медвежонок похож на него. Говорил, что в нем есть искра живой магии. Но я плохо слушала. Он так многое рассказывал взахлеб о магических делах, а я ведь не все понимаю...

Улыбка с ее лица исчезла, даже по голосу было ясно – Маргарет испугалась.

Эремон наклонился вперед, будто хотел прошептать это принцессе на ухо.

– Он был теплым все это время, но сейчас мы чувствуем, как он похолодел и продолжает холодеть. Коснитесь его, чувствуете? Этот холод означает, что ваш брат, принц Эдвард, в смертельной опасности. Жаль, что артефакт слишком слабый, чтобы указать нам на то, что именно происходит и где он. Если вы что-то знаете о том, что произошло с вашим братом, сейчас лучшее время, чтобы сказать это нам, пока не стало слишком поздно.

Принцесса застыла, коснулась медвежонка, отдернула руку, словно холодная глина обожгла ее. Никакой магии, просто Эремон подержал фигурку за окном.

– Карету им дали вы, правда? Почтовая, с королевским гербом, ее пропускают без досмотра, и несется она очень быстро. А вот куда, принцесса? Куда? Вы ведь не хотели его смерти или увечья, вас обманули, я не сомневаюсь.

Вышивка, выскользнув из пальцев Маргарет, съехала по платью, как по ледяной горке. У самых туфелек ее поймал Рэндалл, но так и застыл коленопреклоненным.

Маргарет закусила губу и всхлипнула. А потом прошептала:

– Это я виновата. Я же тревожилась. Что-то было не так. Он всегда нарушал все правила и смеялся... а теперь все нарушила я. И погубила его.

* * *

Ночь рассеялась, как не было. Тропинка за домом на болоте вела в хорошо знакомый низкий серый туман. Эпона беспокойно смотрела, как полоса тумана приближается, волнуется, словно тысячи щупальцев выбирают, как будет удобнее схватить жертв. Это был подходящий момент, чтобы окончательно перестать доверять шедшему впереди Горту, но сделавший выбор не должен колебаться, так она считала. Да и куда бежать, если что? Обратно? Искать другое место в междумирье, стране кошмаров и преступников?

– Смотрите, озеро! – изумленно воскликнул Эдвард, и только тогда Эпона увидела, что туман расступается, и там, впереди, озеро и золотой по-осеннему тростник по берегу, а вдали вода смыкается с небом, будто другого берега вообще нет. Возможно, за миг до этого она видела туман, потому что не сомневалась, что больше ничего нет.

– Ты предлагаешь мне удивиться? – поинтересовался Горт. – Я веду вас именно туда. Только это не совсем озеро. Это Горькое море, край света. Точнее, здешний край света. Дальше нет почти ничего, как видите.

– Почти?

– Только Остров Яблок. Вам туда. Там Арктус спрятал меч Анкор Геаррад. Хозяйка острова не слишком дружна со мной, так что за руку я вас к ней не поведу. А сейчас пойте лодку.

Эпоне показалась, что она ослышалась.

– Нам делать... что?

– Пойте лодку, – повторил Горт с тем неизбывным терпением, которое присуще опытным преподавателям, няням бессмысленных младенцев и хорошим пастухам, причем им всем – за миг до прорыва раздражения. – Вы вплавь добираться решили? Или хотите быстренько срубить, уж не знаю чем, дерево и выдолбить ее?

Он обернулся и полюбовался лицами Эпоны и Эдварда.

– Другого способа я вам не посоветую. Только не надо, сразу предупреждаю, петь народные песни. Междумирье с радостью послушает, как одна девица соблазнила короля, другая забеременела от ши, кто-то в Скарборо сажает лен на морском берегу, а этот ваш Генри проявляет чудеса упрямства, объясняясь про мешок. Лодка от этого не появится. Может, появится лен, но я сомневаюсь.

Кажется, в этот раз песня про Генри не спасала – молчал даже Эдвард. Остроумные ответы сейчас явно не сочинялись, слишком были бесполезны.

Горт вздохнул:

– Встаньте рядом со мной. Смотрите на воду, слушайте ее. Думайте об острове, яблоках и мече. Пойте дыханием, не словом. Оно вот здесь, ваше дыхание, пониже сердца.

Он чуть коснулся низа груди Эдварда.

– Если вместо лодки призовете келпи – на нем и поплывете. Двоих сразу не съест. Наверное. Следите за дыханием. Слушайте воду.

Эпона чуть сильнее сжала руку Эдварда, переплетая с ним пальцы. И постаралась прогнать все мысли, кроме острова, яблок и меча, даже мысли о келпи – особенно их. Вода плескалась, создавая ритм в ее голове, вода пахла солью, осенними листьями, мокрым деревом.

Не раскрывая рта, просто вдыхая и выдыхая в такт воде, Эпона запела. И рядом с ней запел Эдвард. Она – низко и тихо, он – приоткрывая рот, звонко, как могла бы петь припозднившаяся птица.

Вода зашумела, ее плеск стал сильнее, она отзывалась голосам, меняла цвет с осеннего серого на все более темный, закручивалась маленьким водоворотом.

Из воды высунулась большая удивленная жаба и посмотрела на Эпону и Эдварда, как показалось, иронически.

Горт вздохнул. Жаба толкнулась задними лапами и исчезла в темной глубине.

– Что я могу вам сказать? – Горт был сама кротость. – Бывает, наверно, и хуже, хоть я и не видел. Но на жабе вы недалеко уплывете. Я буду петь сам, а вы подпевайте. И если вам дорог результат, попробуйте делать это тихо. Так, чтобы я вас как можно меньше слышал.

Он посмотрел на Эпону как-то странно. Заинтересованно.

Или ей показалось?

* * *

Принцесса рыдала. Всхлипывая, размазывая слезы по покрасневшему лицу, не думая о том, как выглядит и что о ней подумают.

Ее брат находился в смертельной опасности не впервые в жизни. Но впервые – по ее вине, пусть и непрямой.

Стэнли Рэндалл держал стакан в одной руке и принцессу в другой. Он не знал, что произойдет раньше: уронит он Маргарет на ковер или обольет водой. Кажется, так приводят в себя. Но не королевских же особ!

Он уже с десяток раз, не меньше, повторил, что надежда есть. Что магистр Эремон ушел со словами «теперь ясно, что делать», а это в его случае дорогого стоит. Что худшего еще не случилось. Но эти утешения звучали жалко, и он сам это понимал.

Что бы сделал магистр Эремон на его месте, сейчас? Просто ждал бы, пока не выльются все слезы? Сколько их вообще может быть в одном человеке? Нет... он спросил бы что-то неуместное. Отвлечь. Вытащить из крутящегося колеса вины, слез и безнадежности.

– Ваше... Маргарет, у вас есть книга в зеленом с красным переплете? – спросил он тихо, понадеявшись, что принцесса эту глупость не расслышит. Но она вдруг затихла и хрипло ответила:

– Да. Стихи Томаса Лермонта. А для чего она вам?

Рэндалл в ужасе осознал, что следом за инквизитором собрался лгать ее высочеству. Но если она заболеет от пережитого или прямо сейчас сделает какую-нибудь глупость, вроде той, что учудила, разъезжая в бальном платье по морозу, Эпона Горманстон, лучше никому не будет.

– Говорят, Томас Лермонт, гениальный Рифмач, был великим магом. Его слова имели силу, которой не может похвастаться никто из людей. Вдруг у него есть баллады о Рогатом короле и там мы найдем что-то важное? Или его провидческий дар уже предсказал нам, чем все кончится?

Принцесса перестала дрожать. Дыхание ее постепенно выровнялось. Только она все еще прижималась щекой к плечу Стэнли, и ему было горячо, будто он обнимал упавшую звезду. Протянув руку так, словно ответила на объятие, она дотянулась и взяла книжку с каминной полки. Именно такую, зеленую с красным.

– А почему вы спросили про переплет?

– Зеленый и красный. Цвета жизни, цвета, которые делают Йоль светлее. Я ритуалист и не верю в совпадения, если что-то приходит в голову. Откройте на любой странице.

Маргарет послушалась. Но на открытой странице не было стихотворения. Только иллюстрация – король Арктус вытаскивает меч из камня, а над камнем склонилась яблоня, усыпанная крупными яблоками.

– Это добрый знак, – уверенно сказал Стэнли. – Меч говорит о победе, а яблоня – о жизни. Верьте мне.

Принцесса чуть выдохнула и вдруг то ли всхлипнула, то ли рассмеялась:

– Не знаю, как Томас Лермонт, но вы точно будете великим магом.

– Почему?

– Даже обнимая принцессу, вы можете думать о книгах.

И тут Рэндалл решил, что терять больше нечего. Даже если ему потом отрубят голову. Он бросил стакан на ковер и, обняв Маргарет обеими руками, поцеловал в соленые от слез губы.

Книга упала рядом со стаканом и снова раскрылась на картинке, только уже другой. Арктус, изображенный со спины, неловко падал на одно колено. Над ним заносил меч хохочущий Рогатый Король.

* * *

Графиня Мур не любила стражников. Они казались ей близкими к разбойникам существами, которые только и делают, что жрут, пьют и пялятся на приличных людей, прикрываясь службой. Перед воротами какой-то юнец в инквизиторской мантии учинил ей такой допрос, будто она собиралась пройти к королю. Разве что в декольте не заглянул, требуя указать, есть ли у нее с собой артефакты.

Есть. Но инквизицию об этом уведомлять – последнее дело. Покойный муж даже клопов любил больше, чем инквизиторов. А какого ума был человек, пока его не погубили из-за каких-то никчемных дураков, которые при жизни были никому не нужны и вдруг оказались после смерти такими важными, что из-за них судили целого графа!

Графиня ожидала, что придется трудно. Что этот знаменитый старик с посохом вытрясет из нее душу, и тогда останется лишь воззвать к тому, ради кого она в последнее время живет. Но магистр Эремон ждал ее не в подвальной комнате с кандалами и раскаленными щипцами. Они встретились в кабинете, где кресла, шкафы и стулья были столь тонко украшены резьбой, что напоминали дворцовые.

Крепкий подтянутый старик, почти лысый, но с усами и аккуратной бородкой, наверное, лет двадцать назад был симпатичным крепышом, который бы вызвал у графини интерес. Ей нравились сильные мужчины, умные, впрочем, нравились реже. Магистр Эремон был учтив. Он предлагал ей горячего вина, спрашивал, не страшно ли красивой даме жить одной, без мужской опоры, в большом замке. Складывалось впечатление, что он присматривался, не стоит ли купить графиню, обеспечив себе на старости лет титул.

Она слушала, улыбалась, кивала, думала о том, что все это так неважно. Совсем скоро мир изменится. И вдова преступника, на которую смотрел свысока весь двор, станет королевой. Она, а не рыжая выскочка, которую так удачно получилось остановить навсегда – хорошо, что от мужа кое-что осталось. Она, а не ублюдочная смазливая девка, возомнившая себя главной. Она, Фелиция Мур. Лучшая из лучших.

И, думая это, она спокойно и кротко повторяла, что с принцем Эдвардом в последний раз говорила на встрече женского круга, куда он любезно приехал и увивался за Алисой – ах, бедняжка умерла совсем молодой! Нет-нет, знать не знает, что с ним было на балу. Братья Мэйвинтеры – такие милые, вежливые юноши, и так заботятся о своих юных сестрах, всегда забирают их, если те засидятся за рукоделием допоздна. А вот о рукоделии, домашний уют...

Магистр Эремон кивнул и отложил перо:

– Приношу свои извинения за то, что пришлось вас побеспокоить, графиня. Вы хорошая наставница и пример для юных дам. Прекрасно, что в наше непростое время кто-то еще помнит, что домашний уют – основа всего и прекрасный женский долг, а создавать его – целая наука. Позвольте поблагодарить за то, что прибыли сюда и все мне рассказали. Приношу свои соболезнования по поводу гибели вашей подруги, девицы Хей.

– Что вы, никакого беспокойства! Так приятно было с вами побеседовать! Я очень беспокоюсь о юном принце, надеюсь, вы скоро его найдете!

Графиня, прощаясь, подошла так близко, чтобы, несомненно, падкий до дамской красоты инквизитор не запомнил из ее слов лишнего. Она знала, что высокая грудь и маленький медальон, спускавшийся в нежную ложбинку, легко отбивали у мужчин любые серьезные мысли.

Ее ждали важные дела.

* * *

Лодка шла по озеру сама, не требуя весел. Словно знала, куда ей нужно. Низкая, широкая, из какой-то зеленоватой древесины. По ее бортам вились незнакомые Эпоне знаки-рисунки, не огам и не северные руны. Она осторожно спросила Горта, что это такое, и тот ответил без привычной усмешки:

– Плющ и ежевика, как их рисовали очень давно. Моя песня и немного твоя создали эту лодку.

– А моя? – почти ревниво вскинулся было Эдвард.

– А твое слово впереди. В настоящих песнях ты бесполезен. Пой лучше про Генри, или что там у вас. Главное – не сейчас, а когда вернешься домой, сделав то, зачем пришел сюда.

– В смысле, заступившись за вас?

– В смысле, победив Морана Полуфомора. Я, что ли, должен сделать все за тебя?

Эдвард попытался ответить, но тут нос лодки мягко коснулся берега, появившегося перед ними так неожиданно, словно остров золотым нежным видением поднялся из-под воды. Или так и было?

Действительно золотым, это слово первым приходило в голову. Ветви деревьев сплетались, творя золотые легкие арки. Сладко пахло яблоками, горьковато и остро – листьями. Ветер нес эти запахи, шевелил ветки, остров был живым, лишенным затхлой тишины каменного замка, оставшегося за спиной.

Остров осени.

Остров яблок.

Остров живого золота.

– Выходите, – приказал Горт. – Дальше сами. Советов давать не буду. Просто идите вперед.

Не слушаться его сейчас было невозможно.

Тропинка ложилась под ноги легко и мягко, шуршали опавшие листья. Эпона и Эдвард уже привычно держались за руки. Сейчас казалось, что они просто гуляют. Как гуляли бы в дворцовом саду или в лесу возле Дин Эйрин. И больше всего хотелось, чтобы тропинка не кончалась. После встречи с замком Морана, где тоскливое отчаяние скручивало душу жгутом, оба гостя чувствовали себя так, будто все опасности позади. У Эпоны немного кружилась голова, а внутри было тепло, легко и радостно, как от большой кружки подогретого вина, если его забыли разбавить. Вдруг Эдвард резко остановился.

– Смотри, у них здесь весна или осень? Красиво, но так не бывает!

Он указывал на коренастую яблоньку чуть поодаль. Половина ее была усыпана белыми цветками, а вторая – мелкими красными яблочками, пахнущими сладко и пряно.

– Бывает или нет, разве важно, если оно хорошо?

– Неважно. – Эдвард крепко держал ее, теперь за обе руки, не давая отвернуться, потом резко отпустил. – Я хотел сказать тебе это в королевском саду. Скажу сейчас.

– Я поняла. – Эпона сама взяла его за руку.

– Нет, ты не то поняла. Я хочу, чтобы мы поженились. Когда выживем. Тогда, на балу, я хотел увести тебя и жениться прямо тем же вечером, найдя любого, кто вправе совершить этот обряд. Приехать в Дин Эйрин и просить ректора. Прийти к шатрам пэйви и броситься в ноги их старикам. Чтобы вернуться на бал мужем и женой.

Он замолчал, глядя ей в глаза, а потом поцеловал. Эпона дернулась и замерла. Потом осторожно обняла Эдварда, вместо того чтобы судорожно вцепляться ему в запястья, как сделала бы еще полгода назад.

– Считаю, что это ответ «да», иначе я бы уже висел на этой яблоне, верно? – тихо прошептал он после, щекоча ухо дыханием.

– Нет. Это ответ «я подумаю», – рассмеялась Эпона.

– Я бы здесь насовсем остался, – признался Эдвард.

– Я бы тоже...

Им обоим казалось, что деревья смотрят на них, но эти взгляды не были опасными. Любопытными, изучающими, детскими. А может, это из веток смотрели птицы.

Поворот тропинки – и они увидели поляну с высоким камнем посередине. Камень был не пугающ, а красив – огромный, в рост Эдварда, горный хрусталь, он отражал золото и небо. Из камня виднелась рукоять меча и часть лезвия. А возле камня стояла женщина, которую они оба узнали. Точнее, не совсем ее – статуи, изображавшие Аннаис Благочестивую, любили ставить в садах Далриат. Только там Аннаис, укутанная серым каменным покрывалом, казалась кроткой и печальной. А сейчас она улыбалась, с заплетенных русых волос падала ниже колена золотистая ткань, искусно вышитая яблоневыми цветками, и шелковое платье цвета теплой обожженной глины бросало мягкую тень на красивое нестарое лицо матери легендарного Арктуса.

– Леди Аннаис, – восхищенно выдохнул Эдвард и поклонился, Эпона поклонилась тоже. Аннаис улыбнулась им:

– Я рада видеть того, в ком течет моя кровь. Ты славный и смелый юноша, иначе не смог бы добраться до моего острова. Я рада видеть тебя, девица, не уступающая своему избраннику чистотой и отвагой. Будьте моими гостями. Здесь нет ни страха, ни зла. Садитесь прямо на траву, земля еще теплая.

– Здесь бывает зима? – спросила Эпона, почему-то ей хотелось это себе представить.

– Бывает, мое дитя, но редко. Северный ветер приносит ее, и деревья одеваются снегом, а в ветвях загораются цветные огни. Но это ненадолго. Чаще всего здесь теплая яблочная осень. Я называю ее так. И чуть-чуть весны, чтобы мы не забывали о ней.

– А кто смотрел на нас, пока мы шли? Это птицы?

– И птицы тоже. Но на самом деле сюда попадают дети, когда спят. Если ребенку снится кошмар, я зову его сюда – и до утра он будет видеть лишь золотые яблоки и листья ворохом под ногами, и птиц, и цветные теплые огни в заснеженных ветвях. Иногда меня. Иногда моих гостей. А утром проснется отдохнувшим и с улыбкой. Знаете, почему вам нравится это место? Вы хотя бы раз побывали здесь детьми, вы оба.

Эпона тут же вспомнила, как простудилась в детстве, кашляла, плохо спала, ей снились кошмары, в которых она бежала от чудовища с рогами и искала кого-то важного... а потом запахло яблоками, стало светло и спокойно, и проснулась она без жара и почти без кашля. Вот где она была в ту ночь...

Перед ними развернулась вышитая скатерть с кувшином яблочного золотого вина и тремя кубками. Аннаис налила им сама как хозяйка. Улыбнулась:

– Прежде чем мы выпьем вина за встречу, я скажу вам то, что должна сказать. Я знаю, зачем вы пришли. Если ты возьмешь меч, Эдвард, потомок Арктуса, пути назад не будет. Ты пойдешь в замок Морана и победишь или погибнешь – этот бой не завершится миром, меч Анкор Геаррад создан лишь для войны. Сейчас он спит в теле хрусталя, но, пробужденный, он не даст тебе остановиться и скрыться. Так вот, пока меч спит – не хотите ли передумать и не будить его?

Она подождала чуть и продолжила:

– Вы можете остаться здесь. На моем острове, со мной. Вы выстроите дом – какой захотите. Вы будете бродить под яблонями, радоваться зиме, навевать прячущимся на острове детям теплые сны, любить друг друга. Вы никогда не расстанетесь. Вы никогда не состаритесь. Вы никогда не умрете. Каждый день будет теплым и прекрасным, полным цвета и запаха. И если все же придет миг, когда вам захочется уйти к людям, – я не стану вас удерживать силой, хоть с вами мне и будет хорошо. Подумайте.

Эпона невольно задумалась. Красота и покой, блаженная передышка на столько, на сколько они захотят. Наверстать все упущенное, те разговоры, которых у них не случилось, спокойствие, радость...

А что будет думать тем временем ее семья? Отец, обнявший ее на прощание? Названая сестра? Друзья по Дин Эйрин, друзья по курсу инквизиции? И значит, инквизитором она так и не станет? А обещание Горту, каким бы он ни был?

Пока она думала обо всем этом, ответил Эдвард:

– Нет, леди Аннаис. Это невозможно. Прости, Эпона, что я отвечаю за двоих. Но мы должны остановить Морана. Я должен остановить. Не пустить его туда, в королевство Далриат. Здесь очень хорошо, но у нас есть долг. Перед семьей и близкими. Перед страной.

Эпона молча сжала руку Эдварда, соглашаясь.

Аннаис улыбнулась снова и изменилась. Вместо роскошно одетой в шелка леди перед ними сидела... садовница. С тем же красивым и открытым лицом, русыми волосами, небрежно повязанными сбившимся светлым платком, в простом крестьянском платье, рукава засучены, руки аристократически тонкие, но видно, что сильные. И сразу стало ясно, что Аннаис ухаживает за яблонями сама. И варит варенье, и ставит бродить вино. Она не просто ходит ожившей статуей, нет.

– Вот теперь пейте. Я ожидала такого ответа и налила вам вино со смыслом. Вино храбрости одному, вино терпения другой. Только король или королева могут взять в руки меч Анкор Геаррад. А знаете, кто такие король и королева? Те, кто может в час испытания сказать: «Я беру на себя ответственность за моих людей и мою страну». Только так.

– Что теперь я должен сделать? – спросил Эдвард.

– Просто вытащи меч из камня. Это легко, дитя. Теперь это будет тебе легко.

Эпона едва не вскрикнула от неожиданности. Когда Эдвард взялся за рукоять, меч подался легко, словно камень был куском масла. И на голове принца появилась корона.

* * *

Вернувшись домой, графиня Мур вызвала Джину и потребовала, чтобы она срочно собрала всех сестер ближнего круга, кроме Беатрис – эта ничтожная дура даже умереть не смогла вовремя, ну что такое! Энии графиня написала письмо сама, зная, что строптивая фрейлина легко может все испортить. Отправила с новой служанкой, расторопной тихой умницей издалека, едва говорившей и уж точно не читавшей на далайни. И хорошо. Не сможет подглядеть.

Эта ужасная Эния. Как бы хотелось отдать именно ее за свободу господина. Но сейчас, когда инквизиторы взбаламучены, лучше не выбирать жертву из благородных. Если Эния пропадет, плакать о ней никто не будет, кроме принцессы, но это явно заметят. Тут уж на запертую в поместье девицу Горманстон не подумают.

Графиня не была магикой. То, что Алиса легко перевела бы из смутных ощущений в слова, для нее оставалось мучительно толкающей под руку тревогой. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Нельзя ждать Имболка.

Прошло около двух часов, и в гостиной поместья собрались притихшие сестры Мейвинтер, завернутые в одинаковые шали из козьего пуха, заметно побледневшая Эния и Джина с таким лицом, будто ей уже зачитывают приговор. Графиня про себя усмехнулась. Фрейлину было не узнать, она привычно села во главе стола, но теребила браслет на запястье и нервно оглядывалась. Видно, хорошенько ее напугал дотошный магистр Эремон. Или что-то еще?

Эния поймала взгляд графини, притянула ее ближе к себе и на ухо сказала:

– Господин в большой опасности. В самой большой за это время. Ты знаешь?

– Да. Чувствую. Просто не мешай мне сейчас, хорошо? Я знаю, что делать.

Черные свечи окружали стоявшее посреди стола золотое блюдо. В нем плавали белые розы из королевской оранжереи.

– Сестры, – начала графиня, выловив одну из них и зажав бутон в пальцах, – время наше утекает, как течет песок. Я чувствую, мы чувствуем, как нашему Повелителю грозит опасность. Враги подбираются к нему снова, они не хотят, чтобы он получил свободу, а мы – безграничные магические силы. Мы нужны ему. Мы должны выполнить то, что побоялась сделать в прошлом его проклятая королева-предательница. Последний ритуал придется совершить сегодня. Он должен быть сильным как никогда. Возьмите же цветы!

Повинуясь ее словам, каждая из сидевших за столом взяла по розе. С бутонов на пол и на стол капала вода.

– Вы клянетесь ему пройти этот путь до конца и отдать всю вашу любовь, все ваши силы, поддерживая лучшего из мужчин? – спросила графиня Мур.

– Да, – пронесся по гостиной тихий выдох.

– Тогда возьмите швейные иглы, что лежат перед вами. Пусть капля вашей крови станет подтверждением клятвы, нитью, что связывает вас с Повелителем. А потом верните розы на место.

Пять роз с бурыми потеками на лепестках теперь плавали в золотом блюде. Четыре женщины завороженно ждали, что скажет им пятая. Сейчас в голове у графини мутилось от ощущения власти. Неважно, что скажет или сделает Эния. Когда Он придет, сам разберется, кто приносил ему настоящие жертвы. Кто все это придумал.

Она зашептала Энии на ухо, и та кивнула. Слушалась. Слушалась!

Выпустив из пальцев окровавленный бутон, Эния поднялась и продолжила речь графини. Ее звонкий голос отдавался в ушах, как трель дверного колокольчика:

– Сестры! Сегодня мы подготовим жертву, которая выпустит Повелителя из заточения. Сегодня мы поможем ему одержать победу в битве, в которой он не мог победить сотни лет! Закройте глаза на мгновение и представьте. Ваши самые заветные желания сбудутся совсем скоро! Осталось лишь несколько шагов. Вы готовы? И первым делом мы должны...

Графиня Мур уже знала все, о чем говорит Эния.

Им для Церемонии была нужна уличная девка, которую никто быстро не хватится. Братья Мэйвинтеры уже поехали на охоту.

Довольно глупых цветов и фруктов. Сегодня алтарь окрасится настоящей кровью.

Вот она – власть.

Глава шестнадцатая. Бой с камнем

Едва лодка с тихим шорохом ткнулась носом в берег, Эдвард увидел Горта. С тростинкой в зубах он разлегся на траве у воды и беспечно наблюдал за тем, как возвращается внезапно коронованный младший принц.

– Сказал бы я, что на пустой голове корона не смотрится, но у тебя пышные кудри.

Эдвард спрыгнул на землю, придерживая меч, который норовил зацепиться за борт. Одно дело – стоять в плаще и короне с решительным лицом, а другое – понимать, что не привык ни к кольчуге, ни к такому длинному мечу, которым еще предстояло сражаться.

– Хочешь проверить, крепок ли обсидиан? – ответил он Горту непривычно для себя зло. Эдвард чувствовал, что, как только Анкор Геаррад впервые коснулся его руки, он стал жестче. Будто частица оружия поселилась внутри, и само сердце обросло кольчужной сетью.

– Будешь бросаться с мечом на все живое и полуживое подряд – потеряешь разум раньше, чем дойдешь до врага. Тебе забыли сказать, что самое страшное для взявшего в руки Анкор Геаррад – это потерять голову раньше, чем ее потеряет противник? – Горт ожидаемо не испугался.

– Что? – Эдвард сжал рукоять, и она показалась ему теплой.

– Забыли или намекнули слишком сложно для твоего разума. Намекну проще. Меч залежался и хочет крови. В отличие от тебя, ему все равно чьей. Так что имеет смысл не прохлаждаться, а быстрее найти Морана. Пока ты еще готов его искать, а не вцепиться в каждого, кто попался на твоем пути.

– До замка далеко, – нахмурился Эдвард, – но здесь я никого не встречу, кроме тебя.

– Вот именно себя мне особенно жалко, поэтому я в очередной раз тебе помогу. Надеюсь, в последний. Если ты вызовешь его на бой по древним правилам, он не сможет отказать. Само междумирье подтолкнет вас друг к другу. Здесь любят жестокие зрелища.

– Что я должен сказать?

– Книжки не читал? Назови имя своего рода, свое имя, обратись к врагу и скажи, что готов драться с ним до смерти.

– А ты так и будешь лежать?

– Нет, когда ты уйдешь, переберусь в лодку. Мне нравится, как ее качает.

Эдвард закрыл глаза, сжал кулаки и шумно выдохнул. По телу прокатилась волна ярости, обжигая, словно он глотнул слишком горячего вина с горстью специй.

Сохранить разум.

Он отвернулся от Горта, поднял черный меч над головой и заговорил громко, будто стоял в дворцовой парадной зале, открывая торжество:

– Я, Эдвард, сын Альберта, потомок Арктуса, вызываю Морана Пендрагона на бой до смерти. Нет чести в том, кто берет чужое, как вор! А если ты не ответишь мне, то чтоб тебе треснуть от страха, как замшелому камню!

– Он скорее от смеха треснет, – едва слышно заметил Горт.

На последних словах Эдварда воздух впереди него стал сгущаться, и в нем медленно проявились очертания моста. Принц пошел вперед, сначала осторожно, потом быстрее, и мост пропадал за его спиной.

Сейчас путь к жилищу Морана был дорогой в один конец.

Горт протянул руку к яблоне, и ветка склонилась к нему, подарив кувшинчик с яблочным вином. Все же леди Аннаис была добра ко всем гостям.

И заботилась о том, чтобы ждать было удобно.

* * *

Замок выглядел еще мрачнее, чем запомнился с прошлого раза.

Эдвард сошел с моста уже за его стеной. Сейчас вокруг не было серого тумана, вдалеке виднелась кромка леса, а вокруг были холмы с пожухлой травой.

Эдвард хотел выкрикнуть вызов противнику еще раз, когда из арки, ведущей в башню, появился всадник. Железная маска, красные глаза – лошадь Морана была таким же автоматоном, как и его гончие. Эдвард стоял, сжимая рукоять меча, и видел самодовольную ухмылку противника. Сейчас он не пытался принять облик Эдварда – разумеется, в своем истинном облике Моран был крупнее в полтора раза.

Принцу было не по себе от мысли, что сейчас придется драться почти стеклянным мечом против стального. Обсидиан выглядел таким тонким по краю и хрупким. По всем правилам он должен был разлететься вдребезги от первого удара. Но вдруг в междумирье другие правила?

Или легенды о нем лишь легенды и сейчас Эдварда попросту убьют?

– Медвежонок надел корону, чтобы я мог разглядеть его? – хрипло рассмеялся Моран. – Что же творится в этом мире, если блоха вызвала боевого пса на поединок?

Эдвард пытался дышать ровно. Трудно сохранять спокойствие, когда, чтобы взглянуть противнику в глаза, надо задирать голову.

– Ты сам назвал себя собакой, мне нечего прибавить, – зло ответил он. Сердце полнилось чистой кусачей яростью, будто кто-то внутри разжигал костер, и этот костер искрил.

Моран только усмехнулся, и его взгляд задержался на черном клинке.

– Откуда ты вытащил эту игрушку? Когда-то с ним не совладал твой предок, а он был глупец, но воин.

– Не совладал? Тогда почему ты здесь?

– Один хрустальный предатель слишком привязался к людям. Из него получилась неплохая подставка под меч.

– Неважно, что случилось тогда. А сейчас ты много говоришь. Боишься ответить на вызов?

Моран усмехнулся:

– Ты выбрал глупую смерть. Зато быструю. Я не стану сильно портить мое будущее тело.

С этими словами он спешился, и Эдвард почувствовал, как земля содрогнулась от его веса. В доспехе и в полный рост так близко Моран казался ожившей скалой. Он встал напротив и вынул из ножен простой стальной меч, с рукоятью, оплетенной кожей. Думать не хотелось, чьей.

– Ну что застыл? Нападай! Или ты боек только на язык?

Эдвард умел обращаться с мечом, но до этого дня участвовал только в учебных поединках. Мечом он никогда никого не бил так, чтобы убивать. И не думал, что ему, ритуалисту, это вообще может понадобиться. Теперь он вспоминал уроки фехтования и кружил около противника, так и не решаясь на удар. Ударить первым не так просто, как кажется. Поймать нужный момент. Перейти грань. Смотреть примерно на грудь противника, чтобы отследить любое его движение. Не на меч. Не на руки. Ноги пружинят. Дистанция. Ну!

Эдвард представил себя на тренировке и наконец атаковал. Сверху в левое плечо противника и снизу по правому бедру. Моран легко уворачивался, точнее, лениво переступал, отойдя на шаг и даже не поднимая свое оружие.

– Я думал, что с саблями танцуют только магрибские девки. Но вижу, и тебя этому кто-то научил.

Рядом с металлическим лязгом заржал уродливый железный конь.

Костер ярости разгорелся сильнее. Шаг вперед, и быстрый подшаг, и меч – продолжение руки. Анкор Геаррад выдержал удар о сталь, лишь зазвенев высоко и зло. И Эдварду показалось, будто вместе с мечом звенит от ярости он сам. И что его воля и воля меча – вместе, и они равно жаждут этого боя.

Вокруг слышались женские голоса. Те же, что донимали Эдварда в видениях. Сначала это были едва уловимые протяжные ноты, но сейчас они звенели все громче. Поднимались звенящим механическим воем. Господи-и-и, господи-и-н. И они злили тоже.

Танец тренировки потерял красоту, став боем. Тяжелым боем насмерть.

Эдварду казалось, что он дерется с камнепадом. Не было пустоты, куда можно попасть, поймав мгновение, когда противник откроется, – скала не открывается. От ударов Морана Эдвард успевал закрываться, но их сила отдавалась болью по всей руке, наливавшейся мучительной тяжестью.

В легендах у героя все получается. Тем более с волшебным мечом.

Этот бой не был похож на легенду.

Мечи скрестились вновь. Эдварду стоило уйти от удара, дав себе пространство, не пытаться удержать удар такой силы, но он промедлил с отходом, так что выбора не осталось. Поймав на меч клинок врага, Эдвард сначала услышал хруст и лишь потом почувствовал, как руку обожгло болью до искр и слез из глаз.

Треснувший Анкор Геаррад выскользнул из переставших слушаться пальцев и раскололся.

Следом упал на землю и Эдвард.

* * *

Церемонию надлежало провести в особом месте. Графиня Мур предпочла бы, разумеется, свой прекрасный особняк или летний дворец, так любимый принцессой. Но выбора не было – только ферн. Так приказывал Повелитель. Через Алису с ним получалось говорить довольно подробно, разумеется, несмотря на его рубленую, чисто мужскую манеру речи. Хорошо, что, прежде чем Алиса зарвалась и с ней пришлось резко и решительно расстаться, графиня подробно записала все, что нужно будет делать дальше.

Попытка Алисы похитить Эдварда самостоятельно стала для нее приговором. Графиня именно в тот момент поняла, что власть надо забирать себе. Приворотное магрибское благовоние для такого случая было недостаточно или опасно, даже неопытная магика должна бы понимать это. Одна доза – недолгий приворот. Двойная – короткая потеря сознания. Тройная – потеря сознания надолго, после этого можно и вообще не прийти в себя.

И толку было бы от мертвого тела принца, кроме неприятностей? А если бы после двойной дозы он пришел в себя быстро, как справилась бы с ним Алиса? И уж надеяться на приворот юноши со столь дурным вкусом, что он влюблен в эту свою ужасную невесту, в которой ни крупинки истинной женственности... ну не работает приворот против влюбленности, это знают даже девицы из веселых домов.

Ужасно. Весь план поставить под удар из-за порыва и желания сделать все по-своему и выслужиться перед Повелителем. Вот графиня... ладно, с небольшой помощью Энии придумала все идеально. Подкараулить в уединении, когда все веселятся, или выманить, двойная доза магрибского благовония, карета с королевским гербом, какие возят особую почту, ее все пропускают. Братья Мэйвинтеры, ах, милые мальчики. И все получилось.

Осталось чуть-чуть.

Пять десятков женщин собрались у ферна. Пять десятков мечтавших о великой силе, которой одарит их Повелитель. Фелиция Мур разбрасываться никакой силой не собиралась. Стать королевой – вот это да, по ней. Она будет идеальной парой королю Морану. Глупую, но послушную Джину и девочек Мэйвинтер сделать своими фрейлинами, Энию... с ней должен будет произойти несчастный случай, потому что двух королев не бывает, а она захочет, о да! С бывшей королевской семьей разберется Моран, это не женское дело.

Джина и служанки зажигали свечи, прилепляя их воском прямо к зимним веткам. Больше свечей, больше! Не стоит их жалеть! Зажгли и несколько маленьких костров в железных чашах. Повелитель любит железо!

Алтарь построили заранее и сейчас установили. Деревянный настил-ложе, укрытый дорогими тканями – алой, белой, серебряной. Какой бы жалкой ни была жертва, наверняка ни разу в своей короткой жизни и не касавшаяся таких шелков и парчи, все должно быть красиво и богато. Скоро – алая по алому – прольется на ложе кровь.

Когда Дилан и Джонас Мэйвинтеры вернулись позже ожидаемого и ни с чем – веселый квартал перекрыла стража, вроде как подрались магрибские моряки и приключилось убийство, – графиня все поняла. Это был знак судьбы. Нельзя брать случайную девицу. Все так.

– Фелиция, ты позаботилась о подготовке? Жертва будет? – обеспокоенно спросила Эния шепотом.

– Она уже здесь, моя дорогая. Не беспокойся. Главное – зажги речью сердца, как ты умеешь.

Повинуясь распоряжениям Салли и Молли, женщины встали в двойной круг – наружный побольше, внутренний поменьше, алтарь оказался в центре, возле него осталась графиня Мур с помощницами. Когда ферн, слушая призыв, начнет светиться, нужно будет превратить круги в один большой полукруг встречающих.

А потом выйдет Повелитель Моран, и вот тут-то понадобится жертва. Кровь пропитает ткани, прольется на снег, и сила этой крови удержит Морана в мире живых. Такая ничтожная цена. Люди умирают каждый день без всякого смысла!

Джина бросила благовония в железные чаши. Запахло сладко и тяжело.

Эния вышла из-за заранее натянутого шелкового полога в круг света от костров и свечей. Волосы распущены и надушены. Алое платье, белая меховая накидка – королевские цвета. Красивая, как ши из старинной легенды, из-за которых мужчины сходили с ума.

– Сестры! Младшие сестры мои! Повелитель моими устами обращается к вам – пришел час, и медлить более нельзя. Его путь тяжел и опасен, но остались последние шаги. Его враги сильны, но наша преданность сильнее. Мы поможем ему одолеть врагов и войти в наш круг!

Как же она умела говорить – заслушалась даже графиня. И тут же стряхнула морок – давай же, давай, ну! Скажи главное! Самое главное!

– Вы будете петь, сестры, призывая Повелителя Морана, освещая ему путь во тьме и придавая сил. Мы же, старшие, сделаем главный шаг, показывая свое бесстрашие, достойное Повелителя. Мы принесем жертву, и в этот раз это будет женщина, чья кровь отдаст свою силу, чтобы Повелитель смог остаться среди нас.

Фелиция Мур кожей почувствовала ужас, и неуверенность, и непонимание, и азарт – все разные, все такие разные, но все должны быть сейчас едины, ну же!

И Эния запела. Запела знакомое всем:

Господин наш, господин, господин ты наш, приди,

Господин наш, господин, ты жених для всех один,

Господин наш, господин, мы тебя освободим!

Она пела – и неуверенные, напуганные голоса вторили. Вторили все громче, все смелее, все стройнее. Взлетали над зимним темным лесом, над дымком свечей и костров магрибских благовоний.

Только близкий лай собаки в лесу немножко портил общую красоту. Деревенская, видно. Ну ладно.

Ферн начал светиться. Сильнее. Еще сильнее. Вот оно.

И когда каждая уже пела, повторяя одни и те же строчки громче, громче и громче, и закутанным становилось жарко, они сбрасывали плащи, поднимали руки к небу, тянулись к ферну – вот тогда графиня кивнула ловившим ее взгляд братьям Мэйвинтерам.

С двух сторон они подхватили Энию и силой уложили на алтарь. А когда она дернулась – прижали к лицу заготовленную тряпку, пропитанную благовониями. Двойная доза. Пусть немного помолчит, поспит, пока привяжут.

Разве плохая жертва?

Пение не смолкало.

А из ферна медленно появлялась какая-то фигура.

* * *

Эпона смотрела на ровную гладь воды, сквозь которую виднелись самые мелкие камешки. Спокойствие, охватившее ее на острове яблок, улетучилось. Внутри нарастала тревога, которой не находилось выхода. Она подняла с земли яблоко и бросила его в воду. Яблоко плюхнулось и, медленно покачиваясь, поплыло обратно к берегу.

– То, что ты считаешь несправедливым сейчас, – твое испытание, – услышала она за спиной голос.

Аннаис подошла неслышно, будто ши, и села рядом.

– В чем же оно заключается? Если бы я была там, где сейчас решается судьба нашего мира!

– Ши говорят, что центр мира там, где...

– Где ты стоишь. Моя названая сестра – ши. Я многое от нее узнала.

– Так если знаешь, почему не думала об этом? Судьба твоего мира не может решаться где-то. Если ты здесь, значит, ты должна что-то понять. Чему-то научиться. Он пошел туда, где надо поднять меч, потому что всю жизнь боялся выбрать путь, с которого не сойдешь. Это его испытание. Ты не можешь помочь в нем.

Эпона глубоко дышала, пытаясь совладать с гневом. Получалось плохо.

– Главное, чтобы Эдвард Полведра не вернулся Эдвардом Полруки.

– От этого ты будешь любить его меньше? – мягко спросила Аннаис.

– Нет! – Эпона почувствовала, как щеки краснеют.

– Тогда не это главное. Ты хочешь, чтобы он верил в тебя. Почему ты не до конца веришь в него?

– Потому что... – Эпона хотела ответить, но задумалась.

На мосту, закрыв глаза, она доверила Эдварду свою жизнь. Почему сейчас ей так горько, что не в ее руках оказался Анкор Геаррад?

– Я боюсь, что один он не справится. Он никогда не сражался на мечах с чудовищами! Я должна быть там, иначе...

Аннаис покачала головой.

– Сейчас ты должна дождаться его. Потому что однажды он будет так же ждать тебя – ведь ты из тех, кто сражается за справедливость и смотрит в лицо опасностям. Опасностей в трех мирах больше, чем яблок на моем острове. Хватит на всех. На вас обоих точно. Побежишь по всем дорогам – потеряешь свою, дитя мое.

– Дома мне всегда говорили, что дело женщины – смиряться, терпеть, ждать и создавать уют. Знаете, сколько раз мне приходилось доказывать, что я другая? И все равно сейчас я сижу и жду.

– Потому что терпение важно, и ему надо учиться. Не только женщинам, о нет! Всем, дитя. Путь короля и королевы – ответственность, я говорила, вы услышали. Но путь короля и королевы – еще и созидание. А в созидании есть ожидание и терпение. Если я закопаю в землю семечко и стану поливать эту землю, мне придется ждать, когда оно прорастет. Если я не удержусь и раскопаю землю раньше времени, мой росток погибнет. Научись ждать, дитя. Терпеть. Верить. Тебе этого пока не хватает.

Яблоко сорвалось с ветки и плюхнулось в воду. Потом еще одно. И еще.

Эпона почувствовала, как земля под ногами дрожит, и эта дрожь набирает силу.

– Вот и все, – прошептала Аннаис, вглядываясь в туманный горизонт.

– Вы думаете, он победил? – спросила Эпона.

– Не думаю. Верю.

* * *

Моран убрал меч и брезгливо взглянул на обломки обсидиана.

Эдвард чувствовал боль, слышал хохот врага и не мог даже толком приподняться – только неловко перекатиться на здоровое плечо. Корона свалилась с головы. Была такая сказка, про короля на час... а он и часа не пробыл. Без ярости обсидианового клинка душа теперь казалась обнаженной и уязвимой. Ему было страшно и по-детски обидно. Это не сказка. Только в сказке младший принц может победить чужим мечом чудовищного воина, не знавшего поражений раньше. Когда-то в Самайн Эдвард увернулся от гибели, а теперь уйти не получалось.

Он зажмурился, но даже так не смог представить, как это, когда его нет. Смерть – это то, что происходит с другими.

– Я говорил, что ничего не выйдет с этой дрянью, – рыкнул Моран, – ты мне только руку испортил. А меня уже ждут. Слышишь?

«Господи-и-и, господи-и-н, приди, приди, освободим»...

– Ничего. Когда я выйду, твоя кость станет крепкой, как камень. Как часть меня. Придется долго привыкать к тому, какой ты маленький. А слабым твое – мое – тело больше не будет.

Эдвард лежал с открытыми глазами, потому что сил, кажется, не хватало даже моргать. Только что-то острое и колючее валялось на земле прямо под едва шевелящимися пальцами. Это не давало потерять сознание. В чем-то даже жаль, но за сознание принц цеплялся: стоит упасть – и поднимется уже не он.

Правда, а куда дальше падать тому, кто лежит?

Моран опустился на одно колено, чуть покачиваясь в такт звучавшему со всех сторон женскому хору. Сам он в том же ритме нараспев произносил совсем другие слова, тяжело и пристально глядя в лицо поверженного принца. Эдварду казалось, что он лежит на пути сорвавшегося с вершины валуна, и этот валун рокочет все громче, приближаясь, и сердце сжималось, ожидая, что его вот-вот раздавят. Он же не жук на дороге, чтобы просто ждать.

Принц пытался отвернуться, любой ценой отвести взгляд. В глазах темнело, только дергался на краю сознания маленький зеленый огонек. Эдвард вдруг понял, что это ему не кажется. Маленький болотный огонек Горта вился над оленьими рогами шлема. Но, увлеченный своим делом, Моран его не видел.

Сердце в камень преврати,

Тело, дух освободи,

Силой камня и огня

Стань обличьем для меня!

Болотный огонек стремительно юркнул к рогатому в шлем. Маленькая зеленая искра заполошно металась под металлическими пластинами, она не могла обжечь камень, просто не давала сосредоточиться.

– Ах ты тварь! – рявкнул Моран и, сорвав с головы шлем, схватил и сжал в руке нарушителя спокойствия. Зеленые искры брызнули во все стороны из каменного кулака и погасли навсегда. Теперь Эдвард видел бугристое, серое, шершавое, как обломок кремня, лицо, в котором не осталось ничего человеческого, и мощные рога, что поднимались над головой противника. Рогатый король действительно был рогат не из-за шлема, и почему-то Эдварду стало смешно. Этот внутренний смех придал сил.

И когда Моран склонился над Эдвардом, чтобы завершить перемещение души и поймать последний выдох, тот бросил все силы на то, чтобы сжать пальцы. Такое простое движение требовало слишком много сил. Тело не слушалось. Будто сам Эдвард стал автоматоном и приказывал себе двигаться. Женские голоса звенели в голове, сбивая с толку.

Все силы, ну! На острове среди яблонь ждет Эпона. Дома отец, и брат, и кормилица Лизелотта, и Марго, и пятнистая собака. В Дин Эйрин друзья. Надо вернуться. Мгновение тянулось, как сосновая смола летом.

Здоровой рукой Эдвард вонзил в шею Морана острый осколок обсидиана, коловший пальцы. И едва не оглох от рева и грохота.

Он успел откатиться в сторону, когда рухнувшее громадное тело стало покрываться каменной коркой. Теперь обломок обсидиана торчал из огромной глыбы кремня, в которой с трудом можно было распознать Рогатого короля.

Железная лошадь исчезла, как не было. Замковые стены пошли трещинами, разрушаясь и оседая на землю. Эдвард с трудом поднял корону, почему-то это было важно. Потом встал, опираясь на обломок черного меча. Перед ним, прямо в стене, открывался проем, из которого тянуло холодом. Свежий чистый ветер забросил в стоячий воздух междумирья ворох снежинок. Вдалеке лаяла собака.

Младший принц пошатнулся и ввалился в эти внезапные ворота.

* * *

Оставалось пролить кровь. Раньше, чем кинуться к Повелителю, как бы ни хотелось.

Эния очнулась, но хорошо прикрепленные ремни удерживали ее на ложе, и за повторяющимся пением ее голос не был больше различим. Фелиция склонилась над ней и улыбнулась тепло и почти нежно. Один из братьев передал ей длинный нож – наследство от мужа. Не все, ах, не все нашла инквизиция.

В конце концов, графиня была хорошей, правильной женой. Разделяла интересы супруга и помогала ему, чем могла. Так что нож в руке был привычен.

А если кто-то из сестер сейчас попробует помешать, милые мальчики Дилан и Джонас Мэйвинтеры стоят наготове. У красивой дамы, истинно владеющей хитростями домашнего уюта и разбирающейся в магрибских зельях, всегда найдутся защитники. Разве не так?

– Не стоило тебе зазнаваться, моя дорогая, – ласково сказала Фелиция, наслаждаясь ужасом на лице Энии. – Как и Алисе. Не стоило.

Кажется, Джина закрыла лицо руками. Глупая и слабая. Не будет фрейлиной.

И тут какая-то пролетевшая над братьями Мэйвинтерами сила сбила графиню с ног и выбила из руки нож. Если бы она сейчас смотрела вверх, то увидела бы белого тигра такой красоты, что живописец загляделся бы. Он перелетел жертвенное ложе, и стало видно: тигр – из снега.

Пение захлебнулось.

Та самая новая служанка из дальней страны держала в руке шпильку, вытащенную из прически.

– Убивать нехорошо. Даже дурных и злых людей. Их должен карать закон.

А из лесной темноты неторопливо выходили темные силуэты в одинаковых мантиях с гербом королевской инквизиции.

– Кстати о законе, – голосом магистра Эремона заметил первый из силуэтов. – Закон уже здесь. Вы же кого-то призывали, дамы? Мы пришли.

Графиня наконец поднялась на ноги. Даже поправила прическу. Показала братьям: «Не сейчас». Они будут нужны ей несколькими минутами позже. Когда Моран...

Моран в обличье принца Эдварда вышел из ферна. Встрепанный, грязный, усталый, со странно повисшей правой рукой – но в короне и с черным мечом за поясом. Установилась тишина, нарушаемая только лаем собаки. Дурацкая пятнистая собака прыжками неслась к Морану, а за ней бежал принц Эдмунд. Свита из нескольких инквизиторов едва поспевала следом.

Моран – Моран ли? – потрепал левой рукой собачьи уши. Не дал брату себя обнять, покачал головой. Снял корону и сунул ему:

– Подержи пока. Я потом все объясню. Мне сейчас нужно обратно, к Эпоне, но я скоро. Папе скажи и всем нашим, пусть не переживают.

Он повернулся и шагнул в ферн. Свет стал слабее. Еще слабее.

Графиня понимала только одно: Моран уходит, даже не посмотрев на нее. Ее Моран. Ее Повелитель. Ее будущее.

– Мальчики, помогите! – крикнула она, и шагнувших к ней инквизиторов перехватили братья Мэйвинтеры. Ненадолго, на пару мгновений – Дилана сбил с ног магистр Шихан, до того охранявший старшего принца, Джонасу скрутил за спину руки кто-то еще.

Но графиня уже бросилась в ферн, закрывшийся за ее спиной и переставший светиться.

– Изощренный способ самоубийства, – заметил Эремон. – Что ж, дамы, и вы, молодые люди, поговорим о том, что вы здесь пытались совершить?

И тут Эния наконец закричала:

– Это не я! Не я! Это все она! Я не виновата, я жертва!

– Разберемся, – мягко ответил Эремон. Умных людей эта его мягкость тоже иногда обманывала.

Глава семнадцатая. В мире зеленых холмов

Эдвард смотрел, как смыкаются края ферна, закрывая ворота домой. После того как он чуть не остался без головы, точнее, не превратился в тряпичную куклу на чужой руке, он был уверен, что сможет вернуться. Просто сейчас еще не время. Теперь он это время чувствовал, а не бежал от него, оттягивая до невозможности то, что ему на пути не нравилось. Нельзя убрать с дороги море, предотвратить зиму или остаться вечно юным. Можно построить лодку, запасти дров и...

Эдвард почувствовал, что кто-то на него смотрит, и огляделся.

От старого замка не осталось и следа. Он сидел на лысом холме, покрытом желтеющими травами, и смотрел, как ветер колышет метелки вокруг серой кремниевой глыбы. Было странно, потому что сам он ветра не чувствовал.

– Красивый камень. Некоторые правители куда лучше смотрятся изваянием. А ты, я вижу, уже потерял корону? – раздался за спиной знакомый насмешливый голос.

– Дал брату подержать, чтоб к ушам не приросла, – усмехнулся Эдвард и тут же поморщился от боли. – Смотрел я на эти рога и думал, что в жизни ничего тяжелого на голову не надену. Зачем вы приплыли с острова?

– Очень хочу домой. И не готов был к тому, что каменная тварь испортит мне дорогу. Но можешь найти любое другое объяснение. Например, люблю зрелища, а в последние года четыре их остро не хватало.

– Господин! – послышался полный ужаса женский крик. – Господин! Не покидайте меня, подождите! Я ничего здесь не вижу!

Эдвард вздрогнул и уронил меч, на который опирался. Обломок обсидиана проехался по траве.

– Кто это?

– Женщина, которая ворвалась в ферн за тобой. Точнее, за тем, кого ты убил. Теперь она будет кружить по болоту, пока ее душа не растворится в местных кошмарах. Людям здесь не место. Тебе тоже, но ты хотя бы пригодился.

– Так нельзя поступать. Даже с приспешниками Морана.

– Можешь сказать о ней Аннаис. Пусть решает, насколько червивое перед ней яблоко. Она милосердна сверх всякой меры, так что надежда есть.

Эдвард попробовал встать, но смог не сразу. Несмотря на боль, сопровождавшую каждое движение или его попытку, внутри было спокойно. Смятение, наполнявшее душу в последний год, как будто успел сожрать Моран, или выжечь меч, или утихомирить Аннаис. Теперь оно разве что вертелось маленьким темным вихрем где-то в глубине каменной глыбы и больше не путало мысли.

– Без этого меча даже дышится легче. Я должен отдать его леди Аннаис? – спросил Эдвард, кивая на клинок.

– Нет. Лучше воткнуть то, что осталось, в кремень и забыть здесь. Этот меч должен быть в камне. А то его слишком легко взять.

– Вы хотите это сделать?

– Небо упаси, за кого ты меня принимаешь? Я люблю подчинять других моей воле, а не терять свою под властью огненного стекла. Нуаду Серебряная Рука вложил в него слишком много ярости. Идем. Нам надо найти дорогу в мой мир.

– А Эпона?

– Зайдем за ней. Она нужна мне как свидетель, так что можешь не волноваться, я ее здесь не оставлю.

Эдвард кивнул, поднял меч и в последний раз благодарно и прощально сжав его теплую рукоять, вонзил в мертвую глыбу. И обсидиан легко вошел в камень, будто тот был куском масла.

* * *

Эдвард с перевязанной правой рукой держал в левой руке палку, которой ворошил в костре, подталкивая развалившиеся поленья. Серые сумерки были сырыми и зябкими. Рядом поднимался лес, в облике которого взгляд то и дело натыкался на странности. Белые, без единой черной точки стволы берез. Дерево, корни которого растут вверх и сплетаются с кроной.

Эпона куталась в плащ и тревожно смотрела на взлетающие над пламенем искры. Впереди было болото, которое больше не слушалось растерявшего почти все силы Горта. Болото, в котором можно утонуть после того, как они почти победили.

Только потому, что дали обещание убийце. Без этого обещания можно было бы идти домой.

Сейчас ей все чаще вспоминался Неистовый Фаолан Кейн и его звенящий голос. Неважно, кто перед тобой, если он требует справедливости. Ты хотела быть инквизитором? Вот оно, твое настоящее дело. Трудно? А чего ты ждала, госпожа инквизитор?

– Смотритесь так, будто уже утонули, – усмехнулся Горт. – Мы еще не ступили в топь, а воздух вокруг вас уже вязкий.

– Аннаис сказала, что графиня Мур будет спать под яблонями в хрустальном гробу. Пока ее душа не проснется очищенной от зла, – задумчиво произнес Эдвард, – то есть вечно?

– Ничто не вечно, кроме человеческого умения придумывать себе преграды. Не думай о смерти, пока ты жив. О чужой тоже. Вы достаточно отдохнули, чтобы ступить на тропу?

Эпона посмотрела на раненого Эдварда, но тот уже упрямо вставал. Горт неправ, упрямство младшего принца тоже вечно.

Один раз они через это болото уже прошли. Второй будет легче.

Как же она ошибалась...

* * *

Болото выглядело так, будто когда-то было лесной рекой, но теперь медленное ее течение прекратилось, по краям выросли тонкие сосенки, лоза, а тропинка то и дело терялась в зарослях тростника. Мох и переплетение трав под ногами пружинили, из-под сапог поднималась темная вода. Эпона первое время вздрагивала – ей казалось, что это кровь.

Горт шел первым. Он казался самым большим и тяжелым, но двигался удивительно легко и проворно, как вообще присуще ши. Ему помогало чутье и палка, которой он прощупывал дорогу, но все равно они порой проваливались по колено. Пока по колено.

Эпона шла последней, следя за тем, чтобы раненый Эдвард не свалился совсем. Он держался на решимости и упрямстве, а сил ему не хватало, и с каждым мгновением это было заметнее. Но что бы изменило промедление? Лучше ему здесь не станет, а исцелить его руку некому. Кроме целителей Дин Ши, которые, как надеялась Эпона, сначала разговаривают, а потом нападают.

Вдруг она почувствовала, как земля в прямом смысле уходит из-под ног. Пропустив двоих путников, подушка из корней трав не выдержала третьего. Эпона вскрикнула, но уже успела провалиться по пояс. Эдвард бросился к ней, но как ни тянул здоровую руку, не мог дотянуться. Тянувшиеся со дна стебли оплетали ноги, как щупальца тумана в кошмарах, а от слишком зыбкого берега только отваливались клочки мха.

Горт, оттолкнув в сторону, едва ли не в топь младшего принца, уже протягивал ей свою сосновую палку. Эпона схватила ее, но болото не желало отпускать. Вязкая черная вода охватывала тело и сковывала страхом душу.

И тогда будто кто-то обхватил ее за пояс ледяными руками и подбросил вверх. Эпона отплевывалась от воды, опиралась на Эдварда, пыталась отдышаться и не сразу заметила, как Горт смотрит вперед так, будто заметил там призрака. Она еще никогда не видела у этого наглого ши такого обескураженного лица.

Перед ними по болоту двигалась уже знакомая Эпоне расплывчатая, едва видная в сумерках фигура в белом полупрозрачном доспехе. Там, где она проходила, болото покрывалось коркой льда и оказывалось припорошено снегом.

– Какого фомора... – Горт обернулся к Эпоне, которая только сейчас поняла, что сжимает в ладони руну, которую отдал ей Гиллаган. И руна эта светится сквозь пальцы легким синеватым сиянием. Она ободряюще улыбнулась хмурому Эдварду и медленно раскрыла ладонь.

Горт присвистнул, и по его груди в вороте рубашки проскользнула синяя искра магии. Сил на то, чтобы вспыхнул полный доспех, у него не было.

– А теперь, дочь герцога Горманстона, скажи мне, откуда у тебя душа фомора?

Теперь лица у всех троих были одинаково вытянутые. Последнее, о чем думала Эпона, когда видела этого сверкающего рыцаря – фоморы, чудовища, с имени которых начинались проклятия.

– Дали. На удачу.

– Остроумно. Можно было еще бешеную собаку подарить. На счастье.

– Но магистр Гиллаган точно не фомор, он для этого слишком...

– Хлипкий? – подсказал Эдвард. – Надеюсь, он не обернется топить нас в болоте? У меня нет второго меча.

– Нет, – постепенно приходил в себя Горт, – но этот мертвый камень может сослужить нам службу. Надеюсь, человеческая девушка, у тебя не завалялась при себе заодно свора псов Дикой Охоты и парочка ручных упырей. Я к ним не готов.

Шагать по ледяной тропе было скользко, зато больше никто не проваливался, и получалось быстрее. План Горта, который он доносил до Эдварда с Эпоной, казался безумием. Но предыдущий тоже был так себе. Если образ давно погибшего целителя фоморского отряда действительно выманит ши, охраняющих ферн, то им не придется ждать. А Эдвард выглядел все более серым.

Эпона взошла на мост и привязала руну к его перилам. Держать ее при себе, когда появятся соплеменники Горта, было смертельно опасным. Чувствуя рядом страшного врага, они сначала бьют. А госпожа инквизитор совсем не каменная.

Эдвард отказался от поддержки и стоял сам. Его немного клонило в сторону, но младший принц возвращался к вертикальному положению, как круглолицая кукла из земель империи Мин.

Оставив руну с мысленной благодарностью и отойдя в сторону, Эпона смотрела на ту сторону ферна. В мире ши было светлее, вода не замерзла и чуть рябила, а по перилам моста тянулись плети дикого винограда и плюща. Возможно, оставь она руну на себе, междумирье вытолкнуло бы ее прочь – фоморская руна, как и Кристалл ши, умела создавать тропы. Правда, Горт сказал, что, если при этом она пройдет ферн и окажется в мире ши, ее могут сначала убить, и только потом разобраться. А если в мире людей – то она нарушит клятву Горту и бросит Эдварда.

Так что оставалось ждать. Опять ждать.

Интересно, почему Горту удается быть таким спокойным, когда решается его судьба?

Через мгновение Эпона услышала низкий гудящий звук, похожий на охотничий рог, но гораздо громче. Гудела сама земля, задевая тишину междумирья. Она оглянулась. Горт смотрел перед собой и улыбался. Будто уже подобрал гадость, которую скажет тем, кто пройдет сейчас сквозь завесу.

Ши появились внезапно. Они двигались слишком быстро, чтобы это мог уловить человеческий глаз. Сначала на мосту оказались двое, затем еще пара воинов. Эпона не привыкла видеть людей, которые были бы обнажены по пояс, тем более в холоде. Лишь одно плечо каждого укрывал зеленый шерстяной плед, заколотый медной фибулой. Фигуры казались еще крупнее из-за магического доспеха. Затейливые узоры на коже воинов Дин Ши сияли зеленым и синим, а отблески этого свечения делали лица суровыми, если не сказать страшными, несмотря на внешнюю красоту.

Четверо пересекли мост и остановились. Двое перед вышедшим Гортом, двое других, разойдясь чуть шире, позади. Даже пустой безжизненный воздух междумирья между ними искрил тем же синеватым пламенем.

– Что делаешь здесь ты, изгнанник? Кто из тех, кого ты привел, фомор? – звонко спросил рыжеволосый ши, смутно напомнившей Эпоне об Эшлин. Кажется, именно его она видела у ферна, когда Горт был заточен, а названая сестра потеряла силу.

– Стою, Мэдью, сын Каллена. И фомора здесь нет ни одного. Только люди, что согласились от своего племени говорить за меня на совете, – ответил Горт.

– Я чувствую фомора, и ты мое чутье не обманешь!

Горт стоял так же спокойно, только на его лице отражались синие всполохи:

– Ты чувствуешь мертвого фомора, от которого остались лишь руна и память. Ведь за мной ты бы сюда с таким пылом не влетел. А жаль. Ты неплохо научился ухаживать за келпи.

– А ты плохо научился говорить так, чтобы не хотелось тебя убить, – прошипел ши, и его пальцы на рукояти бронзового меча побелели.

– Если продолжить обмениваться поношениями, то и это лучше, чем впустую хвататься за меч. Или вынь его и славно дерись с безоружным, или...

– Мы услышали тебя, Горт Проклятый. Пусть скажут эти люди, правду ли ты говоришь, – тихо, но значительно прервал его стоявший рядом с Мэдью воин явно постарше. Его ореховые волосы были убраны медным венцом из ежевичных листьев.

Горт улыбнулся и сделал два шага назад, пропуская вперед Эдварда и Эпону. Дочь герцога услышала его шепот: «Это Терн, он единственный здесь имеет на плечах голову».

Первым начал Эдвард.

– Меня зовут Эдвард... сын Альберта из рода Арктуса. Я принц королевства Далриат. Горт помог мне в битве с Мораном Пендрагоном. Моран убит.

– Меня зовут Эпона, дочь Генриха. Я ученица инквизитора, для вас филида, и невеста Эдварда. Я поклялась стать свидетелем на суде старейшин Дин Ши, перед которым предстанет Горт из рода Ежевики.

Она пыталась не отводить взгляд. Полуодетые воины ши явно не понимали, отчего может быть такое смущение, и легко могли истолковать замешательство незваных гостей как угрозу. Но каждый раз, когда взгляд скользил по их плечам, груди, рукам, к щекам Эпоны приливала кровь. Она поняла, что вспоминает тот вечер, когда одевала Эдварда в платье. Потом представила принца в таком же пледе с фибулой и окончательно покраснела.

Названный Терном первым шагнул вперед, ломая боевое построение, и узоры на его плечах погасли, становясь просто рисунком на коже. Было в его лице что-то острое – скулы, нос, глаза с хитрым лисьим разрезом. От него веяло большей опасностью, чем от яростного юного Мэдью.

– Мы приведем вас к старейшине Гьеталу. Тот, кто желает суда, получит по справедливости. Но знайте, что по закону людям нельзя говорить на совете. И вряд ли ради тебя, Горт Проклятый, этот закон изменят.

* * *

Сегодня Эпона с Эдвардом поменялись местами. Он ждал Эпону в доме целительницы из семьи Куэрт, Яблони, откуда ему настрого запретили выходить до тех пор, пока не понадобится услышать его слово. Если понадобится.

Сразу, как их проводили туда, Эпона увидела воочию, как песня может исцелять, и жалела, что такому невозможно научиться в университете. Как только боль отпустила, Эдвард стал выглядеть живее и даже привычно пошучивал, а потом заснул и спал долго и совершенно неподвижно. Эпона успела испугаться, но высокая светловолосая целительница мягко сказала, что все идет как должно.

Горта сразу куда-то увели и явно считали более опасным, чем двоих потрепанных людей. Старейшина Гьетал вспомнил их и сказал своим соплеменникам, что Эдвард, Эпона и их друзья однажды спасли ему жизнь и он просит отнестись к ним внимательно.

Внимание это явно предполагало закормить гостей до смерти. Эпона сожалела, что с ними не было магистра Эремона. Он бы смог оценить пироги с черникой и малиной, вишневую наливку, свежую яблочную пастилу и ароматный травяной напиток, такой терпкий, будто туда вместе с медом замешали все специи с далеких островов разом. А в печи горел без дыма синеватый огонек, похожий на защитные узоры воинов. Он не требовал подбрасывать поленья.

Волшебство здесь окружало Эпону со всех сторон. Она с любопытством вглядывалась в тот мир, откуда пришла Эшлин, и удивлялась, как та смогла покинуть его и об этом не жалеть.

Ши были неторопливы. Эпоне казалось, что время здесь остановилось, особенно после того, как стремительно неслась жизнь в последние дни. Еда, сон, простые дружеские разговоры, немного прогулок среди заснеженных деревьев, ласковые умные лошади. Их навестил Каллен, отец Эшлин, принес чудесного вина и расспрашивал о дочери. Пришел и Мэдью, оказавшийся за дружеским столом никаким не грозным, а веселым и славным.

Лишь через ночь, день и еще ночь Гьетал пришел за Эпоной, сказав, что старейшины готовы к суду. И что Эдварду придется ждать.

Суд проходил на холме. Удивляла простота, которую здесь любили. Место, где собирались старейшины всех родов, оказалось высокой круглой хижиной с соломенной крышей, даже в зимнее время зеленой от мхов. Посреди этой бревенчатой хижины без окон, каждое бревно которой было покрыто теми же узорами, что тела воинов Дин Ши, рос огромный ясень, и отверстие в крыше выпускало наружу его вершину. Сейчас ветви его были обнажены. На крыше осталось несколько сморщенных сухих листьев.

К вершине холма от его подножия вела деревянная тропинка с перилами. На удивление она не была скользкой.

Эпона плохо спала в эту ночь. Она придумывала, что будет говорить, если ей разрешат. Гьетал сказал, что он не может решить за всех, но, если им повезет, закон не будет иметь над ними силу. Он явно что-то задумал, но молчал. Эпона снова чувствовала себя не частью чего-то целого, а осколком, который всем ранит руки, но который жаль бросить на дороге. Человек среди ши. Как там, дома, девушка среди парней, дочь герцога среди простолюдинов. Но там ей удалось!

Может, и здесь удастся?

Внутри, под потолком, висели светящиеся сферы, похожие на венки омелы, только в растениях угадывались ежевика, плющ, виноград, бузина и терн. Удивляли кресла. Каждое из них мало напоминало трон, на котором сидел король Далриат. Это были необычные сооружения, снизу напоминавшие пень, корни которого уходили в землю, а спинку образовывало сплетение ветвей разных деревьев. Живых. Покрытых свежими листьями, несмотря на зиму.

Старейшины сидели полукругом. Самый старший из них напоминал возрастом отца Эпоны, но лишь внешне. Ему могла быть и тысяча лет. Светлые волосы с серебристыми прядями, красный плед через плечо и Кристалл Души, обвитый листьями ясеня. Эпона почувствовала, что язык сделался тяжелым. Что она скажет им? Ей не дано, как Фаолану Кейну, с двух слов сводить толпу с ума.

Значит, сведет с трех.

– Что я слышу, Гьетал? Ты говорил, будто Горт Проклятый потерялся в пустошах междумирья и многие сотни лет будет искупать там свои злодеяния, а сегодня он предстает перед нами по собственному желанию. И желание его сродни его же гордыне – непомерно. Никогда человеку не давали здесь слова. И почему этой дочери дымного очага я должен его дать?

– Не затем, чтобы потешить самолюбие Горта, но лишь ради справедливости я прошу тебя, Коэн, услышать слова твоей дочери, Ройсин из семьи Ясеня, вошедшей по праву брака в семью Ежевики.

Гьетал улыбался, чуть склонив голову. Филид скрыл удивление и внимательно посмотрел на строгую и изящную женщину-ши с удивительной красоты волосами, уложенными в косы сложного плетения. Шпильки в виде виноградной лозы удерживали эту красоту, золотые гроздья спускались с них к плечам и звенели при каждом ее шаге.

Женщина подошла к Эпоне, посмотрела на нее остро и внимательно и встала рядом, касаясь плечом:

– Эта девушка из мира людей стала сестрой по крови моей Эшлин. Я чувствую и признаю в ней кровь семьи Ежевики. Если она желает говорить, то слова ее будут сказаны так, как сказала бы моя дочь.

Они замерли в молчании, глядя друг другу в глаза. Эпона поняла, что смогла выдохнуть, только когда филид семьи Ясеня, Ньин, кивнул:

– Да будет так. Я слышал, что жених ее, потомок человека Арктуса, получившего благословение Нуаду Серебряной Руки, решил породниться с семьей Ежевики. И не боится игл среди цветов.

Эпоне показалось, что на его последних словах лицо Ройсин дрогнуло, но она промолчала, склонила голову и отошла из круга. Светильники под крышей погасли, кроме того, что был над головой говорившего, и того, что освещал Горта. Было очень странно видеть бывшего ректора Дин Эйрин в таком же пледе через плечо, как у его соплеменников, и уже без рубашки. Видно, ши был не страшен холод. На обнаженном плече вились синие узоры, разве что они не светились. Горту не вернули Кристалл, и магических сил в нем почти не было. Правда, выглядел он отдохнувшим и подлеченным.

За стволом дерева стояли незнакомые ши, Эпона уже немного научилась различать их по цветам пледов и платьев, по вышивке, по листьям в волосах и подвескам, каждая из которых говорила о принадлежности к семье, роду. Они стояли молча, и было странно, что такая толпа не галдит, не перешептывается, не ест орехов и не смеется. Но они пришли сюда не на развлечение, как ходят на суды люди.

Гьетал рассказал Эпоне, как все будет происходить, чтобы она не растерялась. Помогло не сильно. Но она знала, что сначала скажет тот, кто обвиняет. Потом дадут слово тому, кто обвинен. Потом выйдут те, кто решился говорить в его защиту. Пока все они говорят, стоящие за ясенем могут зажигать свечу и подходить к тому, кто обвинен, встав за его спиной. Так филиды видят, верит ли ему народ Дин Ши.

Сейчас за спиной у Горта была пустота, если не считать Эпоны. Легко защищать того, кого все простили. Но если браться только за легкие дела, хорошим инквизитором не станешь.

Старейшина Ньин поднялся со своего зеленого трона и начал речь сам. Его голос звенел под крышей дома так, будто круглая хижина была не из дерева, а из камня:

– Горт из семьи и рода Муин, Ежевики, названный Проклятым за свои злодеяния. Ты стоишь здесь, перед нами, избежав наказания за смерть Уны из семьи Березы.

Избежав наказания за смерть людей, что стали жертвами твоей магии. Избежав наказания за гордыню, что подтолкнула тебя говорить, будто над Советом старейшин должен быть глава. Что сейчас ты хочешь сказать, преступник без души? Почему мы должны услышать тебя, беглец?

Горт медленно провел указательным пальцем по шее, остановившись на груди там, где раньше был Кристалл Души. В тишине было слышно, как по крыше круглого дома прыгает птица.

– И я рад тебя видеть, старейшина Ньин, – начал он с легкого поклона. Эпона узнавала эту улыбку, не сулившую ничего хорошего. – Без души я по воле друга моего Гьетала, что сейчас вплетен в паттеран нашего племени вместо меня. Надеюсь, что он вам больше по душе в совете. Или у вас вошло в привычку раниться об ежевичную ветвь? За смерть Уны из рода Березы, что погибла не от моей руки, я провел в изгнании четыреста лет. И если моя гордыня столь велика, что требует суда за слова о первом среди равных, почему же тогда совет смотрит на тебя, прежде чем молвить хоть что-то, старейшина Ясень? А что до людей, то судить меня без их слова мог бы только пустозвон. И я привел ту, что скажет обо мне.

Горт говорил это медленно, посмеиваясь, обводя пристальным взглядом смотревших на него старейшин. Будто на суде этом был не обвиняемым, а обвинителем. Эпона наблюдала за ним и пыталась понять, как умещается столько уверенности в одном существе. Умеет ли он бояться? А вот она умела. И сейчас была уверена, что в горле пересохло, и то, что она повторяла со вчерашнего вечера, выветрилось из головы. Как же ей не хватало Эдварда, хотя бы его взгляда. Но, как говорила Аннаис, у всех свои испытания. И это не его битва.

По лицу старейшины Ньина пробежала тень, когда неясная в полутьме фигура зажгла свечу и встала позади Горта и Эпоны. Кто-то из народа ши решил, что Горт заслуживает прощения. Уже сейчас. Надо представить, что это экзамен, а на месте филида ши сидит Неистовый Фаолан Кейн и ждет, что может сказать по этому безнадежному делу его лучшая ученица. Она же станет лучшей!

– Я вижу, что гордыня твоя, Горт, осталась прежней. Нельзя поспорить: Уна умерла не от твоей руки. А остального уже никто не узнает. Говори же, дочь дымного очага, Эпона, дочь Генриха, кровная сестра Эшлин из семьи и рода Ежевики. Пусть услышит твое слово каждый из Дин Ши, что собрались здесь.

Эпону на мгновение ослепило вспыхнувшим у нее над головой светильником – венком из веток и трав, на котором в медных чашах горел тот же синеватый волшебный огонь. Почему-то вспомнилось присловье «гори оно синим пламенем». Может быть, предки создали его, насмотревшись на эти огни из другого мира?

– Я свидетельствую, что у великого дуба прошла через ферн, чтобы найти своего жениха. Я побывала во владении Морана Пендрагона, и в болотном уделе старейшины Горта, и на Острове Яблок, где леди Аннаис прячет спящих от дурных снов и властвует над самой смертью. Это так же верно, как то, что я стою сейчас перед вами.

Она перевела дыхание:

– Я поклялась Горту рассказать правду о том, что свершилось во тьме междумирья. Мой жених, Эдвард из рода Арктуса, был похищен чудовищем, когда-то имевшим человеческий облик. Моран Пендрагон сам выбрал путь фомора, но решил вернуться в мир людей и забрать для этого обличье Эдварда. Я хотела спасти жениха, но не справилась бы одна.

Она обвела старейшин взглядом и вдруг перестала бояться:

– Не стану лгать, что Горт из рода Ежевики, которого я знала как ректора Горта Галлахера, не был виновен в преступлениях. Он пытался обманом склонить людей к тому, чтобы навсегда разорвать связь наших миров. Он убил друидов круга и опорочил их доброе имя. Он пытался убить меня и моих друзей, чтобы наша кровь помогла провести ритуал. Он убил человека и своей властью оговорил Эшлин, обвиняя в собственном преступлении. Но встреча с ним в междумирье была иной и несла иное.

Эпона шагнула вперед. Кто-то еще встал рядом с ней. И еще. Они зажигали свои свечи и шли на сторону Горта.

– Когда Моран Пендрагон искал бежавших от него пленников, Горт сдержал его, иначе мы погибли бы. Он отдал свои последние магические силы, чтобы каменный великан не догнал нас с Эдвардом. Он рассказал, как его можно победить. Он повел нас за собой на Остров Яблок, где хранился Анкор Геаррад, Разрубающий камень. А потом отправился следом за Эдвардом и помог ему победить полуфомора, который был слишком силен, чтобы сражаться с ним в одиночку. Я слышала, что по вашим законам любой, кто совершил преступление, может быть наказан вирой, что должен уплатить. Я пришла сюда сказать, что он помог людям избавиться от чудовища, которое желало вернуться в наш мир, которое искалечило и уничтожило бы его – это ли не вира? Я говорю как та, что едва не погибла от руки Горта в этой жизни и сохранила память о том, как он убил меня в прошлой, но сейчас спасена им. Я прощаю Горта Изгнанника за содеянное. И пусть станет победа над Мораном его искуплением. Ибо он вернулся на путь, который для Дин Ши избран судьбой. Стал щитом миру от смертоносной фоморской ярости.

Под конец голос Эпоны звенел не хуже, чем у филида Ньина. Она будто поймала ритм танца, дыхания, слов, что сами рождались, когда приходил их черед. Она знала, что надо говорить. И как.

Она видела, что за стволом ясеня вспыхивают свечи и за спиной Горта зажигается все больше огней. Ши выходили, освещая лица. Вставая на их сторону. Считая, что Горт Проклятый достоин милосердия. К последним ее словам ручеек огоньков стал уверенным, вливаясь в маленькое озерцо света в полутьме круглого дома.

Старейшина Ньин поднялся, и огоньки качнулись, едва не погаснув. В нем чувствовалась сила, которую он едва сдерживал:

– Мы услышали тебя, Эпона, дочь Генриха, сестра Эшлин из рода Ежевики. Мы увидели волю народа Дин Ши. Пусть же теперь старейшины народа Дин Ши скажут, достоин ли Горт Изгнанник снова стать одним из нас?

Первым из старейшин, что протянул вперед ладонь, над которой зажегся огонек, был Гьетал. Вслед за ним кто-то протянул пустую руку, ладонью вниз. Потом еще один огонек. И еще.

Старейшина Ньин протянул руку последним. Но его перевернутая ладонь была лишь одной из двух.

– Твое счастье, Горт, что я не первый среди старейшин, как тебе хочется видеть, ибо ты судишь всех по себе. Воля явлена, и суд окончен. Верните ему Кристалл Души. И если он снова оступится, то ты, Гьетал, как его старейшина, разделишь его участь.

* * *

Горт стоял на берегу реки и смотрел, как в припорошенных снегом берегах несется над камнями вода. Живая. Звенящая.

За спиной остался круглый дом филидов, свечи, громкие слова и люди, которые отдали ему долг. Которые оказались куда важнее, чем когда-то ему виделось. Он подумает об этом позже.

Горт ждал и прислушивался. Этот шаг нельзя было спутать с другими. Больше никто в этом мире так не спешит. Больше ни у кого не стучат при ходьбе, ударяясь один о другой, два Кристалла.

– Не торопись. Я долго ждал этого в болоте. Подожду еще пару мгновений. Пусть старейшина Ньин насладится тем, как ты удивлен его решением.

– Я не удивлен, – услышал он за спиной.

– Мне интересно. Если однажды он избавится от нас обоих и по левую его руку в совете сядет Тёрн, будет ли ему менее колко? Что колет больше – тёрн или ежевика, ты не знаешь?

– Повернись.

– Зачем?

Горт дождался, пока слишком горячая для этого холода рука ляжет на плечо, и резко повернулся. Теперь он был так близко, что видел в глазах Гьетала свое отражение:

– Скажи, что я победил.

Молчание. Слова, клятвы, надежды. Как прошлогодние листья, что липнут к сапогам.

Гьетал не отвел взгляда, только вздохнул, качая головой.

– Когда ты перестанешь играть в «царя горы» и поймешь, что можно быть просто рядом?

– Когда не останется гор, – ответил Горт и сам положил руку на плечо Гьетала. – Отдай мне Кристалл, или я возьму сам.

– Возьми, – ответил Гьетал. И это было приглашением к бою.

Как в те времена, когда на границе моря и скал надо было согреться. Ожидая фоморов. Сбрасывая ярость в дружеской драке.

В это мгновение Горт вдруг почувствовал, что вернулся домой.

* * *

– А теперь... хэй, воины Дин Ши, и филиды, говорящие закон, хэй, мастера украшений и хлеба, танцоры и музыканты, и все вы, народ зеленых холмов! У нас будет свадьба!

Каллен Винодел говорил громко и весело, и все поворачивались к нему. Он любил праздники, и эта любовь искрила в его голосе, уже сама по себе принося праздник.

– Наша девочка Эпона из семьи Муин, Ежевики, берет себе мужем человека из рода короля Арктуса, славного мальчика и друга нам! Я берусь благословить эту свадьбу на нашей зеленой земле, а что скажете вы?

– Нет тому препятствия, так говорю я, Коэн из семьи Ньин, Ясеня, – ответил филид ровно и весомо. – Быть празднику.

– Нет тому препятствия! Быть празднику! – закричали вокруг. И Гьетал, стоявший чуть поодаль и о чем-то тихо говоривший с Гортом, улыбнулся и вплел свой голос в общий хор:

– Быть празднику!

Заплясали, окружив Эпону, черноволосые веселые ши со звенящими браслетами на руках и ногах. Звон лился песней. Они напоминали ей пэйви.

– Пойдем с нами, пойдем, дочь дымного очага! Мы все тебе расскажем, мы оденем тебя для праздника, мы причешем тебя и поднесем меда!

– Ну уж нет.

Подошедшая к ним Ройсин улыбалась едва заметно, и сначала Эпона подумала, будто сделала что-то не так, вызвав насмешку этой строгой ши. Ройсин продолжила:

– Ты можешь идти с ними, слушать их и смеяться их шуткам, в этом нет ничего плохого. Пусть они будут свитой невесты, эти дочери Вереска. Праздники и пляски не обойдутся без них, они несут память о лете через самую суровую зиму! Но одену тебя я сама. Мне не выпало радости одеть Эшлин на свадьбу, пусть же сегодня радость все же принадлежит мне. Только скажи, какой цвет радует твое сердце в этот день. И не смей скромничать и говорить, что ты пойдешь замуж в том, что сейчас на тебе!

– Я не буду скромничать, – улыбнулась Эпона, – хотя думаю, что и это темное понравится Эдварду.

– Эдварду понравится, когда ты останешься вовсе без платья! – рассмеялись ши из семьи Вереска. А Ройсин серьезно сказала:

– Но ты одеваешься сейчас не для него. Для себя, чтобы стать той, какой ты себя хочешь увидеть. И для самого праздника. У праздника есть свой живой и веселый дух, и он дарит нам больше счастья, когда мы радуем его красотой тела и одежды, угощения и поступка. Ну же, сестра моей дочери, какой цвет обрадует тебя и твой праздник?

Эпона задумалась. На йольском балу, таком счастливом и приведшим к такой беде, она была в теплом коричневом, и ей нравился этот цвет. Но сейчас настроение ее было иным. Как после выигранного боя... но она и была после выигранного боя. И не одного.

– Я хочу красное платье! – сказала она даже громче, чем хотела, и все же добавила: – Если в нем будет что-то коричневое, то лучше и быть не может.

– Ты хорошо выбрала. – Ройсин положила руки ей на плечи. – Хэй, народ зеленых холмов, слышите? Невеста будет в красном и коричневом!

Вокруг радостно закричали, словно Эпона сделала что-то хорошее, сама того не зная. Ройсин улыбнулась:

– Цветом, как и цветами, мы говорим без слов. Надевая зеленое, ты говоришь – посмотрите, я дитя леса и холма, я с вами, народ ши. Надевая синее – я спокойна и ласкова, как вода, но обидишь меня – и узнаешь, как вода грозна. Надевая золотое – помните, мне принадлежит этот день или это место, я лучшая здесь и сейчас. Ты наденешь красное – цвет воительницы, цвет той, что утверждает свое знамя на поле боя. И коричневое – цвет земли, той, что сильнее всего, мудрее всего, увереннее всего, что дарит жизнь. Это хороший выбор. Слышишь, все рады. А теперь иди!

Эдвард подошел к Эпоне, взял за руку:

– Я уже знаю, что ты победила. Отец Эшлин ведет меня готовиться к свадьбе, как у них положено. Он обещает ежевичное вино нового урожая. Чтобы я не волновался.

– А мне обещали прическу, платье и что-то еще. Ты разве волнуешься?

– Знаешь, после его слов мне почему-то кажется, что да.

Они оба засмеялись, и подбежавшие ши повели их в разные стороны. Но руке Эпоны все еще было тепло.

* * *

В купальне дома Ур, Вереска, пахло медом и цветами. Мраморная купель уходила вниз, в пол – туда нужно было спускаться по ступенькам. В нагретую воду девушки бросали тканевые мешочки, один за одним.

– Что это? – Эпоне было любопытно.

– То, что придаст свои свойства воде и даст тебе отдых и красоту. Смотри, вот в этих – дробленый в ступке овес, а в этих – шалфей и вереск. Сейчас принесут кувшин со смесью меда, молока и розового масла. Иди в воду, наша новая подруга. Тебе будет хорошо. Давай поможем раздеться и распустить волосы.

Ши не стеснялись обнаженного тела, Эпона знала это от Эшлин и видела сейчас. В купальне было жарко от нагретой воды, и девушки раздевались, оставляя лишь браслеты на руках и ногах – и свои Кристаллы на шее, разумеется. Рядом с ними, низкорослыми, гибкими, легкими, она казалась себе слишком большой и неуклюжей, но ни одного злого или сочувственного взгляда не поймала. Их веселье было искренним и теплым.

После щедро вылитого кувшина меда с молоком и маслом Эпоне казалось, что она в летний полдень прилегла отдохнуть под розовый куст. В горячей ароматной воде хотелось дремать. Глаза закрывались сами. Кто-то поднес ей кружку с подогретым сладким вином. Кто-то пел тихо, и несколько голосов подхватили песню о цветах и пчелах, о меде полуденном, его сладости и горечи.

– Тебе нужно немного поесть, – от этих слов Эпона проснулась и поняла, что к ней медленно возвращается бодрость. – На свадьбе будет большое угощение, но не стоит ждать его совсем уж голодной. Мы вымоем тебе волосы, ополоснем их травами, и пойдешь с нами к столу.

Уже у низкого стола, когда чистые, промытые волосы пахли горько и свежо и кожа казалась чистой и нежной, как никогда раньше, Эпона спросила:

– Это может прозвучать глупо или обидно, но все же... Почему вы, впервые увидев меня, ведете себя так, словно я давняя ваша подруга? Неужели лишь потому, что я родня семье Ежевики?

– Нет, не в этом дело, ты ведь не нашей семье родня. Зато ты смелая и решительная, мы любим такое. Ты пришла в страшные туманы, а потом в наши холмы из мира дыма и хлебной закваски за своим женихом и не побоялась чудовищ на своем пути. Ты помогла оправдать старейшину Горта, а значит, принесла нам немного больше покоя, чем было до сих пор. А еще...

Они переглянулись и засмеялись своим колокольчиковым смехом.

– А еще на веселой свадьбе вокруг невесты кружится целое облако удачи и радости. Ты не умеешь его видеть, но мы тебе покажем. Вдыхать это облако сладко, как пить летнее вино и есть медовое печенье. А мы любим сладкое.

* * *

Платье сшили всего за несколько часов из темно-алого, как вишня, шелка. Когда-то, словно в другой жизни, отец приказал ей надеть к приему вишневое. Может, он был не так и неправ?

Широкие рукава отделали золотисто-коричневой тесьмой, такая же тесьма украсила четырехугольный глубокий вырез. Коричневый пояс перехватывал платье под грудью. Нижняя рубашка тончайшего льна, чуть белела в вырезе и мелькала в прорезях рукавов.

Волосы Эпоны расчесали, заплели в две косы и подняли их, уложив короной. В эту корону вплели веточки рябины и золотые нити. Ройсин пела, одевая ее, и ши из семьи Вереска пели, причесывая. И Эпоне казалось, будто сама эта песня укладывает складки и пряди.

– Очень красиво, – Ройсин сказала это так, словно долго искала недостаток и была удивлена тем, что не нашла. – Пойдем к зеркалу, сестра моей дочери. В тебе нет изъяна. Ты такова, какой должна быть.

Медное зеркало в рост отразило Эпону, похожую на королеву из книги стихов Томаса Лермонта, на даму с драгоценных витражей.

– Это не я, – прошептала она.

– Это ты настоящая, – сказала Ройсин. – На мосту, готовая драться за свою любовь и свою клятву, ты тоже была настоящей. Мы бываем настоящими по-разному. Проверить очень просто. Твоему телу и разуму хорошо сейчас?

Эпона прислушалась к себе. Платье ощущалось легким и свободным, в нем хотелось двигаться, танцевать, волновать складки шелка и летящие рукава. Волосы лежали мягкой приятной тяжестью, открывая шею. Запах трав и меда от кожи и волос заставлял желать вдохнуть его снова. Взгляды и улыбки ши были как та теплая вода в купальне.

– Да. Мне хорошо. И телу, и разуму.

– Значит, все правильно. Пойдем, девочка. Время праздника. Плащ тебе не понадобится, ты не замерзнешь.

Дорога от дома семьи Ур до выбранной филидами для свадьбы сосновой рощи светилась цветными огоньками, мерцающими на заснеженных деревьях. Зеленые, напоминавшие болотные огоньки Горта, белые, золотые, лиловые, как ежевика, розовые. Под ногами мягко пружинил деревянный настил, словно танцевальный помост.

– Посмотри сейчас вверх, Эпона, – позвала одна из танцовщиц Вереска. Эпона послушно подняла голову и увидела прямо над собой облачко серебристого тумана, состоявшего из очень маленьких звездочек, словно кто-то разрисовал зимнюю темноту очень тонкой и очень живой кистью.

– Что это?

– Это радость, счастье, удача. То, что сейчас вокруг тебя. Помнишь, мы говорили? Она для тебя, но она и для всех нас. Ты делишься ею с нами.

Танцуя, они побежали вперед, Эпона слышала их крики: «Хэй! Невеста идет! Невеста идет!» Ройсин осталась с ней, поддерживая под руку, словно Эпона могла упасть.

– До того как я расскажу тебе о клятве и обряде – и не волнуйся, это просто, как проста сама жизнь, – я хочу попросить тебя, девочка.

– Все, что угодно, – не думая, ответила Эпона.

Ройсин тихо засмеялась:

– Ваши легенды предостерегают от таких слов перед ши, разве не так? Но я не из ваших легенд. Эпона, скажи моей дочери, что мы выйдем на этот Имболк. Если она хочет видеть нас, то может прийти к ферну.

И, помолчав, добавила:

– Каллен хочет увидеть ее дитя. Мы оба хотим, как и Мэдью, он скучает по сестре. И своего человека пусть приведет тоже.

– Они придут, – обещала Эпона. – Они все придут. И мы тоже.

Ройсин улыбнулась чуть заметно. Они выходили на большую освещенную поляну в круге сосен, ровных и стройных, как свечи.

– Хэй! Невеста идет! Невеста идет!

Ройсин шептала Эпоне на ухо слова клятвы. А с противоположного конца поляны уже кричали:

– Хэй! Жених идет! Жених идет!

Голос Каллена Винодела перекрывал все остальные. Пока ее готовили к свадьбе, юноши во главе с Калленом Виноделом тоже не скучали. Они подобрали для жениха зеленый с вышивкой из ежевичных ветвей плед, венок из вьюнка и фиалок на голову. В его вьющихся волосах он смотрелся еще лучше, чем корона. По плечам и груди Эдварда кто-то искусно нарисовал те же узоры, что были у всех воинов Дин Ши. Они не могли бы вспыхнуть магическим доспехом, но даже простая краска завершала образ.

– Этот венок со смыслом, сестра должна была рассказывать тебе, но вряд ли все, – пояснила Ройсин. – Вьюнок означает того, кто украшает жизнь других своим присутствием. Фиалка, направленная вверх или по солнцу, – любовь, отданная и разделенная. А ты прими паттеран от меня.

Она приколола маленький, искусно сделанный букет к плечу Эпоны. Лилия, и земляника, и ежевика. Откуда это бралось зимой? А зачем спрашивать, когда ясно?

– Мы раскрываем объятия юной невесте из семьи Ежевики, – объяснила паттеран Ройсин. – А теперь иди к жениху, девочка. И будь счастлива столько лет, сколько огней на свадебной дороге.

Она взялись за руки посреди поляны, и Каллен Винодел поднес им резную деревянную чашу.

– Примите мое благословение, Эпона из семьи Ежевики, Эдвард из рода Арктуса. Разделите чашу вина, как станете делить жизнь с ее радостью и горем. Вы два дерева, что сплелись ветвями и поддерживают друг друга в ураган, вы два воина, что плечом к плечу готовы защищать дом и детей, вы две песни, что слились в одну. Будьте счастливы во всех мирах!

Ежевичное вино, пряное, терпкое, пилось легко и пьянило мягко и сладко. Ежевичным вином пахли губы Эдварда, и целоваться при всех было хорошо и правильно. Серебристый туман мерцал над их головами, общие чаши, сразу две или три, шли по кругу, ши смеялись и кричали пожелания, сплетавшиеся в песню.

Когда чаши обошли всех, снова заговорил Каллен Винодел.

– А теперь, дети, время вам принести клятву, и ни один из нас не будет ей свидетелем, потому что свидетели – огонь, и вода, и ветер, и звезды, и сосны. Они услышат вас, запомнят ваши слова и напомнят их, если придет тяжелый час. Идите по тропе в арку и остановитесь вместе у огня. Мы ждем вас назад.

Тропинка между соснами светилась лиловыми, белыми и зелеными огоньками, указывавшими путь. Настила больше не было, они шли по плотному слежавшемуся снегу, такому белому, что он, кажется, светился и сам по себе. От голосов и песен они шли все дальше в тишину, и даже Эдварду не хотелось ее нарушать.

Эпона подняла голову. Сквозь полог серебристого радостного тумана она видела черное бархатное небо и яркие большие звезды, как будто и вправду ожидающие их слов с той терпеливой лаской, с какой родители ждут первого слова своего ребенка.

Между деревьями появился новый источник света. Медная чаша, а в ней маленький костер. Возле чаши пробивался под корнями спящей сосны родник, не замерзший даже сейчас.

– Здесь, – сказал Эдвард.

– Здесь, – сказала Эпона. – Будь мы ши, мы обменялись бы Кристаллами Души.

– Моя душа и так вся твоя, – улыбнулся Эдвард. – Но ты не волнуйся, дома нам придется повторить клятвы посреди ужасно длинной церемонии. Там мы обменяемся кольцами.

– Здесь мне нравится больше.

– Мне тоже.

Эдвард мягко развернул Эпону к себе и взял ее руку так, чтобы чувствовать биение жилки на запястье. Свободной рукой она взяла так же его руку. Теперь каждый из них чувствовал сердце второго.

– Я хочу держать твое сердце так вечность.

– Пока горит огонь, льется вода, дует ветер и хранит твердость камень.

– И пока глаза мои видят звезды.

– До тех пор сердце Эпоны из семьи Горманстон и семьи Ежевики будет принадлежать тебе, а твое ей.

Поднялся ветер. Теплый ветер, обещавший, что весна обязательно придет. Ветер слышал их.

Глава восемнадцатая. По делам их

После веселого и быстрого танца-змейки, страшно похожего на фарандолу, который вели Эдвард с Эпоной с яркими фонарями в руках, она поняла, что начинает уставать. Как будто прочитав ее мысли, Каллен с Ройсин поднялись из-за стола.

– Время вам побыть вместе, Эпона и Эдвард, – сказал старейшина Гьетал. – Праздник продолжится, и если вы захотите, то вернетесь, и мы будем вам рады. Но думаю я, что не захотите.

Ши рассмеялись. Они пели, провожая Эдварда и Эпону к маленькому домику в отдалении. По дороге Ройсин шепнула:

– Утром на крыльце вы найдете завтрак. Мы будем петь вашу любовь, и все будет хорошо у вас обоих. Завтра приходите к нам, девочка, но не спешите. Любви нужно уединение.

Домик, маленький и уютный, стоял на краю большого оврага, и с его крыльца можно было потрогать верхушки сосен. Широкая кровать, сундук, столик, стул с резной спинкой, изображающей переплетение листьев. Вот и вся обстановка. Столик успели накрыть чьи-то заботливые руки, они же переложили подушки букетиками душистых трав. Несмотря на снег за окном, здесь было очень тепло, в маленькой печке горел знакомый синеватый огонек, похожий на защитные узоры воинов. Он не требовал подбрасывать поленья.

Эпона села на кровать, Эдвард подумал и занял стул. Они все равно были очень близко, почти соприкасаясь коленями. Когда церемонии и веселье оказались за дверью, осталась неловкость. Каждый из них понимал, что следует за свадьбой. Но ни один не хотел говорить об этом первым.

Эпона уже почти привыкла к тому, как выглядит Эдвард в свадебном наряде Дин Ши, к тому, что сейчас она видит его наполовину обнаженным. Сейчас он сидел напротив, улыбался, был похож на себя и немного не похож. Будто стал выше ростом или его радостная уверенность стала спокойнее.

Надо было о чем-то говорить. Но они так и сидели, как будто все слова разом вылетели из головы. Вот так представляешь себе какое-то событие, а потом оно настает. И совсем не те мысли, чувства, обстоятельства. А ты не знаешь, как оно... правильно. Или здесь не бывает этого «правильно»... Они же не сдают экзамен на звание мужа и жены? Ши, к счастью, не были любопытными, они просто ушли по тропинке к саду, откуда еще доносились их песни. Они пели любовь, как обещала Ройсин. Для них праздник продолжался.

– Ты так смотришь, как будто у меня крылья выросли, – наконец рассмеялся Эдвард.

– Я не привыкла к тому, что одежду можно нарисовать.

– Это не совсем одежда, хотя... без нее, правда, чувствуешь себя более голым. Я думал, что замерзну, но здесь совсем не холодно. Если бы столько магии было в нашем мире...

– И в нашем хватает, надо только научиться ее видеть. Я забрала в дворцовом саду упавшего медвежонка, и в междумирье он превратился в живого. Он был чем-то похож на тебя и так ласково ткнулся носом мне в ладонь, что сразу перестало быть страшно.

– Вот так? – Эдвард вскочил со стула, встал перед Эпоной на одно колено и сам ткнулся лицом в ее руку, щекоча ладонь дыханием.

Она замерла, потом рассмеялась и погладила его по голове, выпутывая из волос праздничный венок. Она чувствовала прикосновения его губ к пальцам, жилкам на запястье, горячие и обжигающие этой горячностью. Эпона осторожно вела пальцами по узору, который начинался у шеи и вился по предплечью, потом по груди, уходя под складки зеленого пледа. Одно прикосновение за другим. Эдвард дурачился, и все вокруг перестало быть церемонией. Приятно чувствовать его губы. Тепло от его кожи. Горький травяной аромат его волос. Как будто стена рухнула и на Эпону обрушился шквал новых ощущений, от которых внутри что-то сжималось, как жмуришь глаза, выйдя из темноты на свет.

Вдруг мир в прямом смысле перевернулся. Эдвард подхватил ее и уронил на кровать, придавливая собой. Теперь в его глазах блестело не только озорство, а то самое чувство, которое сама Эпона не знала как назвать. Ему было мало пристойных имен. К фоморам пристойность!

Легкий шелк платья не был преградой для жаркого объятия, в котором чувствуешь другого всем телом и открываешься навстречу. Это хмель ежевичного вина или отзвуки волшебных песен? Эпона не знала, и ей впервые было все равно. Можно чего-то не знать и быть счастливым. Закрыть глаза и чувствовать, как бьется его сердце, как от прикосновения губ расходятся под кожей теплые волны. Лишившись пояса, ее платье стало свободным, теперь между нею и Эдвардом будто ничего не было. Как легко плед воина Дин Ши может соскальзывать с плеча. Как горячо, когда чувствуешь объятия всем телом. Как легко целовать в ответ, когда закрываешь глаза и делаешь то, что вздумается.

В любви не бывает правильно и неправильно, только приятно и неприятно.

«Нет, старейшина Гьетал, мы не захотим вернуться на праздник. Мы хотим быть вместе. Вы бы нас поняли».

* * *

Следующий день был неторопливым, как положено у ши. На крылечке утром они нашли заботливо завернутый завтрак, горячий и вкусный – каша с медом и орехами, обжаренные в семенах и специях полоски сыра, печеные яблоки с изюмом и брусникой. Они завтракали, гуляли, принимая поздравления и заходя в дома, куда их приглашали – то есть во все. Катались в обнимку с длиннющей горки навстречу цветным огням, восторженно крича в два голоса. Смотрели на замерзшее озеро, обнявшись и закутавшись в один плед на двоих. Пили вино в доме Каллена и Ройсин, и Эдвард после третьей чаши пел песню про Генри, которую с удовольствием подхватили молодые ши.

Потом Мэдью пошептался о чем-то с Эдвардом, взял его руки в свои и запел без слов, озорно, легко. И указал за окно. Там, между домами, к двери пробирался медвежонок. Тот самый медвежонок, что рассыпался искрами, сдерживая железных гончих, часть магии Эдварда. Эпона засмеялась от радости, когда зверюшку впустили в дом и поставили ему миску с чем-то сладким, а Каллен сказал:

– Негоже гибнуть маленькому хранителю. Пусть гостит у нас до завтра, а хочешь – оставь совсем. Тогда часть твоей человеческой души так и будет жить в мире зеленых холмов, напоминая о нашей дружбе.

Так и порешили.

Потом Эдвард и Эпона сидели вдвоем при свечах в своем домике. И рано пошли вместе в постель, где между ними уже не было смущения и неуверенности – только предвкушение и удовольствие, только новые открытия в той любви, которой они теперь учились вместе. Засыпать обнявшись, переплетаясь руками и ногами, было отдельным счастьем, мучительно коротким – заснули они быстро и глубоко.

Утром ши проводили их к ферну. Пора было возвращаться, как ни хотелось погостить еще в этом тихом зимнем волшебстве, таком теплом и сладком. Но и Эдварда, и Эпону ждали близкие. Ждали, ничего не зная толком об их судьбе. И нельзя было больше медлить.

– Увидимся на Имболк, – так говорили им на прощание, и прощание это было светлым и чуть грустным. Даже Гьетал вышел благословить их как старейшина, и на какой-то момент Эпоне показалось, что в отдалении у дерева стоит Горт, и она даже видит его привычную усмешку. Но если это было и так, он все же не подошел.

Ферн открылся легко, как дверь. В своей старой одежде, закутавшись в пледы ши, они вышли в раннее зимнее утро и где-то за лесом увидели край бледного солнца. Каркнул знакомый Эпоне ворон на ветке дуба, и она поделилась с ним лепешкой из подарков ши, что дали им с собой. Они шли, держась за руки, по зимней дороге, а солнце начинало свой путь по небу.

Старик-крестьянин на телеге, запряженной неторопливой мохнатой лошадкой, подвез их до города. Он немного удивился, почему красивая молодая леди осторожно спрашивает его, какой сегодня день.

– Долго в дороге, видать, – посочувствовал он. – Первый день года наступил, вот какой. Света-то, глядите, прибавилось – хоть на воробьиный скок, а все радость.

Он неспешно, по-стариковски, говорил об урожае, о внуках, о маленькой правнучке, и ничего не спросил за свою услугу, довольный, что едет не один. Дома старик сильно удивился, найдя в своей телеге кошелек с пятью золотыми монетами – награда немалая. Он даже встревожился, пока жена, выслушав всю историю, не сказала ему:

– Да ведь, верно, это не люди, а ши с тобой проехались. Вот и сделали подарок. В сказках же такое сплошь и рядом.

А Эдвард и Эпона шли сквозь просыпающийся город Темайр. Шли, чтобы войти в особняк Горманстон, а потом в королевский дворец и крикнуть:

– Мы дома! Мы вернулись!

* * *

Король Альберт страдал головной болью от множества возникших одновременно дел. Устроить праздник по поводу свадьбы младшего сына, потому что обряд у ши – это очень мило, но теперь требовалась пышная церемония во дворце с непременным большим балом. Достойно, но ненадолго разгневаться в ответ на признание старшего сына, который мечтал жениться на своей Ван Линфэн и отбыть в плавание на джонке ее отца, а стать королем хоть когда-то вообще не мечтал. Более того, брак с девицей милой, умной, любящей, но совершенно неподходящего происхождения отрезал ему эту возможность. Подписать некоторое количество приговоров инквизиции и решить, кто сменит великого магистра Мандевиля – тот, осознав, что все это время покрывал преступниц, решил удалиться от дел и в уединении воспитывать дочь.

Он разумно начал с последнего, потому что это давало прекрасную возможность поужинать с магистром Эремоном. Заодно и обсудить с ним дела в самой что ни на есть лучшей обстановке. За супом из цыпленка с белым вином, миндалем, имбирем и шафраном, жаренными пирожками из медового теста с сыром – готовила сама Лизелотта, кормилица королевских детей, изрядная мастерица.

– Представьте себе, Эремон! Только представьте себе! Эдмунд, оказывается, всю жизнь мечтал о дальних плаваниях, а в последнее время – еще и о девице из империи Мин.

– Умная и отважная девица, Ваше Величество. Одаренная магика. Весьма помогла нам с делом графини Мур, причем вызвалась сама.

– Не спорю, не спорю, он же мне ее представил. Но, Эремон! Я, может быть, мечтаю стать бабочкой и порхать с цветка на цветок! Но я же не пишу об этом прошение ректору Дин Эйрин, для которого, вероятно, и такая магия по плечу. Я исполняю свои обязанности, свой долг перед Далриат!

Магистр Эремон даже поморгал, стараясь прогнать весьма отчетливое видение бодрого, довольно упитанного короля, который отрастил цветные крылышки и порхает прямо по дворцу на радость кошкам и псу.

– Это весьма достойное решение с вашей стороны.

– Вот! Вы меня понимаете.

– Несомненно, Ваше Величество. Но молодость так пылка и безрассудна. Старший принц обретает таким образом свое счастье, а у вас и так есть, кому в будущем оставить трон.

– Согласен, что Эдвард несколько повзрослел. И это появление с мечом и в короне... а многим по вкусу чудеса. Кстати, что уверило вас в том, что это именно он, а не Моран в его обличье? Братское чутье Эдмунда?

– О нет, чутье вашего пятнистого пса. Эдмунд очень надеялся, что брат жив, и надежда могла заставить его обмануться. А пса не обманешь. Но, возвращаясь к предыдущему разговору, замечу вам, что принцесса Маргарет питает немалую склонность к Стэнли Рэндаллу. Юноше талантливому, с прекрасным будущим, происходящему из рода, который осмелюсь назвать аристократическим. Несомненно, старейшина ши – это аристократия их мира. Вам даже не придется в его случае обходить закон, лишь немного дополнить, вписав рода ши в дворянские списки королевства.

Король задумался, с удовольствием кусая пирожок.

– Мысль любопытная. Нужно будет поговорить с этим Рэндаллом. Составить, так сказать, мнение. Действительно, две возможности всегда лучше одной.

– Кроме того, я искренне желаю вам дожить до взрослых внуков. Выбор между ними может оказаться немалым и радостным. Так что не стоит огорчаться поступком принца Эдмунда.

Король откинулся в кресле и окончательно стал благодушен.

– Что ж, вы несколько меня успокоили. Может, успокоите и в вопросе назначения нового великого магистра инквизиции? Что, если я предложу эту должность вам? Вы умнейший человек, опытный следователь, ваша репутация в королевстве близка к легендам.

Эремон даже ложку отложил:

– Ваше Величество, я не лишен недостатков и порой, как и все, ошибаюсь. Но хотел бы спросить, за какую именно ошибку вы намерены покарать меня настолько строго? Я – и великий магистр инквизиции! Столица, бесконечное количество бумаг, несколько десятков юношей и одна, а в будущем наверняка не одна девица, обладающие рвением и небольшими, по возрасту, зачатками разума. Да еще и балы наверняка – как иначе, знакомства, сплетни. Пощадите, Ваше Величество.

– Тогда кто? Кто, скажите мне? Магистр Шихан? Он создан для того, чтобы гонять юнцов по веревочным тропам и задерживать опасных преступников на темных кривых улицах. Магистр Гиллаган? Как оторвать его от, простите меня, «трупиков»?!

Эремон покачал головой:

– Разумеется, нет. Магистр Гиллаган, с его сложным происхождением и хрупким здоровьем, весьма на своем месте, его не надо оттуда перемещать. Из тех, кто преподает сейчас, лучшим на этом месте стал бы магистр Кейн. Высокая должность не помешает ему громить несправедливых судей. Но знаете что? Я поговорил бы с Мандевилем сам. Испытания порой делают людей умнее, а его ошибка... кто не ошибался? Он любит столицу, а его девочка через семь-восемь лет уедет в Дин Эйрин, она талантливая магика, в хороших руках станет еще лучше и прославит семью. Если вы избавите меня от необходимости занять место великого магистра, я готов на все – даже прочитать курс нынешним юношам и девице. Короткий, если вы милосердны.

Настроение короля стремительно улучшалось, так же стремительно таяла горка пирожков. Хотелось позвать Лизелотту с ромовым пудингом, а заодно пригласить ее к столу – какие церемонии сейчас, имеет же право даже король позволить себе посидеть за столом с близкими так, как ему хочется. Но все же еще оставались дела.

– Вероятно, время подписать приговоры по делу о почитателях, в основном почитательницах, Рогатого Короля? Расскажите мне о вашем решении, я доверюсь вашим словам и не стану читать подробно.

– Польщен доверием. Итак, Фелиция Мур, как вам известно, вынесла себе приговор сама. В целом она так и так натворила деяний на смертную казнь. Убийство Алисы Хей с помощью шара, оставшегося после графа, попытка убийства Беатрис Горманстон руками нанятых разбойников, попытка убийства Энии Магуайр и, разумеется, похищение принца Эдварда. По сути, тоже покушение на его убийство – уж теперь я могу озвучить, что его шанс выжить был не так уж велик. Так что с графиней все ясно. Теперь Эния Магуайр, чудом, провидением и талантом девицы Ван не ставшая жертвой графини, но в целом замазанная все в том же. Я не склонен ей сочувствовать, но ради мягкого сердца вашей дочери, все еще сильно привязанной к ней, на эшафот не отправлю.

– Бетлем?

– Как ни печально, она не безумна. Есть такой вот вид злодеев – совершенно разумно и уверенно творящих то, что они творят, поскольку считают себя несправедливо обделенными и заслуживающими того лучшего, которое пытаются взять. Так что не Бетлем. Но напомню вам, Ваше Величество, Бетлемское братство, изгнанное оттуда профессором Тао почти полностью, основало дом исправления. Труд, спокойное чтение, обучение полезным вещам и полная невозможность выхода раньше срока. Вот туда она и отправится. Если я не ошибаюсь, братья обучают заключенных женщин важному делу – вязанию. Поскольку принцесса жалеет ее, то сможет передавать подарки. Раз в месяц. После досмотра. Кстати, братья Мэйвинтеры отправятся туда же. Там есть достойные их работы.

– Что ж, звучит разумно и справедливо. Но девицы Мэйвинтер юны и, простите меня, попросту глупы.

– Им предложен выбор. Исправительный дом или высылка в отдаленные фактории, северные либо островные. Они так талантливы в наведении уюта? Что ж, там это будет востребовано. Кроме того, там очень мало женщин, и мужчины, среди которых есть и знатные, нуждаются в женах. Серые сестры, занимающиеся в факториях делами милосердия, готовы принять пополнение к себе, научить всему требующемуся и выдать замуж не насильно, а по возникшей склонности.

– Что они выбрали?

– Разумеется, фактории. Более того, кажется, в некоей мере обрадовались. С ними отправится их кормилица. Что до Дианы Мур, последней из наших обвиняемых, она слишком долго жила на положении приживалки и явно была настолько подавлена графиней, что утратила свою волю. Она сама просила о наказании, но я думаю, что пусть лучше поможет леди Беатрис Горманстон. Та необычайно увлеклась делами того сиротского приюта, куда ее заманивали, что-бы убить, и ей понадобятся еще одни руки. Вы позволите это?

Король кивнул. Он втайне любил прощать, хоть и нечасто позволял себе это.

Наступало время ромового пудинга.

* * *

– Сегодня вы получите свои инквизиторские посохи, с которыми вам предстоит сродниться, как с продолжением своих рук, – Эремон говорил неторопливо и весомо, не боясь, что ученики замерзнут. – Это не означает окончание учебы. Это переход к самой сложной ее части. Каждый из вас, по одному или двое, будет закреплен за определенным наставником и после празднования Имболка поступит в его распоряжение. Вам предстоит думать много, спать мало и претерпевать другие тяготы, зато скучно вам не будет.

Эпона стояла в одном ряду с остальными. Конайре, Тиарнан, Медведь Шон, Чибис Маккуин, а вот и помилованный Рори. Как же хорошо...

– Чтобы добраться до посоха, вам предстоит пройти новую полосу выживания – посохи находятся в ее противоположном конце. Я назову эту полосу королевской, поскольку именно королевской семье мы должны быть благодарны за то, что нам ее построили. Такую новую, такую сложную, такую длинную. Что ж, к делу. Госпожа инквизитор, извольте встать на эту линию.

Эпона послушалась.

– Вы можете отказаться от этого испытания и получить посох просто из уважения к вашим заслугам – они несомненны. Все же вы в некоей мере наша будущая королева.

– Я не отказываюсь от испытания и прошу позволения пройти его, как все, – почти выкрикнула Эпона.

– Ваше право. Итак, госпожа инквизитор... простите меня за возможную грубость... па-а-а-шла!

И глядя, как Эпона цепляется за опоры первого вертикального щита, пытаясь не сползти вниз, Эремон негромко сказал Шихану:

– Упрямая девица. Возьму-ка ее к себе. Бери Маккуина.

* * *

Эшлин собиралась идти к ферну, и все, как назло, падало у нее из рук. Слишком волновалась, конечно же. Она не видела свою семью четыре года.

Она понимала: если мама при всей ее строгости сама просила передать, что хочет увидеться, – это означало прощение. Но все же, все же...

Разумеется, когда они собрались, оказалось, что дети куда-то убежали. Неугомонная банда детей Дин Эйрин, кажется, вообще не умела ходить медленно. Только бегом.

С минуты на минуту за Эшлин и Брендоном должны были зайти Эпона и Эдвард.

Эшлин накинула теплую шаль и вышла из ректорского дома. Ну где же? В «Королевском лососе»? В склепе Дойлов? Там так холодно!

– Мама! Мама! Смотри, у меня лошадка! – счастливый голос Кэтти заставил Эшлин обернуться и застыть на месте. К ней шел келпи. Черный глянцевый келпи. На нем ехала улыбающаяся Кэтти, вцепившись в гриву, а не менее довольный Финн шел рядом.

– Эш, представляешь, этот красавец сам пришел от пруда. И прямо к нашей Кэтти, сунулся в нее мордой. Мы ему уже хлебушка принесли. Эш, отец, а он чей?

Вышедший вслед за женой ректор Бирн ответил очень спокойно:

– Он бывшего ректора. Горта Галлахера. А теперь, судя по его поведению, это... м-м-м... конь нашей Кэтти.

Келпи злые, опасные твари, секретом приручения которых владели лишь фоморы и немногие ши, – выбирали себе хозяев сами. И становились в их руках преданными, как собаки, защитниками.

– Наша девочка – дочь трех народов, – тихо сказала Эшлин. Кровь фоморов и кровь ши смешалась в ее предках. А в Кэтлин течет еще и кровь человека, ее отца. – Особая судьба. Мне не хотелось для нее особой судьбы, но сейчас она привела в дом келпи.

– Ну, фомора-то она к нам не привела, – улыбнулся Брендон.

В будущем он еще вспомнит эти слова.

Янка ЛосьКорона рогатого короля

* * *

Пролог

Глава первая. Все еще не инквизитор

* * *

Глава вторая. Пророчество и предчувствие

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава третья. Дом, милый дом

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава четвертая. Дела учебные

* * *

Глава пятая. Препятствия большие и малые

* * *

Глава шестая. Первая победа

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава седьмая. Самайн близко

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава восьмая. Близость

* * *

* * *

Глава девятая. Старые тайны, новые тайны

* * *

* * *

* * *

Глава десятая. Большая йольская беда

* * *

Глава одиннадцатая. Между сном и явью

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава двенадцатая. Сестры бывают разные

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава тринадцатая. Время идти в туман

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава четырнадцатая. Опасные дороги

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава пятнадцатая. Время меча

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава шестнадцатая. Бой с камнем

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава семнадцатая. В мире зеленых холмов

* * *

Янка Лось
Корона рогатого короля