1

Краевед Афиноген Петрович Суровцев достал из пачки сигарету и под взглядами двух журналистов прошелся по своему загроможденному книжным, картографическим и журнально-газетным барахлом кабинету. Подошел к открытому окну, чиркнул спичкой и закурил, выпустив в теплый летний день четкую струю сизого дыма. Гости терпеливо ждали. Рыжеволосая девушка в джинсовом костюме скромно поморщилась. Дешевое курево – едкий дым.

Гости глаз не сводили с тяжелого профиля здешнего мудреца. Небрежно одетый, уже немолодой, с плохо расчесанной копной седеющих волос, в роговых очках, тем не менее он хранил на себе печать крутой местечковой силы. Такие самобытные экземпляры иногда попадаются на отдаленных от больших городов участках, в самой глубинке. Вот как здесь, в селе городского типа Синий Бор.

– А история-то жуткая, молодые люди, – многозначительно произнес он, глядя из окна второго этажа в цветущий сад. – Ой, страшная история...

– Мы как раз такие и любим, – сказала рыжая журналистка, сидящая на старом продавленном диване бок о бок с ладным взрослым крепышом.

– Нам других и не надо, – подтвердил тот, в джинсах, майке и легкой кожаной куртке. – И слушать бы не стали. Нам только ужасы подавай.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – сказал краевед, всем корпусом повернулся к двум гостям и деловито присел на подоконник. – Как-то вышла наша речка Змеевка из берегов и затопила округу. Давно это было, но помню как сейчас. Шли дожди, как будто всемирный потоп надвигался, тогда и Волга поднялась, с ней и Самара, а с Самарой – Бузина, а с Бузиной и наша Змеевка. И размыло старое кладбище на склоне, где уже давным-давно никого не хоронили. Помню, оно было старинной оградой обнесено так крепко, как будто запечатано. И кресты, и ограда сама наполовину в землю ушли, если не глубже. Поглотила земля их, спрятала, схоронила. И не ходил туда никто – некому было. Считалось то кладбище плохим, ну, по старым поверьям; хоронили там в прежние времена душегубцев, да, молодые люди, – кивнул краевед, – и такое бывало, округа-то наша ой лихая всегда была, и самоубийц, у самой оградки, запойных бобылей, кто от самогонки окочурился, и пришлых каких, кто дальше Синего Бора не пошел и здесь помер, и баб с нехорошим прошлым, ну, кто колдовать любил. Ворожей всяких.

– Ясно, – кивнул крепыш. – Такие дела нам понятны. Не впервой слышать.

– Тем более, если вы по этому профилю, – с энтузиазмом подхватил краевед, указав на гостей пальцами с плотно зажатым смердящим окурком.

Едкий дым от дешевой сигареты уже щедро рассыпался обрывками по кабинету.

– По нему самому, – морщась, оживленно кивнула рыжеволосая красотка с пылающим от веснушек лицом. – Нравятся нам такие темы. И читатели ценят этот профиль. Журнал в руки и сразу в самый конец – за тайнами!

– Ох мне эти читатели-ценители, – задумчиво и отчасти с небрежением пробормотал краевед Суровцев. – Этим только острого и подавай, да еще колбасу с водкой и солеными огурцами. Ну так будет им острого, молодые люди, еще как будет. Напомните еще разок, как вас зовут? – Он раздавил окурок в жестяной пепельнице, стоящей тут же на подоконнике. – И откуда вы? – Краевед поморщился: – Голова своим забита – с первого раза никогда имена не запоминаю.

– Андрей Петрович Крымов, – представился крепыш. – Можно просто Андрей.

– Кассандра Лопухина. Мы из журнала «Царев сегодня».

– Да-да, вспоминаю. У нас в библиотеке есть подборка ваших журналов. Толковые, помню, статьи мне попадались. – Сказав это, он с особым интересом взглянул на рыжеволосую гостью. – Ну так вот, подмыло старое кладбище и пошло оно вниз, прямо к реке, с грунтом и сгнившими гробами. А гробы-то сами открываются, разваливаются на глазах. Ну, как это бывает в таких случаях, мальчишки тут как тут, черепа ищут, с костями бегают, швыряются. Им-то что – у них вся жизнь впереди. Смерти нет. Взрослые их гоняют, а они все за свое. Да еще парочка гробокопателей появилась, а вдруг, мол, чего ценного в том или ином гробу сохранилось? Кладбище-то еще с далеких дореволюционных времен существовало, все село только и перешептывалось: а вдруг клад какой есть? Там же могила была знаменитого купца старосты Ануфрия Даниловича Губина. Он салом и дубленой кожей торговал поначалу. Потом целебной водой, и помогала ведь та водичка. Разбогател сукин сын! А потом уже, заматерев, из Персии товары возил: парчу и шелка, золото-брильянты. Женщинами баловался. Целый гарем, опять же, как говорили, содержал в Сараевске. Это наш районный город. Размордел купчина ужасно. Вроде как болен чем-то был. А еще, как говорили, Губин с нечистой силой якшался, якобы она ему и помогала, и много тайн унес с собой в могилу.

– А в каком году это было, простите? – спросил крепыш. – Когда кладбище размыло?

Суровцев достал из пачки еще одну сигарету, сунул ее в рот, вновь чиркнул спичкой и закурил. Теперь уже дым густо расползался по его кабинету, и рыжеволосая девушка, сидевшая на диване, морщилась все активнее.

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом. В застойное время при советской власти. И все бы ничего, но вот один из мальчишек и принес домой подарочек – череп. Детский череп. С два кулака. А на черепе том – рожки. И не то чтобы шишки, а рожки! Родители в ужасе, дедка с бабкой взвыли: адову голову нашли! Чертенка откопали! А потом второй такой появился, черепок в смысле, третий, десятый...

– Ого, – вырвалось у Андрея Крымова.

– Вот именно: ого. Вызвали милицию. Та, если говорить честно, охренела. И вызвала партийные органы. Материалисты, мать их за ногу, ужаснулись и вызвали ученых и попутно другие органы. То бишь КГБ. Вот тогда и появился тут тот самый комитетчик, в черном кожаном плаще, в шляпе, с горящими глазами. Видел я его – жуть! Кладбище огородили, опечатали и закрыли. Привезли целый батальон солдат для охраны. Притащили группу ученых. Отряд комитетчиков за всем следил. Все кладбище перерыли, да так, что грунт сняли на два метра, а то и поболее. У нас-то на Руси глубоко хоронят, не как на Западе. Все кладбище как ножом срезали. Даже ограду забрали. Забили останки в деревянные ящики, а их оказалось штук пятьдесят, обошли весь Синий Бор, со всех взяли подписку о неразглашении, запугали увольнениями с работы и даже тюрьмой и уехали. А просочившуюся в прессу информацию объявили розыгрышем. Еще пару материалов в центральной прессе дали: вот, мол, смехачи какие эти синеборцы, так нас и назвали, кстати. В «Крокодиле» даже пропечатали: синеборцы, мол, искали вход в ад, а нашли купеческий винный погреб, и тот пустой. А потом еще долго за всеми нами следили, несколько лет, так мы тише воды и ниже травы все были. Даже мальчишки, запуганные и родителями, и учителями, держали за зубами языки.

– Да, запугать мальчишек – это надо было постараться, – заметил доброжелательный крепыш. – Такое только у тайной полиции и могло получиться. Милиция бы не потянула.

– Это точно, – с улыбкой кивнул Суровцев и раздавил в пепельнице второй окурок. – А ведь там у них кое-что случилось... В подземелье.

– Кое-что? – нахмурился Андрей Крымов. – В подземелье?

– Ну да. У них там опера пропали и солдатики. Слухи-то все равно просачиваются. На ровном месте. Прямо в воздухе испарились. И якобы встретили они там кого-то, под землей.

– Кого именно?

Суровцев усмехнулся, потом закашлялся дымом.

– Ну, ангелы под землей не водятся, это точно. Вот и думайте кого. Этот страшный комитетчик потом еще два раза приезжал. Последний раз – старый и седой. Я его хорошо запомнил. Все искал что-то.

– Информация что надо, – оценил Андрей Крымов. – Что скажешь, красотка?

Рыжая девушка кивнула:

– Супер.

И только когда от дешевой сигареты пошел совсем уже едкий дым, краевед цепко посмотрел на двух симпатичных гостей из городской прессы.

– А потому вопрос: вы с этой информацией что собираетесь делать, молодые люди?

– Статью напишем, – ответил Крымов. – Большую.

– А то и очерк, – подхватила его спутница.

Краевед нарочито многозначительно кивнул:

– Да, очерк как минимум. Но тема-то на большую научную работу тянет.

– В сущности, если все это правда, то да, – согласился крепыш журналист. – Что скажешь, Касси?

– Однозначно, – поддержала его спутница.

– А еще на документальный фильм, – многозначительно добавил краевед. – На целый сериал.

Гости из журнала переглянулись.

– Вы это к чему, Афиноген Петрович? – спросил любознательный Крымов.

– А я это к тому, что если вы решите развернуть, так сказать, тему, то я хочу выступить научным консультантом.

– Но ведь это просто страшная история? – сказала рыжеволосая журналистка. – Для научных фильмов нужны факты.

– А если эти факты существуют? – прищурил один глаз Суровцев.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Крымов и нетерпеливо поморщился: – Вы как-то все огородами к нам подбираетесь...

– Ну, это вы пришли ко мне, а не я к вам, – заметил краевед.

– Резонно, – согласился Крымов.

– Так возьмете, если дело будет того стоить? Если будут факты? А то ведь я вам только присказку подбросил.

И вновь два журналиста переглянулись, но теперь уже иначе – новая интрига захватила их.

– Возьмем, – переглянувшись в третий раз, хором ответили они.

– Хорошо, – кивнул краевед Суровцев. – А все дело в том, что не все экспонаты эти умники из прошлого собрали и увезли. – Он едко усмехнулся: – Кое-что осталось тут, в Синем Бору.

– Опаньки, – вырвалось у Крымова.

– Вот именно – опаньки, – согласился краевед.

– В земле?

– Не в земле, – покачал головой Суровцев.

Иные нотки разом зазвучали в голосе крепыша журналиста:

– Говорите, будем соавторами.

– Вы на чем приехали?

– На моей тачке.

– Отлично, тогда поехали.

Они покинули скромный краеведческий музей Синего Бора, забрались в старенький «Форд» Крымова и рванули по центральной улице поселка городского типа.

– А вообще, чем славится ваш музей? – спросила рыжеволосая журналистка. – Мы как-то сразу про кладбище. А так и не поинтересовались...

Мимо пролетали сельские домишки за оградами и зелеными садиками, магазин «Продукты» и другой – «Всё для дома. Грабли, косы, садовые ножницы».

– А кладбищами и славится, – ответил краевед.

Он сидел рядом с водителем, девушка оказалась сзади.

– Как это? – спросил Крымов.

– А так это. У нас же территория древних захоронений и вечных раскопок. Тут тысячи лет назад скифы жили, курганы опять же по всей территории края разбросаны. Земля наша родная вся, как коврами, кладбищами укрыта. И ковров этих – сотни. Ото всех эпох. То одни кости из земли вылезут, то другие. За исключением Ледяной пустоши, это к востоку, к татарам и казахам. Бескрайние степи – холодный край. И одни только каменные истуканы, а вернее то, что от них осталось. Жуткие рыла. Нечеловечьи. Тысячи лет им. И осколки алтарей. Были там?

– Проезжал, – кивнул Крымов. – Там еще сайгаков немерено – носятся быстрее ветра.

– Это верно. На них с вертолетов охотятся. А они веером в стороны. Но курганы поинтереснее будут. Черные археологи рыщут, все норовят в них порыться. Одних выгонят, а то и дело административное заведут, другие объявятся. Всем хочется до скифского золотишка добраться. О скифском золоте, конечно, слышали?

– Разумеется, – ответил водитель.

– Это чудо! – подхватила девушка. – Особенно пектораль.

– Да, она хороша! Так вот, порыться в этих курганах – кто еще знает, что можно найти. Закурить в машине можно? – уже вытаскивая из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет, спросил Суровцев.

– Нет. – Кассандра очень быстро потянулась к его сиденью. – Простите. У меня на табак аллергия.

Крымов с улыбкой пожал плечами:

– Слово дамы – закон.

– Жаль, – ответил Суровцев. – Я когда о деле говорю, всегда курю. Такая вот привычка. Могли бы в кабинете сказать – я бы повременил.

– Я постеснялась, – ответила девушка.

– А еще лет десять назад студенты из Царева череп мамонта у нас нашли, – сказал краевед.

– Ого, – отреагировал Крымов.

– И ведь сохранился. Как новенький был. Но нам его не отдали – забрали, подлецы. В столицу, наверное.

– А куда мы едем, Афиноген Петрович? – спросила Кассандра.

– Ко мне домой. Улица Колхозников, двадцать восемь.

– А вы нам не расскажете, зачем?

– Нет, – покачал головой краевед. – Вы всё должны увидеть своими глазами.

– Ладно, – заинтригованно ответила журналистка.

Скоро «Форд» Крымова остановился на улице Колхозников у одноэтажного кирпичного дома с очень высокой крышей и окошком на верхнем ярусе. Чердак явно числился тут вторым этажом. Дом стоял за выкрашенной в зеленый цвет оградой и нехитрым ухоженным садиком. Они вышли, Суровцев открыл калитку и все направились по дорожке к дому. По пути, следуя за хозяином, крепыш и рыжая девушка то и дело переглядывались.

– Попрошу заметить, – сказал Суровцев, указав на деревянный люк справа, – тут погреб. Он будет частью рассказа.

– Понятно, – отреагировал Крымов.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, где стояли два старых деревянных кресла и круглый столик, потом зашли за хозяином в дом. И снаружи, и внутри было видно, что Суровцев бережет свой нехитрый быт. Все было выметено, чисто, очень скромно, по-деревенски тепло.

– А сколько тут комнат? – спросила рыжеволосая Кассандра.

– Три. Гостиная, мой кабинет и спальня. Гостиную мы уже прошли. Ну и кухонька, конечно, с пятачок.

– Тут и печка есть?

– Есть конечно, но кто ею будет пользоваться? Все на электричестве и газе. Цивилизация. Лезем на чердак, – сказал Суровцев. – Там я все чудеса храню. Говорю это вам, потому что доверяю. Чувствую я людей, чего греха таить.

Крутая винтообразная деревянная лестница вела на заветный чердак. По ней два гостя и двинулись за хозяином. И вот они оказались на чердаке, который, скорее, представлял собой второй этаж дома, с диваном, обшарпанным рабочим столом, полками, старым сервантом и много еще чем, в том числе и лубочной картиной на стене.

– Вот и мое гнездышко, – сказал Суровцев. – Мой скворечник, мой бункер, моя отдельная планета на самом краю вселенной.

В окошко, занавешенное салатной задергушкой, падал неяркий зеленоватый спокойный свет. Последнее, что разглядели тут гости, – сундук в дальнем углу. К нему и направился Суровцев.

– Чудеса в сундуке? – в шутку спросил Крымов.

– Почти, – ответил краевед.

Вытащил из кармана ключи и отпер сундук. Гости заглянули внутрь. Ничего там не было, кроме старых книг. И вновь переглянулись гость и гостья: чего ждать от этого странного местного ученого? А тот вытащил из глубины книгу еще советского печатного производства, какую-то дребедень про строительство пионерлагерей, сунул палец за корешок и вытащил оттуда ключик.

– Вот он, – сказал Суровцев, – теперь и вы знаете тайну моего сундука. Но мне скрывать больше нечего – сейчас эта тайна вашей станет, и еще неизвестно, обрадуетесь вы моему подарку или нет. – Он обернулся к ним. – Потому что ваша находка и обузой может стать, и проклятием.

– Утешили, – оптимистично заметил Крымов.

– А старатели, молодые люди, не об утешении грезят, а о бурях. Кому утешение нужно, тот дома сидит да чай с пряниками пьет, задом в табурет врастает. А скажи ему, что за углом его ужас ждет, обделается. – Краевед направился к стене. – А ужас-то всегда за углом ждет, только мы не знаем за каким. – Обернувшись, хозяин дома мрачно рассмеялся.

Как-то очень быстро этот Суровцев превратился совсем в другого персонажа. Об этом одновременно подумали и Крымов, и его очаровательная рыжеволосая спутница с лицом, горевшим от веснушек.

Афиноген Петрович снял неумело написанный пейзаж в раме и уставился перед собой. Не сразу гости разглядели отверстие в стене – несомненно, это была замочная скважина. В нее и вставил ключ загадочный краевед Суровцев и провернул его два раза, а затем потянул на себя дверцу, которую так искусно вмонтировали в стену, что и распознать ее было практически невозможно. Мастер подгонял!

В проеме таился фанерный ящичек, похожий на посылку, его и вытащил хозяин дома и вскоре аккуратно поставил на совсем уже старый обшарпанный стол, за которым работал, когда сбегал от мира.

– А вы смотрите, смотрите, не просто так я прятал свое сокровище столько лет.

– Мы смотрим, – заверила его рыжеволосая девушка.

Ящик и впрямь был когда-то посылочным, на нем еще остались синие чернильные штампы и сургучный отпечаток. Краевед достал из кармана перочинный нож, открыл его и осторожно поддел крышку с двух концов. Она неровно пошла вверх.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал он тоном иллюзиониста, который готовится вытянуть за уши из волшебного черного ящика белоснежного кролика.

Он отложил крышку в сторону, и гости заглянули в ящик – кролика там, кажется, не было. Зато хранилось что-то плотно завернутое в старое покрывало. Это что-то, совсем уже осторожно, краевед Суровцев также вытащил из ящика и положил на стол.

– Ну, готовы? – спросил он.

– Готовы, – ответил Крымов, уже догадываясь, что сейчас увидит, и еще не веря в такую удачу.

Он даже переглянулся с рыжеволосой спутницей – кажется, она думала о том же. Потому что веснушчатое лицо ее пылало с удвоенной силой.

Суровцев развернул перед двумя гостями из областного центра покрывало...

Да, это было то самое! Невероятное, чудесное и страшное одновременно.

– Мама рóдная, – пробормотал Крымов.

Перед ними лежал детский череп. Но совсем не обычный! Потому что над хрупкими височными костями четко выступали рожки. Человеческие детки такими точно не родятся. И на череп инопланетянина, у которого могли расти антенны, он тоже никак не походил. Это было другое. Совсем другое. Это была черепушка маленького нелюдя. Сатаненка.

– Андрей, глазам не верю, – прошептала Кассандра. – Чудеса в решете...

– Страшные чудеса, – подтвердил ее спутник.

– А вот и на закуску, – сказал Суровцев, достал из ящика еще что-то, завернутое также в тряпицу, развернул и положил перед молодыми людьми осколки другого детского черепа.

Разложил их – и на том были почти такие же, только чуть кривоватые, рожки.

– И таких черепушек, я вам скажу, на нашем кладбище было десятка два, если не три. Целое захоронение! Кто их туда прикопал? Когда? Почему именно туда? Вопрос на вопросе.

– Да уж, – осторожно взяв черепушку с рожками, пробормотал Крымов. – Находка. Вот бы экспертизу сделать.

– Заберете находку и сделаете, – ответил Суровцев. – Вам и карты в руки. Я был одним из тех мальчишек, как вы уже догадались. Я уже сказал, что столкнулся с тем самым угрюмым полковником, который руководил раскопками и увез все находки.

– Вы не говорили, что он полковник, – заметил Крымов.

– Нет? – переспросил Суровцев.

Андрей взглянул на спутницу. Кассандра тоже отрицательно покачал головой:

– Нет, не говорили.

– Значит, говорю теперь. Его все так называли: «товарищ полковник». До сих помню, как он выстроил нас, сельских мальчишек, и сказал: «За вами теперь следить будут днем и ночью. Из-за каждого дерева, из каждого колодца. Шагу ступить не сможете просто так. И если мне донесут, что кто-то укрыл из вас хоть одну косточку, знаете, что будет?» – «Что будет?» – спросил Коля Блинчиков. Был у нас рыжий баламут. Мой приятель. Рядом со мной стоял. «Всех вас увезут на край земли, в ледники, и вы никогда не увидите своих родителей. Будете колоть лед и мерзнуть всю оставшуюся жизнь – и так от холода и сдохнете. За одного шалопая, – он обвел всех нас пальцем, – ответят все. А родителей ваших сошлют в шахты добывать уголь, и они никогда не увидят белого света. Вымрет ваша деревня. Подчистую. Так что лучше говорите сразу, кто что утаил. Кто сознается прямо сейчас, не сходя с этого места, того я прощу. И родителей прощу». Он проходил тогда мимо нас и остановился напротив меня. И так посмотрел мне в глаза, что у меня ноги подкосились. До сих пор помню, как я похолодел, чуть без сознания не упал. Ох и страшная физиономия была у него. – Краевед покачал головой. – Худой, жилистый, скулы вперед, щеки впали, а глаза глубоко сидели в глазницах. Так и жалил взгляд. А какой высоченный он был! На голову выше всех остальных. Каланча. Я стоял, замерев от ужаса. А ведь я уже тогда все это нашел, – кивнул он на черепки на своем столе, – и спрятал в старый дедушкин валенок, а тот был в погребе, в том самом, во дворе, вы мимо него проходили. Пара наших ребят сознались, что унесли черепки, было дело, вернули, с их родителями полковник долго говорил. Вышли они от него как смерть бледные. Одного из наших пацанов отец потом высек до полусмерти...

– Как вы заиками не остались после такой беседы?

– Зря смеетесь, тот паренек, которого высекли, заикаться потом стал. – Суровцев вытащил пачку сигарет, но вспомнил о просьбе девушки, кивнул самому себе и спрятал курево обратно в карман. – Я с вами не просто так откровенен, молодые люди, – вдруг сообщил краевед. – И не просто так решил вам доверить свою тайну.

Крымов многозначительно кивнул:

– Мы это уже поняли.

– Хорошо. Как я уже сказал, я читал статьи в вашем журнале «Царев сегодня» по интересующей меня тематике. Краеведческие, разумеется. И были они с изюминкой, с ершинкой, с вызовом всем, забористые. – Он покачал головой, лукаво улыбнулся: – И запомнил имя-фамилию под ними: «Кассандра Лопухина».

– Ой, спасибочки. – Девушка даже руку к груди приложила.

– Слава опережает тебя, – подмигнул Крымов спутнице.

Та подняла брови:

– Прямо не шутите, Афиноген Петрович?

– Отчего же мне шутить? Иные не могут заглянуть туда, куда мы с вами можем, – многозначительно добавил он. – Небось крутили некоторые пальцем у виска, когда вас читали?

– Еще как крутили! – подтвердила Кассандра.

– К тому же вы рыжая, – усмехнулся краевед, – тут все сходится.

– И здесь вы правы, Афиноген Петрович. За свою особенность плачу всю жизнь. Расплачиваюсь, точнее.

– Рыжим искони не доверяли. Боялись. Сторонились. Дурачье набитое. Но я продолжаю. Прочитал я с десяток ваших статей и подумал: вот бы кто сумел раскрыть мою тему. Сам вам хотел позвонить, Кассандра, в редакцию и рассказать об этом деле. Очень хотел. Потому что прочитал вас и понял – мой человек. Этот сделает все как надо.

– Сделаем, – кивнула Кассандра. – Как надо. На все сто.

– А вот вашу фамилию, Андрей Петрович, я по журналу не помню. Отчего так? Хотя фамилия звучная: Крымов.

– Я больше расследователь, если честно. Сам не пишу – у меня нюх и опыт.

– Да скажи уже человеку, кто ты, – ткнула его локтем Кассандра. – Он вон как перед нами открылся.

Андрей усмехнулся.

– Я частный детектив, помогаю Кассандре. – Подумал и добавил: – В самых сложных делах.

– Благородно и полезно. Любознательной девушке нужна защита.

– А потому, как следователь, наученный во всех явлениях искать первопричину, и задам вам этот вопрос, Афиноген Петрович: как вы объясняете появление на вашем кладбище этих вот детских черепков с рожками? Вы историк, краевед, и у вас точно должны быть какие-то догадки, версии, предположения. Без этого никак. Уверен, вы голову сломали, всю жизнь прожив с этими тайнами.

– Все верно. – Суровцев подошел к чердачному окну, отвел занавеску, и золотой солнечный луч располосовал пол чердака. – Денек-то какой. Сейчас упакуем ваше приобретение, спустимся на кухню, и за чаем я открою вам одну тайну. Недаром же вы тортик мне привезли. А у меня свежие баранки и варенье будут.

– Баранки – это здорово, – подхватила Кассандра.

Глядя на улицу, Суровцев кивнул:

– У нас отличные баранки пекут...

– А нас еще одно ваше чудо привлекло, – вдруг за его спиной сказал детектив. – Ваше Синеборье просто кладезь для таких, как мы. Старателей! Ваша новоиспеченная пифия, ваша пророчица – Агафья Скороходова. Три пожара предсказала. На первое предсказание никто не отреагировал, второе тоже упустили, а вот третий уже предотвратить сумели.

– Не поверите: вот и она, наша пифия, легка на помине, – кивнул за окно Суровцев и отвел занавеску еще пошире, дав солнцу разгуляться по чердаку. – Жить будет долго.

Крымов и Кассандра поспешно встали и подошли к окну. По середине улицы топала молодая беременная женщина в просторном ситцевом платье до пят, с распущенными русыми волосами; шла, поддерживая живот. Если бы не это пузо, она была бы хоть куда – ладная, стройная, с формами, белокожая, с открытым красивым лицом. Только вид у нее был немного странный – она шла по самой середине улицы походкой зачарованного лунатика, иногда поглядывая вверх словно ослепшими глазами и безмятежно улыбаясь.

– Идет на Медвежью горку Агафьюшка, блаженная наша, – договорил краевед.

– И как это с ней приключилось? – спросил Крымов. – Как она стала блаженной?

– А вот как забеременела, так и стала. И прежде была та еще артистка, – усмехнулся Суровцев. – Куролесила.

– В каком смысле – артистка?

– С выкрутасами бабенка. Да и не бабенка – молодуха еще. Сколько ей лет-то? Двадцать пять, я так думаю. – Беременная Агафья тем временем уходила все дальше по улице направо. – От кого забеременела? Загадка. Впрочем, за ней многие увивались. А как понесла, чудить стала. На имя не откликается, подойдешь к ней, она мимо смотрит. И улыбается только. Я-то сам не подходил – так про нее наши бабы говорят. С ней и здороваться перестали. Что толку? А другие все липнут: вопросы задают, расскажи да расскажи. А она все дальше от мира. И глаза совсем воздушные у девахи стали.

– Как это – воздушные? – поинтересовалась журналистка.

– Не от мира сего. Пройдет через полсела, взойдет на Медвежью горку, есть у нас такая достопримечательность за селом, и смотрит на речушку нашу – Змеевку. На то самое место, где прежде кладбище было. Ну, то самое, о котором я вам рассказывал.

Агафья скрылась, краевед отпустил салатную занавеску, и широкий золотой луч улетучился с дощатого пола.

– А почему смотрит именно туда?

– А вот и спросите у нее. Чего ей надо? Все ждут рождения ее дитяти, всем хочется узнать, на кого оно похоже будет. На Ваньку Семенова, или на Кольку Барбарыкина, или на Пашку Румянцева. Или на пришлого кого, о ком и село ничего не знает.

– Как вы умудрились ее ухажеров запомнить? – удивился Андрей.

– Когда бабки днями напролет языками чешут, поневоле запомнишь, а у меня память – любой компьютер позавидует. Тем более, все трое пацанами у меня в школе географии учились. Бестолковые были. И Агафья тоже училась, а вот она толковой была. Ну так что, упаковываем наш клад и спускаемся вниз?

Скоро они сели пить чай на кухоньке Суровцева. С подарочным тортом, с баранками и вареньем. А за разговором смотрели на ту же самую улицу Колхозников.

– Наше Синеборье испокон веку славилось своими тайнами, – заговорил краевед. – Есть даже книга – «Тайны заволжского Синеборья. Легенды и предания». Заволжского, потому что если от Москвы смотреть, то вся наша сторона – далекое степное Заволжье. И все речки наши из далекой Великой степи текут. А потом уже в Бузину, в Самару и Волгу. Так вот, наш Синий Бор – последняя крепкая лесная полоса. А за нашей Змеевкой все и меняется, там откроется Синеборская лесостепь, за ней пойдут земли калмыков, они, как известно, прямые потомки чингизидовых орд, воинственный народ. У них там степи и степи. На сотни километров во все стороны света. Через те земли еще монголы проходили, когда на Русь шли. А еще там скифские курганы, о которых я говорил. Но гробокопателей местные не любят. Они эти курганы чтут. Но вот и степи закончатся, и откроется тогда она, Ледяная пустошь.

– А почему Ледяная? – откусывая пряник, спросила Кассандра. – Не лед же там круглый год?

– Нет, конечно, – усмехнулся Суровцев. – Там какой-то климатический излом. Летом сушь и жара – окажешься без фляги с водой – сдохнешь. Ничего не растет – одни колючки. Туда даже сайгаки не забегают и птицы там гнезд не вьют. А зимой там – страшные вьюги, с ног сбивают, и лютый холод. Укрыться негде. Почитать историю, ее даже монголы обходили стороной. В Ледяную пустошь добрые большевички семьи несчастных зажиточных крестьян, названных кулаками, свозили, чтобы те попросту подыхали там. Бросали с тем, что те на себе унесли: выживайте, сколько сможете. Те, кто был там, говорят, что по ночам видели призраков – тех, кто сгинул в этой пустоши от голода и холода.

– Жутковато, – передернула плечами рыжая журналистка. – Да, Андрей?

– Ага, даже для нас, бывалых разведчиков. А сами были там, Афиноген Петрович, видели чего?

Суровцев усмехнулся:

– И был, и видел. А может, и померещилось. Воображение разыгралось. Но сейчас не об этом. Есть и в Ледяной пустоши три кургана – и вот тут уже быль переходит в небыль, или в предания и легенды. Тут и начинается сказка. Те три кургана не могилы скифских вождей и великих степных воинов – они принадлежат другому миру.

– Вот даже как? – поднял брови детектив.

– Все так, – кивнул знаток здешнего края. – В книге «Тайны заволжского Синеборья» упомянута древняя легенда. Этих легенд немало, говорю об одной из них. Якобы где-то есть это предание в полном пересказе, но найти его мои коллеги так и не смогли, как ни искали. А суть такова, что в тех курганах спят до срока сотнями лет три брата, три демона – хозяева этих земель от Волги и до Средней Азии. Одним словом, на тысячи километров. Рождены они были самой землей в те времена, когда и людей не было. Брали они себе в жены таких же, как и они сами, уродливых демонесс, но те не могли родить им никого. Бог не мог допустить такого кощунства. Но вот появились люди, и три демона, три брата, стали брать в жены обычных женщин. Дикарок. Поначалу-то. И те стали беременеть от них. Только либо умирали во время родов дети, либо оказывались мертворожденными. И такое кощунство не мог допустить Бог. Потом пришли новые времена, и ангелы заставили трех демонов потесниться и уйти восвояси – в подземное царство. Но по легенде, приходит срок и демоны выбираются на свет божий – охотятся за новыми невестами. А еще они умеют изменять внешность. Могут превратиться в красавцев. Что их выдает, так это смердящий запах жженой плоти. Потому что когда они превращаются в нечто новое, то сгорают и рождаются заново.

– Как интересно, – поставив чашку на блюдце, со знанием дела покачал головой детектив Крымов. – Все та же история об инкубах, только в новой обложке. Синеборской.

– А что вы хотите, господин сыщик? – тоже со знанием дела пожал плечами Суровцев. – Подобные легенды вы найдете у народов всего мира. И не оттого ли, что все переживали одно и то же в свое время и были участниками одних и тех же явлений? Боги, дающие человеку огонь, злые демоны, великаны, маги – одни из главных архетипов всех легенд у всех народов мира.

– Я с вами полностью согласна, – кивнула журналистка. – Даже исключений нет, чтобы сказать: исключение подтверждает правило. У всех одно и то же. А скажите, никто не пытался устроить раскопки этих трех курганов в Ледяной пустоши?

– Пытались, конечно. Еще как пытались. Скифские курганы оберегали калмыки, они верили, что там похоронены их предки, не знали, что до их предков, монголов, тут жили тысячи лет другие народы. Все, кто проходил из Азии через эти места. Скифы, сарматы, а задолго до новой эры – арии. Ну да ладно – калмыки, темная степь, куда деваться. Но вот кто охранял те три кургана, что встали в Ледяной пустоши, тут прямых ответов нет. Но кто-то их оберегал точно и мстил черным кладоискателям. Ведь в том же поверье, в той легенде о трех братьях, сыновьях матери-земли, сказано, что несметные сокровища хранятся в трех курганах. И кто уходил за ними – никто не вернулся. Почти никто. Один спасся, выбрел. Сейчас он в психушке годы свои коротает, все еще жив, насколько мне известно.

Крымов взглянул на спутницу, затем на краеведа.

– И в какой, интересно?

– В областной клинике имени профессора Корсакова, в отделении для помешанных.

– Вот бы с ним поговорить, с этим кладоискателем.

– Не тратьте время впустую – бесполезно.

– Уже пытались?

– Пытались, – кивнул Суровцев.

– Неужели вы? – хитро, но очень серьезно прищурил глаза детектив.

– Ага, угадали. Именно я. Как с котом разговаривать. Ноль эффекта. Качается на стуле и в небо смотрит. И более ничего. Его без паспорта обнаружили, потерянного. Он еще от людей прятался. Выкрикивал: «Сюда не ходить! Прочь! Прочь!» – мрачно рассмеялся Суровцев. – «Я стою на страже, Марагадон!»

– Марагадон, а кто это?

– Понятия не имею. Ни один справочник мне об этом Марагадоне не рассказал.

– И как фамилия несчастного?

– Коломойкин. Никто его не хватился. Уже пятый год пошел.

– Откуда знаете такие подробности?

– Звоню иногда. А вдруг прояснится в голове у бедолаги. Но кой-чего он из того кургана спер. Среди его вещей в сумке нашлась безделушка одна, глиняная. Всякого было мусора, но эта меня заинтересовала. Примитивная, слепленная руками древнего человека. Трехглавый дракон, что-то вроде того. Я показывал специалистам, они подтвердили мои догадки: вещь ровнехонько из палеолита залетела.

– Покажете?

– Конечно. – Суровцев поднялся, отправился в кабинет и скоро вернулся с коробочкой. Открыл ее и поставил на стол между вазочкой с вареньем и тарелкой с пряниками глиняную безделушку, выполненную самым примитивным образом. – Вот сия находка того несчастного.

Это был почти трехглавый дракон, но не совсем. Головы являлись подобием человеческих, но с рогами и кудлатыми волосами. И объединяло их не общее туловище с когтистыми лапами и крыльями, а скорее просто одна глиняная масса, немного расплющенная, словно они вышли из нее, родились из этого куска глины.

– Все три – сыновья Геи, матери-земли, хтонические существа, – пояснил краевед. – Все три – демоны. Уверен, что им поклонялись на той территории, где и была совершена находка. Не веками – тысячелетиями поклонялись. А еще уверен, что там залежи подобных артефактов. Гробницы египетских фараонов, когда их открыли, оказались буквально уставлены всевозможными богами, коих у древних египтян было великое множество.

– Только там они из золотишка были, – добавил Крымов.

– Верно.

– И как же она досталась вам, эта находка?

– Я украл ее, – улыбнулся краевед.

– Украли? – удивленно подняла брови Кассандра.

– Да, мне показали его вещи, и я спер эту безделушку, никто и не заметил. Барахла было много. Кому нужен этот кусок глины?

– Смело, – кивнул детектив. – Но вот вопрос, почему ее показали вам? С какой стати?

– А я назвался местным этнографом, что было очень близко к истине. Сказал, что у нас из музея пропали важные артефакты и что я готов провести экспертизу. Я и правда внештатный сотрудник краеведческого музея районного города Сарайска. Им нужны специалисты на местах – я отвечаю за находки в Синеборье.

– То есть дух авантюризма вас не обошел стороной, – улыбнулся Крымов.

– Выходит, что так, – пожал плечами краевед.

– Я бы поступила точно так же, – допивая чай, смело улыбнулась рыжеволосая Кассандра.

Крымов пригляделся к трем глиняным головам, закаленным в огне тысячи лет назад. У левого монстра на лбу был выведен ромб, вытянутый вертикально, у правого – горизонтально. У среднего на лбу полукруг – условно перевернутый месяц рогами вверх.

– Что означают эти знаки на их головах? – спросил Крымов.

– Для тех, кто их ставил, они означали очень многое.

Слушая его, Андрей Крымов согласно кивал.

– Думаете, эти морды – суть три демона всей той округи, от Волги до Средней Азии?

Суровцев внимательно разглядывал свою давнюю находку:

– Даже не сомневаюсь в этом. Три детища земли, охраняющие этот край и повелевающие им.

– А вы не предполагали, что одного из трех этих демонов как раз и могут звать Марагадон?

– Тысячи раз. Но говорю же, подтверждений нет. Но кого-то Коломойкин, видать, увидел перед тем как спятить, а? Может, это как раз и повлияло? Я бы не удивился. Вспомните Древнюю Грецию: случайные путники, увидевшие горгону Медузу, превращались в камень.

– Вот если бы копнуть под этими курганами, – задумчиво предположил детектив. – А? Набраться смелости...

Суровцев усмехнулся:

– Да, если копнуть, уверен, вопросов стало бы еще больше. Только в психушку вот не хочется. Вы этого беднягу Коломойкина не видели. Я поэтому и позваниваю в дурдом, как он там, а вдруг? Очнулся бы – многое рассказал.

– Фигурку монстра на время не дадите нам? – попросил Крымов. – К черепкам до кучи. Покажем и ее кому следует.

– Разумеется, берите.

Надежно упаковав черепки, они договорились поддерживать связь на каждом этапе расследования.

– Первым делом проведем экспертизу ДНК этих черепков, – уже на крыльце сказал Крымов. – Узнаем, чем они отличаются от костей обычного человека. И от этого будем плясать.

– Согласен, – кивнул Суровцев.

Они попрощались.

2

Уже в машине Крымов спросил:

– Ну что, Касси, сразу обратно с гостинцем для Антона Антоновича или заскочим на Медвежью горку? Посмотреть на блаженную.

– Да! Хочу посмотреть на блаженную, – сразу отреагировала Кассандра Лопухина. – Сама хотела предложить.

– Тогда поторопимся.

Они ехали по центральной асфальтовой дороге в том направлении, куда полчаса назад уходила беременная Агафья. Впереди справа вдоль обочины неторопливо шла молодая женщина в легком платье, с подвижными бедрами, с белыми икрами, в шлепанцах. С длинными темными волосами, забранными назад и перехваченными резинкой. В руках она несла небольшую корзинку. Идиллическая картинка.

Рядом с ней, чуть обогнав, Андрей и притормозил.

– А где ваша Медвежья горка, девушка, не подскажете? – спросила в окошко Кассандра.

Молодая женщина остановилась и с любопытством уставилась на городскую. Симпатичная местная с дивными воловьими глазами чуть навыкат смотрела очень странно – и на двух незнакомцев, и через них. Так выглядят немного заторможенные люди, которые всегда живут в себе и мало обращают внимания на окружающий мир. Немного настораживал яркий от природы большой приоткрытый рот. Было в ней что-то не от мира сего, какой-то легкий изъян, пока что неуловимый для двух залетных журналистов.

– Может, глухонемая? – подсказал Андрей.

– Я не глухонемая, – как ни в чем не бывало заметила местная, как оказалось, имевшая острый слух. – Я как раз туда иду – на Медвежью горку – подвезете?

– Подвезем? – спросила у водителя его спутница.

– Конечно.

– Садитесь, – кивнула назад Кассандра.

Местная открыла дверцу, забралась в салон машины, поставила корзинку на сведенные круглые, совсем не тронутые загаром колени. Содержимое корзинки аккуратно укрывало расшитое белое полотенце.

– Меня Катериной зовут, – сразу представилась она.

Не такая уж она и закрытая.

– Очень приятно, Андрей, – газанув, сказал водитель, разглядывая в лобовое зеркало пассажирку. – За глухонемую простите.

– Да ничего, – равнодушно откликнулась та.

– Кассандра, – представилась в ответ спутница крепыша. – А она высокая, ваша Медвежья горка?

– Вполне.

– За селом? – поинтересовался детектив.

– Ага. Вы городские?

– Они самые.

– И зачем вам понадобилась наша горка?

– Сказали, местная достопримечательность.

– Ну да, так и поверила.

– В смысле, Катерина? – не понял водитель.

– Чего просто на холм-то смотреть? Чего в нем интересного может быть? Вы же приехали на нашу блаженную глянуть, верно? – вдруг хитро спросила женщина. – На Агафьюшку нашу спятившую, на пророчицу нашу. Недаром о ней уже повсюду растрезвонили. «Синеборский феномен».

Крымов и Кассандра даже не сразу нашлись что ответить. Эта странная Катерина как будто мысли их читала.

– А вдруг так оно и есть?

– Да не вдруг, а так и есть, – глядя в окно машины на убегающее назад село, откликнулась та.

До самого края села они ехали молча. Только тут Андрей Крымов спросил:

– Мы правильно едем, Катерина?

– Ага. Скоро на месте будем. Еще один поворот налево. Сразу перед лесочком, в чистом поле. Да вон она, горка, а вон и Агафья стоит...

Все было так – и горка посреди чистого поля, и молодая женщина в длинном ситцевом платье; как и ее волосы, цветастое платье трепал теплый летний ветер. Стояла она и, поддерживая огромный круглый живот, смотрела в ту сторону, где, по словам краеведа Суровцева, простиралась за лесами и за долами, а все чаще за степями, укрытыми могильниками скифов, ее величество Ледяная пустошь. С тремя загадочными курганами, под которыми, по поверьям здешних диких мест, покоились три демона, рожденные матерью-землей тогда, когда и о самом человеке-то никто не слышал.

– Близко совсем не подъезжайте, – посоветовала пассажирка.

– Почему – напугаем?

– Что-то вроде того. Нарушите совершенную тишину этих мест. И беседу Агафьюшки с небесами прервать можете...

– Ладно, – кивнул водитель.

Андрей остановил «Форд» метрах в пятидесяти от холма.

– Касси, взгляни, – сказал он.

– Куда?

– На горку.

– И что в ней такого?

– Никаких догадок?

Катерина первой вышла из машины, за ней – Кассандра, потом Крымов.

– Эта Медвежья горка – тот же самый скифский могильник, – пояснил Крымов.

– А ведь точно, – согласилась журналистка.

– Зимой тут наши мальчишки ой как резвятся: на санках с нее гоняют, двое расшиблись едва не до смерти, в царя горы играют. Сейчас я нашей чудиле корзинку отнесу и вернусь, – сказала как ни в чем не бывало Катерина и двинулась вперед, – чтоб с голоду не померла, бедолажка.

– Так вы знакомы? – спросила ей в спину Кассандра.

– Мы лучшие подруги, – не оборачиваясь, ответила та.

– Надо же, – покачал головой детектив. – Интересный поворот.

Скоро Катерина поднималась наверх по протоптанной годами тропинке. Дошла до самого верха – беременная не обернулась на нее, как будто и не услышала. Катерина что-то сказала подруге, поставила корзинку, постояла рядом и стала спускаться вниз.

Вернулась к туристам.

– Главное, чтобы корзинку тут не забыла, и так бывало. Свои не возьмут, а вот бродячие собаки все распотрошат. Ну так что, у вас, конечно, ко мне сто вопросов?

– Как вы догадались? – спросил Андрей.

– Невелика премудрость, – чересчур откровенно глядя на Андрея, ответила та.

Серьезный молодой мужчина ей явно понравился. Сюда такие редко залетали. Понравился так, что глаза ее как магнитом тянуло к нему.

– Хотите, чтобы я вам рассказала о ней, об Агафье? Ну так я и сама вопросы угадать могу. Когда все началось? Как ее способности проявились? Как она в блаженную превратилась? Что люди о ней говорят? А что есть такого, о чем еще никто не знает? Типичные вопросы для журналистов.

– Все верно, – ответил детектив. – Мы охотники за новостями. И вопросы вы задаете очень умелые, кстати. Из вас получился бы отличный внештатный корреспондент.

– Ну, спасибо вам.

– Мы уже немало узнали о вашей блаженной, поэтому и приехали сюда.

– Ничего вы пока не узнали, – покачала головой Катерина.

– Почему?

– Потому что со мной пока не говорили. А я знаю то, чего другие не знают.

– Ну так расскажите.

– Вот так запросто?

– А что такое?

– За так? – рассмеялась молодая женщина. – Только за интерес.

– Какой именно?

– Тостер мне купите новый в нашем магазине.

– Ого! А почему сразу не пылесос?

– Можно и пылесос – у меня он старый.

Крымов взглянул на спутницу, улыбавшуюся этому и впрямь неожиданному повороту. Кассандра просто отводила глаза, так ей было странно и неудобно всё это слушать, потому что Катерина явно не шутила. Местная с корзинкой вдруг оказалась очень практичной и даже в чем-то циничной обывательницей. А ее рассеянный взгляд, такой обманчивый поначалу, разом превращался в проницательный, насмешливый и даже с чувством превосходства. Как будто и впрямь она знала куда больше, чем все остальные.

– Что, слабó? – спросила Катерина.

– Новости должны стоить тостера, – напрямую без обиняков ответил Крымов.

– Уж поверьте, они того стоят.

– Так что вначале: рассказ или тостер?

– Тостер, мил человек, тостер, – глядя ему в глаза, оптимистично ответила Катерина. – А то послушаете меня, а потом раз – и нет вас. А я плакать буду.

– Тогда по коням, – кивнул на машину детектив. – Поехали в ваш магазин, ваше сельпо, купим вам тостер, Катерина. Чтобы вы не плакали. А дальше дело за вами.

До сельпо «Гармоника» они долетели быстро. Катерина сразу подошла к нужной витрине.

– Привет, Анютка, – окликнула она продавщицу, сидевшую в стороне и не отлипавшую от телефона, – как дела-то?

– Чего тебе? – не поднимая головы, тыкая грубым пальцем в клавиши, ответила та вопросом на вопрос.

– Мне вон тот тостер, яичного цвета, пожалуйста.

– На который ты пялишься, как на картину в музее?

– Ага. Родственники из города пожаловали, решили сделать подарок ко дню рождения. Я им сказала: тостер хочу. Еще сказала: хочу пылесос, мол, мой старый, но они ответили: жирно будет.

Мрачная крупная Анютка тяжело вздохнула:

– Чего сразу полцарства не попросила?

– Это в следующий раз.

Продавщица тяжело встала, окинула взглядом гостей и пошлепала к полкам. Достала сверху коробку с тостером и подошла к прилавку, в упор воззрилась на Крымова и Кассандру. Рыжая девушка скромно улыбнулась работнице сельмага, прошептала: «Здрасьте». Мужчина пробормотал: «Добрый день».

– Добрый, добрый, – откликнулась продавщица. – У тебя же день рождения осенью, кажись, – заметила Анютка, – в ноябре?

– А они заранее, – кивнула на мнимых родственников Катерина. – Заботливые. Хоть и скупые немного.

– Мы щедрые, – кивнул Андрей, достал портмоне и отсчитал нужную сумму. – Проездом. Думаем, заскочим к нашей сестренке, осчастливим. А пылесос в следующий приезд.

– Ловлю на слове, Андрей, – заметила Катерина.

– Это с какой же стороны они тебе родственники? – пробивая чек, спросила Анютка. – А ты им сестренка? Со стороны папашки твоего, алкаша, или со стороны мамашки, самогонщицы?

– Тостер давай, – повелительно кивнула Катерина. – Деньги-то получила. Умничает она.

Все трое направились к дверям. На улице, бережно держа коробку, Катерина спросила у Андрея:

– С какой стороны хотите быть? Со стороны папашки-алкаша или со стороны мамашки-самогонщицы?

Детектив поморщился – увертюра затянулись:

– Я, конечно, понимаю, у вас тут каждый залетный – объект для внимания. Но у нас дел по горло. Где разговаривать будем?

– У меня дома, конечно, за чаем. И самогоном, разумеется. Куда без него? А вы, Кассандра, любите самогон? Первачок?

– Дня без него прожить не могу, – когда они садились в машину, бойко ответила рыжая журналистка.

– Значит, подружимся, – кивнула Катерина. – Мне мамашка рецепт завещала, не утаила. В перспективе думаю разбогатеть несметно. Открою спиртовой заводик, пойло назову «Мамочкин букет». Разве не круто?

Буквально через полчаса они пили чай с пряниками в небольшом кирпичном домике, старом, но опрятном, с белыми наличниками и жестяной крышей. И тоже смотрели в открытое окно на сельскую улицу, только на этот раз имени Мичурина. Тут же на столе стояла и бутылка чистейшего ароматного самогона. Крымов и Катерина выпили по рюмочке за знакомство.

– У Агафьи и домик побольше, и банька за домом, – сказала Катерина. – Мы там частенько парились. Наливкой баловались, а то и самогоночкой. Мечтали по-бабьи. – Она подняла глаза с поволокой на Крымова. – Понимаете?

– Догадываюсь, – кивнул тот.

– Это будет важно в моей истории.

– И в это я верю. О большой и светлой любви мечтали? – на всякий случай задал наводящий вопрос детектив. – Угадал?

Катерина усмехнулась:

– А о чем еще двум голым бабам мечтать, как вы думаете? Да выпившим к тому же. О мужиках, конечно. – Катерина замолчала и внимательно посмотрела на Крымова. – А теперь слово мне дайте, что больше положенного вы в своей газете не пропишете.

– У нас журнал, – поправила ее Кассандра.

– Да один бес. Если меры не знаете – допивайте чай, забирайте ваш тостер и уезжайте прямо сейчас.

– Хитрый ход, Катерина, – кивнул детектив.

– Я подругу подставлять не хочу. Да и вам не стала бы советовать – тут такие силы замешаны, что с ними не поспоришь.

– Какие силы? – живо поинтересовалась журналистка.

– Темные. И я не шучу. Я и так за Агафью переживаю. Вам я решила довериться, Андрей, потому что вы, может быть, подскажете, как нам быть. А то срок-то приближается...

– Какой срок?

– Живот моей подруги видели? Скоро как шар будет. Месяца два ей осталось.

– А что же я подсказать должен?

– А это вы сначала мой рассказ послушайте.

Крымов уверенно кивнул:

– Обещаю, что мы не откроем ничего, что повредит вашей подруге.

– Верю. И продолжаю. О многом мы наговорились в ту ночь в баньке, – взволнованно и мечтательно вздохнула она. – И такого бы хотели, и сякого. Да хоть урода, но чтоб зверем был. Ну, вы меня понимаете. Это мне Агафья так сказала. Я-то красавчика загадывала, – она доверительно взглянула на Крымова, – а вот Агафьюшка наша, принцесса русоволосая, зверюгу себе у судьбы потребовала. Заказала – душой и сердцем и плотью. Повело нас от фантазий. Хотели даже соседа-бобыля завлечь, отставного прапорщика, чтобы он нас веником отходил, первачком увлечь думали, или трех молодых дураков наших затащить, что по Агафье сохнут, да слава богу, окстились. Вот потом стыдоба была бы. Я упарилась совсем, опьянела от самогонки и ушла в дом, а Агафья осталась. И вот что она потом мне рассказала. И рассказала мне так, как будто это сон у нее был...

1

Рождество полтора года назад Синеборье отметило шумно. А потом наступил канун старого Нового года. Как известно, этот самый старый Новый год и был самым настоящим, именно тогда, на Святки, все гадали и судьбу себе выпрашивали счастливую у тайных сил. А в Синеборье гадать умели – традиция шла из далекого прошлого. Прабабки дочерям науку передали, те своим дочкам, так и дошло до наших дней. Собирались за круглыми скрипучими дедовыми столами, укрытыми расшитыми бабкиными скатертями, и призывали свидетелей вечности. Взывали к ним со всем уважением и предельной осторожностью. Никакого панибратства. Все чин чинарем. Благоговейно. Сами усопшие шутковать любят, это все знают, стучат, гремят, матерятся, но ты с ними не шути. В ту ночь и призраки появлялись в зеркалах для тех, кто очень хотел их увидеть, и блюдца крутились как сумасшедшие под пальцами жадных бывалых гадалок, а стрелка показывала на буквы. А еще яркая бесстыжая луна горела в стылом зимнем небе, кой-где белесом от рассеянных облаков, как фонарь сияла, манила в даль небесную, предаться фантазиям зазывала; были сани и лошадки с бубенцами, и одна тройка председателя совхоза, местного вождя и богача Семяедова, металась туда-сюда на радость детворе, которая в ней и каталась, и самогон и водочка лились рекой, и горячие пироги сразу из печи полагались на закуску. Хорошо отметили сельчане праздник. Душевно. С добросердечной провинциальной помпой.

А уже с первых дней нового года по всему Синеборью пошел слух, что сбывается старое пророчество. Оживает страшная и увлекательная легенда. А суть пророчества была такова. Однажды зимой на краю села покажется бородатый мужик в длинном тулупе и высокой бараньей шапке. С посохом и сумой. Встанет на холмах у края леса, что нависал над Синеборьем, и громко так завоет – на всю округу. Завоет и заулюлюкает. Чтобы эхо по всему селу прокатилось. Да что там по селу – по полям и всей округе. Чтобы все узнали – пришел он. Владыка. Вершитель. Хозяин. И никто не знает, человек он, тот бородач, или нет. Якобы когда-то он владел всеми этими землями и однажды должен вернуться сюда. Но только за одним – невесту себе найти. Якобы ушел он однажды от людей, живет под землей и хранит много-много золота и драгоценных камней. И зовут его батька Кучерём. Очередную жену должен он подыскать. А кто первый его увидит – тому подарок будет.

В ту самую новогоднюю лунную ночь, когда щедро и с размахом гуляло Синеборье, местный парнишка Колосов Митька вышел на край села. Обошли его дома с подарком – достался ему только свитер от старшего брата, да с тремя крошечными дырками, и подержанный ранец, а хотел-то он сотовый телефон. Пусть даже не новый – подержанный. Вот и обиделся Митька и пошел жаловаться лесу. За спиной весело гудело село, заливалась гармоника. Стоя внизу, тогда и увидел парнишка на косогоре, откуда и начинался сосновый лес – тот самый Синий бор, – высоченного мужика в тулупе и шапке, с посохом и сумой. Поначалу Митька испугался – чего ждать от незнакомца? Но испуг обернулся ужасом, когда мужик воткнул посох в снег, снял рукавицы, сунул их за бараний воротник, сложил ладони у рта и заревел белугой: «У-у-у-у-у! У-у-у-у-у!» – и так несколько раз. А потом и по-другому: «Э-ге-ге-ге-ге-е-й! Невесту мне готовьте! Душа и плоть требуют!» Да так весело и страшно заревел, что Митька врос в землю, едва от страха не околел. И только потом тот самый гость увидел, или соблаговолил увидеть, парнишку внизу, под косогором. Надел рукавицы, выдернул из снега посох и указал тяжелой рукоятью с набалдашником на мальчишку. Указал и громко бросил: «Исполню!» Повернулся и ушел назад в лес. А Митька так и стоял по колена в снегу, пока не очнулся, а затем изо всех сил, то и дело проваливаясь в снег, бросился бежать домой. Дома он долго в постели крутился, одеяло к носу подтягивал, все страшного и веселого мужика вспоминал. Пока под подушкой, уже засыпая, не нащупал то, что так хотел получить, – сотовый телефон. И не подержанный – новый! Вылетел к родителям радостный, счастливый... Только вот какая история – родители, как скоро выяснилось, и не сбирались делать ему такой дорогой подарок. Долго еще переглядывались, а старший брат так и совсем завистью и злостью изошел, врагом смотрел на счастливчика. Хуже того – родители подумали, что украл их Митька аппарат, он едва отбился от них, наврал с три короба, мол, на ярмарке выиграл, а потом, когда приперли к стенке, мол, да на ярмарке никто больше стиральной доски век не выигрывал, все выложил начистоту...

Побоялись родители отбирать такой подарок у своего сына. Кто его знает, а вдруг правда? Да и сын нашелся: «Не понравится ему, если отберете». И тоже злым стал. Родители отступили. Батька Кучерём, все это знали, щедрым был. Мог и автомобиль «Москвич» подогнать, или даже «Ниву». Или терем воздвигнуть, и такое было тут двести лет назад. Молва о том еще лет сто ходила. А мог и хаты лишить, если кто ему поперек пойдет. Запалит – и нет ее.

С того самого дня и потекли слухи о вернувшемся в свои края батьке Кучерёме. А в доказательство рассказа сына нашлись и свидетели, кто слышал и гогот, доносившийся из далекого леса, с окраины легендарного Синего Бора, и дикий кромешный вой. Так от двора ко двору и пошла молва, что пришел домой Кучерём и вновь ищет себе невесту.

А на исходе зимы это и случилось. Февральская пурга закрутила село, снежной замятью заволокло все улицы, и человечка, идущего навстречу, не увидишь. В такую вот ночь две молодые женщины сидели, обернувшись простынями, в хорошо нагретой баньке и мечтали о своем, о бабьем, то бишь о счастье. А стало быть, о мужиках. Одну звали Агафья, другую Катерина. Банька стояла за домом первой, и все у них было: и домашнее пиво, и самогонка, курица, грибы и соленья и прочая закусь на любой вкус. Раз в неделю они вот так собирались и мечтали о лучшей жизни. Сбежать из села от местных ухажеров, цена которым грош, улететь в город и найти там своего принца. Русоволосой и синеокой Агафье это было бы делом плевым, но тут жила ее старая бабка, камень на ногах, да и одно дело мечтать о лучшей доле, а другое – вершить свои мечты. Агафья хоть и видная молодуха была, но избалованная, и потому немного ленивая. Местные женихи ей опостылели, а принца все не было. Заблудился, видать, где-то по дороге в село Синий Бор. А Катерина, хоть и тоже привлекательная, никогда и не думала никуда уезжать – просто боялась. Только мечтала как о чем-то несбыточным. «Уеду – пропаду, – говорила она. – Вдруг судьба сама меня тут найдет? А не найдет: тут родилась – тут и помру». Да и что она умела в этой жизни, кроме того, чтобы, как и ее мать, варить лучший в округе самогон. И местный участковый Семен Семенович Петрухин был у нее в клиентах, и сам председатель совхоза Вениамин Прокопович Семяедов у нее затаривался, как прежде у ее матери. И заглядывался на волоокую темноволосую молодушку. Замкнутую, немного нелюдимую. Однажды даже хлопнул ее по заду, она тогда в халате перед ним расхаживала во время дегустации, крякнул: «Было бы мне лет на тридцать поменьше, Катюша!» Синий Бор жил своей жизнью и своих не выдавал, чего бы они ни делали. Вари самогон или приворотные зелья из диких трав, ты в своем царстве живешь, ты дитя этой земли, плоть от плоти ее.

Так вот, в ту метельную ночь две молодые женщины ели-пили. Катерина сломалась первой, захотела в кроватку под одеяло, сказала подруге: «Я спать пойду, Агафья, а то свалюсь», – набросила шубу, ноги в валенки, пуховый платок на голову. «Я за тобой скоро, – когда та уходила, ответила растомленная Агафья, – сил нет подниматься, так хорошо мне». «Ты бы закрылась», – сказала Катерина. «Да кто ко мне пожалует?» – «Ну как знаешь, но я беспокоиться буду». – «Не дрейфь, подруга, – ответила та. – Помечтаю еще и приду. Уж больно хорошо мне». – «Как знаешь», – сказала Катерина и убежала в дом. Одним словом, осталась Агафья в своей баньке одна.

Тут в дверь баньки и постучались. Раз, второй, третий. Агафья толком и не поняла, реален этот стук или плод ее фантазии. Потому что и фантазия тоже была: сурового короля она ждала, плоть ее ждала растомленная и душа изголодавшаяся. И одно имя назойливо носилось в голове: «Кучерём». Почему он? А потому что о нем все село только и трещало.

Встала Агафья, чуть покачнулась, но вышла в предбанник, платок на плечи накинула, затем в коридорчик, там и к дверям подошла. Почудилось, конечно? И только подошла к дверям, как вновь – стук! Прямо перед ней! Она даже отступила, едва не оступилась, а потом приблизилась вновь.

– Кто там? – спросила Агафья.

– Друг твой сердечный, – ответили за дверью.

Агафья только покачала головой: не послышалось! Да и ладно! Пусть хоть эти три дурака: Ванька Семенов, балбес-гармонист, или Колька Барбарыкин, по пояс деревянный, или Пашка Румянцев, тощий дрыщ. Все равно! Кто бы ни был – примет бедолагу. Попросит отходить ее веником. И все такое, и будь что будет.

Она хотела отодвинуть щеколду, но вспомнила, что дверь-то открыта. Заходи любой тать, делай что хошь. Агафья взялась за рукоять и потянула дверь на себя. На пороге стоял не Ванька-балбес и не Колька-дурак, и даже не Пашка-дрыщ, а высоченный бородатый мужик в бараньем тулупе до пят и высокой шапке, валенках, с сумой и посохом. Порыв метели обдал молодую женщину холодом, и она зажмурилась и сжалась.

– Впустишь? – спросил он.

– А ты кто? – морщась от снеговых искр, в ответ спросила она.

– Дед Мороз, – рассмеялся гость. – Так впустишь или нет?

– Входи, – ответила Агафья, не посмев отказать гостю, едва ли похожему на Деда Мороза.

Отступила назад, а он по-хозяйски переступил порог. Лицом бородатый мужик был и привлекателен и страшен одновременно – и всему виной его горящие глаза и скулы, и две резкие вертикальные черты, прорезавшие щеки, и твердый, как камень, подбородок. Он вошел, закрыл за собой дверь и с блаженством потянул носом.

– Банька! – зажмурившись, то ли проворковал, то ли прорычал он. – Хорошо! И ты хороша, – открыв глаза и уставившись на хозяйку, сказал он. – Как зовут тебя, добрая женщина?

– Агафья, – ответила та. – А ты кто? – повторила она вопрос.

– А дед Пыхто, – ответил он и добродушно рассмеялся ей в лицо. – Неужто еще не поняла? По домам хожу – желанья развожу. Кому на копейку, а кому и телеги не хватит. Так что, не признала меня?

– Даже отвечать боязно, – заикаясь, пролепетала хозяйка.

Хотя от шуток-прибауток ей спокойнее стало.

– Да ты не бойся меня – не обижу. С какой стати мне тебя обижать? Сама подумай. А если угостишь чем – еще и спасибо скажу. Есть водочка у тебя?

– Самогонка есть, – ответила Агафья.

– Самогонка самое то, с морозца-то, – кивнул бородач. – Дай только тулупчик скину.

И скинул он бараний тулуп, шапку, и валенки скинул, и остался чуть ли не в исподнем. В белой рубахе и солдатских штанах. Рубаха на груди была расстегнута и открывала густые черные волосы. И борода была черна и густа, и жестка даже на вид. И глаза горели жадно и страстно, когда он глядел на молодую женщину в простыне и платке. Трепетавшую и едва ли понимавшую, что все происходящее с ней – это взаправду. Но взаправду ли? Сама Агафья поручиться за то никак не могла. Самогоночку-то пила. Может, и перебрала. Да наверняка перебрала.

– Веди за стол, – сказал он.

– Пошли, гость полуночный, – ответила она.

За коридорчиком, где висела одежда, был предбанник, там и стоял небольшой стол на самую малую компанию, а на столе – ополовиненная бутыль самогона, соленья, распотрошенная курица, хлеб, пиво в кринке.

– О-о, – протянул бородатый гость и сел за стол, где только что сидела Катерина. – Да это просто чудеса предо мною, Агафьюшка, а сама ты – волшебница. Наливай, угощай, хозяйка. Да сбрось платок. А то как сиротка.

И она безропотно сбросила платок и так же покорно разлила по стопкам самогонку. Безропотно и покорно не потому, что боялась этого страшного и источающего силу гостя, а потому, что не хотела даже перечить ему, так он был убедителен во всем и так уверенно вел себя. Как будто хозяин домой вернулся.

– За тебя, хозяюшка, – сказал гость, – чокнемся, да?

– Ага, – покорно кивнула она.

– Только до дна.

– Ага, – повторила она.

Они чокнулись и выпили. У нее совсем закружилась голова, а гость сказал:

– А я сразу по второй, чего ждать? Тебя принуждать не буду. С морозцу-то как раз в кон пойдет. Плесни, голуба.

И она плеснула ему. И он опрокинул вторую стопку. И сказал:

– А теперь и третью налей – чтобы в полной мере ощутить радость.

Она налила, и он выпил третью. И только теперь закусил маринованными грибками – метко забросил один за другим в рот три масленка, а потом прихватил цепкой щепотью квашеную капусту из глубокой керамической миски, стряхнул сок.

– Знавал я это место прежде, – сказал он и отправил капусту в широкую воронку рта, всю вокруг покрытую смоляной бородой.

– Какое место?

Он кивнул ей: мол, сейчас отвечу, дай прожевать, голуба.

– А это самое, где твой дом стоит, – утирая тыльной стороной ладони рот от капустного сока, дал он ответ.

– И что же ты знал?

– Тут ровная степь расстилалась и колодец с живой водой был.

– Так и сейчас есть колодец, во дворе, – он всегда мертвым был, сколько я его знала.

– А был живым, говорю.

– Так селу нашему – триста лет, как ты мог видеть тут степь?

– А вот так и видел. Поживи с мое, женщина, – рассмеялся он и откинулся на спинку деревянной скамьи.

– А сколько ты живешь? Молодой вроде. Ну так, почти молодой.

– Это как считать, – усмехнулся гость. – А насчитать я такого могу, что ты и не поверишь. Так чего тебя волновать зря? – Он прищурил на хозяйку один глаз, оглядывая ее лицо, шею и открытые плечи. – Хороша, хороша... Чего сама так смотришь? – спросил он, немного расслабленный и растомленный спиртным.

– Как смотрю?

– Зорко, вот как.

– Кто ты? – в третий раз спросила она.

– Я-то? Ветер вольный, – рассмеялся гость и пригладил бороду. – Ураган беспощадный. Омут глубокий. Лес непроглядный. Свет и тьма. Вот кто я такой.

– Загадками ты говоришь, – набралась смелости и сказала Агафья.

А сама уже твердила про себя: «Знаю, знаю, кто ты! Знаю!»

– Ну что, попаришь меня, Агафья? – вдруг спросил бородач. – Да как следует. Отходишь меня веничком. Мочалкой спину мне потрешь – смахнешь с меня вековую коросту.

– Вековую коросту? – переспросила она, плохо понимая, о чем идет речь.

– Беды и невзгоды снимешь нежной ручкой своей? А я тебе за это брюлик в золоте подарю, а?

– Брюлик в золоте?

– Да что ж ты все повторяешь за мной, а? – снисходительно спросил он. – Отменный брюлик! Изумруд из моих сокровищниц. Одному султану лет пятьсот назад принадлежал. И мне достался по случаю. Так что, поможешь мне, хозяюшка?

– Помогу тебе, – ответила она. – И без брюлика помогу. Только бы сил хватило.

– А что такое?

– Разомлела я в бане. Выпила уже с подругой.

– Так я люблю баб под хмельком, – прищурил глаз ее бородатый гость. – Они веселее и сговорчивее. Ах ты проказница...

– Какая есть, – улыбнулась она.

И только на эту улыбку и хватило ей силы. Вздохнула и выдохнула она – и совсем утомилась. И тоже откинулась на спинку угловой лавки.

– А я сейчас подержу тебя за руку – и вернутся к тебе силы, – сказал ее гость. – С лихвой вернутся.

– Не верю.

– Сейчас поверишь.

И положил свою мощную клешню на женскую ручку и сжал ее – и так сжал, с таким жаром, с каким и сам огонь не сравнится. И пришли, вернулись к ней силы. Влились в нее кипятком. В груди все загорелось. Агафья задохнулась даже – и от восторга, и налетевшего огня, и от трепета. Села разом прямо, еще не веря в то, что с ней происходит. А потом огонь вниз пошел, все топить и мутить, жечь, и запылало ее бабье нутро безумным желанием.

– Ну как, вернулись к тебе силы? – хитро спросил он. – Вижу – да!

– Идем. – Она встала и, взяв его за руку и вытянув из-за стола, повела в парную.

И теперь уже он покорно пошел за ней, разве что заговорщицки улыбаясь, посмеиваясь даже.

– Иду, милая, иду. Куда теперича я денусь? Да от такой, как ты...

Она завела его в парную и кивнула на лавку:

– Раздевайся и ложись.

И гость ее скинул рубаху, а затем солдатские штаны, а за ними и портки, и остался наг перед ней – и глаз она не могла оторвать от его мужественной плоти. Видела она голых мужиков и прежде, ведь тянулся к ней противоположный пол, а она и не отказывала больно. Зачем против своей природы идти? Был молодой учитель из города, хлюпик, был бригадир строителей, увы, женатый, и еще один кавказской национальности, когда она на юга ездила, вот кто в нее клещом вцепился, едва вырвалась. Но это был не просто мужчина – это был наверняка черт. Так подумала она. Разве что без рогов. А еще подумала: ну и пусть! Не дает Господь достойного жениха со светлой сторонки – пусть черт будет. А гость, привлекая ее к себе, уже стягивал с нее простыню – вот влажный материал сполз с молодой налитой груди, а затем пошел и вниз, и упала простыня к ее ногам, открывая широкие бедра и подстриженный куст между ног.

– Парить должна голая баба, – сказал он. – Так оно ловчее. А ты хороша, Агафья...

– Знаю, – кивнула она. – Ложись на лавку.

И он лег вниз лицом, а хозяйка плеснула кипятка на камень, пар взвился, зашипело все, и Агафья взялась за веник.

Хлестала она его долго, потому что сил было много и задор появился, а он покрякивал от удовольствия, приговаривал: «Еще, давай еще, милая!» А потом она отложила веник и сказала:

– Ну, хватит глупостей.

И когда он повернулся к ней, то увидел, что она во все глаза, как ошалелая, смотрит на него, и не просто смотрит, а жадно разглядывает.

– Вижу, знаю, чую, – с улыбкой сказал бородатый мужик.

– Что видишь и чуешь?

– А ты и так знаешь, чего объяснять? – поудобнее укладываясь на спину, сказал он. – А теперь ублажи меня, красавица.

И Агафья, лишь едва помедлив, коснулась его жилистого раскаленного тела, от которого глаз не могла оторвать. Тут и повело гостя – и от блаженства он закрыл глаза.

– Вот так, да посильнее, Агафьюшка, – захлебываясь желанием, рычал-ворковал он. – Умница, умница...

Волосатая грудь его, то ли человека, то ли животного, она так и не могла этого понять, уже вздымалась от дикого возбуждения. Обо всем другом и речь не шла. Его сейчас и ведро холодной воды не угомонило бы, и десять ведер. А пар клубился, и голова Агафьи кружилась, но вернувшиеся силы толкали к нему...

Страшный, влекущий, неутомимый – в ту ночь он был ее много раз. А когда заездили они друг друга и когда она теряла сознание от истомы, ее гость желанный, которого она выпросила у всех земных тайных сил, сказал ей: «Спасибо тебе – теперь ухожу. Дела есть. Век тебя не забуду, Агафья. Теперь ты жена моя – нашел я тебя. И награду, как и обещал, ты получишь». – «Какую награду?» – в полузабытьи спросила она. «Какую надо. Но и ты меня наградить должна». – «Я – тебя? Это как же? Тебе мало, что я уже дала тебе?» – «Мало. Сыночка мне родишь, Агафьюшка. У тебя силы будут, не то что у других, чувствую я это».

И ушел – просто исчез за порогом. Хлопнула дверь, и все. И Агафья отключилась. Последнее она запомнила, что вся эта ночь и прощальный их разговор показались ей бурным и безумным сном.

Агафью, свернувшуюся калачиком на той самой лавке, укрытую полушубком, утром нашла Катерина.

– Говорила тебе, дуреха, – сказала ее подруга, – уснешь ты в бане. Не упарилась до смерти – уже хорошо. Эх ты, пьяница...

– Я тебе такое сейчас расскажу, – уморенная, вяло садясь на лавке, пролепетала Агафья, а сама ежилась от воспоминаний. – Не поверишь. Потому что сама я не верю в это. Едва ли верю...

Катерина сложила руки на груди:

– И что же такое ты мне расскажешь?

Подруга подняла на нее глаза:

– Что со мной ночью этой было.

– И что с тобой было? Уснула, и все. Напилась и вырубилась.

Агафья слабо улыбнулась:

– Нет, много чего было. Другого. Совсем другого, – слабо улыбнулась она. – А главное, кто у меня тут был.

– Чего-чего? – сморщилась Катерина.

– А то что слышала.

– И кто у тебя тут был? Ветеран соседский?

– Не-а, – покачала та головой.

– А кто?

– Батька Кучерём, – глядя в глаза Катерине, понизила голос ее подруга.

– Чего? – изумленно вопросила Катерина, но скорее удивилась бурной фантазии подруги или ее вранью, чем реальности ее внезапного откровения.

– А того – и любил он меня, Катюха, и так любил, и сяк, ну, как любая из нас мечтает.

– Допилась, стало быть?

– Не смейся – все так и было.

– Ага, – усмехнулась Катерина, – последняя стопка тебя и сгубила. Надо было тебя силой забирать. О-о-ой, – выдохнула она, – легкое похмелье-то мучает малость. – Она раздумывала. – Выпить, не выпить? Совсем чуток?

– Выпей, милая, выпей, – улыбнулась Агафья. – Ему твоя самогонка понравилась.

– Кому?

– Уже сказала – кому.

– Будь по-твоему: хочешь фантазировать – фантазируй. – Катерина ушла в предбанник, там наполнила стопку самогонкой и, жутко морщась, выпила ее. – На здоровье мне. – Закусила огурцом, затем прихватила и заветренный кусок пирога. – Прям так все и было, Агафьюшка? – с насмешкой и вызовом бросила она в сторону открытой в парную двери. – Батька Кучерём явился к тебе и любил тебя и так и сяк?

– Было, Катюха, было, – сидя в наброшенном на плечи полушубке в парной, кивала хозяйка. – Было...

– Пошли в дом уже, я посуду заберу.

– Пошли, – сказала Агафья, вставая с лавки.

– Где у тебя пакеты?

– Там пакеты, под лавкой, кажись, поищи.

– Вижу.

Агафья сбросила с плеч полушубок и надела его, а потом рука сама залезла в карман. И что-то нащупала там. Она быстро достала находку и разжала пальцы. На ее ладони лежал золотой перстенек с изумрудом. И как переливался камушек! Словно все солнца мира сумел запечатлеть в себе.

– Охренеть, – зачарованно прошептала она.

– Ты о чем там?

– Да так, – смутилась Агафья.

Катерина встала на пороге с большим пакетом:

– Чего ты там рассматриваешь?

– Да так, ничего, – ответила Агафья, у которой уже и дыхание перехватило и сердце выпрыгивало из груди. – Вспомнилось.

– Ладно. – Катерина ушла собирать посуду.

Пока подруга гремела тарелками, Агафья спрятала перстень обратно в карман полушубка. Не было такого камня у нее никогда – и у бабки ее не было, и у матери тоже. Не было такого изумруда и быть не могло, потому что стоил он целое состояние, или десять состояний, или сто. «А я тебе брюлик за услугу подарю», – услышала она знакомый голос, шедший из самой ее души.

Волшебным был тот камушек! Подарок это был батьки Кучерёма!

– Пойдем в дом, Катюша, – переведя дыхание, сказала Агафья, – на кровать хочу, на перинку, под одеяло, а то изломанная я после этой лавки.

– Пойдем, Агафьюшка. Я уже все почти собрала.

Так прошла та удивительная ночь воплотившихся в жизнь желаний. Нескромных, порочных, безумных. Но таких сладостных!

Камушек спрятать было можно, а вот то, что живот Агафьи стал округляться с той самой поры, этого скрыть было никак нельзя. На первых порах она еще маскировалась – широкие сарафаны вдруг надевать стала, но живот рос, и быстро. Разрасталась в ней новая жизнь, ей неведомая, колотилась ножками в стенки живота.

В какой-то момент в баню она ходить перестала, ссылаясь на головные боли. И жизнь стала вести все более замкнутую.

Но рано или поздно, а с подругой нужно было объясниться. Потому что однажды Катерина увидела ее голой перед зеркалом, все поняла, ахнула, рот закрыла руками и даже отступила. Глазам трудно было поверить! Но было, было!..

– Если скажешь, что тебя пучит, – не поверю, – качая головой, пошутила самогонщица.

– И правильно сделаешь.

– Это от кого же ты понесла, а? – Катерина обошла ее со всех сторон. – От рыжего Ваньки Семенова, болтуна и гармониста, Кольки Барбарыкина, дурня, или от Пашки Румянцева, дрыща? Или от соседа своего – отставного прапорщика?

– Ни с кем из них я не спала.

– А как же ты, от Святого Духа? – усмехнулась Катерина.

Они беседовали в крохотной спальне Агафьи в самом конце весны.

– Помнишь, говорила я тебе, что ко мне в ту ночь батька Кучерём приходил?

– Ну да, во сне? С которым ты на лавке кувыркалась, бока мяла, ага?

– Вот от него и понесла.

– Не морочь ты мне голову. Говорю же, от кого?

– Уже сказала.

– Не хочешь признаваться, и не надо, – с легкой обидой в голосе ответила Катерина. – Мы ведь ничего прежде друг от друга не скрывали. Или не так?

– А я и теперь не скрываю ничего от тебя, это ты не хочешь меня слушать. Чем я виновата?

– Оденься, срамная ты баба.

Агафья набросила халат на голое тело, затянула живот пояском.

– Скоро тебя все разглядывать будут, как новый манекен на витрине магазина или как редкого зверька в клетке, – добавила Катерина.

– Еще как будут, – глядя на себя в зеркало, согласилась Агафья. – А если я закрутила с кем-то из своих, чего они пороги-то у меня не обивают? Не подумала? Уж я бы так смогла полюбить, что он бы, этот мнимый скороплюй, от меня бы просто так не отделался. С цветами бы ходил, серенады бы мне пел у окна. Добавки бы просил. Не подумала?

– Не подумала, – честно ответила Катерина.

И впрямь, получивший такую бабу, как Агафьюшка Скороходова, терся бы под ее окнами с утра до вечера.

– Вот и подумай, Катюша. Где счастливчик-то?

– Неужели с кем-то из залетных успела, а? У меня за спиной?

– Вот именно – успела, из залетных, в ту самую ночь, когда ты в дом спать ушла.

– Болтай-болтай.

– Пошли в гостиную.

В гостиной они повалились на диван. Молодые женщины замолчали. Каждая смотрела в свою точку.

– А хочешь, докажу? – подумав, спросила Агафья.

– Хочу, – обернулась к ней Катерина. – Докажи.

– Помнишь того мальчишку, Антонины сына, Митьку кажись, который, по его словам, на краю Синего Бора встретил Кучерёма? В ночь старого Нового года?

– Как не помнить – все его помнят. Трезвонил ходил. С ума всех свел. Да еще эти крики из леса. О-го-го! Сама не слышала, но знаю тех, кто слышал. Помню, у одного лошадка так и встала как вкопанная. Он ее и так плеткой, и сяк, а она – в снег вросла.

– Вот и я о том же. У дядьки Тимофея это с лошадью приключилось.

– Точно.

– А помнишь, из-за чего звон начался? – спросила Агафья. – Я про этого паренька мелкого?

– Из-за какой-то глупости? – поморщилась Катерина.

– Из-за сотового телефона, который мальчишке, по его словам, Кучерём подарил.

– Верно-верно. Только я этой глупости не поверила. И в лесу выхухоль небось кричала: о-го-го!

– Думай как знаешь. Но там, у снежного косогора, батька Кучерём пообещал мальчишке подарок. А потом паренек дома под подушкой этот сотовый и нашел. Думал, родители ему подарок сделали. А те обалдели. Едва не отняли у него аппарат. А мальчишка только и твердил: «Кучерём подарил, Кучерём подарил, не отдам!»

– Ты это к чему, Агафьюшка?

– А к тому, что и мне Кучерём пообещал подарок сделать. Когда уходил из баньки.

– Ты про живот? – с насмешкой спросила Катерина. – Да уж – отплатил.

– Нет, не про живот. Сейчас покажу. – Она встала с дивана, вернулась в спальню, порылась там и вышла с зажатым кулаком. – Помнишь, под утро ты еще спросила, чего я там в кулаке сжимаю? А я скрыла от тебя. Не решилась показать.

– И чего ты скрыла?

– А вот это, Катюша. – И Агафья разжала кулак.

И засверкал на ее ладони изумруд в золоте тысячами солнц.

– Ух ты, – непроизвольно вырвалось у Катерины. – Это откуда такая красота? Ты мне отродясь его не показывала.

– Серьезно?

– Еще как серьезно.

– Не показывала?

– Да нет, никогда.

– Тьфу на тебя! – сорвалась Агафья. – Сунула я утром руку в карман своего полушубка, а там он, этот перстень. На него даже смотреть страшно, столько он стоит.

– Да, он дорогой...

– Он же с порога мне сказал: попарь меня, а я тебе брюлик подарю. А я ему: да не нужен мне твой брюлик – и так попарю. И забыла про него сто раз, потому что не ждала никаких наград, а брюлик вот он, в кармане лежал. Или ты мне его туда подложила? На, возьми, посмотри, разуй глазки-то, Катюша.

Катерина взяла перстень, положила на свою ладонь и тоже долго-долго рассматривала сокровище.

– Как переливается, часами смотреть можно...

Но отдать перстенек пришлось, Агафья утащила его обратно в спальню и там спрятала.

Вернулась:

– И что скажешь?

– Значит, мать тебе такой перстенек не дарила?

– Самогонщица моя? Не-а.

– И бабка не оставляла?

– Бабка моя, Пелагея Ануфриевна, в колхозе работала с утра до ночи, пока грыжу не заработала и выпадение матки. Так что нет, и она не оставляла.

– И отец по своей линии не мог надыбать?

– Папашка-нищеброд? Увы. Тот мог только спускать все.

– Остается Кучерём? – риторически предположила Катерина.

Агафья со злой насмешкой прищурила яркие зеленые глаза:

– Хочешь так откровенно, что откровеннее некуда?

– Хочу, представь себе.

– Если бы не этот перстенек, Катерина, и не тот ночной непрерывный марафон-перепихон, не здоровенный хер этого бородатого мужика, который я до сих пор в себе чувствую, и не моя беременность, я бы сказала: все мне приснилось. Но и живот у меня есть, и жизнь в нем, а какая, и подумать страшно, и перстень с изумрудом на миллион карат. Вот сама и думай: где правда.

– И рожать ты от него тоже будешь? От бородатого злодея?

– И не злой он вовсе – он ласков со мною был.

– Так будешь рожать?

– Еще как буду. Он же сказал мне: теперь ты моя жена.

– И не простая жена, а с животом. Да еще с каким.

– Ага, – согласилась ее беременная подруга. – Самая настоящая.

– Но кого ты родишь от него, вот вопрос. Если это батька Кучерём?

– С ужасом думаю о том дне.

– А ведь он придет небось за дитятей-то своим, а? – лукаво спросила Катерина.

– Может быть.

– А может, и за тобой явится?

– Не накаркай. Хотя... я не отказалась бы его принять еще разок, – еще более лукаво улыбнулась Агафья.

– Разок в месяцок, да? – съязвила Катерина. – И каждый раз с перстеньком.

– Тогда пусть раз в недельку.

– Да ты так царицей мира скоро бы стала. С такими-то богатствами.

– Не только из-за перстеньков хотела бы. Если честно. Плоть закипает, когда о нем думаю. Он со мной такое делал... – Она даже руку к груди приложила. – Ой-ой-ой...

Катерина покачала головой:

– Говорила уже: срамная ты баба, Агафьюшка. Бесстыдница и развратница.

– Да какая уж есть.

Но и это было не все. У Агафьи сны начались, и не простые – пророческие. Первым, что ей приснилось и напугало ее, был пожар – горел сельский элеватор. Ночью горел. Пламя было на всю округу. Клубы черного дыма с огнем и бешеными искрами так и летели столбом в ночное небо. Агафья проснулась, соскочила с постели, бросилась к окну. Все было тихо – спало Синеборье и видело сны. Но утром Агафья не стерпела и позвонила в офис председателя, сказала, что беду видела. Пожар на элеваторе. Ее не послушали. Тогда она посоветовалась с Катериной, и обе, посидев в интернете, пришли к выводу, что во сне Агафья видела не синеборский элеватор, а соседний – чернодубский, что в селе Черная Дубрава. Позвонила туда, предупредила, мол, так и так, а ей возьми и ответь: вы что, нам угрожаете? Шантажируете? Теракт готовите? «Дураки вы», – только и сказала она. А через три дня сгорел чернодубский элеватор. К ней участковый заявился, свой, местный, Семен Семенович Петрухин, а с ним и соседский участковый, чернодубский, – Терехин, и стали дознаваться, что и как она видела. Она рассказала о своем сне. Оба только покачали головой, а свой, Петрухин, даже сказал: «Ну ты даешь, Агафья. Прежде за тобой такого не водилось». Не поверили, короче. Мимо ушей пропустили. А потом и спросил свой участковый, что было, разумеется, куда важнее: «А живот откуда взялся?» Надо было что-то соврать – и она соврала. Жених у нее в городе появился. Сейчас он в затяжной командировке в Китае. Скоро уедет она от них. Участковый, примерный семьянин, только пожал плечами: «Что ж, поздравляю. В Китай только не умотай – китайцы, говорят, злые до работы, а ты баба ленивая, не приживешься». – «Не переживайте, Семен Семенович, за меня муж будет работать, – парировала Агафья. – И где вы красоток видели, чтобы у них руки в мозолях были?» – «Ну-ну, красотка», – кивнул участковый.

А потом еще один тревожный сон – на этот раз мельница обвалилась. Именно такая, какая была в частном владении и стояла на местной речушке Змеевке. Где та особенно извивалась и течение набирало силу. Старинная была мельница. Агафья об этом рассказала хозяину – и он отмахнулся. Вот еще, глупость какая! Какая-то беременная пророчествует, а если сказать прямо – каркает. Через три дня его мельница рухнула в реку. Сложилась как карточный домик. И вот тут уже о даре предсказания Агафьи Скороходовой понеслось по всему селу. Донимать стали с расспросами, но она ото всех отмахнулась. Сказала только: «Уйдите. Если чего приснится, сама первая расскажу».

И вскоре рассказала: в Синеборье детский садик горел. Она даже увидела, как проводку закоротило. Администрация не поскупилась, вызвала из области электриков, вроде как непьющих, и те сказали: да, проводка была аварийная, и странно, как садик еще раньше не сгорел. А молодой беременной женщине грамоту отпечатали: «За мужество и помощь в борьбе с пожарами».

Именно тогда с Агафьей и стало хуже. С ее головой. Она как будто умом тронулась. Эти предсказания словно жизнь из нее выманивали. В те дни и потянуло ее на Медвежью горку. И стала она туда ходить каждый божий день. Стояла и смотрела вдаль, словно ждала кого-то, призывала, вымаливала. С Катериной они теперь общались мало, да та больно и не настаивала: как общаться с блаженной подругой? Которая как будто и слышит тебя, и не слышит, а позовешь, может отозваться, а может и нет. И с каждым днем, чем сильнее округлялся живот Агафьи, тем эта тонкая нить становилась еще тоньше. Рвалась связь Агафьи Скороходовой с этим миром.

Катерина приносила ей на Медвежью горку обеды, говорила с подругой, но та все чаще и не отвечала даже. «Ну что ты там видишь, скажи, Агафьюшка, что?» – спрашивала Катерина. «Его вижу, – однажды ответила ее блаженная подруга. – Готовится он прийти сюда во славе своей огненной и громоподобной». – «Да кто он-то?» – вопросила ее подруга. «Хан Кучерём, – ответила Агафья низким проникновенным голосом. – Царь Кучерём. И если плохо встретить его – беда вам всем». И ведь как сказала: «вам», не «нам». Словно сама отделила себя ото всех остальных. После этого они толком уже и не говорили.

А там в Синеборье и два гостя из областного центра пожаловали – сыщик Андрей Петрович Крымов и журналистка Кассандра Лопухина, до которых докатились слухи о пророчице из далекого села Синий Бор.

– Ну что, все я вам рассказала, что вы хотели услышать? – спросила Катерина, когда и чай был выпит, и пряников и баранок поубавилось. – Тянет мой рассказ на тостер? Не продешевили?

– Да нет, – покачал головой Крымов. – Он и на пылесос потянул бы. Но уговор есть уговор. Какой же совет вы хотели получить от меня, Катерина?

– Что нам делать, когда батька Кучерём за своим дитятей заявится?

– Вы это серьезно?

Катерина пожала плечами:

– Не знаю. Но сама ответить не могу.

– Да, это задачка. А вы слышали стародавнюю историю, ей уже полвека, как тут у вас в Синеборье старинное кладбище размыло...

– Ага, слышала. Про черепушки младенцев с рожками.

– И что думаете?

– Правда или нет?

– Вроде того.

– Кладбища того не осталось – снесли его. А легенда эта быльем поросла. Сейчас таких фильмов ужасов насмотреться можно, что куда там нашему кладбищу. А вы и этот рассказ перехватили?

– Чтобы лукошко полным было. Если ваш край такой богатый на подобные истории.

Вскоре они прощались в дверях дома милой самогонщицы Катерины.

– А вашу подругу Агафью вы берегите, – посоветовал ей Крымов. – Я бы мог поговорить со знакомыми врачами, и если те согласятся – в город ее забрать. Ей УЗИ уже делали?

– Она больницу нашу стороной обходит, будто там беда ее ждет, – пояснила Катерина. – Что ж, милые люди, – она призывно посмотрела на Крымова, – прощайте. Хотя, может, еще и увидимся.

Детектив и журналистка уже три часа ехали в ту сторону, о которой так много услышали в этот день. Едва вырулили на трассу, как Кассандра спросила:

– Ну что, Андрей, домой или туда, куда сердце зовет?

– А куда меня должно звать сердце? – поинтересовался Крымов.

– За тридевять земель.

– За тридевять – далековато, милая девушка.

– Перелетим по мосту их речушку Змеевку, там мимо лесов и степей, к вечеру будем у Ледяной пустоши. На самом краешке земли.

– Так тянет?

– А тебя нет?

– Хорошо, едем, – вдруг согласился он.

Степи и степи, край татар и калмыков, ногайцев и киргизов. Край степных людей, которые веками совершали набеги на города и села, на крепости оседлого храброго народа, продвигавшегося все глубже в чужую территорию. Как когда-то те же степняки продвигались по территории людей городов, всех безжалостно вырезая, угоняя в плен, все сжигая и уничтожая на своем пути. Такое вот взаимодействие культур. То и дело им встречались стада баранов, оглашавшие дружным блеянием округу, пастухи на лошадях, а дальше стали появляться и отдельные стада залетных сайгаков.

Когда солнце садилось, они остановились на трассе – справа от них, в сторону Казахстана, открывались бескрайние просторы. Именно там, на юго-востоке, и была Ледяная пустошь.

– Что скажешь, Андрей? Может, еще проедем?

– По степи?

– Хоть немного – вон какая ровная поверхность.

Голосок ее звучал жалобно – бесстрашной журналистке хотелось вперед и вперед. Крымов рассматривал в армейский бинокль эти бескрайние дали, по которым уже стелилось красное солнце. Золотые степи и рдяной закат превращали их и впрямь в былинные земли кочевых народов.

– Были бы на джипе, я бы рискнул, – ответил детектив. – Но на «Форде» застрянем – и все, считай, влипли. Постой, постой... – пробормотал он.

– Что?

– Кажется, я что-то вижу. Неужели?

– Да что, что?

– На, посмотри туда. – Он передал девушке бинокль.

Она быстро перехватила его и тоже внимательно стала смотреть вдаль.

– Да, да! – вдруг вырвалось у нее.

– Видишь?

– Неужели они?!

– Возможно, очень возможно, – пробормотал Крымов.

Там, в сгущавшейся розовой дали, высились верхушки трех холмов – три древние гробницы трех демонов этой земли.

Ближе к ночи Крымов и Кассандра вернулись в Царев. Детектив высадил пассажирку у ее дома, журналистка намеревалась немедленно сесть за статью, хотя наброски, зевая, делала уже по дороге. Сам поехал домой отсыпаться.

Но перед сном позвонил Долгополову.

– Каковы новости? – спросил бодрый старик.

– Новостей полное лукошко. Встреча с краеведом Суровцевым меня вдохновила. Такого узнали! Например, о младенцах с рожками со старинного затонувшего кладбища.

– Ого!

– Местные легенды и сказы о трех страшных демонах, сыновьях матери-земли.

– Так, тоже неплохо.

– Найти бы ту главную легенду да почитать.

– Найдем – почитаем.

– Вы оптимист.

– А когда было иначе?

– А еще бородатый батька Кучерём, неутомимый похотун без возраста, он же царь Кучерём, возвращавшийся на землю из подземного царства за новыми женами. Оплодотворил очередную барышню – и назад. А еще есть местная пифия – красотка Агафья Скороходова, беременная блудница.

– Почему пифия?

– После того как она совокупилась в начале этого года с батькой Кучерёмом в собственной бане, это по ее рассказам, у нее появились сверхспособности. С недавнего времени стала видеть будущее – катастрофы, связанные с ее краем...

Крымов создал интригующую паузу.

– Договаривайте, Андрей Петрович, чего тя-нете?

– Есть еще и закуска, – хитро заметил Крымов. – Которая тянет на основное блюдо.

– Да говорите, говорите.

– Какой вы нетерпеливый, Антон Антонович. Завтра все увидите сами.

– Только пораньше, господин сыщик. На зорьке!

– Не подгоняйте – я выспаться должен. Весь день за баранкой.

На том они и попрощались.

2

Рано утром Крымов принял душ, выпил кофе и рванул на край города в гости к Антону Антоновичу. Завтракать не стал – старик своих гостей никогда голодными не оставлял. Именно Антон Антонович вдохновил их на эту экспедицию. Сказал: «Район Синеборья – кладезь загадок. И загадок порой страшных. У них там целый заговор против цивилизации и всего рода человеческого. Поезжайте – разузнайте».

И вот он все разузнал и вернулся с новостями. Поговорить было о чем.

Хорошо отоспавшийся Крымов, немного постояв в городских пробках, через час проскочил по бетонному мосту через речку Полушку, влетел в дачный поселок Яблоневый и скоро притормозил у хорошо знакомого зеленого забора, за которым еще цвел пышный августовский сад, только готовясь к близкой осени, а дальше стоял двухэтажный каменный домик с яркими наличниками. В этом домике и жил-поживал его куратор – Антон Антонович Долгополов, мудрец и волшебник, бодрый старичок без возраста. Потому что жил он несказанно долго, и сомнений это никаких не вызывало даже у скептика Крымова. Впрочем, скептика уже бывшего: когда он познакомился с Антоном Антоновичем, мир открылся ему совсем с другой стороны и в иных красках, чем его представляли учебники по естествознанию.

Андрей снял цепочку, толкнул вперед дверцу калитки, закрыл за собой, прошел половину пути, но затем направился не к дому, а свернул налево – в дикорастущий и ярко цветущий фруктовый сад Антона Антоновича Долгополова. В сад почти что волшебный, столько тут росло всякой вкуснятины.

Хозяин дома в спортивном костюме ждал его в саду у круглого стола. Тут уже стоял и электрочайник, и пряники и конфеты в больших вазочках, моченые яблоки в миске, хлеб и сыр, и варенье собственного производства нескольких сортов в маленьких вазочках. А еще стояла бутылка самодельной наливки и хорошо знакомые Крымову высокие стопарики на широких ножках.

Маленький, немного косолапый, с пенной седой шевелюрой и точно такими же разросшимися в стороны кустами бакенбард хозяин прохаживался вокруг стола. Всегда проницательный, ловкий, готовый к бою. Таким его выдрессировала долгая, очень долгая жизнь. Увидев гостя, шагающего к нему по тропинке, старик расцвел улыбкой:

– Доброе утро!

– Доброе, – откликнулся Крымов, держащий в руке коробку.

– Ну-с, господин сыщик, что за сюрприз?

– Не хочу это ставить рядом с вашим чудным вареньем, – кивнул Крымов. – Давайте-ка пищу в сторону.

– Давайте-ка, – кивнул Долгополов, уже понимая, что ему привезли нечто очень интересное.

И он не обманулся, когда его младший коллега выложил на газету необычные черепки.

– Да-с, вот это находка! – глядя во все глаза на останки странных младенцев, приговаривал Антон Антонович. – За такое любой антропологический музей дорого бы заплатил! Прогадал этот ваш краевед Суровцев.

– Краевед Суровцев рассчитывает на большую документальную киноэпопею, – пояснил Крымов, – у него свои амбиции.

– Хорошо, что вы ему не сказали правду.

– Какую именно?

– Что существование этих черепков никогда не будет предано огласке.

– Серьезно?

– Разумеется. Зачем смущать хлипкие умы простых граждан?

– Может, вы и правы.

– Я всегда прав. Я слышал об этих черепках и даже видел мутные фотографии.

– Так вы знали про них?

– Мой человек, проработавший в архивах КГБ долгие десятилетия, просветил меня.

– А нас с Касси, значит, как слепых котят бросили?

– И не напрасно – вы всё узнали сами. Садитесь, чего вы всё на ногах-то топчетесь?

– Не хочу пить чай рядом с этими находками.

Оставив черепки на одной стороне стола, они сели напротив.

– Наливочки? – спросил Долгополов.

– Какая на этот раз?

– Смородиновая.

– Отлично.

Хозяин дома сам разлил напиток. Андрей взял стопку.

– Думаю, наше задание мы с Кассандрой выполнили на отлично, – заметил он.

– Более чем. За результат и выпьем.

Они чокнулись и выпили. Закусили мочеными яблоками.

– Пятьдесят с лишком лет назад органы замяли находку, – заметил Долгополов. – И уничтожили кладбище. Как интересно. Ведь сейчас в их архивах хранятся десятки таких черепков вместе с костями. На них бы посмотреть. Уверен, там и хвостики можно было бы отыскать.

– Очень возможно, – кивнул детектив. – Ну что, готовы послушать?

– Еще бы! – даже растер ладони Антон Антонович. – Но перед этим выпьем еще по одной.

– Непременно.

Они выпили еще по одному стопарику смородиновой настойки, и Крымов взялся пересказывать события вчерашнего дня во всех подробностях. Бодрый старик слушал его с величайшим вниманием и время от времени сыпал восхищенными междометиями.

– Кстати, я же вам не показал трехглавого дракона, глиняную статуэтку, которую Суровцев изъял, если так можно сказать, а попросту говоря – украл, у черного кладоискателя Коломойкина. Тот рылся в одном из тех курганов в Ледяной пустоши. Хотел найти великий клад. Вот, смотрите, Антон Антонович. – Андрей вытащил из сумки завернутый в тряпку артефакт. Я и на телефон его нащелкал, а потом выпросил. – Он поставил фигурку перед стариком. – Таинственный Марагадон. Когда Коломойкин спятил, он так и кричал: «Сюда не ходить! Прочь! Прочь! Я стою на страже, Марагадон!»

– Выходит, Марагадон – это либо этот сам трехглавый монстр, либо одна из его голов. Да, Крымов?

– Поди пойми. Но похоже, что так.

– Придет время – поймем.

– Но Коломойкин должен был как-то познакомиться с Марагадоном, иначе откуда бы он знал его имя, да еще предупреждал его? Видимо, этот Марагадон взял его к себе в услужение? И свел с ума, по ходу.

Долгополов слушал его и кивал:

– Отличная дедукция – вот что значит следователь. Навестить бы нам этого самого Коломойкина. Показать ему трехглавого дракона. А мне бы поколдовать над ним.

Крымов хитро прищурил глаза:

– Как над той спятившей девочкой? Которую вы привели в чувство?

Было дело – один ученый своим преображением, физическим и духовным, приняв личину одиозного доктора Фауста, свел юную любовницу с ума, а опытный маг и волшебник Антон Антонович, назвавшись профессором экстрасенсорики, вытащил ее из этого состояния.

– А почему бы и нет, Андрей Петрович? Представляете, сколько бы он смог нам рассказать, этот Коломойкин?

– Опять надевать белые халаты?

– Вам необязательно – вам хватит удостоверения полицейского, следователя по особым делам, который распутывает сложное дело о похищении драгоценностей. – Антон Антонович тоже хитро прищурил глаза, будто соревновался с Крымовым. – Кто встанет у нас на пути?

– Если сейчас запрыгнем в машину, будем в той больнице часа через полтора – она на другом конце города.

– Допьем чай – и в путь.

Закаленные в огне тысячи лет назад три головы были обращены к зрителю, глаза смотрели так, чтобы навести ужас, пасти были оскалены.

Крымов поочередно указал пальцем на каждую голову:

– Но что за странные знаки у них на лбу? У левого монстра – вертикальный ромб, у правого – горизонтальный. У среднего на лбу полумесяц рогами вверх.

Слушая его, Антон Антонович кивал:

– Да, это весьма странные знаки. Может быть, нам нужно найти рисунок, который сложится из этих трех знаков? И вот он-то объяснит многое. Сколько загадок. Но без Коломойкина – никак.

Они проезжали через центр города, когда ожила трубка Крымова – это была Кассандра.

– Ну, что сказал Антон Антонович о нашей поездке? – спросила журналистка.

– Он в восторге, – ответил Крымов. – Чем занята?

– Ищу новые повороты в нашей истории.

– Есть поворот: через пять минут будем проезжать мимо твоей редакции – можешь присоединиться.

Долгополов повернулся к младшему компаньону:

– Наша Касси?

– Она самая.

– Берем с собой.

– А куда вы? – спросила девушка.

– В психбольницу, – четко ответил Крымов.

– Зачем?

– Догадайся.

– К Коломойкину?! – догадалась находчивая Кассандра Лопухина.

– Точно.

– Я с вами!

– Корки журналистские не забудь.

– Не забуду!

Через пять минут они увидели ее стоящей в условленном месте недалеко от дверей редакции, посреди шумной улицы, на краешке тротуара. Джинсовый костюмчик, спортивная сумка через плечо, горящие в полуденных лучах солнца рыжие волосы и такое же в густых веснушках сияющее лицо. Кассандра жадно выглядывала старый «Форд» Крымова, а увидев его, замахала им руками, как будто они могли проехать мимо. Крымов притормозил, Кассандра буквально запрыгнула в машину на заднее сиденье.

– Привет, Андрей, привет, Антон Антонович!

– Привет, голубушка, – отозвался Долгополов. – Не боишься трех Наполеонов и двух Александров Македонских на десять квадратных метров?

– Когда я с вами, я ничего не боюсь, – отозвалась Кассандра.

– Молодчинка! – усмехнулся бодрый старик.

1

Областная клиника для душевнобольных имени Корсакова стояла на окраине города за высоким чугунным забором и голым садом с одинокими березами и редкими скамейками вдоль аллей. От мира стояла подальше, от его больших и малых радостей, соблазнов и надежд. Недаром такие заведения в прежние времена называли «домами скорби». Тут, как тени, бродили люди, забывшие, кто они, какой сейчас век и даже тысячелетие, часто носящие чужие имена, сами присвоившие их себе. Можно сколько угодно смеяться над старой темой, но до сих пор в таких вот заведениях живут Наполеоны и из тесных палат с мягкими стенами, обмотанные рукавами смирительных рубашек, выигрывают свои Ватерлоо и управляют миром.

Крымов и Долгополов проехали мимо чудесного августовского парка за оградой, вдоль которой с внутренней стороны рос плотный зеленый вьюн с широкими листьями, лишь иногда открывая аллеи. Пейзаж портили разве что редкие пациенты в больничных халатах, которых сопровождали либо санитары, либо посетители – несчастные родственники спятивших бедолаг.

– Гениальные полководцы брали города стремительным штурмом, – сказал у ворот в психбольницу Антон Антонович, уже театрально хмуря седые брови. – Внезапным нападением под покровом ночи. Сейчас день, но мы будем ошеломляющи и беспощадны.

– Полностью с вами солидарен, – подхватил Крымов. – Пленных не берем?

– Нет, и за спиной не оставляем никого.

– Какой вы все-таки жестокий, – жизнерадостно заключила Кассандра. – Даже страшно, Антон Антонович.

– О да, я такой, – кивнул Долгополов и направился к будке охранника, который должен был стать первой жертвой его беспощадной жестокости и фантастического коварства.

Этот сдулся мгновенно. Второй жертвой после охраны стала регистратура, третьей – заведующий отделением, четвертой – лечащий врач. Корки Московского института психиатрии, степень доктора и звание профессора, а к тому же такая сражающая наповал импозантная внешность, какой обладал Антон Антонович Долгополов, могли вызвать чувство благоговения у кого угодно. Да и фамилия, собственно, как имя и отчество, у него были говорящие – Лев Львович Умнов. Крымов был повышен в звании до подполковника полиции, инспектора по особо важным делам, но больше всех, как это ни странно, настораживало присутствие журналиста.

– А зачем вам пресса? – осторожно спросил заведующий отделением Старостин, когда Кассандра отошла посмотреть на стенды.

– Ваш пациент, очень возможно, похитил ценнейшие артефакты из древней могилы, – ответил Крымов, вытащил из кармана и показал врачу фотографию предполагаемого Марагадона.

– Это артефакт? – с сомнением спросил доктор.

– Еще какой. Ему семь тысяч лет, если не больше. Предполагает новые повороты в развитии евразийской цивилизации.

– Ого.

– Представьте себе. Информация просочилась в прессу, дело получило огласку, редактор попросил своего друга мэра прихватить лучшую журналистку.

– У самого мэра попросил? – сморщился заведующий отделением Старостин.

– Разумеется. Но вам-то какая разница? – спросил подполковник, следователь по фамилии Жесткий. – Ваша дело – лечить, а наше дело – найти похищенные артефакты.

– Очень хорошо, ищите, только сильно не тревожьте больного, лечащий врач расскажет, как вести себя с ним наилучшим образом.

– Наилучшим образом будет привести его в чувство, – вдруг мрачно заявил маленький профессор с пенной седой шевелюрой и точно такими же бакенбардами, – и дознаться, что к чему.

– Это решительно невозможно, – покачал головой заведующий отделением. – За эти годы он прошел немало процедур, и никакого результата.

– Дабы решить, что возможно, а что нет, я прилетел сегодня утром из Москвы, так что дайте мне поработать на общее благо.

– Прошу, – указал рукой на палату заведующий. – А вот и лечащий врач – доктор Петров.

Пока молодой доктор Петров говорил о навязчивой мании, причиной которой, несомненно, послужило сильнейшее душевное потрясение, профессор снисходительно морщился, подполковник полиции нетерпеливо хмурился, и только журналистка слушала доктора с огромным вниманием. Ей все было интересно! Она записывала все диалоги на диктофон, что очень не нравилось заведующему Старостину.

– Он в смирительной рубашке? – спросил профессор Умнов, когда лечащий доктор закончил. – Бросаться не будет?

– Разумеется, в смирительной, – кивнул заведующий отделением. – Этот Коломойкин уже пытался бежать. Он то тихий, то не очень. Сейчас не очень. Призывал своего Маргадуна, или как там его, Алексей? – кивнул он лечащему врачу. – Марагнуда?

– Марагадона.

– Точно. Вот имечко-то! Придумал ведь. Перетолкал тут всех, перепугал, двоих укусил, один очень нервный наш пациент даже в припадке по полу катался от страха, пока его самого не упаковали. Так что да, и в рубашке, и даже привязан к койке. На всякий случай.

– Показывайте больного, – распорядился подполковник, и когда дверь перед ними в палату открылась, вытянул вперед руку: – Профессор, прошу. Все наши надежды на ваш медицинский опыт, на ваше знаменитое искусство исцеления.

– Сделаю что смогу, – заверил его маленький бойкий старичок-доктор. – А могу я многое.

Впятером они перешагнули порог небольшой палаты. Коломойкин лежал связанный по рукам и ногам на своей койке. Тут он был один две койки у другой стены пустовали.

– Отдельный кабинет? – удивился профессор Умнов. – Любит комфорт? Склонен к философическому одиночеству?

Журналистка за спинами врачей тихонько прыснула. Те обернулись, но она встретила их взгляды с непроницаемым деловым лицом – не придерешься. Правда, и с весело пылающими веснушками и смеющимися синими глазами.

– Говорю же, он плохо уживается с другими пациентами – наводит на них страх, – объяснил ситуацию заведующий. – Поначалу мы надеялись, что его заберут родственники, но таковые, увы, не нашлись. Время от времени мы кладем к нему в палату кого-нибудь, когда с местами туго, как правило, по весне или по осени, когда у бедолаг сезонное обострение, – говоря это, он непроизвольно морщился, – но больные становятся с ним еще более нездоровыми. Честное слово. Правда, Алексей?

– Да, – подхватил эстафету доктор Петров. – Нервные становятся с ним совсем дергаными, дерганые – настоящими психами, а настоящие психи – буйнопомешанными.

– Странно он на них действует, – покачал головой заведующий отделением. – Очень странно. Будто обладает какой-то особой силой.

– Силой, – почесал подбородок профессор Умнов. – Это интересно...

Старостин подошел к койке.

– Ну что, Константин Евгеньевич, как настроение?

Коломойкин дернулся, но тщетно. Скорбную кровать обступили и остальные посетители. По несчастному пациенту было видно сразу: человек лишился рассудка если не на все сто, то на девяносто девять процентов точно.

– А я говорил: не надо бросаться на людей, – профессиональным тоном, вкрадчивым и располагающим к лирическому диалогу, продолжал заведующий отделением. – У нас так: напроказничал – держи ответ. – Говоря это, он взглянул на сопровождение, как бы призывая их стать участниками вразумляющей беседы. – Одним словом: попался, который кусался!

– Рррр! – прорычал черный кладоискатель Коломойкин.

– Нет-нет, рычать не стоит, мы пришли с миром, – покачал головой Старостин. – Не так ли, дамы и господа?

– Так, так, – кивал профессор Умнов.

– Только с миром, – энергично кивнула журналистка. – Вот ведь несчастный...

Увидев девушку, Коломойкин стал менее грозным. Даже придурковато улыбнулся и пустил из уголка губ слюну.

– Вы ему понравились, голубушка, – оглянувшись на девушку, заметил профессор Умнов.

– Я просто счастлива, – ответила та.

– Ы-ы-ы! – призывно простонал Коломойкин.

Глядя на безумца, все тяжело вздохнули. Какое же чувство превосходства испытывает человек с ясным рассудком, когда перед ним оказывается такая вот развалина!

– Так в чем заключается ваше искусство, профессор? – осторожно спросил заведующий отделением.

– В наложении рук, – мрачно ответил бодрый старик.

– Наложении рук? – совсем уже кисло сморщился заведующий Старостин, но легкий интерес вспыхнул в его глазах. – Как это?

– Накладываю руки, как еще? Делюсь с пациентом исцеляющей энергией, – объяснил профессор Умнов. – Эту практику я изучал в Тибете.

– Ого! И когда же? Я тоже бывал в Тибете.

– Лет этак двести назад. С вами мы тогда точно не пересекались.

– Смешно, – кивнул заведующий Старостин.

– А выглядите вы значительно моложе, Лев Львович, – бодро подхватил шутку доктор Петров. – Всего лет на... – Он осекся.

– И на сколько же я выгляжу? – холодно поинтересовался Умнов.

– Всего на сто, – сказал Петров и тут же смутился. Профессор следил за ним взглядом опытного охотника. – Простите, на семьдесят пять.

– То-то же.

– Лев Львович – специалист высокого класса, другого такого нет, – переводя разговор в деловое русло, заверил врачей-психиатров подполковник полиции Жесткий. – Мы товарища Умнова вызываем только в экстренных случаях.

Профессор отпихнул доктора Петрова и подошел к изголовью койки. Чувствуя недоброе, Коломойкин смотрел на него затравленно и зло.

– Ну что, бедняга, как дела?

– Рррр. – Коломойкин зарычал, но тихонько, затравленно – старик явно внушал ему опасение, как сильный зверь – более слабому.

– И все-таки, наложением рук – как это? – спросил Старостин, которого не учили подобным методам в медицинском институте, да и в Тибете, по всей видимости, тоже.

– Руку протяните, – сказал профессор.

– Вам?

– А кому же еще? Впрочем, можете протянуть руку подполковнику полиции Жесткому. У него такое рукопожатие – пальцев недосчитаетесь. Каменная десница!

– Я понял, – кивнул Старостин и осторожно протянул профессору правую руку с обручальным кольцом. – Вот моя рука.

Увидев, как задорно и притягательно сверкнуло золото в солнечном луче, падавшем в окно, Коломойкин жалобно взвыл.

– Золотко, – не совсем членораздельно промычал он. – Золотулечко...

– Реагирует, – заметил подполковник Жесткий. – Выходит, кое-что помнит. Зря вы на него наговариваете, доктор. Не совсем дебил.

Профессор Умнов перехватил руку Старостина и сжал его пальцы.

– Чувствуете?

– А что я должен чувствовать? – спросил заведующий отделением и с деланой улыбкой перехватил взгляд доктора Петрова.

Профессор сжал его руку покрепче.

– А так? Что чувствуете?

Старостин все еще кисло улыбался, но потом глаза его стали открываться все шире и шире.

– Ого, ого! – стал повторять он. – О-го-го! Вот это да!

– Горячо?

– Очень горячо!

– Обжигает?

– Да! Мамочки, вот это сила у вас! Жар по всему телу!

– А теперь вы с доктором Петровым выйдете из палаты, – жаля взглядом начальника отделения, медленно проговорил профессор, – направитесь к себе в кабинет, сделаете нам чаю и будете ждать, а мы подойдем чуть позже.

– Руку отдайте, будьте так любезны.

– Рано. Вы все поняли? Делаете чай и ждете.

– Хорошо, все так и сделаем, – глядя в глаза бодрого старика, зачарованно ответил заведующий отделением. Прекратив вырываться, он рассеянно заморгал: – Кажется, я вижу фрагменты своего детства. Вижу маму и дядю Федю... А какой чай предпочитаете?

– Зеленый, – ответил профессор Умнов и отпустил руку.

– Боже, – пробормотал Старостин, растирая свободной рукой недавно плененную руку, – как будто кипяток...

– И что дядя Федя делал с вашей мамой? – спросил профессор Умнов.

– Кажется, они целовались. Украдкой. На кухне.

– Как романтично. А где был папа, если не секрет?

– У них к тому времени разладилось, – печально вздохнул Старостин. – Временно.

– Ясно. Мама ваша не промах. Времени не теряла. А теперь ступайте и дайте нам поработать, – приказал профессор.

– Да, конечно, – все еще будто бы находясь в полусне, ответил заведующий. – Алексей, уходим. Пусть коллега займется своим делом.

– Что это было? – уже в дверях обернулся на странных посетителей молодой доктор Петров. – Что за аттракцион?

– Боже, боже, я как будто помолодел лет на десять, честное слово, – уводя его, бормотал Старостин. – Вот это энергия, вот это дар... Мне за шоколадом послать? – обернулся он к профессору. – К чаю?

– Я люблю черный, – не оборачиваясь, ответил профессор Умнов.

– Все будет! Все!

– И дверь закройте с той стороны.

– Разумеется!

Два доктора закрыли дверь с той стороны. Последнее, что услышали целители, были слова, брошенные Старостиным Петрову: «И не вздумайте им мешать! Ни в коем случае!»

– Так вы и так можете? – ошеломленно спросила Кассандра у Долгополова. – Я про ваши руки. Вы же ему что-то внушили? Правда? – Она взглянула на сыщика. – Вошли в контакт, обожгли, а потом внушили, да? Андрей? Это же гипноз?! Лев Львович... тьфу!.. Антон Антонович ведь его загипнотизировал, да?

Крымов пожал плечами: мол, все возможно.

– А что вам не нравится, деточка? – спросил бодрый старик у девушки.

Она отчасти возмущенно заморгала:

– Вы можете человека вот так?!

– У нас нет времени рассусоливать, – объяснил ситуацию Антон Антонович. – Сомнительное для спокойной работы заведение, нестабильный пациент, общая нервная ситуация. И еще вы с дурацкими расспросами. К делу! Вы, Крымов, следите за тем, чтобы он не вырвался. Возможен прилив сил. Сейчас я буду превращать его в человека. Попытаюсь по крайней мере. Вопреки теории Дарвина ускорю эволюцию превращения обезьяны в человека.

– Я прослежу. Но с той девочкой получилось, – заметил Крымов. – Когда мы за доктором Фаустом гонялись.

– Та девочка свихнулась накануне, а этот кадр уже пять лет балдеет в таком вот обезьяньем состоянии. Если его мозги спеклись окончательно, то хрен что выйдет. – Низкорослый Долгополов встал на носочки и плюхнулся на кровать больного, глаза Коломойкина раскрылись в ужасе, словно старичок с пушистыми седыми волосами, расходившимися, как у клоуна, в стороны, и пенными бакенбардами собирался его придушить. – Но я постараюсь.

– Мне уже страшно, – тихонько сказала Кассандра.

– А вы отойдите, милая, на пять шагов. Я не шучу.

Кассандра послушно отступила.

– И не забудьте все заснять, – напомнил ей Антон Антонович. – Начинайте прямо сейчас.

– Точно! – вспомнила журналистка и вооружилась телефоном.

Долгополов тем временем потянулся к стянутому ремнями пациенту, тот взвизгнул и забился, звериным чутьем понимая, что ему конец, но тут старичок прихватил его виски цепкими лапками и сжал черепушку, в которой последние пять лет творилась всякая чертовщина. И тут что-то случилось – больной, выпучив на истязателя глаза, затих. Он еще несколько раз слабо дернулся, потом его глаза как будто остекленели и закатились.

– Он так у вас не помрет? – тихонько спросил Крымов.

– Тсс! – шикнул на него Антон Антонович.

– Понял.

– Коломойкин, Коломойкин, – грозно воззвал к больному Долгополов. – Ты слышишь меня? Где ты прячешься? Выходи ко мне! Откликнись! Подай знак, что слышишь меня! Коломойкин, подай знак!

На губах больного образовалась пена. Пузыри набухали и лопались.

– Подай знак, Коломойкин! Костя, сволочь, выходи на свет божий!

И вдруг больной хриплым низким голосом медиума сказал:

– Слышу тебя! Слышу!

– Мне страшно, – за спиной Долгополова повторила Кассандра. – И теперь по-настоящему.

– Тсс! – теперь уже приказал Андрей Крымов. – Снимай!

Долгополов продолжал:

– А теперь расскажи, Коломойкин, где и когда ты встретил своего степного бога? Своего кумира, своего повелителя!

– Повелитель, мой повелитель! – хрипло взвыл душевнобольной.

– Да! Он самый! Что прячется в кургане посреди Ледяной пустоши!

– Повелитель недоволен мной! – готов был заплакать пациент.

– Почему?

– Я хотел ограбить его!

– Знаю! Но он простил тебя.

– Простил?

– Да. Марагадон простил тебя!

– Марагадон, Марагадон! – услышав знакомое до боли имя, завыл Коломойкин. – Повелитель! Мой повелитель!

Крымов прошипел:

– Антон Антонович, хотелось бы потише, а то санитары сбегутся.

Кассандра с опаской оглянулась на двери. Но Долгополов только гневно зыркнул на коллегу:

– Тихо! – И вновь обратился к пациенту: – Где ты встретил его? Кто тебе рассказал о нем? Как и когда ты направился в его земли? Говори!

– Скажу, скажу, – пролепетал больной.

– Говори же!

Пациент сознавался неохотно, из него как будто клещами вытягивали слова. Но главное – он говорил. Экстрасенсорная сила Антона Антоновича была больше его страха.

– Ефимыч сказал мне: «За лесами, за долами, на мертвой земле, зовется она Ледяная пустошь, есть три горы – это три гнезда трех сыновей земли! Они давно выросли и разбрелись, но их сокровища, сокровища их матери, подаренные детям, все еще там! Так говорит старая легенда! Так мне бабка рассказывала, а ей – ее бабка, и так в глубины веков!»

– Хорошо, дальше.

– Боюсь, боюсь!

– Не бойся, Коломойкин, говори! А то кара тебе будет за твои проделки небесная!

– Его кара страшнее – повелителя Марагадона!

Антон Антонович еще сильнее сжал голову несчастного.

– Так считаешь?!

– Горячо, горячо!

– Знаю! Божья кара страшнее, тупая ты скотина, говори же, а то сейчас и сгоришь!

– Хорошо, скажу, скажу!.. И мы собрались с Ефимычем и поехали.

– Вдвоем?

– Был еще его племянник – Петюнька.

– Хорошо.

– Здоровый такой бугай...

– Бугай? Отлично! Дальше.

– Ефимыч сказал: «У тебя, Костя, большой опыт в земле рыться, а у Петюньки сил на десятерых. Ты ему скажешь: копай – он до середины земли дороет, до самого ада!» – «До ада не надо», – говорю. «Да как скажешь, кладоискатель!» И поехали мы, куда Ефимыч сказал.

– На чем ехали?

– На «уазике» его. Долго ехали, пока не остановились перед полями и степями, их проехали, а там и граница Ледяной пустоши начиналась. Ночью мы увидели три больших холма – три черных горы на фоне синего ночного горизонта. Звезды над нами светили в ту ночь – не забыть никогда! И золотились те курганы...

– Да ты поэт, Коломойкин, – заметил Антон Антонович. – Дальше, гробокопатель. Что было дальше?

– У меня металлоискатель был самый лучший. Достался он мне от одного немца. Тот хотел клад хана Тохтамыша отыскать, на том месте, где его Тамерлан разбил. А потом нас замели, полиция местная, погоня была. Немец тот и бросил свой металлоискатель и скрылся навсегда. А я с тем металлоискателем три дня в лесах скрывался – он потом много что мне принес. – Даже улыбка появилась на губах у недужного. – Было дело...

Антон Антонович обернулся на Крымова и подмигнул ему. Кассандра тоже подошла и теперь стояла в ногах у пристегнутого к кровати больного.

– Класс! – прошептала она. – Вот разговорился-то несчастный! День воспоминаний! Вы и впрямь маг и волшебник, Антон Антонович.

Долгополов кивнул:

– Хорошо, Коломойкин, чеши дальше.

– Кого чесать? – не понял тот.

– Историю чеши! Говори, что дальше было.

– А дальше я с тем металлоискателем все три кургана обошел и понял, что копать нужно средний, что живой он.

– Живой – это как?

– Что заходят в него и по сию пору.

– Ух ты!

– А еще я понял, где этот проход есть. Нашел его. И указал своим приятелям, будь они неладны. И тут Петюня взялся за дело – как экскаватор рыл. Махал и махал лопатой. Осень была – темнело рано, светлело поздно. За пару часов до рассвета лопата Петюни ударила во что-то твердое. Гулко так ударила. Это был камень и ржавое железо. Скоро Петюня выбил дверь, и мы прошли дальше. И тут наши фонари ударили светом в сокровище: там статуэток было – не счесть! Почти все глиняные, но были из бронзы, а были из серебра. И все они изображали чудовищ. Страшные такие рыла с пастями, и головы с рожками.

– А трехголовые были?

– Всякие были. Я одну прихватил и в карман себе сунул. Глиняную. А потом и серебряную. И тоже в карман. Ефимыч и Петюнька тоже стали карманы фигурками набивать. И тут я как будто услышал: «Воры, тати, платить мне сторицей будете!» Я остановился. Но и Ефимыч с Петюнькой тоже остановились. «Слышали?» – спросил я. «Такое в курганах бывает, – ответил Ефимыч. – Слышал, читал». А Петюнька стал озираться и подвывать. И вдруг Ефимыч как зыркнет на меня: «А может, Костя, это ты нас запугиваешь?» – «Да с чего мне?» – «А с того, чтобы потом одному сюда прийти и порыться, а?» – «Совсем спятил, старый», – говорю. А голос в темноте вновь: «У меня шесть глаз! Грабите вы меня! Все вижу!» – «Кто ты?» – «Марагадон! – эхом ответил голос. – Царь Марагадон!»

– Шесть глаз это как? – не поняла Кассандра.

– Не догадываешься? – спросил у нее Крымов.

Долгополов отпустил голову несчастного кладоискателя, левую руку положил на темя, а правой рукой забрался в карман. И вытащил ту самую трехголовую статуэтку, что Суровцев украл у кладоискателя пять лет назад.

– Смотри, смотри, – повелительно сказал он.

И так нажал сверху на темя свихнувшегося Коломойкина, что тот вдруг ожил – глаза его вернулись на место, и он уставился на три обожженных в огне глиняных рыла.

– Марагадон! – выкрикнул он и отключился.

– Три головы – шесть глаз, – снимая сцену на телефон, поняла журналистка.

– Он концы не отдаст? – спросил Крымов.

– Разбудим, если что.

Долгополов спрятал фигурку обратно в карман.

– Мне его жалко, – пролепетала Кассандра.

– А не надо курганы рыть и могилы разворовывать. Не спать! – прорычал Антон Антонович. – Не спать! Ну?!

Коломойкин вновь открыл глаза, но ничего, кроме безумия и страха, в них не было. Долгополов вновь сжал его виски, и глаза бедняги опять закатились.

– Ты мне тут не придуривайся! Что дальше было? Ну, Коломойкин?!

– Дальше, – пробормотал тот. – Дальше...

– Да, именно так, что было дальше?

– А дальше было так...

– Ну? Ну?

– Ефимыч возьми и скажи: «Тьфу на вашего Марагадона! Петюня, прихвати лопатку и долбани Костю по голове» – «Чего?» – не понял я. «А чего слышал, Костя, дурья ты башка, – Ефимыч даже в лице изменился. – Неужто ты думал, мы тебя живым отпустим? Что делиться с тобой будем?» Тут и Петюня рассмеялся, да так, что я понял: конец мне пришел. А Петюня уже в этой тьме ко мне двинулся. И тут я взял и огрел фонарем Ефимыча, суку такую, по голове, а потом и толкнул его на Петюню. И поскакал назад – наружу! А сам думаю: выскочу я, а что дальше-то? Степь вокруг необъятная. Не скроешься. Не сбежишь никуда! И машина-то – Ефимыча. Ключ у него. Найдут и убьют! Выскочил я в самую ночь. Темнища! Оглянулся по сторонам и бросился бежать куда глаза глядят. Но бежал недолго. Потому что увидел, как идет ко мне в этой предутренней тьме высокий человек – призрак бестелесный. Без лица! Шел он грозно – надвигался тенью! А еще вижу, что голова его вроде как троится. То расходится, то сходится в одну. У левого голова с рогами, бычья вроде, средний мужик в шапке с бородой, а правый – не успел разглядеть. Я всего этого пока и не понял со страху, мало ли что в темноте привидится, но как закричал ему: «Спасите! Убивают! Там, в кургане, злодеи засели! Могилу расхищают! Меня сейчас убивать будут!» Что-то вроде того закричал.

Коломойкин осекся, словно вспоминая что-то очень страшное, о чем лучше было бы забыть вовсе. Кладоискателя затрясло даже, руки и ноги его напряглись, ремни буквально затрещали.

– Готовьтесь к худшему, Андрей Петрович, – предупредил младшего компаньона Долгополов. – Не ровен час выскочит! Тогда всех рвать будет. Как минимум – искусает.

– Кассандра, – выкрикнул Крымов. – Назад, быстро!

Журналистка бросилась к самой дальней стене. Но гробокопатель стал затихать, обхватившие его ремни ослабли.

– Тогда это и случилось, – пробормотал больной.

– Это – что? – вопросил Долгополов.

– Это! Оно! Чудо! Страшнее которого нет и не было!

А пациент клиники для душевнобольных хрипло продолжал:

– Остановился тот призрак. Человек-великан! И вдруг словно ветер захватил его, словно ураган закрутил...

– Молодцом, Коломойкин, дальше! – ободрил его жестокий и требовательный экстрасенс Антон Антонович Долгополов, работающий под псевдонимом «профессор Умнов». – Дальше, старатель!

– А может быть, это сам он был тем ураганом...

– Дальше, дальше!

– Человек-великан превратился в бурю! Трубой тот вихрь поднялся в небо. Земля затряслась у меня под ногами. А затем ураган стал стихать, вновь обретая черты человека. Но уже не призрака – другого!

– Какого другого? – заревел Антон Антонович. – Какого, Коломойкин?!

– Трехглавый великан рассыпался, – продолжал больной. – Из степного ветра и тьмы, стряхивая остатки урагана, вышел мужик в расстегнутом тулупе и шапке. Тот, что в серединке вроде как был. Он еще посох в руках держал.

– Мужичок в тулупе и шапке да с посохом? – поглядев на Крымова, вопросил Долгополов. – Надо же!

– Да, разве что высокий. Метра под два. И остановился передо мной. «Кто ты?» – спросил тогда я. «Имя мне Марагадон, – ответил он. – Хозяин этих степей, этой земли от края и до края. Шесть глаз у меня, шесть рук у меня и сила во мне всех ураганов и смерчей». И тут за моей спиной завопили убивцы – выдали себя. «Вон он, вон! – заорал Ефимыч. – Лопатой ему по башке дай, Петюнька! Да смотри, чтоб не убежал! Раза три долбани!» «Эти обижали тебя?» – спросил Марагадон. «Они!» – ответил я. И тут мужичок в тулупе и шапке как завыл-затрубил: «Ветер, ветер, мой слуга, забери этих псов нечестивых! Этих воров!» А я стоял – в землю врос – и не знал, куда смотреть, на человека тьмы или на подельников своих. «Развей их по полю!» И все же я оглянулся: Ефимыч и Петюня сами остановились как вкопанные. А потом налетел на них ветер, и взвыли они ранеными псами, но ветер в два счета порвал их на куски, превратив и Ефимыча, и Петюню в песок и пыль, и разнес по ночной степи. Только украденные из могилы фигурки и посыпались на землю. «Спасибо, – говорю, – Марагадон!» А он мне: «А сам ты что делал тут? Каким ветром тебя занесло?» А я стою и молчу. «Тоже рылся в моих закромах? – догадался он. – В моем доме?!» И спросил так страшно, что я понял: сейчас и меня разорвет и разнесет по кускам. Я не знал, что ответить. Врать такому – какой смысл? «Пожалей меня, Марагадон! – взмолился я и бухнулся на колени. – От бедности я, от нищеты! Бес попутал, с ума свел!» И тогда он зарычал в мою сторону: «Сейчас я тебя и сведу с ума!» И лучше бы я не видел его. А увидел я, как пасть его стала огромной, в пол-лица, и волной отбросило меня, швырнуло далекодалеко...

– А дальше? – спросил Долгополов, но уже куда спокойнее. – Вспоминай, Коломойкин, что было дальше? Ну?

– А что вспоминать? Я все помню. Утром меня нашли скотоводы и отвезли в первый попавшийся по пути медпункт, оттуда в больницу, но я не помнил себя и только мычал или стращал всех царем Марагадоном... – Он сомкнул веки, и глазные яблоки его так и заходили в стороны, пена выступила на губах. – Я устал, я так устал... – вдруг, захлебываясь, простонал пациент лечебницы для душевнобольных. – Так устал!

– Ну что, ты готов проснуться, Константин Евгеньевич? – спросил Долгополов.

– Готов, давно готов!..

– Тогда проснись, Коломойкин! – шлепнув несчастного по лбу, рявкнул Антон Антонович. – Быстро просыпайся, ворюга!

Коломойкин открыл глаза – в них теплилась мысль. Дикого страха было куда больше, но и мысль тоже присутствовала.

– Вы кто?! – оглядывая окруживших его людей, спросил он.

Крымов и Кассандра немедленно переглянулись. Преображение могло поразить кого угодно.

– О, поглядите, – хмыкнув, кивнул на него Антон Антонович. – Выздоровел!

– Фантастика, – пробормотал Крымов.

– Чудо, – подхватила Кассандра. – Воистину чудо, Антон Антонович.

– Я на него столько энергии угробил, – уморенно выдохнул Долгополов. – Мог бы речку Полушку вспять повернуть и плотву в осетров превратить.

– Да кто вы, кто?! – взмолился Коломойкин. Он дернулся. – И где царь Марагадон?

– Под койкой твоей затаился, – зло пошутил бодрый старик.

– Не-е! – взмолился тот и рванулся в сторону, чтобы посмотреть. – А чё это я пристегнут-то, а? Вы чё, пытать меня решили?

– Опыты мы решили на тебе ставить, – мрачно сказал Антон Антонович. – Жестокие. Медицинские. Послужишь на благо обществу. Сейчас аппарат с электричеством привезут.

– Какие опыты? Зачем электричество? Я не хочу.

– Как это не хочешь? Сам документ подписал и аванс уже получил.

– Не-е! Быть не может!

– Антон Антонович, – с укором посмотрела на старика Кассандра. – Ну что вы? Он же буквально с того света вернулся.

Долгополов поморщился, взглянул на Крымова:

– Можно врачей звать, Андрей Петрович. Пусть порадуются. И пусть сами решают: развязывать им этого мошенника или нет. Нам он уже без надобности.

Не сговариваясь, они оставили ошалевшего больного и двинулись к дверям.

– Вы начальника отделения в себя привести не забудьте, – напомнил ему детектив. – А то мозги-то у него спеклись чуток. Подержите за ручку несчастного. Дайте обратный ход.

– Я ничего не забываю, Андрей Петрович, – расплылся в издевательской улыбке бодрый старик Долгополов. – Подержу доктора за ручку. Нежно подержу.

Когда они вышли из палаты, то сами замерли на месте. С двух сторон коридор был заполнен – стеной стояли врачи, санитары, уборщицы, даже несчастные пациенты из тихих, которым разрешалось бродить туда-сюда по коридорам. Один только совсем тихо и восторженно подвывал у стены. И вся эта толпа в белых и полосатых халатах смотрела на них.

– Боженьки, – пробормотала Кассандра. – Это что, массовый гипноз? Что же тут было?

– Идем тихо, – сказал Долгополов. – А вдруг они все спятили?

– Я видел такой фильм ужасов, кстати, – совсем тихо процедил Крымов. – Там все поубивали друг друга.

– Да черт с этой осторожностью, смелость города берет! – вдруг пробормотал Антон Антонович и неожиданно бесстрашно направился прямиком в самую гущу – к заведующему отделением Старостину.

Тот, бледный и немного напуганный, даже попятился назад.

– Вашу руку, доктор, – сказал профессор Умнов, поймал и крепко сжал кисть оцепеневшего врача. – Пациенту Коломойкину лучше, теперь он в вашем распоряжении.

– Лучше? – осторожно переспросил заведующий. – Насколько лучше?

– Как заново родился. Только золотишко ему не показывайте – вновь одуреет. – И громко добавил: – Всем не хворать!

Их провожали разными взглядами: испуганными, недобрыми, благоговейными. Выходя из клиники, они догадывались, что как бы там ни было, но молва о трех кудесниках еще долго будет жить в этих стенах.

2

Первые осенние грозы покатились по городу Цареву и его окрестностям. Антон Антонович с утра до ночи был занят важным делом: подключив всех своих знакомых, в том числе и работников органов, он искал следы той спецоперации, которую проводили гэбэшники пятьдесят лет назад в селе Синий Бор. Ведь это был настоящий десант, целое кладбище снесли со своего места и увезли куда-то в центр. Были руководители, оперативники, несколько рот охраны. А еще были ученые. Правда, ученых тогда пригласили опытных, и большинство из них по понятным причинам уже оставили свет божий, а те, кто еще согревал землю своим присутствием, сделались глубокими стариками. Скольких же людей задействовало тогда правительство, чтобы скрыть тайну!

Все эти дни Крымов был предоставлен самому себе, и тут он вспомнил, что по первому образованию – историк – увлекался в юности археологией, и пора ему взяться за дело. Долгополов разрабатывал историю пятидесятилетней давности, Крымов – почти что стопятидесятилетней. И начать он решил со старосты, купца-воротилы Ануфрия Даниловича Губина, бывшего негласным хозяином села Синий Бор, без которого не решался ни один важный вопрос.

Крымов обзвонил и объездил своих старых профессоров из педагогического универа, расспрашивая о таинственном купчине, торговавшем шкурами и салом на краю Царевской губернии. О таком персонаже помнили многие, но без необходимых Крымову подробностей. И только один славный старик, профессор Брусникин, давным-давно пенсионер, воскликнул по телефону:

– Конечно, я знаю о нем почти все! Я же работу о Губине писал. Первую серьезную курсовую. На чем свет костерил своего педагога, что меня забросили в такую глухомань, как этот Синий Бор. Но дело того стоило. Приезжайте, Андрей, приезжайте!

– И когда можно вас навестить?

– Да хоть сейчас.

Крымов решил не откладывать, если приглашают, и так радушно. Да и любопытство томило его. Скоро он был у профессора дома, тот жил на набережной Волги в старом доме.

– Чай будете? – спросил хозяин дома.

– Обязательно, недаром же я с тортиком и шоколадом.

– Не стоило.

– Еще как стоило.

К зачетным старикам вежливый Крымов приходил с тортиками и шоколадом. Это к самым-самым. Иногда с печеньем и пряниками. Но никогда с пустыми руками.

– Ну и очень хорошо, очень. Тортик так тортик. Люся приготовит нам чай. Люсенька, девочка моя!

Старик жил под одной крышей с очаровательной внучкой – девушкой лет двадцати, которую забросили к нему из сибирского городка. Люся училась в том же педагогическом, но на филологии. Накрывая на стол, она то и дело с любопытством поглядывала на Крымова, улыбалась, и он отвечал ей сдержанными улыбками. А старик доставал и доставал из книжного шкафа папки, распутывал тесемки, наскоро читал или просматривал, закрывал их, аккуратно завязывал и продолжал искать.

И наконец нашел то, что нужно.

– Вот она. – Просияв, он даже потряс папкой в доказательство своих слов. – На машинке отпечатана. Были же времена! Это второй экземпляр – под копирку. Но мне вначале просмотреть материал придется, чтобы вспомнить некоторые тонкости, а они точно были...

– Разумеется, Андрон Серафимович.

– Вы не торопитесь?

– Нисколько.

– Люся, а ты с нами, дорогая, чаю попьешь?

– Если пустите в вашу компанию историков, – ответила девушка.

– Пустим, пустим, – весело пробормотал старик. – Так, Андрей?

Детектив перехватил взгляд девушки.

– Обязательно пустим.

Люся ответила улыбкой, наскоро поставила свой прибор и села напротив гостя. Они взялись за торт и шоколад, запивая угощение чаем.

– Андрюша Крымов, Андрей Петрович, я все правильно помню? – спросил старик.

– Именно так.

– Память стариковская, – посетовал тот. – Но я запомнил вас по вашей хватке. Целеустремленным таким были. Собранным.

– Я и сейчас такой.

Торт с чаем шел на ура, шоколад просто улетал. Крымов взял себе небольшой кусок торта, пусть остальное достанется деду с внучкой. Срезал ложечкой понемногу. Нечего торопить хозяев.

– Вкусный тортик, да, Люся? – спросил дед.

– Очень.

– Шоколадный.

– Ага.

– Вы любили историю, Андрей, – продолжал хозяин дома. – А почему потом не пошли по этой линии?

– Стать учителем в школе? Увольте. Мне захотелось другого ритма. Экстремальной профессии. Авантюры. – Он перехватил взгляд девушки. – Опасности.

– Вот даже как?

– Представьте себе.

– И куда же вы ушли – в бизнес?

– Нет, в милицию. Перед вами капитан убойного отдела в отставке. Ловил самых настоящих убийц. А нынче я частный сыщик, Андрон Серафимович, раскрываю очень запутанные дела, связанные с прошлым, с археологией, и теперь история мне в помощь.

– Ого. – Чайная ложка с куском темного бисквитного торта так и зависла у стариковского рта. – Вот это поворот. От истории к бандитам и опять к истории?

– Но с криминальным подтекстом, – добавил Крымов.

Теперь Люся с еще большим интересом смотрела на гостя. Да что там, едва ли не с восхищением: детектив! Настоящий сыщик. И такой ладный, и даже почти молодой.

– И сколько преступников вы поймали, Андрей? – хитро спросил профессор.

– Да немало переловил, если честно.

– Стреляли? – спросила Люся. – В преступников?

– Разумеется. Я в них, они в меня.

– Убили кого-нибудь?

– Ну, Люсенька, – возмутился дед, – неприлично о таком спрашивать, девочка моя.

Крымов вспомнил давний осенний день и свою любовницу Лилит, которую вывез на природу, зная, что либо она убьет его, либо он ее. Но она не была в полном смысле человеком. То есть когда-то была, но потом перестала им быть – сделалась настоящим демоном. Порождением ада. Измененным в своей сути существом. Но и его пистолет не был обычным – он его зарядил серебряными пулями. Антон Антонович, старый борец с демонами, их хранил пачками! Мог бы солить. Старик все опасался, что ему, Крымову, не хватит мужества сделать то, что дóлжно. Но ему хватило всего. И он убил ее в тот самый день, а потом люди Долгополова, прибывшие на место, похоронили Лилит на берегу того озерца и завалили могилу желтыми березовыми листьями. А как она была красива, как сексуальна, как могла обольстить! И безжалостно обмануть...

– Ну, видишь, расстроила Андрея Петровича, – посетовал старик, глядя на задумавшегося хмурого ученика.

– Нет-нет, ничего. Просто вспомнилось. Никого я не убил, Люся, к счастью, – соврал Крымов, – но ранен был, это правда.

– А почему ушли, Андрей? – полюбопытствовал старик. – Из милиции.

– Если честно?

– Именно. В частном секторе больше платили?

– В том числе. Но это не самое главное. Не люблю начальников. Я, Андрон Серафимович, человек плохо приручаемый. Как носорог, – улыбнулся он. – А сейчас я сам себе хозяин. Никакого диктата.

«Заврался ты, Крымов, заврался, – думал Андрей, скромно уплетая остатки торта со своего блюдца. – Какой ты носорог? Делаешь все, что тебе скажет Антон Антонович Долгополов. Как солдатик выполняешь все команды. Рабочий слон ты с бревном в хоботе...»

– Вас же девятнадцатый век интересовал, да? – вдруг спросил старый профессор. – Вот почему вы Губиным интересуетесь.

– Все верно. Что ж вы на память жалуетесь, Андрон Серафимович? Она у вас как у молодца.

– Ну, прям как у молодца... – притворно застеснялся старик. – А вспомнил я потому, что сам специализировался на девятнадцатом веке. Моя стихия. Ну а если вы еще и сыщик, то вам и карты в руки.

– Почему?

– Потому что Губиным интересовались сыщики еще при его жизни. Землю, можно сказать, рыли. Но так ничего конкретного и не нарыли на этого купчину. Только догадки, предположения. Но они-то как раз дорогого стоили, Андрей!

Торт был отведан, шоколад почти полностью сметен Люсей, пора было заняться делом. Племянница унесла посуду на кухню, двое мужчин, стар и млад, взялись за дело.

– Итак, – пододвинув к себе папку и положив на нее руку, сказал старик-профессор, – вот она, его престранная биография. – Он открыл папку и стал перелистывать страницы. – Губин родился в селе Синий Бор в 1840 году. Его отец был старостой, уважаемым человеком, торговал скотиной – коровами, овцами; сыну оставалось только унаследовать от него дело. И Губин-младший, Ануфрий Данилович, когда повзрослел, взял дело в свои руки. Только перешел на топленое сало и дубленые кожи. Стада у него были – и немерено. И вот что однажды случилось. Так говорит легенда. Один из колодцев на территории его усадьбы вдруг наполнился целебной водой.

– Это как это? – не удержался и спросил Андрей Крымов.

– А вот так это: была вода обычная, а стала волшебная. В данном случае – целебная. Однажды отпил он и почувствовал себя на седьмом небе. Полил на рану – та зажила в два раза быстрее. Дал болезным испить своей воды – те на ноги встали. Одним словом, столкнулся Губин с чудом. А потом и вспомнил, что просил он у высших сил такого вот чуда, которое поможет ему разбогатеть. Любым способом. Старый отцовский дом он бросил и построил новую кирпичную домину в два этажа. И стал Губин приторговывать этой целебной водой. Очередь к нему выстроилась через все село, а потом и дальше, по уезду слава покатилась. Для вида он туда много каких трав напустил, в свою водичку, чтобы заморочить людям голову. Говорил, что рецепт своей бабки знает. Но вскоре им заинтересовались люди куда более сильные, чем он сам: откуда у него, купчишки Губина, такая вот вода? Как у нас говорят, Андрей Петрович, шила в мешке не утаишь. – Старик Брусникин время от времени перелистывал страницы и поглядывал в них. – А как утаить чудо? И вот однажды к нему пожаловал местный волжский магнат – купец Дормидонт Савелович Кабанов – и прижал Губина к стенке. Мол, продай мне рецепт бабки своей, дорого заплачу. Губин в отказ, а Кабанов, который границ своей власти не знал, угрожать ему стал. Мол, не продашь, отниму и оставлю без гроша. А то еще и погублю. Как тут быть? – хитро посмотрел на гостя профессор Брусникин.

– Хороша задачка, Андрон Серафимович.

– Как бы вы поступили, Андрюша?

– Даже думать о таком не хочу. Увольте. И как он выкрутился, Губин-то? Он же выкрутился?

– Еще бы! – рассмеялся старик. – Только сам бы он такого сделать не смог. Он вновь воззвал-взмолился к силам тайным земли: мол, ты, кто услышал меня и помог мне разбогатеть, дай совет, как отделаться от татя – Дормидонта Кабанова, отнять он хочет мое, тобою мне данное. И получил совет: «Найди у бабки своей зашитый в подушку с десятью серебряными рублями рецепт омоложения». Оказывается, был у бабки рецепт! Представляете, Андрей Петрович? Это помимо спрятанных ото всех десяти рублей. Но скажи так Кабанову: сам я пользовался уже собранными и высушенными травами, что мне от бабки достались, и они на исходе, а если что у тебя пойдет не так, не взыщи: все может случиться. И постареть человек может сразу, и помереть, или пронесет бедолагу и будет он дни и ночи коротать на горшке.

– Вот люди жили! – бросила проходившая мимо с тряпкой для уборки Люся. – Прямо анекдот! Как в сказке – сочинять ничего не надо.

Оказывается, она все слушала!

– Не перебивай, – строго одернул ее старик. – Так вот, Губин и говорит: «Отдам рецепт тебе, Дормидонт Савелович, за десять золотых червонцев». Кабанов был скуп, недоверчив, к тому же зол и гневлив, забрал рецепт, остатки сушеных трав и целебной воды, и хоть и через силу, но золото отдал. Уговор есть уговор. Целебную воду Кабанов продал, а затем сделал свою, по рецепту бабки Губина, а та вдруг заискрилась и запенилась, золотыми искрами пошла, как будто солнца в нее плеснули; сделал напиток и дал старому слуге испить. Тот выпил – и в пляс! Тут Кабанов-то сдуру и сам выпил. Не дождался исхода.

На этот раз Люся с той же тряпкой остановилась в дверях, сдула прядь волос со лба.

– Не могу такое пропустить, – объяснила она.

– Стой, стой, – кивнул ее дед. – Вначале Кабанову хорошо стало, даже помолодел он, тоже хотел заплясать, потом сделалось плохо, он скукожился и к полуночи того самого дня, когда он проклинал Губина, купец Кабанов отдал Богу душу. Или не Богу – кто его знает. Слугу его, плясуна, тоже потом околевшим в конюшне нашли. И тут уже пошел слух о великом целителе Ануфрии Даниловиче Губине. И о целителе, и об отравителе, если таковым судьба или нужда прикажут стать. Одним словом, и уважать его стали, и бояться. И только он, почувствовав силушку, развернулся, решив стать великим эскулапом земли Русской, – ведя пальцем по строкам, говорил Брусникин, – именно так написано в той летописи, которую я сейчас читаю, его колодец вдруг высох.

– Как это? – не удержался от вопроса Крымов.

– А вот так это – ушла вода. Целебная водица. Сгинула.

– Ничего себе.

Брусникин рассмеялся:

– Вода-то ушла, да колодец оказался необычным.

– Что значит необычным, Андрон Серафимович? Вы меня так изведете загадками.

– А-а, интересно?

– Очень!

– Вода-то ушла, но вниз открылась лестница.

– Какая еще лестница?

– Вдоль колодца – это если поглубже заглянуть. По спирали.

– Мне что, за новым тортиком бежать?

Слушая с улыбкой стариковские байки, Люся весело бросила:

– Ой, я согласна! Бегите за новым тортиком! Впрочем, простите, Андрей Петрович. Я и сама могу сходить, если денежку дадите.

– Люся, ну ты что? – осек ее старик. – И вообще, не отвлекай нас.

– Дам, еще как дам! – поймал на полуслове девушку Андрей. Он положил две купюры на стол. – В вашей кулинарии, с другой стороны дома. Купите, Люся, на этот раз с розочками тортик. Он был вторым на очереди.

– Ага, – девушка шустро прихватила деньги, – я ветерком. С розочками – я запомнила.

– Ну, если с розочками, – развел руками старик. – Тогда ясно.

– И шоколадку еще купите, Люся.

– Обязательно.

– А у тебя ничего не слипнется? – спросил профессор. – От сладкого-то?

– Не слипнется, – ответила та с улыбкой и легким укором: скажет ведь дед такое молодой девушке!

– Ну тогда беги, беги.

Люся обулась в коридоре и тотчас хлопнула дверью. Крымов был только рад избавиться от норовистой девушки – она отвлекала деда, а рассказ как раз становился все интереснее.

Брусникин обстоятельно объяснял:

– Ту лесенку Губин обнаружил, когда свечу в горшочке стал на веревке опускать, чтобы рассмотреть, как там и что. Мужик он был еще крепкий, вначале по веревочной лестнице спустился, а потом уже и на каменную площадку ступил. Никому ничего не сказал. И, обвязавшись веревками, осторожно двинулся вниз. И наконец оказался на дне этого колодца. «И куда же вода ушла? – думал Губин. – Просочилась ведь!» А потом и рычаг обнаружил – надавил, и часть каменной стены тихонько пошла вперед и открыла ему проход...

– Обалдеть, Андрон Серафимович, и что же он там нашел?

– Или кого? – хитро прищурился Брусникин.

– А он нашел именно кого?

– По всей видимости, Андрей Петрович. Далее рукопись прерывается – как видно, летописец просто не знал, что или кого обнаружил на дне колодца Губин, но зато он рассказал нам, как стал меняться купец. Месяц от месяца, год от года...

– И как же он стал меняться? Я давно не был так заинтригован, честное слово.

– Никто же не знал, что с ним приключилось. Где он был, что пережил. Никто не знал про колодец и про живую воду. Но все видели, как менялся лицом и телом купец Губин. Характером и голосом, повадками и поступками, запросами... – многозначительно добавил ученый старик.

Крымов прихватил последний кубик шоколадки и забросил в рот.

– С ума сойти – продолжайте.

– Губин стал самым волшебным образом преображаться. Он здоровел на глазах, физически, он ширился, и не жиром обрастал, как обжора, нет; он ширился фигурой, – худой старик Брусникин даже руки развел для пущей убедительности, – в плечах в том числе, как будто кости его росли; борода его стала огромной и плотной, как лопата, рыжей, почти рдяной, лицо его раздувалось, становилось мордой, так о нем написали, кто видел его преображение, изменились черты лица, мимика, голос – он становился грубым и низким. Взор его, прежде взгляд простого лукавого деляги, сметливого торгаша, стал пронзать людей насквозь. Будто он мысли их видел, сердца их читал! Представляете? – Профессор Брусникин убедительно кивнул. – Я ведь не придумываю, это не домыслы мои. Это все из тех писем, что сохранились. А в какого купца он превратился! О-го-го!

– В какого купца?

– Вот я и говорю: о-го-го! Торговал скотом по всему региону, кожей, салом. Потом недвижимостью. Любые сделки проворачивал, кого хотел, того вокруг пальца обводил, как с детьми с людишками играл, в ценные бумаги вкладывал сверхудачно и получал баснословную прибыль, заранее знал, как все будет, даже поначалу в казино играл, но с ним быстро перестали за один стол садиться, он всех обирал, так ему везло; богател не по дням, а по часам, буквально. Потом из Персии парчу и шелка стал привозить. Из Турции – золото. Полюбил роскошь. Одевался по-царски – шубы собольи, шелковые рубашки, английские костюмы на заказ. Сукна на него, как писал один подрядчик, как на трех бугаев шло. Лучших портных выписывал. И все напоказ! Если куда выезжал. Из дома своего целый дворец построил, настоящую княжескую хоромину. Хотя мужик мужиком. Его мало кто любил. Дворяне его презирали, а свои купцы ему завидовали. Зато беднота его боготворила – он ее щедро медяками приманивал. Кстати, со своими сельчанами был щедр и ласков, никого не обижал, оттого они его за второго царя-батюшку и считали. В ноги кланялись старосте! Одна незадача – был бездетен. Бог ему не дал деток, увы. А может, и к счастью, развратил бы он отпрысков своих. Готовы посмотреть на две его фотки?

– Еще бы! – живо воскликнул Крымов. – А я уже разглядел, что вы там прячете какое-то изображение.

– Не прячу, а готовлю показать вам в процессе рассказа, чтобы все было понятно. Чтобы вы сразу со стула не повалились.

– А, ну тогда мне все понятно – показывайте.

– Вот первая, – сказал Брусникин и положил листок перед гостем. – Тут Губину лет тридцать пять, это еще до всех пертурбаций, которые с ним приключились. Тут он просто торговец скотом, салом и дубленой кожей. Знает ли он что-нибудь о своей судьбе? Вряд ли.

В старомодной студии рядом с пальмой в плетеном кресле сидел коренастый мужичок. Он был в тесном фраке, несомненно, взятом напрокат, с астрой в петличке, с короткой бородой и залихватски завитым чубом. Весело и смело, хоть и немного смущенно, чуть вскинув голову, он смотрел в камеру. Руки он аккуратно сложил на коленях. Было видно, что мужичок набивает себе цену. О таких говорят: жених! Но вряд ли только о женитьбе мечтал этот моложавый деляга, торговец дубленой кожей и салом.

– Может, о своей судьбе он пока и не знает, – заметил Крымов, – но он ее подгадывает, это как пить дать. По нему видно – готов к полету, только крылья дайте и покажите, где небо.

– А может быть, вы и правы, Андрей, – согласился старый профессор. – А вот и вторая фотография, смотрите и наслаждайтесь...

И он положил вторую ксерокопию со старинного снимка. И вот от этой фотографии уже трудно было оторвать взгляд! Просто невозможно. На широком и глубоком диване, занимая всю его львиную середину, сидел опять тот же Губин, но каков он был! Мордоворот-свинохряк с бородой-лопатой, развалившись и забросив руки на спинку дивана, смотрел с фотографии. Сидел он в рубахе, расстегнутой на груди, у самовара, который на фоне его бородатой морды и кабаньего туловища казался медной игрушкой. Квадратный гигант смотрел так, словно говорил: ну что, черти, что у вас на уме? Да не отвечайте. Я и сам знаю. Всех в бараний рог скручу! Всем достанется. Никого без пряников не оставлю.

– Вот это монстр, – вырвалось у Крымова.

– Именно – монстр! – подтвердил его оценку хозяин дома. – А еще, что самое интересное, Губин обзавелся целым гаремом всевозможных красоток.

– Ух ты.

– Да, женщин он любил. Собирал артисток, певиц, куртизанок.

– И где же он находил этих дам? Резонный вопрос, кстати.

– А в столицах и находил. Есть же бабенки, предложи ей крупную сумму, она и поедет за тобой куда надо будет. Не все же честь берегут, верно? И о семье и детках мечтают?

– Это точно, не все.

– Правда, он их скрывал от мира, своих женщин, и все это проделывал весьма тайно. Забор вокруг его усадьбы был каменный в пять метров высотой. Только птичка какая и увидит, что там творится. Волкодавы по цепи бегали. Кого захочет – впустит в свое логово, и кого захочет – уже не выпустит. Была у меня догадка... – поморщился Брусникин.

– Да?

– Возможно, он окружил себя этими женщинами, чтобы хоть одна забеременела от него. Но все тщетно. Случаи такие в истории были. Один французский средневековый аристократ трех жен отправил одну за другой в монастырь, ссылаясь на то, что они, болезные и бесполезные, не могут родить ему наследника, имел на то право. Четвертая ему тоже не родила, а потом он помер. Сейчас бы медицина быстро установила, кто бесплоден, но тогда подумать, что виноват мужчина, да всевластный герцог, а не женщина, жена его, и представить было невозможно. Такая вот у меня была догадка, но как оно происходило на самом деле, мы теперь узнаем вряд ли. Дело в том, что и простые девушки навещали Губина, и чего только о тех посещениях не говорили потом. Ведь у каждой из них денежка позже заводилась, а кто-то и в город умотал за лучшей долей, лавчонку купил. Но то, что с женщинами купчина Губин напутал сильно, это бесспорно.

– Я сфотографирую эти снимки? – спросил Крымов.

– Разумеется, Андрюша, нет вопросов.

Андрей достал телефон, встал, нацелился на снимки и отщелкал их по три раза каждый.

– Спасибо. – Он сел на место.

– Умер он девяноста пяти лет от роду в последний день девятнадцатого века, – сообщил Брусникин. – И был похоронен на местном кладбище в огромном склепе. Но уже тогда ходило о нем, Губине, много нехороших слухов, никак не связанных с его разудалой публичной жизнью. Кстати, после его смерти люди стали опасаться хоронить своих близких на том кладбище, новое освятили, а прежнее хиреть стало.

Открылась дверь – это вернулась Люся.

– Деда, я дома! – крикнула она. – С тортиком и шоколадом!

– Мы слышим, милая, – откликнулся профессор.

– Каких именно слухов? – спросил Крымов у хозяина дома. – Что еще о нем можно было сочинить?

– Что не просто так разбогател он, не просто так его раздуло как воздушный шар, не просто так он не мог иметь детей, ведь такое всегда считалось наказанием Божьим. Говорили, что связался Губин с нечистой силой, что поселилась прямо в его доме или под ним, и она всецело руководила купчиной. А потом, после смерти Ануфрия Даниловича, в центре его домины в подвале нашли престранный колодец. И так он был спрятан, будто хранил все тайны мира. Но когда открыли его, оттуда пошел такой смрад, что тот колодец вновь закрыли и больше уже не трогали. И решили самое худое...

– Позвольте, я догадаюсь, Андрон Серафимович, – сказал Андрей.

– Ну попробуйте.

Люся помыла в ванной руки и торжественно внесла торт. Поверх прозрачной крышки лежала уже раскрытая плитка шоколада. Она поставила торт в середине стола и сказала:

– Пойду опять готовить чай.

– Очень хорошо, милая, иди. Мне надо договорить с нашим гостем. – И когда внучка ушла, добавил: – Ну, так что скажете, Андрей Петрович? Что самое худое подумали свидетели?

– Сейчас во мне следователь из убойного заговорит, а не историк.

– Отлично! И что он скажет, этот следователь?

– Что этот колодец набит покойницами, несчастными женщинами и девушками, которых он приносил в жертву.

– Верно! – воскликнул старик Брусникин. – В самую точку! Но проверять это никто не решился. В Гражданскую войну в этой усадьбе поочередно отбивались от противника то белые, то красные, то бандиты. Из пушек по ней палили, горела она, разрушаться стала. Крыша провалилась, полы тоже. И в конце концов, как и многие русские усадьбы, дворец купчины Губина просто зачах и стал гибнуть. Только дом для прислуги странным образом и сохранился. Со временем он и складом был пиломатериалов, и столярной мастерской, а потом сделали из него детский садик. А на том самом месте, где предположительно находился колодец, в центре дворца-усадьбы, соорудили детскую площадку. Закатали асфальтом, поставили турники, качели, прочая и прочая. Так что сгинула усадьба купчины Губина раз и навсегда. Вот так.

На пороге гостиной появилась Люся с электрочайником в руках:

– Ну что, будем пить чай? По второму кругу? – Она поймала взгляд гостя и улыбнулась ему. – С тортом в розочках?

– Чашку чая, и я поеду, – сказал Крымов. – Дел еще невпроворот.

Уже через полчаса Андрей был на улице. Он собирался немедленно ехать к Долгополову. Рассказать было что. Вот только для начала позвонит старику-долгожителю, предупредит его. Крымов уже подходил к машине, когда зазвонил его телефон.

Это была Катерина из Синеборья.

– Здравствуйте, Андрей! – едва он включился, быстро и взволнованно заговорила она. – Это Катерина Голубкова! Из Синего Бора! Вы узнали меня, Андрей?

– Тише, тише. Я узнал вас, Катюша, – ответил детектив. – Здравствуйте. У вас голос слишком взволнованный, что случилось?

– Конечно, взволнованный. Я тут с ума схожу. С Агафьей творится такое...

– Что именно такое?

– Плохое что-то.

– Да что именно – плохое? Говорите толком.

– Она пророчествовать стала. И все больше про себя. Глаза остекленевшие, смотреть на нее страшно, и говорит, говорит...

– Что она говорит?

– Я пришлю вам запись, Андрей, то, что ночью я записала, сразу после разговора с ней. Будить я вас не стала. Мне нужно было выговориться. А вы потом сами решайте, как быть.

– Хорошо, присылайте, – ответил Крымов.

Через полминуты он получил ролик. Нажал на кнопку.

Катя в ночной рубашке сидела в своей спальне и говорила срывающимся голосом: «Сегодня ночью Агафья ненадолго пришла в себя и заговорила по-человечески: мол, я вижу то, чего не хочу видеть, но это приходит само. И мне страшно – так страшно еще никогда не было, Катюша». Я спрашиваю: «Что ты видишь?» Она говорит: «Огонь, много огня! Режет он меня ножом на куски. Рвет меня на части, Катюша!» Я ей говорю: «Ты и прежде пожары видела». А она: «Тут другое! Ребеночка своего вижу – его огонь адский тоже рвет и режет!» «Да что ты такое говоришь? – я ее спрашиваю. – Чего беду кличешь? Что тебе опять приснилось?» А она: «Не приснилось – так будет! И люблю я его, и ненавижу». «Кого? – спрашиваю. – Кого, Агафья, ты любишь и ненавидишь?» «Сыночка моего. – Потом помолчала и снова заговорила: – Нельзя мне тогда грешить было, никак нельзя! Нельзя было поддаваться искушению!» «Ты все про ту баню, что ли? – спрашиваю я ее. – Опять за старое? Почти год назад было». А она говорит мне: «Другие умирали, а этот выживет. Мой выживет! Вижу я! Его вижу! Господи, страшно как! Вижу, как выживет и каким станет! Все вижу, Катя! Вижу, как мир рушиться будет! Не могу я этого допустить, Катюша! Никак не могу!» И тут она вновь забываться стала. Речь ее путаться начала опять. Такое понесла. Говорит: «Вижу две дорожки, и обе горькие. Тут миру конец, там мне конец. Я уже все решила. Завтра на Медвежью горку пойду. Когда к Синеборью гроза приближаться станет, тогда и выйду из дома. Так надо, Катя, так надо...» А я: «Кому надо?» А Катюша мне: «Всем так лучше будет!» Потом долго молчала и вдруг как заговорит: «Вот когда муж мой появится, вот когда он нагрянет, после той грозы он нагрянет, вот когда он всех проклянет! – Она даже кулачками потрясла. – Завтра все случится, завтра!..»

Ролик закончился, и Крымов немедленно перезвонил Катерине.

– Ну и что это было? – спросил он. – Как все это понимать?

– А понимайте как хотите, Андрей. Но я погоду слушала: к нашему Синеборью страшная гроза движется. Завтра у нас светопреставление будет. Приезжайте, прошу вас, обязательно приезжайте...

Крымов дал отбой и перезвонил Долгополову. Сказал:

– У меня шикарная история о купчине Губине, старосте Синеборья, страшном и загадочном человечище, превратившемся из предприимчивого купчишки в кабана-воротилу, не без помощи потусторонних сил, как думали его современники, а еще тревожный звонок из того же Синего Бора, от одной мадам, где ждут моей помощи. Как поступим, Антон Антонович?

Долгополов ответил:

– Берите самое необходимое, Андрей Петрович, и приезжайте ко мне, заночуете в гостиной, а завтра вместе рванем в Синий Бор. Тем более, и мне есть что рассказать вам. Много чего есть рассказать и показать, господин сыщик!

– Я еду, ждите, – только и ответил Крымов.

1

Пролетев через город, уже через пару часов Крымов сидел в чудесном саду Долгополова за круглым столом и рассказывал историю, только что услышанную от профессора Брусникина. Но и тут, в доме Долгополова, кипела работа. Не сидел на месте мощный старичок с пенной седой шевелюрой и такими же роскошными бакенбардами. Бодрый старик весь стол заложил книгами, картами, распечатками документов, несомненно, выуженных из интернета. Чашку с чаем толком поставить было некуда! Зато становилось ясно, что Антон Антонович кратно приумножил их общие знания по интересующей теме. Даже по лицу старика было видно, что он владеет самой тайной информацией. И хотя Долгополов слушал Крымова с величайшим вниманием, легко можно было заметить, что и ему не терпится стать рассказчиком. Что он только ждет своей очереди. А как блестели его хитрющие глаза под густыми седыми бровями! Сразу читался прилив вдохновения и сил.

– Занятно, занятно, – приговаривал Долгополов. – Дом на источнике с жизнью? Как интересно! Неиссякаемая удача. Женщины! Увлекательно, ничего не скажешь.

Когда сыщик закончил историю, то достал телефон и показал Антону Антоновичу дисплей.

– Две иллюстрации к моему рассказу. Губин до встречи с кем-то и Губин после.

– Впечатляет, – кивнул Долгополов. – Каков кабан! Как его разнесло. Морду как растянуло-то. Жуть. Но ведь это противоречит обычной физике, не подумали об этом?

– Подумал, конечно.

– Такое происходит только в одном случае, Андрей Петрович, когда субъект меняет свою суть. Когда он из человека превращается в совершенно другое существо. Это Антихрист рождается сразу Антихристом – воплощением зла, – вальяжно развалившись в кресле, рассуждал Антон Антонович. – А в обычного человека зло входит через капельницу. Кап-кап. Только допусти, приоткрой дверцу. Мало-помалу, день за днем. Один жаден до злата, и к нему зло вползет через эту дверь. Другой грезит властью – вот где человечек широко и сразу открывает воротá! Особенно если обстоятельства позволяют. Сколько деток плюхались на отцовские троны и тотчас становились драконами. Не сосчитаешь! А других больше всего притягивают тайные знания. О, гордыня человеческая! Дьявол тут как тут. Вспомните нашего доктора Фауста. Неуловимого хитреца, ставшего великим и страшным магом. Лучший на свете образец подобной страсти! Вот и у купчины Губина была своя тайна. Год за годом, с каждым новым посещением подземелья, с каждым новым... – Долгополов сделал паузу.

– Да?

– С каждой новой встречей с кем-то, кто помогал ему, руководил им. Вот о чем речь, Андрей Петрович.

– И об этом я подумал. И конечно, вспомнил кладоискателя Коломойкина, которому довелось встретить ночью в Ледяной пустоши на месте трех могильников таинственного духа по имени Марагадон, способного превратиться в ураган, в бурю, и превратить живых людей в пыль. И когда ныне блаженная Агафья спросила своего гостя, наведавшегося к ней в баню, как его зовут, он так и сказал: «Я – ветер вольный. Ураган беспощадный. Омут глубокий. Лес непроглядный. Свет и тьма. Вот кто я такой». Я записал на диктофон эти слова Катерины. Прослушал их не один раз и запомнил на всю жизнь.

– И какой вывод вы можете сделать, Андрей Петрович?

– Дайте подумать.

– А тут и думать нечего, дорогой друг! Я отвечу за вас: силы он колоссальной. Это вам не огонь исторгать из себя подобно Змею Горынычу. Этот демон, если он и впрямь существует, способен изменять природу – и свою, и окружающего его мира. Опаснее врага трудно себе представить. И завтрашний день о многом нам расскажет. Там, в вашем Синеборье...

– Согласен с вами. Но почему в вашем?

– Ну, потому что вы там уже были, освоились, везде нос любопытный сунули. А для меня это пока еще терра инкогнита.

– Ясно. Теперь ваша очередь, товарищ куратор.

Долгополов похлопал по папкам:

– У меня тоже есть и рассказ, и фотографии. Кстати, фотки тоже две. До и после. Прямо как у вас. Совпадение?

– И о ком ваш рассказ?

– Но вначале мы с вами немного выпьем. Не возражаете? За руль вам только завтра, так что сегодня можете оттянуться.

– Не возражаю.

У столика стояла плетеная корзинка, накрытая белым полотенцем. Кряхтя, Долгополов потянулся к ней, откинул полотенце, выудил из корзины бутылку темной наливки, поставив на стол и сказав: «Вишневая», – опять потянулся вниз. Выудил два пластмассовых стаканчика и пирожки в кульке.

– С картошкой, – сообщил он.

– Супер, – кивнул детектив. – А куда цивильные рюмки делись?

– Чтобы не разбить во время работы, – пояснил Антон Антонович. – Наливайте, чего смотрите? И по полной наливайте, не стесняйтесь.

Крымов откупорил бутылку и разлил по прозрачным пластмассовым стаканчикам вишневую наливку.

– А какой аромат! – воскликнул он.

– Да, аромат что надо. Постарался я, когда ее настаивал. Двадцать два градуса. Ну что? – Он поднял свой стаканчик. – Будем?

Крымов поднял свой стаканчик, и они соприкоснулись ободками нехитрой посуды.

– Будем.

Мужчины выпили, закусили пирожками.

– Из кулинарии? – спросил Андрей.

– Откуда ж еще? Из нее родимой.

Два пирожка были съедены.

– Итак? – спросил детектив. – О ком будет ваш рассказ?

Долгополов деловито кивнул:

– О генерале КГБ в отставке Григории Григорьевиче Кривоносе.

– Кто он такой и чем замечателен?

– Один из самых перспективных офицеров Лубянки в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого века. Мучил несчастных венгров, которые хотели освободиться от советской власти, в 1956-м, и не менее несчастных чехословаков, которые хотели сбросить коммунистическое ярмо, в 1968-м. Стал полковником КГБ в тридцать девять лет. Как раз после Чехословакии. Мастер спецопераций. – Долгополов хитро улыбнулся. – Помогли мне с архивами мои давние знакомые. Открыли то, чего никто другой никогда бы не получил! Историю, пусть и урывками, той экспедиции, которую возглавил полковник Кривонос. Именно к нему на стол и легла посылочка из вашего Синего Бора.

– Так-так-так...

– А в посылочке было три черепушки новорожденных – и все с рожками. Как у черепушки, подаренной вам краеведом Суровцевым.

– Так это он, Кривонос, побывал в Синем Бору пятьдесят лет назад? – догадался Крымов. – Верно?

– Верно, Андрей Петрович! Именно он собрал экспедицию, вооруженную до зубов, с отрядом спецов, целой ротой чекистов, полком ученых, и отправился на поиски ответов – на те вопросы, на которые материалистический мир дать ответы, увы, был неспособен. Наливайте еще по стаканчику моей наливки, махнем еще по пирожку, и тогда уже я начну.

Они выпили по второй, с расстановкой закусили, и Антон Антонович Долгополов начал свой увлекательнейший рассказ, ничуть не уступавший рассказу Крымова о купчине Губине.

На стол к полковнику Кривоносу попадают три детские черепушки с рожками. Такого не может быть! Разумеется, потому что не может быть никогда. Но он все видит своими глазами. Он вызывает ученых-специалистов, и те в ужасе. Кривонос говорит им, что в далеком волжском городе Куприянове, а вернее в его области, в селе Синий Бор, найдено старое кладбище. Совсем недавно весенний паводок подтопил его, и оно поползло к реке. И тут гробы стали открываться, и местные мальчишки бросились искать сокровища. А вместо сокровищ стали находить вот такие рогатые детские черепа. Все, как и рассказывал Крымову и Кассандре краевед Суровцев. Слово в слово. И скоро тайная экспедиция от Комитета государственной безопасности рванула из Москвы на Волгу – в поисках истины. Начальником экспедиции был выбран полковник Кривонос – это он запугивал мальчишек и их родителей, это его запомнил мальчуган Афиноген Суровцев как страшного военного с горящими глазами. А потом был открыт и тайный лаз под землю из усыпальницы дореволюционного купца-богатея Губина, старосты села. Три подземных хода под усыпальницей заканчивались тупиками. Полковник Кривонос решил сам осмотреть эти подземные ходы. Он взял с собой четырех человек – адъютанта и трех оперативников. Сверху услышали какой-то шум, потом стрельбу, а затем все стихло. Наверх никто не выходил. За полковником послали целый взвод солдат...

Долгополов потянулся за третьим пирожком.

– Есть хочу – не могу! Проголодался, пока работал. Так вот, была еще одна странность: пока освобождали и расчищали колодец с винтовой лестницей, ведущей вниз, многие слышали голоса.

– Чьи голоса? – поинтересовался Крымов и прихватил свой пирожок – он тоже проголодался.

– А бог его знает! – вскинул плечи Антон Антонович. – Как будто кто-то перешептывался. Оперативники спустились вниз, но вместо пятерых людей обнаружили только одного – полковника Кривоноса.

– Как это? А куда делись остальные?

– А неизвестно. Полковник Кривонос лежал без сознания. Рядом гильзы от его «стечкина» – он стрелял в кого-то. Все пули попали в стену. Его вынесли наверх и привели в чувство. «Где Мишка? Степанов где? – только и спросил он. – Ординарец мой». Ему сказали: «Вы были только один в тех коридорах». Кривонос помолчал, а потом сказал: «Значит, все это правда... – И добавил совсем уже неуместную для слуха врача и сослуживцев фразу: – Господи, прости нас». И вновь потерял сознание.

– Да-а, – протянул Крымов. – О таком повороте дела краевед Суровцев знать никак не мог.

– Никак, – поддержал его Антон Антонович. – Давайте-ка выпьем еще, а потом уже закусим пирожком.

– Идет, – кивнул сыщик.

Они выпили вишневой и закусили.

– А дальше все по рассказу вашего Суровцева – кладбище сняли одним пластом, находки разложили по ящикам и отправили в Москву. Жителей Синего Бора застращали до смерти, и вся экспедиция уехала в столицу, как будто ее и не было. Пока кладбище сносили, все видели, как полковник Кривонос сидит на бугорке и смотрит вдаль, за речку Змеевку, за которой в свою очередь шли лесостепи, потом бескрайние степи, а за ними иные просторы, что растянулись во все стороны земли. Где лежала далекая Ледяная пустошь.

– С тремя легендарными курганами, – добавил Крымов.

– Вот именно. Что-то я упустил? – поморщился Антон Антонович.

– Что решил комитет по поводу исчезновения четырех человек – не иголка же в сене?

– Да, это я и упустил. Ничего не решил. Полковник Григорий Григорьевич Кривонос дал показания, рассказал все начистоту – страшные вещи. Когда он зашел в это подземелье, то сразу услышал шепот. Звали его, Кривоноса, по имени! Другие этого шепота не слышали. Голос звал пойти вперед только его одного.

– И он пошел?

– Ага, – кивнул Долгополов.

– Смельчак.

– Еще какой. В конце главного коридора, в тупике, он увидел высоченного бородатого мужика в расстегнутом тулупе и шапке. И тот заговорил с ним как со старым знакомым.

– Неужто Кучерём?! Который к Агафье в баню приходил? И который Коломойкина безумным сделал, а подельников его в прах развеял?

– Так рассказал Кривонос – я сам копии этих документов прочитал. Так вот, тот мужик заговорил с Кривоносом как ни в чем не бывало, с шутками-прибаутками, а тут и опера подтянулись. Хе-хе! – потирая ладони, мелко и жутковато рассмеялся Антон Антонович. – Эх, материалисты дубинноголовые! И один, самый прыткий, стал дерзить мужику, не понимая, кто или что перед ним. И тогда мужик-то сделал выпад вперед, типа щас я вас! – и превратил их в пыль. А Кривонос решил открыть огонь. Видимо, напрасно. Мужик превратился в небольшой смерч, снес его и пропал в каменной стене этого коридора. А Кривонос упал ни жив ни мертв на пол. Таким его и нашли. Все это он рассказал комиссии. Комитет поставил гриф «секретно» и отправил полковника лечиться.

– В психушку?

– Что-то вроде того. Но там очень скоро, проведя обследование, сказали, что Кривонос здоров, а его рассказ может быть результатом огромного психического потрясения. Например, таинственного исчезновения его ординарца Степанова. Так бывает. Полковника оправдывало то, что четырех военнослужащих, превращенных в пыль, все равно не нашли. И вскоре Кривонос вернулся к своим обязанностям. Подземелье излазили вдоль и поперек ученые и военные, но ничего не обнаружили. А вот пыль с каменного пола соскребли, сделали химическую экспертизу и установили, что это практически пепел, который остается от сгоревшего живого существа. Тогдашняя экспертиза, как вы сами понимаете, Андрей Петрович, была крайне ограниченна.

– А помните, кто еще обратился в такой вот холодный пепел?

– А-а, сами вспомнили! Хорошо, – кивнул Долгополов. – А то уж я думал, что мне напоминать придется. Два кладоискателя, как их там звали?

– «Ефимыч и Петюня, – цитирую мошенника Коломойкина, – обращенные в песок и пыль и разнесенные по ночной степи».

– Все верно, все верно, – кивал Антон Антонович. – Но вот что самое главное, чему вы сейчас удивитесь и попросите меня откупорить еще одну бутылочку, только на этот раз, может быть, сливовую?

– Да я и так попрошу, без ваших откровений, – пожал плечами Андрей. – У меня только аппетит разгулялся. А с вашими откровениями мы тут так разойдемся, во всю ивановскую...

– И тем не менее, когда есть причина...

– Да говорите уже.

– Веская причина, – погрозил пальцем собеседнику бодрый лукавый старик. – Твердокаменная.

– Издеваетесь, как обычно?

Антон Антонович, довольный, как старый кот, обожравшийся сметаной, даже прищурил от удовольствия глаза:

– Этот старый гэбэшник жив!

– Да ладно?!

– Да!

– Этот Кривонос?!

– Да! Этот Кривонос! Верьте не верьте, но ему сто десять лет, он как будто замариновался, законсервировался, засолился, как вобла, и живет он на своей даче под Москвой. Я вам сказал, что у меня тоже есть две фотографии – вот они. – И Антон Антонович выудил из папки и выложил перед компаньоном две ксерокопии. – Смотрите!

Крымов подтянул листки к себе. На первом был изображен строгий видом военный – полковник КГБ средних лет, как раз того периода, когда он гонялся за нечистью в Синеборье. А на второй – мумия, сидящая в кресле на фоне хорошего такого домика в два этажа и зеленого садика. Но глаза и того и другого, хоть и разного накала, горели одним и тем же огнем.

Крымов даже вперед подался:

– Вот бы его навестить!

– А то! Но вот что интересно – Кривонос не оставил дело на самотек. Спустя двадцать лет уже генералом он вернулся в Синеборье, чтобы схватиться с чудовищем, однажды посмеявшимся на ним.

– И каков был итог?

– А итог был трагический, Андрей Петрович, в этом все и дело. Внучка Кривоноса от его дочери, Алена Панюшкина, это по отцу, ставшая археологом, бредила дедовой темой. Дочь ненавидела дикие рассказы отца, внучка влюбилась в их тайны. Так бывает. Она с детства наслушалась безумных рассказов деда, который взялся посвящать ее в свои тайны. Именем деда получила какое-то серьезное разрешение на раскопки, а потом с двумя друзьями, тоже археологами, взяла и махнула в экспедицию в Синеборье. Захотела порыться в заветном подземелье. Ничего не найдя, они решили передохнуть и приехали в районный Сараевск, в гостиницу. И там они втроем исчезли. Как и при каких обстоятельствах – неизвестно. Никто не вернулся в Москву. Когда полковник Кривонос узнал о пропаже любимой внучки, он долго не мог поверить в услышанное, поднял бучу, рвал и метал, в конце концов это и заставило его уволиться из органов. Официально всех трех молодых людей признали пропавшими без вести – возможно, утонувшими в Змеевке. Их видели плававшими там на лодке. Так и ушел на пенсию несолоно хлебавши Кривонос. Алену больше никто не видел. Жена ушла от Кривоноса – не смогла простить ему этого. Дочь, мать Алены, перестала с ним общаться. Кривонос остался с бездетным сыном Егором. Генералом вышел в отставку. Как я понимаю, он так и не смог смириться с утратой. Кривонос старел, но смерть словно обходила его стороной. И по сей день обходит. – Долгополов постучал указательным пальцем по ксерокопии фото, на котором сидел в кресле столетний старик с уставшим, но все еще бешеным взглядом. – Эта дача – его пристанище.

– Какая-то древнегреческая трагедия. Разве что без инцеста. Но накал страстей тот же.

– Вот именно. Ну так что, Андрей Петрович, берем сливовую?

– Берите две, Антон Антонович. Чтобы наверняка.

– Вам завтра за руль, господин сыщик. Не забыли?

2

Они выехали затемно, прихватили Кассандру у ее дома и устремились за город – в отдаленный провинциальный край.

– Я до двух ночи писала статью, – призналась девушка. – Умираю, хочу спать. Не обижайтесь, если я сломаюсь.

– Не обидимся – ломайся, – успокоил ее Андрей. – Зонт взяла?

– Ага.

– Хорошо.

Кассандра тотчас уснула на заднем сиденье, позевав, отключился и Антон Антонович. Крымову оставалось вести машину под размеренный храп Долгополова и нежное сопение девушки. «Как бы мне не вырубиться вместе с ними, – подумал детектив. – Выпили-то накануне хорошенько». Он включил радио, и погромче, Антон Антонович недовольно захрюкал и заерзал, но Крымова это не разжалобило.

Часа через полтора, когда солнышко уже встало и бросило первые лучи на скошенные золотые поля, Кассандра проснулась, тоже заерзала, а потом сонно, с легкой хрипотцой спросила:

– Вчера наговорились, наверное?

– Ага, – отозвался Крымов. – Многое упустила.

– Посвятишь?

– Конечно. История на миллион. Не узнаешь – ничего не поймешь.

– Я слушаю.

Вначале был рассказ о купчине Губине с его тайнами и жутким преображением, а затем о генерале Кривоносе с его семейными секретами. Крымов говорил долго, ничего не пропуская, в том числе чтобы отвлечься, потому что он все чаще зевал.

– А сейчас нас ждет представление, – наконец сказал он, когда до конечного пункта оставалось не так далеко. – Гроза над Синеборьем. Агафья в очередной раз пойдет на Медвежью горку. Катерина беду почуяла, да и я тоже. Иначе бы не поперся в такую даль, да еще с вами. Да еще после выпивона. Может, зря я себя нагрузил? И ничего не случится?

– Вот сейчас и увидим, – сказала Кассандра. – Антон Антонович всегда так храпит?

– Не всегда, – заметил Крымов. – Как правило, он храпит куда громче. Однажды мы в самолете летели, так он так храпанул, люди подумали, что турбина полетела.

Кассандра прыснула:

– Издеваешься?

– Правда. Мы в Чехию летали. Паника едва не началась. Так что сейчас он сопит как младенец. Это ты на него положительно влияешь.

– А-а, ясно. Андрей...

– Да?

– А послушать Катерину можно? Ту «нервную», как ты сказал, запись?

– Разумеется.

Он включил ночной монолог их общей знакомой. Журналистка слушала с предельной внимательностью. И вот уже ближе к концу Катерина повторяла слова помешавшейся беременной подруги: «Когда к Синеборью гроза приближаться станет, тогда и выйду из дома. Так надо, Катя, так надо... Всем так лучше будет!» И еще: «Вот когда муж мой появится, вот когда он нагрянет, после той грозы он нагрянет, вот когда он всех проклянет! Завтра все случится, завтра!..»

– Да, жутковато, – согласилась Кассандра. – А где же гроза?

– Она с той стороны идет – уже движется сюда, – заметил Крымов. – Я проверял сводки.

В десять утра они въехали в село Синий Бор и скоро остановились у кафе «Сан-Ремо».

– Кофе хочу, – сказал Андрей.

– И я хочу, – подхватила Кассандра. – Чайник выпью.

Антон Антонович как раз задергал ножками, стал причмокивать, откашливаться спросонья. Затем проморгался, открыл глаза:

– Где мы?

– В Караганде, – без энтузиазма рассмеялся Крымов.

– Очень смешно – обхохочешься. В Синеборье мы?

– В нем самом. Кофе хотите?

– Пожалуй. С булочкой.

– Смотрите, – потянувшись к ним, показала вперед, на лобовое стекло, Кассандра. – Идет.

– Кто идет? – еще окончательно не проснувшись, переспросил Антон Антонович.

– Не кто, а что, – поправила его девушка. – Вон же, вон.

Вперед уставился Крымов, за ним и Долгополов. Это была правда, к селу с другой стороны из-за лесов и полей медленно тянулась по небу иссиня-черная полоса непогоды. Сюда с другой стороны света шла гроза, уверенно завоевывая светлое утреннее небо.

Крымов вытащил ключ зажигания.

– Что ж, пока что пророчица и метеоцентр нас не обманули. Пошли пить кофе.

Они вышли из машины и направились к ступеням кафе. Заведение было страшненьким, но ароматы расползались хорошие, аппетитные, пахло свежей сдобной выпечкой, плюс ко всему звучала старая итальянская эстрада из восьмидесятых. Пели герои Сан-Ремо. Завывал Тото Кутуньо.

– Не обманули, – сказал Крымов. – Я родился много позже этой музычки, но мой папа обожал «итальянцев», как их все называли.

Они выбрали самый лучший столик у большого окна во всю стену, закрытого охристой шторой, отчего стол мерно золотился. Как всегда в таких случаях, Крымов и Кассандра оказались напротив Антона Антоновича.

– Заказывайте всего и побольше, – порекомендовал Крымов. – А я позвоню Катерине, скажу, где мы. – Он взглянул за окно и многозначительно заметил: – Это центральная улица, кстати. Кажется, Агафья по ней как раз и ходит. Дальше дом краеведа Суровцева будет.

Андрей взял трубку и стал набирать номер. Подошла официантка. Антон Антонович строго взглянул на нее и принялся методично перечислять: булочки такие и сякие, кофе, яичница и сосиски, салаты, соки, сметанка, кефирчик. «И рыбки, если можно, жареной, карасиков в сметане. У вас так написано. Когда ловили?» – «Вчера с бреднем ходили на зорьке, – ответила официантка. – Я не шучу – этим муж нашей заведующей занимается». – «Значит, свежачок, голуба?» – «Так точно, дедуля, они у нас еще на сковородке прыгают». Кассандра только один раз сумела вставить слово: «И клубники, девушка, со сливками». – «Без сливок, и клубника мелкая», – срезала та. «И три пустых стакана», – добавил Антон Антонович. – «Как скажете», – покачала головой официантка. «Стаканы – сразу, и бутылку лимонада», – бросил ей вслед Долгополов. «Какого?» – вполоборота спросила официантка. «Удиви меня, красавица! Чтобы век тебя помнил!» – «Хе! – только и услышали они ее ответ. – Во дает старикан!»

Долгополов поморщился:

– Театрализованный сервис!

– Да, Катерина, жду, – закончил разговор и дал отбой Крымов. – Ну что, будем пировать?

– Пировать не пировать, но отведаем, – сказал Долгополов. – Да, Касси?

– Да вы мне и слова сказать не дали. Только про клубнику и успела.

– Не бойся – и тебе яичница будет.

– Спасибо.

Официантка принесла стаканы и поставила перед гостями Синеборья бутылку лимонада «Буратино».

– О ней я и мечтал, милая, – миролюбиво изрек Антон Антонович.

– Вы чего-то прихватили, как я понимаю? – спросил Крымов, когда официантка ушла.

– Да, пол-литровую фляжку сливовой. – Долгополов взглянул на спутницу. – Касси, будешь с нами?

– Чего я буду?

– Бахнешь с нами? За компанию?

– С ума сошли? Я что, алкоголичка, по-вашему? – возмутилась Кассандра. – Ну, вообще.

– Я шучу, деточка. Шучу я.

– Ага, но стакан-то мне заказали.

– Формальная вежливость, девочка, – пояснил Долгополов. – Я же не хам какой-нибудь. Думал, ты тоже чуток болеешь с похмелья. Вон как на заднем дрыхла.

– Издеваетесь?

– Для «Буратино» я тебе стакан заказал, для «Буратино»!

– Хватит уже, Антон Антонович, – возмутилась журналистка. – Андрей вообще за рулем, – осуждающе кивнула на старшего друга Кассандра. – Ему зачем пить?

– Он взрослый, сам решит. И потом, мы вчера лишканули. Таких ужасов наслушались – надо было.

– Я решил: буду, – скромно сказал Крымов.

– Он решил, – подтвердил Антон Антонович и разлил ароматную наливку. – Будем? – Он поднял стакан.

– Будем, – сказал Крымов. – Чтобы гроза прошла стороной.

– Это вряд ли, – заметил Антон Антонович.

Они выпили. Пошло хорошо. Запили «Буратино». Приняли по второй. Скоро им принесли заказ; они только взялись за утренний пир, как в кафе влетела Катерина. Отыскала глазами гостей Синеборья, быстро подошла, сказала всем: «Здрасьте», – подумала, куда бы ей сесть, и опустилась рядом с Антоном Антоновичем, напротив Крымова.

– Здрасьте, здрасьте, – жуя, сказал Антон Антонович.

– Ничего, что я здесь? – Она сбросила с плеча сумку и положила ее на колени. – Ничего, правда?

– Да как вам сказать – я простор люблю, – заметил Долгополов.

– Ваш дедушка, Андрей? – спросила Катерина.

Кассандра прыснула, опустив голову.

– Его бабушка, – сказал Антон Антонович, заставив Кассандру совсем залиться краской и даже на пару секунд закрыть лицо руками. – Вы-то кто? Та самая?

– Какая «та самая»? – не поняла Катерина.

– Девушка с тостером? – спросил Долгополов. – Девушки бывают разные: с веслами, с жемчужными сережками, а бывают с тостерами.

– Это Антон Антонович, маг и волшебник, – представил своего куратора Андрей. – Прошу любить и жаловать.

– Ясно, – откликнулась местная самогонщица. – Говорливый у вас дедушка. Простите, бабушка.

– Ты тоже ничего, – заметил Антон Антонович.

– А это Катерина, подруга Агафьи, – пояснил Крымов.

Антон Антонович обреченно кивнул:

– Уже ясно – самогонщица.

– Я для вас пузырь принесла самого лучшего, теперь не дам, – сказала Катерина. – Наказаны.

– Я сам винодел и винокур, – с достоинством заметил Долгополов. – Обойдусь как-нибудь.

– Привет, Катерина, – сказала Кассандра.

– Привет, рыжая. Как она, городская жизнь?

– Норм. А как тут, на свежем воздухе?

– Тоже норм.

– Супер.

– Ближе к делу, девушка, – сделав глоток кофе, поторопил новенькую Долгополов. – Где сейчас ваша Агафья?

– Я только что была у нее – она готовится.

– В каком смысле? – не понял Крымов. – К чему готовится?

– К выходу, – пожала плечами Катерина. – К чему же еще? Живот у нее совсем огромный стал. Как глобус. Так она из двуспальной простыни себе платье сшила. На больничную рубашку похоже.

– Она что, в нем пойдет? – спросил Крымов.

– Видимо, да.

– И вы не пытались ее отговорить?

– Пыталась, конечно. Но это бессмысленно.

– Откровений больше не было?

– Нет, все, что хотела, она уже сказала. И по лицу ее это видно: теперь только дело.

– Но какое дело? – вопросила Кассандра.

– Ее крестный путь на Медвежью горку, вот какой, – пожала плечами Катерина.

– Крестный путь заканчивается сами знаете чем, – заметил Крымов. – Смертью. Причем мученической.

– И воскресением, – напомнила Катерина.

– Но не в этом случае, – покачал головой Антон Антонович, наконец-то расправившись с яичницей. – Точно не в этом случае.

– Откуда вам знать? – спросила подруга пророчицы.

– Оттуда, – ответил Долгополов. – Опыт. – Бодрый старик допил кофе и неожиданно пожал плечами: – Хотя кто я такой, чтобы судить? Правда, Андрей Петрович?

– Ах вы наш скромник, – вздохнул детектив.

Катерина не успела вставить реплику – сверкнула молния, и скоро за селом Синий Бор прокатился первый гром.

– Непогода идет, – сказал Андрей. – Я посчитал – гроза в девяти километрах от нас. Скоро будет здесь. Как все быстро закрутилось...

– Вот она! – первой воскликнула Кассандра, указав пальцем за окно. – Идет! Смотрите – идет!

Все уставились в окно. По центральной улице села шла молодая женщина с распущенными золотыми волосами в нелепой просторной одежде, которая напоминала и ночную рубашку, и больничную, какую надевают на тех, кого кладут на операцию. Агафья шла, поддерживая огромный живот, немного неуклюже, переваливаясь с одной ноги на другую, но ее стойкости и целеустремленности можно было только позавидовать. Она точно знала, что делает.

– Смотрите-ка, – покачала головой Катерина. – Дождалась, когда я уйду.

– Подъем, – сказал Долгополов. – Доедайте, допивайте и выходим.

– Я готов, – кивнул Андрей и встал. – Зонтик взяли, Катерина?

– Да. – Она похлопала рукой по сумке.

– И я готова, – подхватила Кассандра и запустила последнюю клубничку в рот. – Пошли?

Вчетвером они вышли на улицу. Из машины забрали зонты. Впереди, немного косолапя, шла златовласая Агафья. На нее смотрели. Кто-то даже окликнул: «Куда пошла, дурочка? Не тот день выбрала! Гроза надвигается!» Но она никого не услышала – не пожелала услышать.

Вновь сверкнула молния, и гром прокатился куда ближе. Непогода уже заняла большую часть неба и приближалась к окрестностям села Синий Бор.

– А действительно, кто вы, Антон Антонович? – спросила Катерина у бодрого старика.

– Путешественник, – ответил тот.

– И где вы путешествуете?

– Что значит где? Везде. По всему свету. Через времена и пространства. Мне нет преград – ни в море, ни на суше. Мне не страшны ни льды, ни облака. Верите, Катерина?

– Пока еще не решила.

Кассандра скосила на бодрого старика взгляд: эта тема живо интересовала ее с того самого дня, как она познакомилась с Антоном Антоновичем. А ведь это было уже сравнительно давно. И она так до сих пор и не разобралась, где они с Крымовым шутят насчет «времен и пространств», а где говорят правду. Загадочный старик этот Долгополов.

Как видно, из окна своего дома их узрел краевед Суровцев, когда они проходили мимо. Он выскочил на улицу и торопливо нагнал Крымова и Кассандру.

– Приветствую вас, господа журналисты. – Он поправил на носу тяжелые роговые очки. – Куда вы собрались в такую погоду? На пикник?

– На Медвежью горку, – ответил детектив.

– Что, серьезно?

– Честное слово. Хотите верьте, хотите нет, но там должно что-то случиться сегодня.

– Тогда я с вами. Здравствуй, Екатерина.

– Здравствуйте, Афиноген Петрович.

– Зонт прихватите, – посоветовал ему Крымов.

– Я сейчас, – сказал тот и умчался домой.

– Зачем нам еще один умник? – спросила Катерина. – Одного вашего дедушки мало?

– Да пусть будет до кучи, – отмахнулся Крымов. – Я другое хочу узнать, Катя, зачем она идет на Медвежью горку в грозу? Это же опасно! И глупо. И непонятно.

– А зачем вы идете за ней?

Андрей Крымов покачал головой:

– Иду, и все. Потому что не хочу ничего упустить.

Догнал их Суровцев с зонтом. Еще и кепку успел надеть.

– Как наши дела с черепушками? – спросил он.

– Готовим сенсацию, – ответил Крымов. – За вашими черепушками такая история потянулась – ужас.

– Серьезно?

– Еще как серьезно. Считайте, черепушки – это только самое начало. Славы нам теперь уже никак не избежать. Если, конечно, все мы выживем.

– А что, может быть иначе?

– Теперь все может быть, Афиноген Петрович.

Еще несколько сельчан увязались за ними, а там и другие. Толпа прирастала. «Куда идем?» – спрашивали одни. «Да бог его знает куда, идем, и все», – отвечали другие. Третьи не давали им покоя: «Агафья пророчествовать будет с Медвежьей горки. У нее прозрение». – «Во время грозы будет?» – «Да, ее голоса позвали». – «А мы чего?» – «Свидетели, вот чего. Интересно ж!» – «Будет тебе интересно, когда за ней муженек явится из Синего Бора, батька Кучерём!»

Уже скоро людей набралось человек тридцать. Через полчаса процессия вышла на край села и двинулась в сторону Медвежьей горки. Страшно было, но шли. Переговаривались. Но двигались все разобщенно, группами. И то и дело поглядывали на темнеющее средь белого дня небо, но больше следили за блаженной Агафьей, что в просторной белой одежде вразвалку из-за огромного живота топала впереди в направлении злополучной Медвежьей горки.

Когда Агафья подходила к своему многомесячному посту, непогода наползла на окраину Синего Бора со всей грозной и пугающей мощью, подул ветер, пылью ударило в лица людей; сверкнула молния, гром расколол небо, и в один момент хлынул обломный ливень. И тотчас две трети наблюдателей, кто без зонтов и плащей, не сдюжив такой атаки, бросились назад в сторону села. Крымов, Долгополов и компания, куда входил также краевед Суровцев, открыли зонты и уставились на Агафью, которая, придерживая живот, стала карабкаться на свою горку. Дождь мгновенно намочил ее, одежда облепила молодую беременную женщину, отчего она стала похожа на заблудившуюся в просторах морей белую косатку.

– Зачем она это делает? – спросил краевед. – Совсем сбрендила баба?

– Или наоборот, – заметила Катерина; она вдруг заплакала. – Я к ней пойду, попрошу вернуться. Плохо все это, очень плохо...

Дробь неистового дождя готова была пробить и разорвать зонты, ветер подламывал их.

– Не ходите, – остановил ее Долгополов.

– Почему? – вопросила Катерина. – Андрей? – Она требовательно взглянула на городского красавчика. – Ну что вы молчите?!

Крымов тоже уставился на куратора:

– Антон Антонович, почему?

Ветер и дождь рвали их голоса.

– Не для этого Агафья сюда пришла, чтобы ее останавливали, – со знанием дела ответил Долгополов. – Не все мы с вами можем контролировать, как это не ясно?

– У меня плохое предчувствие, – вдруг вырвалось у Кассандры. – Совсем плохое...

– Уводи свою подругу! – крикнул кто-то из оставшихся в сторону Катерины, а потом плюнул и побежал по дороге к селу.

– Нам лучше уйти, – согласился Суровцев. – Но Агафью надо увести с собой. Хоть силой забрать.

– Тут уже другие силы работают, – сокрушенно покачал головой Антон Антонович. – Вы им неровня.

Это было недоброе замечание.

– Она же сказала: обе пути-дорожки плохие, – вспомнила Катерина. – «Либо беда этому миру, либо конец мне».

Над самой головой честной компании полыхнула воистину смертоносная молния, а за ней гром потряс небо и землю. Все вжали головы в плечи. А потом услышали, как Агафья исступленно кричит на Медвежьей горке:

– Проклята! Проклята! Проклята!

– О чем она?! – вопросил Суровцев.

– О многом, – заметил Долгополов. – Жаль ее, очень жаль! Сердце разрывается, как жаль! Но ничего не попишешь...

И вновь полыхнула молния, и новый удар грома расколол небо и прокатился по земле. Казалось, само пространство заходило ходуном вокруг компании людей.

– Она же смерть выбрала! – вдруг осознала все Катерина. – Она же видела ее, вот в чем все дело. И то и другое видела! И беду миру, и смерть себе! – Катерина отбросила зонт и рванула к горке. – Я заберу ее! Силой стащу!

– Стой! – закричал Крымов, догнал, схватил ее за руку. – Не пущу!

Но Катерина с силой и гневом вырвалась и стала карабкаться по холму вверх. Ее остановила только сверкнувшая молния – та буквально ослепила всех и каждого. А может быть, напротив, заставила все увидеть с предельной точностью. Последующий гром словно поразил оставшихся – пещерный ужас на миг охватил всех. Но за первой ослепительной молнией вдруг стала рождаться другая – она разрезала черное небо и пошла стрелами из поднебесья вниз, все ближе к земле и ниже, клиньями врезаясь в пространство, и целилась она не куда-нибудь, а в Медвежью горку.

– Агафья, беги! – закричала Катерина.

Но гром разорвал ее вопль. А последняя стрела, вырвавшись из тьмы, ударила в женщину на холме. И та, вспыхнув одним ослепительным факелом, превратилась в столб пламени. Но прежде ее истошный крик перебил даже остатки рассыпающегося грома. Катерина оступилась и упала на землю без сознания. Все непроизвольно попятились. Суровцев поскользнулся и тоже упал. Только маленький Долгополов остался стоять на месте под своим огромным, как та же грозовая туча, зонтом. Всем казалось, что Агафья кричала несколько мгновений, но это было не так – эхо ее пронзительного крика не сразу исчезло над полем. Она быстро превратилась в столб еще пылающего угля и повалилась там же, на горке, раскололась, и часть ее оторвалась – огромный пылающий клубок покатился вниз.

Зрелище было таким непривычным и страшным, что заставило замолчать всех. Был человек, и вот его не стало. На холме все еще горело под ливнем и дымилось то, что минуту назад было беременной Агафьей. Где-то под небесами еще звучал ее крик: «Проклята!» Страшно пылал под дождем шар – ее живот.

В сущности, все, что от нее осталось.

– Мамочки, – прошептала Кассандра, когда увидела у своих ног огромный клубок угля, горящий изнутри, как будто только что побывавший в домне. – Что это? Андрей?..

Она сообразила не сразу. Это была отломившаяся голова Агафьи. Голова шипела от дождя, который заливал и тушил ее, и буйно дымилась. Последние сельчане, кто это увидел, разбежались в ужасе. Только краеведу Суровцеву и хватило смелости не рвануть назад. Он просто сидел в луже грязи, глотая дождевые капли, и тоже таращился на еще горящую и шипящую голову землячки.

Если кто остался на месте, так это Антон Антонович, он так и держал над головой большой черный зонт. И лицо его оставалось в высшей степени мрачным. Кажется, он думал свою думу, смысл которой был недоступен здесь никому. И знал то, чего не знали все остальные. Так на то он и был маг и волшебник, как его называл Крымов.

Остался на месте и сам Андрей. Просто оцепенел.

– Что скажете, господин куратор?

– Скажу, что храбрости ей было не занимать, этой Агафье, – ответил Долгополов. – «Проклята, проклята, проклята». Она все знала изначально и все видела до последней минуты, до последнего мгновения, и все-таки пришла сюда, на эту чертову горку, и отдала себя на заклание. Пожертвовала собой. Какая женщина! Редкая...

– Господи, – уставившись на подножие холма, хлопнул себя по лбу Андрей. – Катерина!

Он бросился к молодой женщине, все еще лежавшей под Медвежьей горкой. Подхватил на руки, перенес, аккуратно положил на землю, сбросил куртку, постелил, бережно переложил подругу погибшей Агафьи на нее. Пощупал пульс.

– Кажется, просто без сознания.

– У меня есть нашатырь, – сказал Долгополов, порылся в кармане и выудил пузырек.

Через десять секунд Катерина закашлялась и пришла в себя.

– Агафья, где она? – приподнялась она. – Андрей? Где Агафьюшка?

Никто ничего не сказал. Крымов, стоявший рядом на коленях, крепко прижал ее к себе. В его объятиях, все разом вспомнив, Катерина забилась, пытаясь вырваться, но он прижимал ее все крепче; потом она обмякла и зарыдала. Кассандра отвернулась и тоже заплакала.

– Что будем делать? – спросил у наставника Крымов.

– Я хочу присутствовать при вскрытии, – ответил Долгополов.

– При вскрытии чего?

– Останков. – Долгополов кивнул на вершину горки. – Нам нужен очень опытный патологоанатом. Дока своего дела.

– Да где же мы его возьмем?

– Возможно, надо будет позвонить.

– Кому?

– Вы его не знаете. – Он помолчал. – А возможно, другое.

– Что именно?

– Придется работать самому.

– В каком смысле?

– А вы догадайтесь, Андрей Петрович. Напрягите извилины. Вы же следователь.

– И где тут морг? Инструменты?

– Вы правы – ничего этого нет.

Непогода, стреляющая молниями, уже двигалась, ползла над селом Синий Бор. Стреляла по садам и громоотводам.

– Так что будем делать? – спросил Крымов. – Сейчас прибежит полиция, начнутся расспросы...

– Вы правы, Андрей Петрович. Лучше все сделать здесь и сейчас. Самим.

– Самим?

– Идемте наверх, быстро.

– Куда наверх?

– На холм, куда же еще? На этот чертов курган!

Дождь все еще лил. И Антон Антонович под своим огромным, как туча, зонтом приблизился к подножию могильника и стал карабкаться вверх. Крымов оглянулся на девушек и Суровцева и устремился за ним.

– Куда ты, Андрей?! – крикнула ему вслед Кассандра.

– За стариком, – только отмахнулся Андрей. – Куда он без меня?

Кассандра побежала за ними.

– Ненормальные эти городские, – пробормотал Суровцев.

– Еще какие ненормальные, – нашла в себе силы усмехнуться Катерина. – А их старик просто зашквар.

Втроем Крымов, Кассандра и Долгополов почти одновременно оказались наверху. Перед ними под ливнем дымилось и остывало то, что еще недавно было телом Агафьи. От нее почти ничего не осталось, кроме этого шара – ее беременного живота.

Долгополов недолго смотрел на это чудовищное зрелище, а потом сильно и зло пнул по еще тлевшему, остывающему и шипящему от дождя раскаленному шару.

– Нельзя же так, Антон Антонович! – возмутился Крымов.

– Можно, – огрызнулся тот. – Не нравится – отвернитесь.

Кассандра не посмела возразить старику. Но шар уже раскололся и открыл им нечто, от чего нельзя было оторвать глаз. Одно тело оказалось в коконе другого. И первое, точно скорлупа, развалилось на части, а второе сохранилось довольно неплохо и по очертаниям можно было даже понять, что это такое. Это был тоже сгусток угля, еще горящий, но сохранивший форму ребенка.

– Смотрите, – кивнул на него Долгополов. – Откройте глаза и смотрите!

Крымов и Кассандра уставились на догорающие останки. Это был свернувшийся очень крупный ребенок, но что отличало его от других детей – это голова. На ней отчетливо виднелись выступающие рожки, и довольно крупные, и еще устрашало подобие лица – оно было деформировано, и не огнем и муками, а самой природой. Оно словно расплылось и немного напоминало морду животного.

– Ужас, – пробормотала Кассандра.

– Дошло? – спросил Антон Антонович.

– Дошло, – ответила журналистка. – Кажется.

– Хорошо. Этот артефакт мы не оставим ни местному краеведческому музею, ни Кунсткамере.

– И что мы сделаем? – спросила Кассандра.

Андрей вопрос не поддержал – он уже знал, что сейчас будет. В экстренных ситуациях Антон Антонович Долгополов становился устрашающим бойцом, на него как будто снисходило нечто необъяснимое. Он сам превращался в сгусток энергии, способный противостоять всему злу этого мира.

– Этот артефакт исчезнет здесь и сейчас, – заключил Долгополов, занес коротенькую ножку над еще пылающим и дымящимся углем в форме ребенка и беспощадно раздавил его. Раздавил и растоптал. Ни Крымов, ни Кассандра не проронили ни слова. Каждый по-своему, они понимали, что нужно было сделать именно так, и никак больше. Но Андрей это воспринял со всей решительностью, а Кассандру оскорбило такое отношение к матери и ее ребенку, какими бы они ни были.

Долгополов кивнул:

– Агафья знала, кого она должна уродить и кто принесет в мир беду. Храни Господь ее душу. Гром небесный и поразил, и очистил ее. Она искупила свой грех. Теперь нам остается ждать только одного.

– И чего же, Антон Антонович? – с легкой досадой и раздражением спросила Кассандра. – Когда еще одна девушка спалит себя заживо, а вы затопчете ее останки?

– Нет, милая. Реакции ее так называемого мужа. Демона этой земли. Впрочем, я готов ко встрече с ним. Итог этой встречи мне пока что неясен, но деваться-то нам все равно некуда. Что скажете, Касси? Вас что-то смущает? Говорите честно.

– Я хочу домой, – отведя взгляд, произнесла девушка. – Это правда.

– Мы вызовем вам такси, – кивнул Антон Антонович. – Да, Андрей Петрович? Сделаете доброе дело?

– Несомненно, хоть сейчас. Так будет лучше для всех, Касси.

– Если наша строптивица не передумает, конечно, – с легкой иронией заметил Долгополов. – Впрочем, Кассандра, вам действительно лучше уехать. От греха подальше. Я уже чувствую ветер перемен и войны.

Мальчишка Колосов Митька оказался на краю села в тот самый момент, когда с другой стороны шла в его сторону черная стена непогоды. Он иногда приходил сюда и ждал, а не выглянет ли из леса тот страшный бородатый мужик в тулупе, который оказался таким щедрым и подарил ему новый телефон. «Пусть его другие ругают, – думал Митька, – а мне он ничего плохого не сделал». Иногда Митька повторял про себя: «Кучерём, приди! Кучерём, подари мне новый велосипед!»

В тот самый день и вынесло Митьку на край леса – он стоял и зачарованно смотрел на знакомый косогор и Синий Бор, сползающий древними соснами к равнине. «Приди, Кучерём!» – и в этот раз повторял он. И вдруг, цепенея, он увидел, как из-за крайних деревьев выходит высоченный длинный мужик с бородой да с посохом, в расстегнутом тулупе и шапке. Первое, что пришло в голову Митьке, это бежать со всех ног прочь, но он пересилил себя, набрался храбрости и остался стоять на месте. Такое ведь не каждый день увидишь, и не каждый год, наверное.

А мужик встал на обрывистом краю и завыл, как волк. Но его вой уже превращался в рев. И рев этот, наверное, сейчас несся по всей округе и эхом долетал до села. Митька даже руками уши зажал, так страшно выл бородатый мужик.

А потом Кучерём закричал что есть силы:

– Мстить буду! Мстить всем вам! – И кричал-рычал он в сторону села: – За невестушку мою, за жену мою золотую! За Агафьюшку мою, которую вы заживо спалили! За дитятко мое, которое убили вы, проклятые, в пепел превратили! Всем буду мстить, все вы передохнете, страшной мукой погибать будете!

Митьке было уже так страшно, что ноги подкашивались. И вдруг Кучерём увидел его и стремительно указал на парнишку все тем же посохом с набалдашником:

– Ты! Я помню тебя! Иди и скажи им, что они все уже мертвецы! И вот тебе плата за работу! – В его руке вдруг появились золотые монеты, и он швырнул их в сторону Митьки, и те упали густой горстью ровнехонько к ногам мальчишки и там уже рассыпались в стороны. – Скажи им, а сам беги, уноси ноги! А то и тебя не пожалею!

– Хорошо, Кучерём, – шептал Митька, собирая монеты. – Хорошо, батька Кучерём!

Он собрал штук десять монет и, уже не оборачиваясь, бросился бежать в сторону села. А сзади вновь резанул его страшный вой – тяжело раненного и разъяренного зверя! Но раненного не смертельно, а вот гневом и ненавистью пылающего за тысячу чертей, не меньше.

3

Кассандра передумала уезжать, когда узнала, что ее старшие коллеги едут в город Сарайск, дабы посетить дом-музей купца Ануфрия Даниловича Губина. Передышку после грозы и всего увиденного Долгополов и Крымов делать не стали. А очень хотелось. Решили – вечером расслабятся. Если будут живы, конечно. После пережитого нынче никто ни в чем уже уверен не был.

От Синего Бора до Сарайска, районного города Царевской губернии, значилось шестьдесят четыре километра. В обед они приехали в симпатичный городишко, сохранивший много старинных домов. Люди жили здесь десятилетиями так сонно, что им даже было скучно разрушать местные достопримечательности и тем более строить что-то новое. Стоят чуть косые облупленные старые особняки, ветшают, ну и ладно, и бог с ними. Есть-то не просят. Одним из таких особнячков и был дом-музей купца Губина, который когда-то проводил тут немало времени. Это была его выездная штаб-квартира, контора для деловых встреч.

Никому уже толком не нужен был этот музей с его мнимыми ценностями: тайнами и секретами, легендами и сплетнями, остатками антиквариата, фотографиями и худыми картинами. Да и кому вообще нужна вся эта убогая старина, кроме местного отдела культуры, получавшего на музейчик скромные субсидии, и работников самого музея, которые больше ничего не умели, как бродить по комнатам и старыми шарманками заезженно петь-повторять одно и то же годами: родился, жил, был знаменит, делал то, делал се и наконец умер.

Такая вот тетушка, пропитанная нафталином, топала впереди трех посетителей и скрипуче пела, пела...

– Тили-тили, трали-вали, – в тон мелодично бубнящему экскурсоводу пропел и Антон Антонович, разглядывая старые фотографии. – Мы сюда не заходили, нас сюда не приглашали. – Он ущипнул Кассандру за локоть. – Тарам-пам-пам.

Он отдернула руку.

– Не подлизывайтесь, у меня все еще в глазах стоит, как вы раздавили живот Агафьи, – процедила девушка, которая не перестала переживать из-за увиденного на Медвежьей горке.

– Я раздавил кусок угля, не более того, – мигом взъярился Долгополов. – А вы, простите, недотепа, если не сказать дурочка, раз не понимаете, что я сделал все правильно.

Рыжеволосая Кассандра с пылающим от веснушек и волнения лицом то и дело поджимала губы:

– Никакого уважения к мертвым. И еще поете.

– Мертвым начхать. Думать надо о живых. Или я должен был предать огласке истинную картину событий? Чтобы все с ума посходили? Как пятьдесят лет назад, когда органы госбезопасности тут все кладбище снесли? Сами знаете.

– Тсс! – обернулся на них Крымов. – Хватит уже. Как дети. Могли бы в машине поговорить.

– Значит, не могли, – смело огрызнулась Кассандра. – А вы, Антон Антонович, изувер.

– Ах, я изувер?

– Да, да, да.

– Не надо было становиться женой батьки Кучерёма, вот что я вам скажу, милочка, – тихонько зарычал Антон Антонович. – Не надо было с демоном совокупляться, в постель к дьяволу лезть не надо было. Прогнала бы – жива осталась. А все ваша бабская похоть!

– О чем вы говорите? – обернулась к ним тетенька. – Кто была его жена? Ануфрия Даниловича?

– Да, кто была жена Ануфрия Даниловича? – с великим интересом спросил Антон Антонович. – Я слышал, у него какие-то терки с бабами-то были, правда?

– Ну что ж вы так грубо, дедушка, «с бабами»?

Но Кассандра уже завела бодрого старика, ему точно по ребрам шпорами просадили.

– Вот что, бабушка...

– Антон Антонович, – тихо процедил Крымов. – Хватит!

Пережитое в этот день просто так не покидало компанию исследователей. Пока замшелый экскурсовод не очухалась, эстафету взяла Кассандра:

– А были у него какие-то причуды, у Ануфрия Даниловича Губина? Было что-то, в чем вы так и не смогли разобраться? Мы вот навестили село Синий Бор, где он родился, там о нем много слухов ходит.

– Ох уж этот Синий Бор, – покачала головой экскурсовод, сразу переключившись с назревавшего скандала, – земля тайн и секретов! Там он родился, там его похоронили на местном кладбище, склеп сломали большевики, они все ломали, ничего толком не осталось. Наш директор хлопотал, чтобы в Синем Бору филиал нашего музея основали, но денег пока так и не дали. А мы даже Анечку Гавриленко туда снарядили, нашу новую сотрудницу, после института культуры. А то она у нас на четверть ставки...

Она говорила что-то еще. Долгополов успел отдышаться. Он хотел было поддеть пожилую рассказчицу, но не стал – благоразумие частично вернулось к дерзкому не по годам старику.

– А дневники? Может, у него остались дневники? – спросил наконец Долгополов. – У вашего Губина? Хоть что-то, где мы бы смогли почерпнуть о нем побольше информации? Прочесть его мысли, умозаключения, понять его лучше. Что скажете? – Он хотел было добавить «бабушка», но не стал. Грозный взгляд Крымова, за эти годы хорошо узнавшего своего взбалмошного куратора, остановил его.

– Будьте так любезны, – добавил Антон Антонович. – Я даже готов пожертвовать музею новый чайный сервиз на шесть персон, называется «Встреча», мы видели его в магазине напротив. Но только в том случае, если вы сможете меня удивить.

Экскурсовод неожиданно оживилась:

– Да, сервиз славный. И такое милое название. Я тоже к нему присматриваюсь. Но что именно вы хотите узнать?

– Что-то очень интересное. Может, стенки простучим, клад найдем. Он же купец, что-то да заныкал от будущей советской власти, а? Ну, думайте, бабушка.

Теперь зарычал Крымов – старик все-таки не удержался.

– Почему «бабушка»? – удивилась экскурсовод.

Она интеллигентно недоумевала. К ней так никто никогда не обращался. Детей и внуков у нее не было. Разве что соседские мальчишки...

– Вспомните, пожалуйста, – предельно вежливо попросил Крымов. – А то дедушка не угомонится. Мы его ненадолго вывезли. До очередного приступа эгоцентризма. Пора уже укольчики делать. Да, товарищ медсестра? – взглянул он на Кассандру.

– Да я ему хоть сейчас вколю двойную дозу успокоительного.

Антон Антонович злобно сощурился – он понял, что оказался в кругу неприятеля и без битвы ему не уйти. Теперь либо он, либо они.

– А я вспомнила, – вдруг разрядила обстановку экскурсовод. – Его записная книжка! Она у нас под стеклом, разумеется. Доставать ее нельзя...

– Ведите, – распорядился Долгополов.

Экскурсовод вернулась в кабинет бывшего хозяина дома, где они уже побывали, и указала на одну из витрин:

– Вот она, бордовая, в кожаном переплете. Тут всё счета, счета, рисунки, и кругом какие-то детки с рожками...

– Детки с рожками? – переспросил Крымов.

– Ну да, глупости всякие. И еще другие каракули. Трехголовые чудища. Грозный человек с длинной бородой. Женщина с огромными глазами и рогами. И третий, с мордой кабана. Такие фантазии у этого Губина были!

– Посмотреть можно? – спросил Крымов.

– Я должна позвонить директору, – замялась пожилая дама.

– Я же вам сервиз пообещал чайный, для вашего музея, – ледяно улыбнулся Долгополов, – забыли? Я же не шутил. Будете сидеть и чаи гонять из хорошей посуды, ну разве плохо? Так что какой тут может быть директор? Только по-быстрому все надо сделать. Ясно?

– Ладно, – вдруг пожала плечами дама. – Я открою витрину и покажу вам его дневник. И не из-за сервиза, а чтобы вам плохо не было. Чтобы нового приступа не случилось. Я же вижу, как ваши коллеги о вас беспокоятся.

– Очень беспокоимся, – кивнул Андрей.

Она доверительно взглянула на моложавого крепыша:

– И пусть ваш коллега за дневник отвечает.

– Я в деле, – кивнул Андрей.

Ключи оказались в кармане экскурсовода, и скоро уже витрина была открыта, и дневник лег на ладонь Крымова.

– Только очень осторожно, – проговорила экскурсовод.

– Предельно осторожно, – ответил детектив.

Он листал и листал дневник купца Губина, и жуткие картины представали взору трех исследователей. Помимо всякой бухгалтерии и прочей дребедени, на страницах дневника то и дело появлялись детки с рожками, маленькие озлобленные существа с гадкими лицами, горящими глазами и ядовитыми улыбками. Был тут и страшный мужик в тулупе, с бородой, и еще один монстр, рогатый, похожий на кабана, и женщина с горящими глазами и кривыми рогами. Рисунки были выполнены безыскусно, но очень убедительно.

– Да он был маньяк какой-то, – тихо заметила Кассандра.

– Да что вы, – беззаботно махнула рукой экскурсовод. – У Пушкина тоже много всяких таких рисунков, пародий, карикатур, не помните разве?

– Да, помню, много, – согласился Крымов. – Но только не деток с рожками. Друзьям он рожки пририсовывал. Смеха ради. А тут патология какая-то...

– А там что такое? – спросила Кассандра. – Еще один дневничок?

– А, тот. Это его брата Павла.

– У Губина был брат? – спросил Крымов.

– Да, они не ладили, по-разному смотрели на жизнь. Ануфрий Данилович – преуспевающий купец, богатей, а Павел – свободный художник, бессребреник, странник, собиратель легенд и преданий народа мари. Они по матери-то марийцы.

– А на фотографиях Ануфрий Данилович все больше молодой, – также подметил детектив. – А где он уже в возрасте?

– Он не любил фотографироваться в возрасте, – скромно и многозначительно уточнила работница музея. – У него было какое-то редкое заболевание костей и даже мышц, он стал на старости лет очень широким.

– Разожрался? – уточнил Долгополов.

– Просто сильно погрузнел, – строго поправила его дама. – Не все мы довольны своей внешностью, не так ли?

– Не знаю, как с этим у других, я так бесконечно доволен, – заметил Антон Антонович.

– Как вам будет угодно, – отводя взгляд в сторону, откликнулась экскурсовод.

– Вот что, Андрей Петрович, – сказал Долгополов, – отщелкай все страницы этого дневника. На всякий случай. Вы же не против? – обратился он к экскурсоводу, но «бабушку» в этот раз опустил.

– Мне бы директору позвонить, – вновь заметила та.

– А как же чайный сервиз? – грозно спросил Антон Антонович. – Думаю, тот стоит дневничка, а?

Крымов «отщелкал» дневник. Деньги на скромный чайный сервиз Антон Антонович лично передал в руки пожилому экскурсоводу со словами: «Не побейте во время застолий – я следить буду».

Через полчаса они вышли из музея Губина.

– Ну вы и горазды хамить, – заметила Кассандра. – Дедуля.

– Мне некогда разыгрывать из себя доброго дедушку, – грозно процедил Антон Антонович. – События чересчур страшные, девушка. А вам давно пора уже сидеть дома и кропать статейки, надеясь, что мир не развалится завтра, а не таскаться за нами. Чего увязались?

– Вас забыла спросить.

– Андрей Петрович, это что за разговоры такие? Что это юное создание тут себе позволяет? Гнать ее в три шеи.

– Не бы ли б вы старенький...

– И что тогда?

– А вот узнали бы!

– Разбежалась. Скажи спасибо, что девчонка. Пальцем ткнул бы – речь бы свою забыла.

Крымову просто оставалось недоуменно хлопать глазами. Такого раньше в их практике еще не было.

– Да вы как дети малые, ей-богу. Касси, тебе и впрямь надо отправляться домой. Хватит уже ваших препирательств. Мы с Антоном Антоновичем работаем, а ты, если честно, в данный момент только мешаешь с твоими моралите. Зачем ты задираешь Антона Антоновича? Ты что, в песочнице? Уж прости, но это так.

– Видела я, как он ногой разбил живот Агафьи, никогда в жизни не забуду! И как раздавил ее ребенка.

– Змеенка я раздавил, – не выдержал Антон Антонович. – Кусок угля разбил. Праведница!

У Кассандры в глазах засверкали слезы, даже голос задрожал.

– Значит, ты за него, да? – Она хоть и отвернулась, но каждой фразой колола Андрея. – Ты его оправдываешь, да?

– Я за дело в первую очередь, – строго и уверенно сказал Крымов. – И Антон Антонович свое дело знает. – Детектив был беспощаден. – А ты сейчас мешаешь. Ясно?

Веснушчатое лицо Кассандры потемнело, стало пунцовым.

– Ладно, я уеду. Но без вас. Где тут автовокзал?

– Посмотри на карте.

– И посмотрю.

Крымов выдохнул.

– Ладно, хватит дурочку валять. Мы все возвращаемся в Царев вместе на машине. Но в Москву мы тебя с собой не возьмем. Мне больше скандалы не нужны.

1

Крымов смотрел в иллюминатор на перистые облака, тянувшиеся до горизонта. День был солнечный и ясный, рыхлое поле ослепительно сверкало под крылом самолета. Мир ангелов, которых обычные люди просто не видят. Затем был аэропорт Домодедово, такси, остановка у продовольственного магазина и юго-восточная окраина столицы. В элитном поселке Бубенцово два путешественника оказались в десять утра. Автомобиль ехал по тихой улочке Сосновой медленно, почти осторожно, – Долгополов и Крымов высматривали номера на заборах. Тихо шелестели шины на ровном темном асфальте.

– Здесь! – сказал Антон Антонович. – Выходим здесь. Прогуляемся, Андрей Петрович, – многозначительно уточнил он.

– Понял, – откликнулся детектив.

Они расплатились и вышли. Такси ускользнуло. Через два дома был интересующий их объект. По обеим сторонам тихой улицы стояли особняки. Высокие заборы почти все были выкрашены в зеленый цвет и густо обросли вьюном, чьи листья кое-где уже начинали золотиться. В деревьях лениво пели птицы. Компаньоны двинулись размеренным прогулочным шагом вдоль такого вот зеленого забора с лапчатыми листьями вьюна. Они прошли немного и через участок увидели краешек высокой крыши.

– Так что мы ему скажем? – держа через плечо спортивную сумку, спросил Крымов. – Такие люди, как он, кремень. Это легионеры, они прошли огни и воды, и медные трубы в том числе, кстати. Если такие люди замыкаются в себе, а он, я уверен, именно такой...

– Хватит, – прервал его Антон Антонович. – Вы как старик, ей-богу, Андрей Петрович. Бухтите и бухтите. Если бы да кабы да во рту выросли грибы. Сидели бы у себя дома в Цареве и грустили бы, что у вас из рук все валится. Люди сгорают заживо, небеса гневятся, призраки не хотят делиться своими тайнами – не жизнь, а дерьмо.

– Ну вы и язва, Антон Антонович, – с коротким смешком откликнулся Крымов.

– А то вы не знали. Таких людей, как этот Кривонос, надо брать мгновенным штурмом. Цоп за жабры: руки вверх!

– Тише.

– Нельзя дать им опомниться, – бодро продолжал Долгополов. – Увидел сома – бей веслом ему по голове, а то уйдет.

– Где весло?

– Что?

– Вы слышали, товарищ мудрец. Весло где?

– Не умничайте. Следующий дом наш!

– Вижу, несносный вы человек.

Этот забор был особенно высок – три с половиной метра, а то и больше; как и остальные, чтобы не разрушать гармонии, его выкрасили в темно-зеленый цвет. Да еще сверху плотно разросшийся вьюн стекал зелеными косами, скрывая острые углы клинообразного навершия забора. Крепостная стена – не подступишься. Если отойти к дороге, с улицы был виден чердак на уровне третьего этажа и серое стекло узкого окна под углом крыши. Дом оказался крайним – они завернули за угол на другую тишайшую улочку.

– Колючей проволоки не хватает, – недовольно поглядывая наверх, заметил Долгополов.

И все же в одном месте доска рассохлась и отошла. Оглядевшись, Долгополов по-воровски подкрался к забору и приложил глаз к щели.

– Ого! – воскликнул Антон Антонович.

– Что там?

– О-о...

– Ну?

– Не нукайте.

– Да что там, что?

– Фантастика! – весело прошипел Долгополов. – Сидит! В кресле сидит!

– Кто?

– Дед Пыхто. Кого мы с вами ищем? – Антон Антонович приложил цепкие лапки к забору, целясь взглядом в щель. – Наш старикан! Кривонос собственной персоной сидит к кресле на веранде и кемарит помаленьку.

– Кемарит?

– Ну да, клюет носом. В пижамке. Досыпает то, что не успел доспать ночью. Какой-то он совсем вялый и квелый, – разочарованно вздохнул Антон Антонович, – как вчерашний омлет на сковороде.

– Ну, не всем же старикам быть такими бодряками, как вы.

– Поострите мне еще. Я вообще не чувствую себя стариком. Мне бы внешность Аполлона Бельведерского, я бы сейчас с моим-то сердцем стометровку за десять секунд пролетел бы! Пулей!

– В это я верю.

– А этот совсем плох, бедняга. Мне кажется, возраст все-таки взял его в свои ежовые рукавицы. И как такого разговорить-разболтать? Может быть, я и ошибся, Андрей Петрович, и нам ничего не светит. Странно, а мне сказали, что он еще вполне может и прокукарекать, и когти выпустить. Эх, Кривонос, Кривонос...

– Вы смотрите не на того Кривоноса, – услышали двое гостей поселка Бубенцово и тотчас обернулись.

На них глядел худой как жердь, морщинистый высоченный старик в джинсах и джинсовой рубашке. В кино он легко мог бы сыграть ее величество смерть, тем более что глаза его горели устрашающе живо.

– Но вот вопрос, зачем вам понадобилось меня разбалтывать?

– А это, – промямлил Антон Антонович, указывая пальцем на щель в заборе. – Это кто?..

– Это Егор, мой сын. Ему восемьдесят пять.

– Ясно, – кивнул Долгополов.

– Итак, я здесь, – уколол их собранный тощий старик – и взглядом уколол, и чуть дребезжащим, но все еще сильным голосом, в котором звучала угроза. – Кто вы и что вам нужно?

– Да мы так, путешествуем, – развел руками Антон Антонович. – Домики с племянником подбираем, вот, решили осесть в тихом местечке. Тут ведь тихо, правда? В этом вашем, как его, Бубенцове? – Он окинул невинным взором улицу. – Вон, птички поют...

– Верно, как на кладбище, – заметил Кривонос. – Кто вы?

– Табельное оружие, надеюсь, не с вами? – так, между прочим, задал вопрос Долгополов. – Дома в ящике рабочего столе, как у любого уважающего себя генерала спецслужбы? На всякий случай?

– На какой еще всякий случай?

Долгополов смотрел на тощего длинного старика буквально снизу вверх и оттого казался еще более маленьким.

– Ну, если к вам заявятся ваши коллеги с вопросами. Чтобы, знаете, – он пожал плечами, – не раздумывая передернуть затвор и пустить себе пулю в лоб. В вашей организации это была известная практика. Ну, чтобы не мучиться на дыбе потом, кровью не харкать, не оговаривать себя и других? Так что, табельный пистолетик дома?

– Антон Антонович, – с укором пробормотал Крымов. – Прекратите. Уже антракт.

– Я сейчас вам последний занавес устрою, – мрачно сказал высокий старик. – В третий и последний раз спрашиваю, кто вы такие?

– Охотники, – уверенно ответил Долгополов.

– Кто вы? – сморщился и без того сморщенный худой старик.

– Охотники, охотники, – повторил Антон Антонович. – Но не совсем обычные. Одни охотятся на львов в африканской саванне, другие на медведей и волков в сибирских лесах, третьи на саблезубых тигров в индийских джунглях. Впрочем, саблезубых тигров люди уже истребили.

– Хватит нести чушь! – почти что зарычал Кривонос.

– Ладно, – развел руками Антон Антонович. – Мы охотимся на нелюдей.

– Как это так?

– А вот как слышали.

– На людоедов, живодеров, извращенцев?

– Нет, на самых настоящих нелюдей. Их еще называют демонами.

Кривонос с подозрением уставился на маленького старика с пенной седой шевелюрой и такими же бакенбардами, затем перевел взгляд на моложавого крепыша.

– Вы издеваетесь надо мной?

– Ничуть, – первым ответил Долгополов. – Позвольте представиться. Антон Антонович Долгополов, не то чтобы оголтелый гуманист, но все-таки защитник рода человеческого. А это мой помощник – Андрей Петрович Крымов, частный сыщик. Мы, Григорий Григорьевич, с коллегой охотимся, и весь успешно, на тех, кого люди тысячи лет называют именно так: нелюдями, демонами, порождением ада, нечистой силой. Синонимов много! А суть у этих тварей одна: уничтожить человека, погубить его душу, выставить пред лицом Господа последней сволочью. И в заключение забрать его душу с собой в ад.

– Значит, издеваетесь, – утвердительно кивнул старик.

– Мы не издеваемся, – покачал головой Крымов. – Не стоит видеть в людях только плохое. Сказать начистоту?

– Будьте так любезны.

– Мы охотимся на того, с кем вам довелось встретиться более пятидесяти лет назад в Царевской губернии, тогда она называлась иначе, в селе Синий Бор, в подземных коридорах под усыпальницей купца Губина. И кто, возможно, был причастен к исчезновению вашей внучки Алены. Я достаточно точно описал картину?

Вот когда стариковские глаза наполнились настоящим огнем. Теперь они были не как затухающие угли. Теперь на эти угли словно подули – и они вспыхнули и заискрились с новой силой.

– Что вы знаете об этом?

– Очень многое, – ответил Долгополов. – Знаем про вашу экспедицию под кодовым названием «Лабиринт», знаем про детские черепушки с рожками, знаем про то, кого вы встретили в том подземелье. Я читал ваше признание комиссии КГБ, – для убедительности кивнул Антон Антонович. – Вам не поверили и отправили в психушку, но вы быстро вышли оттуда. Все дело в том, что вы не соврали ни единым словом.

– Кто вы? Еще раз спрашиваю. – Кажется, его терпение было на пределе. – Не как вас зовут, мне плевать, как вас зовут, а кого вы представляете?

Эту миссию Долгополов решил взять на себя:

– Мы представляем организацию, которая борется с подобными проявлениями зла на нашей планете. Поверите мне на слово? Как бодрый старик бодрому старику? Как мистик мистику? Или будете таким же Фомой неверующим, как и те врачи и офицеры, перед которыми вы метали бисер, рассказывая о встрече с нечистой силой?

– Хорошо, допустим, я поверю вам, из уважения к вашим сединам, господин Долгополов. Что дальше?

– Расскажите нам об этой встрече, – попросил его Крымов. – Будьте так любезны. Мы хотим услышать эту историю из первых уст. А самое главное, узнать то, чего не было в вашем отчете. Что вы сами решили по этому поводу? Куда вас вывела ваша фантазия, ваши догадки, ваши прозрения.

– Далеко вывели.

– Вот и я об этом – расскажите.

– Хорошо, – вдруг согласился старик. – Как я понимаю, вы благодарные слушатели. А таковых я не встречал уже давно. И уже отчаялся встретить тех, кто бы выслушал меня и не посчитал сумасшедшим.

– В этом случае мы сумасшедшие не меньше вашего, – успокоил его Долгополов. – Прошу вас.

– Идемте в мой сад, – повелительно кивнул генерал Кривонос.

– С удовольствием, – согласился Антон Антонович.

Они завернули обратно за угол.

– Вы нас в окошко чердака увидели? – спросил Крымов.

– Разумеется.

– Вы кого-то выслеживаете? Кого-то ждете? Кого-то опасаетесь?

– Может быть.

– Но вы молодцом – так подкрасться.

– Практика.

Кривонос открыл калитку и они вошли во двор. Справа под березой стоял длинный столик и две скамейки со спинками по обе стороны.

– Сюда, – кивнул хозяин дома. – Мы тут обедаем с Егором.

– Трудно быть моложе своего сына и одновременно старше его? – спросил Долгополов. – Простите старика за вопрос.

– Трудно, – честно признался генерал в отставке.

Долгополов и Крымов сели по одну сторону стола, Кривонос по другую. Друг против друга. Отсюда хорошо была видна веранда и спящий в плетеном кресле старик в пижаме. Еще два кресла с подушками стояли рядом.

– Коньячок будем? – заговорщицки спросил Долгополов.

– А есть?

– Не было бы – не предлагал бы.

Кривонос уставился на сумку, аккуратно поставленную на скамейку между гостями.

– Там гостинец?

– Ага, – кивнул Антон Антонович. – Он самый.

– А с чего бы это?

– К такому уважаемому генералу и без гостинца? Это моветон, ваше высокоблагородие.

– Умно, – согласился Кривонос. – Там и закусь, наверное, есть?

– А то, – усмехнулся бодрый старик с пенной седой шевелюрой и такими же вальяжными бакенбардами. – Крымов...

– Ау?

– Чего ждем? Прошу вас, маэстро.

– Яволь, мин херц, – отозвался Андрей, расстегнул молнию на сумке и стал доставить «гостинцы» – бутылку коньяка, продукты – мясную и рыбную нарезку, нарезанный сыр и батон, коробку сока, лимон, пару яблок, пластмассовые стаканчики и тарелки.

– А вы запасливые, – отметил Кривонос.

– Мы бывалые, – отреагировал Долгополов.

Стол был организован моментально, так же стремительно откупорена бутылка коньяка и ароматный напиток разлит по пластмассовым стаканчикам. По половинке.

– Врачи не против? – Долгополов кивнул на коньяк.

– Они только за. Надеются, что я околею поскорее. Я, кстати, не против, да все тщетно. – Он поднял стаканчик. – Ну что, выпьем?

Они мягко чокнулись нежной пластмассой и выпили.

– Неплох, – оценил Кривонос.

Трое мужчин закусили.

– Как у вас в КГБ, сразу по второй? – спросил Долгополов.

– А вы как думали? Конечно.

Крымов разлил по второй порции.

– За ваше долголетие, нравится оно вам или нет, – предложил Антон Антонович. – Ага?

– Слово гостя – закон, – кивнул генерал.

Они выпили по второй. Теперь, когда приятное тепло разлилось по телу, можно было и поговорить.

– Представить не могу, как вы пережили то, что свалилось на вас, – посетовал Долгополов. – Как все это смогли вынести.

Антон Антонович отчасти лукавил – бодрый маленький долгожитель мог представить себе очень многое, его плечи выносили горы, но стоило немного потрафить хозяину дома.

– Вы правы, – согласился Кривонос. – Десятилетие за десятилетием я сижу в одном из этих кресел и решаю одну и ту же задачу: как я смог проиграть тому чудовищу, которое встретил в подземелье? Как я смог допустить, чтобы моя внучка пропала там же? Почему силы небесные заставили меня пройти через это испытание?

Антон Антонович подался вперед.

– Если вы встретили того, о ком я думаю, о ком мы думаем с коллегой, – он кивнул на Крымова, – у вас не было шансов в этом поединке. Но вот внучку допускать до тех краев, я о Синем Боре, никак не стоило. Это правда.

Генерал тяжело вздохнул:

– Он же говорил со мной.

– Я читал ваши показания, – понял его Долгополов.

– Но есть то, о чем я никогда никому не рассказывал.

– И что же? Ради этого мы здесь.

– Он, тот высоченный мужик в тулупе, сказал мне, что мы с ним похожи.

– В каком смысле похожи? – спросил Крымов.

Генерал сложил руки на краю стола, как школьник прилежно складывает руки на краю парты.

– И внешностью, и содержанием, я так думаю.

– Вы это серьезно?

– Я присмотрелся к нему, стоящему у стены, и в какой-то момент осознал его правоту – я словно смотрел на самого себя в сухом остатке.

– Что это значит? – не понял Андрей.

– Если из человека вытащить, вырезать, изъять все его пороки, как вырезают опухоль, он ведь будет ангелом, не так ли? Или кем-то похожим на ангела? Тем же человеком, но без первородного греха и тысячи грехов, которые он совершит за свою жизнь. А значит, существом с ангельской душой.

Глядя на растрескавшуюся поверхность деревянного стола, Крымов скромно усмехнулся.

– Над чем вы смеетесь? – спросил Кривонос.

Детектив поднял на него глаза:

– Честно?

– А сами как думаете?

– Для генерала спецслужб, вскормленного советской властью, вы слишком убедительно рассуждаете о самых тонких материях.

– Все верно, – кивнул худой старик. – Тот Кривонос, который столкнулся с нечистью в подземелье, так не рассуждал. И долго еще не будет так рассуждать. Он вообще не стал бы делиться своими мыслями ни с кем. – Генерал снисходительно усмехнулся. – Тем более с людьми, с которыми знаком всего пятнадцать минут. Из зернышка появляется росток, из ростка – стебель, когда еще вырастет дерево... Но вот дерево выросло. Мне понадобилась почти вечность, чтобы освоить иное мировоззрение. Понадобилось потерять многое и многих.

Антон Антонович положил на кусок батона ломтик красной рыбы, сунул в рот и, с аппетитом жуя, пробубнил:

– Очень мудро! Честное слово! Очень! Я запомню.

– Что ж, у вас это получилось – освоить его, новое мировоззрение, и это самое главное, – сказал Крымов. – Но к чему вы заговорили о том, что будет с человеком, если из него изъять, как злокачественную опухоль, все его пороки? Григорий Григорьевич?

– А если сделать все наоборот? Вот я к чему.

– Что именно? – не понял Крымов.

– Интересная мысль, – сделав глоток сока, кивнул Долгополов. – Да, к чему это вы?

Тощий длинный старик перехватил взгляд старика-коротышки.

– Если из человека, напротив, вырвать все хорошее? На что он был способен или что сделал, что тогда от него останется, скажете мне? Останется один первородный грех и все его грехи, которые он совершал на протяжении жизни. Останется злость, ненависть, гордыня. Останется негатив. Как на пленке. Где белое – там будет черное. Я увидел самого себя у той стены, но лишенного отпущенной мне пусть совсем небольшой, но все же толики добра, милосердия и прочей душеспасительной глупости. Которая и делает человека человеком. Он словно был моим двойником, тот демон, как вы его называете. Возможно, именно тогда я посмотрел на себя как бы со стороны и что-то во мне стало меняться. Но работа души была на долгие десятилетия. Как бы там ни было, я выбрался из подземелья другим человеком. Выбрался не сам – меня вынесли без сознания.

– Мы знаем это, – кивнул Андрей. – А потом вам пришлось смириться с тем, что вы единственный, кто выжил после той встречи.

– Да, это было страшно. Если бы не мои пропавшие спецы, я бы решил, что все это мне приснилось. Мало ли какие кошмары нас пытают. Но моих оперов не было – осталось только подобие пепла на каменном полу. Когда я прошел через комиссию и попал в дурку, то там поклялся себе, что вернусь и отомщу чудовищу. Я вспоминал странного человека в тулупе, обернувшегося в смерч, разлетавшегося в пыль и проходившего сквозь стены, и гнал от себя эти воспоминания. Чтобы и впрямь не лишиться рассудка.

– Такое увидишь – не забудешь, – согласился Крымов.

Он тоже, и не без успеха, пытался потрафить генералу – ведь сыщик Андрей Крымов видел ужасы и почище за ту свою практику, которую вел в частном агентстве Антона Антоновича Долгополова, приписанного к Небесной канцелярии.

– Наливайте ваш коньячок, господа, – распорядился генерал.

– Непременно, – пропел Долгополов. – Андрей Петрович, будьте так любезны.

– Буду, Антон Антонович, непременно буду.

– Третья за упокоившихся, – напомнил Кривонос. – Не чокаемся.

– Мы знаем, – откликнулся Долгополов.

Третья порция коньяка были налита в пластмассовые стаканчики и выпита.

– Через двадцать с небольшим лет я вернулся в село Синий Бор, – продолжал генерал Кривонос. – Это были уже лихие девяностые, мне исполнилось шестьдесят пять. Я вернулся с командой самых преданных мне оперов. Тогда все продавалось и покупалось, люди вконец обнищали. Питались подножным кормом. Деревня просто погибала. Я купил самосвал картошки и за это сокровище нанял целую команду работников. Я помнил, что сказал мне тот мужик в тулупе, обратившийся в смерч, тот демон, как вы его назвали. Он сказал, что за тупиком левого коридора находится могила Губина. Так оно и было. Мы пробили стену и обнаружили склеп с саркофагом внутри. Маленькая комнатуха, скромный каменный гроб на возвышении. Мы вскрыли этот саркофаг. Со мной был врач – он едва не лишился чувств. Потому что кости покойного были самым чудовищным образом деформированы – перед нами словно был скелет какого-то инопланетянина, а никак не человека. Губин по какой-то мистической причине раздался в ширину, включая череп.

– Как вы объяснили этот факт?

– Я не антрополог, чтобы объяснять такие факты. Думаю, какое-то заболевание костей. А что тут еще скажешь? Все стены склепа были покрыты тайными надписями на непонятном языке. Клинопись, иероглифы – что-то все в одном. И страшными рисунками. Адскими буквально. Чаще всего там повторялся один и тот же рисунок – трехголовое чудовище. Увы, я не прихватил с собой историка, филолога или криптографа. Черная энергия шла от этих стен, если честно. Всем хотелось поскорее смотаться оттуда. Мы сделали фотографии этих наскальных рисунков, изуродованного скелета, закрыли саркофаг с останками купца Губина и покинули зловещее место. Золота, как в могилах фараонов, мы там не обнаружили. Заложили могилу тем же кирпичом с раствором, все как положено, чтобы никто не добрался до саркофага.

– И никаких звуков, как в первый раз? – не удержался и спросил Крымов. – Шепота, зазываний?

– Ничего абсолютно. Подземелье было покинуто тем его обитателем. Но напоминание мужика в тулупе, что не стоит рыться в чужих могилах и надо дать мертвецам покой, не покидало меня. Вы спросите: что я хотел там найти?

– Да, что? – поинтересовался Антон Антонович. – Вы же рисковали жизнью – собственной и своих оперов, не так ли?

– Именно так, но желание узнать было сильнее. Я надеялся в этом могильнике узнать что-то важное, главное, что я упустил. И я знал, что упустил – призрака, в чьей власти превращать людей в песок и пыль. Упустил природу его небывалой фантастической силы.

– Но надписи – вы же их нашли, – подсказал Крымов.

Кривонос сокрушенно покачал головой:

– Мои знакомые шифровальщики-криптографы не смогли ничего понять. Один пошутил: может быть, это адский язык и адская грамота? Я бы лично не удивился.

– И у вас остались эти фотографии? – осторожно поинтересовался Крымов.

– Разумеется. Я храню их как зеницу ока. Впрочем, скорее как реликвию. В наш век интернета что можно утаить или потерять? Выложи и перешли кому-нибудь, и вот уже твою находку ждет бессмертие. Я пересылал и другим специалистам, ответ был один: абракадабра. Язык сумасшедшего.

– Ясно, но вы познакомите нас с ними?

– Разумеется.

– Но у вас была третья поездка в Синий Бор, не так ли? Самая трагическая, самая страшная.

– Да, – кивнул старик. – Страшнее не придумаешь. Моя жена считала меня сумасшедшим. Она так и не поверила в то, что я увидел в Синем Бору. Ведь такого не может быть, потому что не может быть никогда, правда? И моя дочь никогда не верила мне. Жена настроила ее против меня. Я был резок, негодовал, что самые близкие люди держат меня за дурака, сумасшедшего, не доверяют мне. Я сам стал уходить в сторону. Не смог простить им этого предательства. Потом жена ушла, и отдалилась дочь. Обе оказались просто чужими мне людьми, не более того, как ни больно мне об этом говорить. Мой сын Егор, первенец, – генерал кивнул на спящего на веранде старика, – ни в чем не преуспел. Получил хорошее образование, но так ничего и не совершил. Напутал с женщинами, разругался с матерью и сестрой. Жил всегда под моей опекой, а потом и под моей крышей. Думаю, он тоже считал меня сумасшедшим. Но ему нужна была защита, сила, а у меня той было на целую армию. Но большей частью моего сердца он так и не стал. Мне жаль его. Слаб, слаб, слаб. – Сухие губы генерала дрогнули. – Внучка Алена стала моей отдушиной. Она искренне любила меня, и ее детское сердце было открыто моим «сказкам», так она их называла. Умная девочка с пытливым характером и умом. Она мне как-то сказала: дети завершают то, что начали их родители. Если не успевают дети – за них это сделают внуки. Я пытался оградить ее от своих тайн, но я слишком много доверял ей прежде, когда она была девочкой, а дети все впитывают как губки. И ничего не сказав мне, Алена увлеклась демоном, о котором я, глупый старик, говорил ей в порывах откровения, а может быть, и отчаяния. Прожужжал все уши. Вот чего не следовало делать, вот чего следовало избежать любыми путями. Она стала историком и археологом и, ничего не сказав мне, поехала с друзьями на раскопки в проклятый Синий Бор. Ведь убедила их, увлекла. Локацию она знала – благодаря моим рассказам, – могла ходить там с завязанными глазами. А потом я ее просто не обнаружил рядом с собой – она пропала. Она соврала, что уезжает с друзьями и подругами отдохнуть. Обычное для молодежи дело. Первое время звонила, а потом все резко оборвалось. Звоню сам – ничего. Идут дни. Мне позвонили с ее работы и спросили: а где Алена? Когда вернется из экспедиции? Вот тут я всполошился, недоброе предчувствие уже сводило меня с ума, съедало заживо, я стал землю рыть. Узнал, что двое друзей ее пропали. Там тоже родители сходят с ума. На звонки никто не отвечает. А когда я узнал, что она тайком, хитро прикрываясь моим именем, так, одними намеками, получила особое разрешение на раскопки в далекой Царевской губернии, тут у меня сердце и зашлось. Дыхание перехватило. Все понял разом. Все понял: обманула – сбежала! А ведь я ей говорил: как бы интересно это ни было – это смертельно опасно. Но кто виноват, как не я сам? Хватило ума разбередить юное сердечко зловещими секретами и страшными тайнами, а потом запретить даже думать о них. Это уже когда, повзрослев, она сама стала бредить этой темой. А еще однажды спросила: «Давай, деда, съездим в этот Синий Бор, а?» И вот теперь я поехал один, без нее, искать свою внучку. Мне уже стукнуло семьдесят, но я был крепок и преград не знал, как и прежде. Местные мне рассказали, что да, тут работали молодые археологи, а потом сели на машину и поехали в Сараевск, их районный центр. Решили провести выходные в гостинице. А потом обещали вернуться. Но не вернулись. Я метнулся в этот чертов Сараевск; узнать, где остановились ребята из Москвы, молодые ученые, труда не представляло. Но вот что ужасно, они и в гостиницу свою не вернулись. Я снял номер Алены и стал думать, как мне быть дальше. А потом случилась та самая страшная встреча, забыть которую не дано никогда. Вторая встреча...

2

Григорий Григорьевич Кривонос, генерал в отставке, уже старик, лежал и смотрел в потолок своего номера. Спать он не мог. Просто лежал, закинув руки за голову, и смотрел на дешевую люстру. За окном назойливо светил фонарь, целясь сразу в несколько номеров. От раздумий, что же случилось с его любимой внучкой, можно было попросту спятить. А главное, невозможно было найти концов. Милиция уже сказала, что не следит за столичными студентами, не ее это обязанность, у них в городе своих забот хватает, а жалоб или нареканий от жильцов к ним не поступало. Правда, одна пожилая женщина из местных, полуночница, увы, полуслепая, живущая напротив гостиницы, увидела во сне, как на балконе появились двое – молодой человек и девушка, и оба были обнажены, а затем они забрались на парапет балкона и прыгнули вниз. Но не разбились, а полетели! Пожилая дама наслаждалась во сне этим зрелищем. Давно уже к ней не приходили такие фантазии, а тут вот свезло. Видать, в последний раз. Кривонос подсчитал: балкон напротив окон полуслепой дамы как раз и был частью номера, который снимала Алена. И где сейчас куковал он сам. И ведь одежда его внучки, вот какое дело, осталась в номере. Эту одежду он собрал в один пакет и спрятал в шкаф, чтобы она не бередила лишний раз его измотанную душу.

Генерал не спал уже двое суток, но рано или поздно он должен был сломаться. И наконец тяжелый сон сморил его, а с ним пришел и кошмар...

Он увидел сидящего напротив его кровати, на комоде, черного бородатого человека в тулупе. Черным он казался, потому что в номере была ночь, лампы потушены, и только луна освещала пространство. За спиной у бородача как будто были сложены крылья.

Кривонос поднял голову:

– Ты кто?

Тень чуть подалась вперед:

– Доброй ноченьки, генерал!

Кривонос сел на постели:

– Ты кто такой?!

Черный человек встал со стула. Крылья стали шире.

– Лежи, лежи, генерал, тихонько лежи! А то осерчаю...

Он узнал этот голос! Он не слышал его уже лет тридцать пять, но узнал!

– Это что мне в спину колет? – спросил ночной гость и обернулся. – А-а, вон оно что! Опять Ты? Всюду Ты. – Он снял со стены небольшую картину со Спасителем на кресте и отшвырнул ее в сторону. – Ну так и отправляйся вон!

– Ты! Ты! – яростно шептал Кривонос. – Вернулся!

И вдруг ночной гость метнулся к нему, его крылья превратились в полы расстегнутого тулупа. Он заскочил и сел на генерала верхом, вцепился в плечи и вдавил их, заставив старика жердью вытянуться вдоль кровати.

– В пижамке ты, смотрю, прямо-таки скромный пенсионер. Да только знаю я, какой ты скромный, душегубец. Уморил небось людишек не меньше, чем я. А, что скажешь? И пижамка-то какая, в сердечках. Аленка небось подарила, а?

– Что?! – попытался вскочить Кривонос, да куда там. – Откуда ты про Алену знаешь?!

– Ты не ори, не ори на меня. А вот знаю про Алену, теперича все про нее знаю. И голосок ее знаю, и где и какая родинка, смекаешь, тоже знаю! У нее родинка сердечком, как у тебя на пижамке, только под самым животиком, знаешь или нет? Или тебе она ее не показывала? А, старче?

С яростным хрипом Кривонос попытался еще раз сесть и сбросить черного негодяя, но тот быстро и сильно отбил его руки, потянулся и зажал в раскаленных ладонях виски генерала.

– Хочешь увидеть ее?!

– Хочу, хочу!

– Точно хочешь?

– Точно, проклятый!

– А хочешь увидеть все ее глазами? Что было с ней?

Кривонос уже плакал от бессилия и ярости.

– Да, хочу увидеть, а что с ней, что?!

– Я ведь тебе говорил – отомщу! А теперь – смотри! Смотри!

Так часто бывает, когда из одного сна человек вываливается, но не в реальность, а в другой сон, еще более глубокий и затяжной, попадает в него как в болото, в трясину, из которой не вырваться. Этот сон ты должен посмотреть от начала и до конца. Тебя как будто запирают в нем и говорят: можешь хоть сдохнуть, но ты увидишь все!

И генерал Кривонос увидел, но уже не себя. Он растворился где-то в пространстве, стал только свидетелем событий, не более того. И чувства были не его – он стал просто кинокамерой, которая следила за событиями и фиксировала их.

Он увидел ее – спящую. Свою внучку Алену. Она подтянула одеяло к подбородку и тихо посапывала. Такая трогательная, как ребенок. Какой он видел ее тысячи раз! А затем и его, наблюдателя, не стало – осталась только мирно спящая в постели темноволосая девушка.

Алене снился чудесный сон. Она бежала по солнечному полю, по мокрой от утренней росы траве, бежала нагой. И так была опьянена этим чувством счастья, что не желала просыпаться. Она знала, что это сон. Она знала, что сейчас она спит в провинциальной гостинице после отменной пирушки, которую они устроили втроем. Они приехали в этот городишко, чтобы отдохнуть от раскопок, оторваться, а потом вернуться и все продолжить. Поэтому, когда она набегалась по мокрому полю и вернулась в своем сне в гостиничный номер, ее ничего не удивило.

Шумная волна смыла предыдущую картину, и она оказалась на большой казенной кровати.

Но была она тут не одна...

Алена рывком повернула голову влево – рядом с ней на постели лежал удивительной красоты юноша. Не как из качалки или с пляжа, какой-нибудь волейболист, или с обложки глянца, а другой. Она догадалась: из другой эпохи! Таких изображали художники эпохи Ренессанса, разве что стыдливо прикрывая их интимные места легкими воздушными тряпками. Может быть, Аполлон, или Адонис, или один из героев Эллады. Конечно, юноша был обнажен. Лежал на правом боку и, подперев голову рукой, смотрел на нее. Он был идеален, а когда человек видит что-то идеальное, он инстинктивно хочет обладать этим. И в этом нет ни греха, ни корысти. Просто так устроена природа и так устроен человек. Вы слышите прекрасную музыку – и вот вы уже остановились и внимаете гармонии. Или же вы узрели живописный шедевр, так как же пройти мимо? Надо насладиться. Или вам подали самое лучшее вино на свете, неужто вы не сделаете ни глотка? Было бы просто глупо упустить такое благо. И если рядом с вами лежит в постели идеальное существо, которое по сути вашей природы должно вас притягивать, неужели вы откажете себе в радости познать его? Конечно нет.

Плотные кудри юноши спадали ему на плечи, он был силен и нежен всем своим естеством одновременно, и только глаза его загадочно горели чуть золотым светом. Необычным, непривычным. Но это ничего. Мало ли! «Я же сплю, – подумала Алена, – а во сне всякое может быть. Сны щедры на чудеса!» Тем более, этот свет его глаз тоже манил! Может быть, в реальной жизни она бы еще и закрылась, ведь тоже была обнажена, и попросила юношу назвать свое имя, представиться, хотя бы поболтать с ней, но от реальности тут не было ничего. Так кого она должна стесняться во сне? Это была просто эротическая греза, которая приходит ко всем, особенно когда физической любви не было продолжительное время. А двое ее близких друзей никак не могли поделить ее, и сама она боялась обидеть кого-то из них выбором. Предпочтешь одного – разобьешь сердце другому. А нравились ей оба. В своих эротических фантазиях она готова была предложить им любовь втроем. Об этом мечтают все девушки, были бы объекты любви достойные, просто не сознаются. И ее друзья, наверное, согласились бы, но все трое стеснялись сделать хоть какой-то решительный шаг. И потому все спали в разных номерах. Вернее, ее ребята спали в двухместном мужском, а она в своем. Вот к чему приводит стеснение! И нелепые путешествия втроем. А потом однажды ночью во сне к тебе придет такой вот юноша, как этот, что сейчас смотрел на нее, скинет одежду и возляжет рядом. Алена вспыхнула от своих мыслей. «С ночным гостем я не изменю никому, – решила она. – Буду делать то, что хочу».

«Я могу потрогать тебя?» – спросила она.

«Конечно, для этого я здесь», – ответил незнакомец.

И вот уже она осторожно провела рукой по его крепкому плечу и груди, по животу...

«А поцеловать? Можно тебя поцеловать?»

«Ты можешь делать все что хочешь», – сказал он.

Она потянулась и поцеловала его в губы – и он ответил ей, и это был самый упоительный поцелуй в ее жизни. От такого поцелуя закипает все естество! И вот уже она, набравшись смелости, изласкав, изучив его плечи, грудь и живот, ягодицы и бедра, запустила руку вниз живота и, улыбаясь незнакомцу, глядя глаза в глаза, стала нежно гладить его. Алена понимала, что делает все правильно, ведь рот юноши приоткрылся, он стал дышать прерывисто, в глазах появилась муть. Да и сама она уже была готова принять его...

Как же беззаботно это делать во сне! Никто ни в чем тебя не попрекнет, кроме твоего стыда, но сейчас его просто нет, никто не скажет, что это слишком. И самое главное – никакой ответственности! Только удовольствие! Причем любого накала, какой ты пожелаешь сам. Ах, сны! Делай в них что хочешь! Впивайся в объект вожделения губами, языком, делай что придумаешь, и все будет правильно. Как хочется и как надо обоим. А не как в жизни, когда всегда чего-то не хватает. Они уже обнимались и ласкали друг друга, и это было только начало. Ох уж эта реальность – жить во сне, жить в иллюзии, вот она, мечта человечества! И как часто люди убивают себя, чтобы избавиться от невыносимых мучений, оков, цепей, вериг – всего того, что делает тебя несчастным рабом. А кто-то еще и надеется: а вдруг со смертью продолжится сон?..

«Все хорошо?» – спросила она.

«Ты и сама знаешь это», – хрипло от желания ответил он.

«Тогда ложись на меня», – прошептала она.

И прекрасный юноша, поднявшись на руках, лег на нее, уже готовую и раскинувшуюся для того, чтобы принять его. «Как же реален мой сон! – вцепившись в его плечи, думала Алена. – Я все чувствую так, как будто это правда, и я не сплю, а все переживаю наяву». Но тем и ценнее и прекраснее именно такие сны, они становятся удивительным подарком спящим и жаждущим получить все. А он, обжигая ее все сильнее, и сам становился огнем, и вот уже она царапала ему спину, а потом и ягодицы, и захлебывалась удовольствием, и кричала, а потом они оба, измотавшись по кровати, обмякли и слились в самых простых и безыскусных любовных объятиях и просто наслаждались этими долгими минутами...

Но сон не проходил, вот в чем все было дело. А должен был, должен...

«Ты все еще здесь?» – держа его в объятиях, спросила Алена.

«Ты же видишь, что я здесь, – ответил он. – Не хочу уходить от тебя».

«И я не хочу», – сказала она.

«Да и как от тебя уйдешь, принцесса?»

«Так меня дедушка называл».

«Прости».

«Ничего. И от тебя никак не уйдешь. Если ты сейчас исчезнешь, милый, ты разобьешь мне сердце».

«Я не исчезну».

«Правда?»

«Правда. И потом, кто нас гонит? – вдруг спросил он. – Ночь только началась...»

«И правда? Но это странно, – проговорила она, – очень странно...»

Все это было на редкость непредвиденным и счастливым искажением обычной реальности сна – они не просыпались. А ведь она должна была уже хлопать глазами в темноте. Смотреть на пустое место рядом, вздыхать о потерянном навсегда любовнике и мечтать, что когда-нибудь это может повториться. И Алене вдруг захотелось остаться в этом сне. А зачем ей просыпаться? Ведь им было так хорошо. И наверное, еще будет. Пусть сон длится сколько угодно. Она успеет продрать глаза и вспомнить, что ей надо на какие-то раскопки с двумя балбесами, которые никак не могут определиться, кто будет за ней ухаживать. Наконец, ведь и он, ее прекрасный юный любовник, Аполлон или Адонис, никуда не торопился...

«А хочешь, я покажу тебе эту ночь?» – спросил он.

«Покажешь ночь – как это?»

«А ты увидишь».

«Я хочу – покажи мне ночь», – с уверенностью сказала она.

Он сел на постели и протянул ей руку:

«Тогда вставай».

«Мы выйдем на улицу?»

«Конечно».

«Вот так, голышом?»

«Разумеется».

«Идет!»

И она встала за ним. И они, держась за руки, вышли на балкон.

«Забирайся на парапет», – сказал он.

«Страшно».

«Ничего не бойся – я с тобой».

Они забрались на парапет почти одновременно. Забрались, поддерживая друг друга. Она с восхищением смотрела на него и повторяла про себя: «Он – бог, он точно бог!»

«Полетели!» – сказал он.

И в рывке они прыгнули с балкона, но не упали, а наоборот – взмыли ввысь. Никогда ночь еще не была так упоительна и прекрасна, дикая ночь, время вседозволенности и божественной свободы.

«Куда мы летим?» – спросила она.

«Положись на меня, принцесса!»

А ведь она даже не спросила, как его зовут! Впрочем, разве это важно в любви? Часто имена только все портят. А тем более адреса и биографии – вот что может превратить самый чудесный роман в жуткий ад! Никаких слов, никаких признаний, только ты и он, и много, много любви.

Они неслись с бешеной скоростью над полями и селениями, над сверкающими озерами, над кривой в своих частых изгибах речкой Бузиной, а затем и другой речушкой, поменьше, имя которой Алена хорошо знала – ее звали Змеевка.

И местность эту знала очень хорошо – это было село Синий Бор...

«Я знаю, где мы! – воскликнула она. – Но почему мы здесь?»

«Тут прошли дивные дни моей жизни! – на лету крикнул юноша. – Долгие годы счастья! Было разочарование, горечь и потери. Но и счастье тоже было!»

Они выбрали одно только место и теперь кружили над ним. Алена узнала – это был детский садик на месте когда-то снесенной или сгоревшей усадьбы местного воротилы.

«У меня был слуга – верный слуга! – сказал ее юный любовник, но уже не своим, а чужим голосом, хрипловатым, даже старым. – Я помог ему воздвигнуть дворец, дал ему денег, а он приводил ко мне жен, и я надеялся, что они понесут от меня, но все они рожали только мертвых детей».

«Что это значит? – спросила Алена. – Каких детей?»

«А каких детей рожают женщины, как ты думаешь? Маленькие орущие розовые комочки! Только мои детки все были мертвы!»

«Прекрати! – запротестовала она. – Мне страшно!»

«И правильно, что страшно».

«Отпусти меня!»

«Отпущу – разобьешься!»

«Это же сон? Как я могут разбиться?»

«Ты уверена в этом? Что это сон? – спросил он и так засмеялся, что силы разом оставили Алену. – А вдруг все это взаправду?»

«Это должен быть сон, должен быть! – твердила она про себя. – Как же иначе?»

«Ты уверена, что должен?»

Он словно услышал ее! Но как? Такое может быть только во сне!

«Только не со мной! – прорычал он. – Я читаю твои мысли. Читаю мысли таких, как ты, – смертных!»

«Отпусти меня домой! – взмолилась Алена. – Не хочу с тобой! Проснуться хочу!»

«Нет! Теперь ты будешь моей женой! И понесешь от меня! А твоих дружков я позже сюда заманю, когда они тебя бросятся искать. Я их съем – живьем сожру! У тебя на глазах!»

Вот когда все перевернулось с ног на голову! Вот когда сон превратился в кошмар!

«Я хочу проснуться! Хочу проснуться! – что есть силы закричала она. – Отпусти меня!»

«Поздно! – сказал он, еще крепче сжал кисть ее руки, так что она хрустнула в его клешне. – Мы летим в мой дворец!»

Последнее, что увидела в полете Алена, это как преображался на лету ее спутник – милый юноша исчезал, как будто закрученный вихрем, а вместо него проявлялся страшный видом бородатый мужик с горящими глазами, в тулупе и шапке. Он обернулся на нее и засмеялся. Его глаза стали кровавыми и страшными. Это был черт, настоящий черт!

– Готова, невестушка моя? – весело прорычал он.

Вырваться из его хватки было невозможно. Алена в ужасе закричала, тем более что они стремительно приближались к земле, а в следующее мгновение они вместе с ее похитителем стрелой ушли под землю...

Кривонос рывком сел в постели. Его колотил озноб. По лбу и шее стекал пот. Пижама взмокла. Сам он дышал так, как будто его заставили бежать непреодолимый марафон. Генерал медленно приходил в себя. Наконец он огляделся – все было на месте. Кошмар остался позади. Проклятый фонарь по-прежнему назойливо светил в окно. Он, несомненно, находился в своем номере, который еще недавно снимала Алена, в этой зловещей провинциальной гостинице.

И только тогда он увидел, что на том месте над комодом, где висела картина с изображением Спасителя, пусто. Кривонос посмотрел влево – картина с разбитым стеклом валялась у батареи. Вот когда, задыхаясь, он схватился за сердце...

3

– Как же страшно, наверное, было следить за теми событиями глазами собственной внучки, – посетовал Крымов. – Даже представить себе не могу. И не просто следить, а переживать с ней весь этот ужас. – Он сочувственно посмотрел на генерала. – Вот уж воистину месть так месть...

– Он мстил не за то, что вы стреляли в него, а за то, что еще тогда не захотели пойти за ним, – добавил Антон Антонович. – Стать его верным слугой. За то, что вы обманули его ожидания.

– Я тоже думаю именно так, – согласился генерал.

– А что же с сердцем? – кивнул Андрей Крымов.

– У меня случился приступ, самый настоящий инфаркт, – сказал генерал Кривонос своим гостям, с которыми он допивал вторую бутылку коньяка под березой. – Но я выжил. Как будто вместе с проклятием это чудовище дало мне эту способность – жить дольше, чем положено, чем мне было дано изначально. Месяцем позже я вернулся в Москву без внучки, несолоно хлебавши. С разбитым, буквально и фигурально выражаясь, сердцем. Измученный духовно и физически, постаревший, уже неспособный к какой-либо деятельной работе. С тех самых пор я заперся тут, на этой вот даче, вместе с сыном, и более не казал носа наружу. Только следил за новостями. В том числе и за новостями генетической экспертизы.

– Так-так-так, – оживленно кивнул Долгополов.

Впрочем, Антон Антонович уже знал ответ. Но ему было очень важно узнать это от генерала Кривоноса.

– Экспертиза показала, что в тех новорожденных детях, похороненных на синеборском кладбище, только половина ДНК принадлежит человеку, – мрачно выговорил генерал. – А вторая половина – никому не известному зверю. Подумать только, – усмехнулся он, – сказал бы мне кто-нибудь прежде, что я произнесу такие слова, в рожу тому болтуну плюнул бы. Да вот обстоятельства изменились. И если бы эти дети выжили и выросли, они бы сильно превосходили своими способностями обычного человека. Конечно, все эти находки тотчас засекретили, со всех взяли подписку о неразглашении, я же ее и брал. А потом на Лубянке взяли и с меня. Знаю только, что они пустили в разработку это найденное ДНК.

– Вы увидели нас из чердачного окна, – сказал Крымов. – Вы же следите за кем-то? И опасаетесь кого-то? Простите, что задаю этот вопрос повторно.

– И слежу, и опасаюсь одного и того же – тени за своей спиной. Все того же призрака, который способен рассыпаться на части и собираться заново. «Урагана», как он назвал себя. Хотя, я так думаю, что теперь я малоинтересен ему. Он выжал из меня все соки и выбросил кожуру. Но то, что стало с моей внучкой Аленой, как сложилась ее судьба, это сводит меня с ума каждый день. Как только я просыпаюсь утром. Хотя с годами боль стала тише.

– И никаких сигналов от нее? Или сведений о ней?

– Ничего, – покачал головой древний старик. – А теперь вы скажите – кто он такой? Почему вы охотитесь на него?

– Вы поверите нашим словам? – спросил Крымов.

– Думаю, генерал поверит нашим словами, – кивнул Антон Антонович. – Человек столько нахлебался, такое пережил и с таким продолжает жить, что его будет трудно удивить хоть чем-то.

– А вы верно говорите, – кивнул длинный худой старик. – Теперь я поверю.

– Может быть, вы, Антон Антонович?

– Да нет, лучше вы, Андрей Петрович. У вас это получается лучше – огорошивать людей. Обливать их из ушата ледяной водой. Бить током исподтишка.

– Ну хорошо, хорошо... Вы сказали, генерал, что когда-то были атеистом. Это и понятно, но потом изменили ваше мировоззрение. Это так?

– Несомненно.

– Так мне легче будет объяснить вам суть вещей.

– Будьте так любезны.

Крымов тяжело выдохнул:

– Вашу внучку похитил демон, Григорий Григорьевич, как и многих других женщин, очень древний демон – его зовут Кучерём, по местным поверьям, но это не все. Он лишь одна из голов триединого демона Марагадона, как мы предполагаем. – Крымов достал из сумки глиняного трехголового монстра. – Этой глиняной поделке, закаленной в огне, тысячи лет.

– Этого монстра я и видел на стенах в усыпальнице! – воскликнул генерал.

– Мы даже не сомневаемся в этом, – продолжал Крымов. – Ее нашел один черный археолог в одной из трех пирамид в Ледяной пустоши. Вы там были?

– Увы, нет. Но слышал про эти пирамиды. Продолжайте, прошу вас.

– Одну голову мы срубили два года назад; образно говоря, это было страшное чудовище, честное слово, жуть просто, оно поедало людей; Кучерём – вторая его голова. У каждого чудовища своя фишка, если говорить современным языком. Кучерём способен превращаться в песок и ветер, и что самое страшное – превращать в песок все живое, мимо чего он проносится. Вы сами были тому свидетелем. Так погибли ваши люди. Чтобы сразиться с Кучерёмом и иметь хоть какие-то шансы на победу, мы должны узнать о нем как можно больше. Может, тайна заключена в иероглифах на стенах? Которые ваши криптографы, увы, разгадать не смогли. Может быть, смогут наши.

– А у вас и штат подходящий есть?

– Можете не сомневаться, – вставил Антон Антонович. – Огромный штат с огромными возможностями.

– Тогда сейчас я принесу те фотографии, – сказал Кривонос и поднялся со скамейки. – Ждите меня, господа.

– Ну, что скажете, Андрей Петрович? – когда хозяин дома ушел, спросил Долгополов.

– Думаю, он искренне хочет помочь нам. Жизнь так изломала этого железного человека, что он стал совсем другим, чем был вначале. Я даже скажу так: он сделался нормальным человеком. Что в их среде при их работе бывает крайне редко.

– Это говорит ваша бывшая милицейская неприязнь к работникам спецслужб? – хитро сощурил глаза Антон Антонович.

– Может быть, и это в том числе. Но говорю вам, он преобразился. Подземелье Синего Бора и гостиница, откуда исчезла его внучка, здорово перевернули его душу.

Генерал Кривонос возвращался к ним, в одной руке он нес папку, в другой бутылку – несомненно, это был его «самогон на пробу».

– Что ж, продолжение неплохое, – заметил Антон Антонович, когда генерал подошел к столу и уселся, положив перед собой папку и поставив в центр поллитровку. – Одобряю.

– «Генеральский бальзам», как я его называю. А теперь смотрим, – очень серьезно сказал Кривонос, выкладывая одну фотографию за другой. – Вот они, стены, вот они, иероглифы...

– А это что такое, надгробная плита? Под которой был похоронен купчина Губин?

– Она самая, – кивнул генерал.

– А посмотрите, какой знак на ней, – восторженно пропел Долгополов. – Крымов, Андрей Петрович, эврика! Смотрите, смотрите... Лунный знак!

– Что еще за лунный знак? – спросил детектив.

– Да, мы что-то такое вроде бы тоже увидели, – заметил генерал.

Один ромб на гробовой крышке был высечен вертикально, второй, наложенный на него, горизонтально, а в середине перевернутый рогами вверх серповидный полукруг.

– Постойте, постойте, – пробормотал Крымов.

– Дошло, Андрей Петрович? – Старший компаньон указал рукой на древнюю глиняную статуэтку, стоявшую тут же, на столе.

Генерал Кривонос взял закаленный кусок глины и стал пристально рассматривать его:

– Два ромба и полумесяц с рогами вверх. А ведь на тех рисунках, на стенах, я уже видел это изображение.

– Как я сразу не догадался, – посетовал Антон Антонович. – Это древнейший знак луны, самой планеты и загадочного света, исходящего от нее. Это древнейший знак ночи. Что до двурогой луны, этот месяц обозначает хозяина ночи – дьявола. Мы просто не подумали наложить их друг на друга, Андрей Петрович. А если их наложить, то получится знак Марагадона, который Кучерём и заставил каких-то мастеров выбить на гробовой плите своего дорогого слуги. Но древний мастер хорош – знал суть! Каждой башке по части знака. За такую догадку и выпить не грех, а?

Генерал взял свой стаканчик:

– Надо было стопки из дома взять.

– И так сойдет, – махнул рукой Долгополов. – Мы не привередливые. Да, Андрей Петрович?

– Мы скромные, – кивнул детектив.

Они с легкостью допили коньяк. Особенно потому, что взоры трех мужчин грела запотевшая бутылка домашней генеральской самогонки. Антон Антонович, сам будучи виноделом, с легкой ревностью поглядывал на нее. Умелица Катерина из Синего Бора уже чуток утерла ему нос.

– И что, эта статуэтка похищена из одной из трех могил? – спросил Кривонос.

– Да, и как я понимаю, там еще сотни таких, – заметил Антон Антонович. – Ох уж этот Коломойкин! Деляга и проходимец, спятивший дурачина. Он приехал с двумя товарищами, в кавычках, – пояснял Долгополов хозяину дома, – помог им найти клад, а они решили его там и похоронить. Он выбежал и рванул куда глаза глядят, а ему навстречу сам Кучерём...

– Сам?! – изумился Кривонос. – Расскажите, прошу вас!

– Ну да, вышел из темноты, воплотился из нее. Коломойкин ему в ноги, мол, разграбляют пирамидку и меня убивают, ну а Кучерёму только дай с кем-нибудь расправиться. Два душегубца как раз выбежали с лопаткой долбануть беглеца, он и превратил в пыль и песок этих жадных дураков, – весело рассмеялся Антон Антонович, разливая остатки коньяка по пластмассовым стаканам. – А когда Кучерём смекнул, что спасенный им человечек – третий грабитель, он его разума-то и лишил. Мы его в больничке обнаружили – слюни пускал. – В подробности излечения кладоискателя Антон Антонович вдаваться не стал. – Там, в том кургане, вообще целый клад. Думаю, как и в других. До них пытались добраться многие, да все черные кладоискатели погибали. А чаще просто пропадали без вести. Гиблое местечко, одним словом.

– Знал бы я все в таких подробностях – наведался бы туда, – сказал Кривонос. – Ротой внутренних войск оцепил бы периметр и покопался бы в этих могилах.

– А что за блокнотик лежит на дне вашей папочки? – спросил Долгополов.

– А, этот, – кивнул генерал. – Вы не поверите, но я нашел его в тумбе, в том самом номере, где остановился тогда. Это блокнот моей Алены...

– Да неужели? – вопросил Антон Антонович.

– Да, она делала там записи, а еще скопировала какой-то текст из Губинского музея в том небольшом городке, Сараевске.

– Где мы были, – быстро взглянул на Крымова его старший коллега. – А посмотреть можно, товарищ генерал?

– Разумеется. Это последнее, что мне от нее осталось.

Он передал блокнот Долгополову и пояснил:

– Вот ее запись о том, что она узнала, а затем и сам текст. Тоже какие-то иероглифы. Только осторожно – блокнот для меня реликвия, память...

– Понимаю. – Антон Антонович аккуратно принял блокнот. – Я прочитаю вслух?

– Конечно.

Неожиданно Долгополов передумал:

– Андрей Петрович, прочтите лучше вы. – Он протянул тонкую книжицу коллеге. – У вас голос приятнее.

– Давайте, – взял блокнот детектив. – Вот отсюда, да? Я тоже буду осторожен, честное слово. Ага... «Вся эта история – клубок местных интриг, суеверий, легенд и сплетен. Купец Губин, как мы узнали, был в высшей степени загадочной личностью и по свидетельству людей, кто его хорошо знал, якшался с нечистой силой. Недаром так разбогател и даже изменился внешне. Но мало кто знал другое, что у него был младший брат Павел, не разделявший интересов старшего брата, крутого купца-дельца. Павел собирал легенды и предания и, очень возможно, составил этот вот иероглифический текст, который, наверное, рассказывает какую-нибудь былину. Будет время, надо обязательно расшифровать его. Но это уже когда вернусь в Москву...»

Последняя строчка звучала особенно трагически, потому что домой Алене вернуться было не суждено. Надо думать, именно эта строчка вновь и вновь разрывала генералу Кривоносу сердце, но так до конца разорвать и не могла, только продлевая мучения. Может быть, именно так и задумывал его черный, мстительный, ускользающий демон. Крымов потрогал следующий твердый и чуть неровный листок, перевернул его, и убедился, что таких листов было пять. На каждом из них были аккуратно вклеены ксерокопии. – А вот и загадочная надпись, и немаленькая...

– Как интересно, – заметил Антон Антонович. – Иероглифы и закорючки.

– А если в этой былине что-то важное? – риторически спросил Крымов. – Кому бы поручить разгадать эти иероглифы? Каким профессорам? У нас их много – целый список.

– Да никаким не профессорам, – запротестовал Долгополов, – а только одному человеку, чья великая интуиция горы может двигать. – Он уставился на младшего коллегу. – Что, не смекаете?

– Разумовскому?

– Конечно! Кириллу Кирилловичу. Кирюше. Моему другу закадычному. Мы сейчас весь материал сфоткаем и с комментариями отошлем Кириллу.

Генерал внимательно слушал их; кажется, он одобрял все их шаги.

– Это дело, – одобрил план Крымов. – И если что – пересечемся, пока мы в Москве.

– Вы теперь в нашей команде, генерал, я так понимаю? – без обиняков спросил Долгополов. – И секретничать нам нечего?

– Вы все правильно понимаете, Антон Антонович, – кивнул хозяин дома. – Используйте мой материал как считаете нужным. – Он потянулся и открыл бутылку самогонки. – Отведаем по глоточку?

– Отведаем запросто по три, – кивнул бодрый старик.

Они махнули «генеральского бальзама», закусили. Антон Антонович не сумел скрыть искреннего восторга:

– Хорош, хорош! – А потом сразу переключился на Крымова. – Тянуть не будем, Андрей Петрович. Фоткайте – и отсылайте снимки Кирюше. У меня такое чувство, что время в пружину сжимается и небеса полнятся грозой.

1

– Какие же вы несообразительные, – с порога сказал Кирилл Кириллович Разумовский, худой и высокий старик с плотной шапкой седых уложенных волос. – Здравствуйте, Андрей Петрович, здравствуй, дорогой Антоша. Чего тут скрывать – ждал, ждал с нетерпением. Бесконечно рад видеть моих друзей и коллег.

– Приветствую, Кирилл Кириллович, – пожал худую крепкую руку хозяину дома Крымов. – А зачем вы у нас есть? С вашими суперспособностями?

Хозяин дома пожал узкими плечами:

– Тоже верно, куда вы без меня? Фирменный чай уже готов.

Разумовский жил на юго-западе Москвы. Крымов уже бывал у него в гостях, и не раз, в трехкомнатной квартире, доверху заваленной книгами. Если бы можно было утонуть в книгах, то Кирилл Кириллович, стало быть, жил бы на самом дне такого интеллектуального водоема. А вокруг проплывали бы огромными рыбами и рыбками герои исторических, научных и религиозных трудов и его собственные фантазии. И только пузырьки бы устремлялись вверх, к потолку с трещинками и типовой недорогой люстре.

Его маленький друг-коротыга с пенной седой шевелюрой и баками был в высшей мере взволнован. С таким энтузиазмом на скачках ждут на финише призовую кобылу те, кто поставил на нее все свое состояние.

– Сразу говори, сумел прочесть?! – напал на старого друга Антон Антонович. – Ну, Кирюша?! Ну?!

– Как ты сам любишь говорить: ноги гну.

– Очень смешно.

– Вначале чай.

– Так сумел или нет?!

Кирилл Кириллович отправился в гостиную.

– Сумел, сумел.

– А может, изменим правила, а? Я про наши чаепития? Отложим?

– Ни в коем случае.

– Вот же садюга, – сокрушенно проговорил Антон Антонович, сбрасывая башмаки. – Мучитель! Издеватель! – Это он уже кричал вслед товарищу. – Я же помереть от волнения могу.

– Свежо предание! – уже из гостиной отозвался Разумовский. – Ты же бессмертен. Сам говорил! И руки не забудь помыть, – назидательно добавил он. – Будем пить чай! А там я и расскажу все по порядку...

Они приступили к церемонии. В доме Кирилла Кирилловича чаепитие было священнодействием. Ритуалом перед тем, как позволить судьбе и ее гончим, коими являлись и сам Разумовский, и Антон Антонович, да и Крымов в том числе, подгонять самые грозные события. Андрей Крымов безропотно и с удовольствием следовал всем эти домашним традициям, а вот Долгополова, нетерпеливого холерика, человека дела, все эти надуманные ритуалы здорово бесили. И если он сдерживался, то лишь потому, что знал: не получит он своей конфетки, пока не покрутится на задних лапках перед дрессировщиком. Не вытянет чашку-другую чая! Причем чинно и с расстановкой. Обижало ли это Антона Антоновича? Злило – да. Изводило – несомненно. Ведь формально он был главным, Разумовский только возглавлял московское отделение по борьбе с нечистью. Долгополов же был директором своего агентства и представителем загадочной Небесной канцелярии на планете Земля. Но обижаться на Кирилла Кирилловича Разумовского старый бойкий гном никак не мог. Во-первых, он знал, что «его Кирюша» в некоторых моментах умел и знал куда больше, а во-вторых, его помощник по столице был ему старым другом и соратником, в котором Долгополов, если честно, души не чаял.

– Хорош чай, хорош, – приговаривал Долгополов. – А пряники, как тебе наши пряники? Хороши, а? Андрей Петрович, вы чувствуете, как наши пряники отменно сочетаются с чаем хозяина дома? Я так понимаю, убери один из этих элементов, и гармония мира нарушится, полетит в тартарары.

– Отличный чай, Кирилл Кириллович, – кивнул детектив. – И что за травы такие? Я про добавки?

– Мой собственный сбор, – кивнул хозяин дома. – Ну ладно, Антоша, хватит из меня сумасшедшего делать, а из себя Петрушку. Вижу нетерпение в ваших глазах и понимаю, что стоит поторопиться. Так что объединим полезное с приятным.

– Слава тебе господи! – воскликнул Антон Антонович. – Вот это другой разговор! Говори, родной, как на духу говори. Время-то не ждет!

– Что и говорить, думал я долго. Где-то полчаса. Пока не решил узнать побольше о вашем купчине. А потому вернемся к сопроводительному материалу. Из какого рода эти братья Губины? Ануфрий Данилович и Павел Данилович?

– Да они метисы, фигурально говоря.

– Вот именно, в них много кровей намешано. Но их бабка – марийка, финно-угорка, причем особой породы.

– Какой еще особой? Есть горные, есть луговые.

– Все верно.

– А какие еще есть – озерные? – ернически рассмеялся Долгополов. – Или речные?

– Марийцы были очень воинственны, Антон. Русь к себе просто так не подпускали. И образование у них было своеобразное. Они писали на своем хорошо известном филологам языке «тиште», созданном из древних геометрических символов. Бабка братьев Губиных была из горных мариек, но у них там есть свое особое племя. Когда к ним пришла Русь, они ушли в пещеры. Их звали «смиренники». Они смирились с русской царской властью, не воевали, остались как бы в стороне. Держались еще независимее иудеев и старообрядцев. И у них со временем образовался своеобразный язык. Тайный язык местных жителей – этих «смиренников».

– Так-так-так?

– И такой тайный, чтобы ни одна царская рука не дотянулась до них, не узнала, о чем они говорят и что думают, как живут и кому молятся.

– Начинаю понимать – дальше, Кирюша!

– Помог составить им свой алфавит народоволец Нил Станиславович Рымский, по кличке Прометей, сосланный к ним в середине девятнадцатого века.

– Фантастика, дальше!

– А дальше мне стало все ясно. Павел Губин, собиратель легенд, записал текст на языке своей бабки, этих «смиренников». Записал легенду, услышанную где-то и когда-то. И называлась она знаете как?

– Да не томи же! – едва не подскочил Антон Антонович. – Или я должен еще чайник употребить? Так скажи – выпью на твоих глазах!

– Она называлась «Легенда о Марагадоне».

– Опаньки, – выдохнул Долгополов. – Это уже не тепло – горячо.

– Еще как горячо, – согласился Разумовский. – Расшифровку символов этих «смиренников» вы мне прислали. И вот тут, зная ключ, я разгадал и прочитал «Легенду о Марагадоне». Не так все оказалось и сложно. Нужен был ключ!

– Ключ! – восторженно повторил Антон Антонович. – Я же говорил: он справится!

– Ну вы даете, Кирилл Кириллович, – восхищенно кивнул детектив Крымов. – Вот это интуиция! Через бабку Губина добрались до сути.

– На всякого мудреца довольно простоты, Андрей Петрович, – рассмеялся хозяин дома.

– Ну так что же, Кирюша, – заерзал на стуле Долгополов, – легенду-то читать будешь?

– Я что тебе, ЭВМ? – скромно возмутился Разумовский. – Я только приступил к ее переводу. Завтра, думаю, мы узнаем, о чем там говорится. Но первые предложения уже прочитаны и разгаданы.

– Ну и что там в первых словах? – Долгополов буквально извелся. – Интересно же, Кирилл!

– Знал, что потребуешь. Что со свету сживать станешь! – рассмеялся хозяин дома. Кирилл Кириллович взял сложенный вдвое листок, все это время незаметно лежавший по его правую руку, и развернул: – Знал, несносный ты человек, и приготовился... Так вот, слушайте, коллеги...

– Слушаем, Кирюша! Слушаем! – пропел Долгополов.

– «Вечно земля и небо спорили друг с другом. Кто главнее? Небо говорило: „Я – дух этого мира, мною дышит мир“; Земля говорила: „Я – плоть его, без меня и дух пустое место, и некому будет без меня дышать“. Спор продолжался вечность, и никто не хотел уступать другому. Но вышел срок спору. И они решили: теперь определит война, только война! Небеса посылали на землю огненные камни, и те беспощадно взрывали плоть ее, обрушивали бури на океаны, двигая континенты, но Земля не сдавалась, а только закалялась в этих испытаниях. А было это так давно, что никто уже и не вспомнит. Когда ни человека, ни животных еще не существовало на земле, и птиц в небе не летало, и рыб в море не плавало, а лежала Земля только еще беременной, беспокойной, предвкушая рождение всего нового. И тогда Небо сказало: „Я рожу своих детей, и будут их звать ангелами. И они будут повелевать миром“. А Земля ответила: „А я рожу своих детей, и будут их звать демонами, и они будут повелевать твердью, плотью моей, и не допустят твоих детей к себе“. И Небо родило ангелов, и они заполнили эфир, а Земля родила демонов, и они заполнили земную твердь. Одного из этих демонов звали Марагадон, и следил он за великими пределами от реки Ра и до горячих степей Улыдала...»

– Обалдеть, как красиво, – вздохнул Долгополов. – Улыдала! А дальше?

Кирилл Кириллович отложил листок:

– Это пока все, друзья мои.

– Ты издеваешься? – громко поставив чашу на блюдце, спросил Антон Антонович. – Издеваешься, да?

– Ничуть. Что успел перевести, то и прочитал. Ты как ребенок, ей-богу. Терпение, Антоша, терпение. И чашки мне не бей.

– Какое тут, к черту, терпение? Назвал имя «Марагадон», а теперь терпение ему подавай. Дальше хочу слушать! А чашек я тебе куплю хоть тыщу.

– Мне эти дороги – от матушки достались.

– От матушки! Я в гневе. Что скажете, Андрей Петрович?

Детектив улыбался, слушая двух стариков, друживших целую вечность. Один был молнией, другой громоотводом. Первый – ершом, второй – панцирем. Долгополов – огнем яростным, Разумовский – водой студеной. Они чудесно дополняли друг друга.

– Скажу, что надо дать профессионалу закончить свою работу, – рассудил Крымов. – И потом, утро вечера мудренее.

– Ну да, мудренее! – возмутился Антон Антонович. – Так только в сказках и бывает.

– Ну все, – положил худые ладони на стол хозяин дома. – Теперь доедаем и допиваем, и вы ложитесь спать, потому что вам в путь, совершать подвиги, а я действительно продолжу работу. Все ясно?

– Изверг, – погрозил ему пальцем Долгополов. – Издеватель! Как сказала бы одна милая рыжая особа.

Тем не менее уже скоро гости разбрелись по диванам и раскладушкам, а Кирилл Кириллович заперся в своем кабинете, откуда иногда только слышалось его скорбное мычание – работая, он что-то напевал себе под нос.

...Утром Разумовский сам разбудил Долгополова, который долго и настороженно озирался и моргал, плохо понимая, где он, ощупывал диван под собой.

– Ты еще спроси, кто я такой, – усмехнулся Разумовский.

– Сон был ужасный... И такой реальный... За мной натурально трехголовый дракон гонялся, а я на ковре-самолете от него удирал. Мало в жизни пакостей, так еще и во сне...

– Это к битве, – заметил с раскладушки Крымов. – К грядущей битве.

– Я омлет приготовил, – сказал Разумовский. – Милости прошу.

– Омлет это хорошо, – одобрил детектив.

– И кофе я тоже сварил.

– Точно, чувствую, – потянул носом Крымов.

– И все перевел? – поморщился Антон Антонович.

– Ага.

– А сам-то спал?

– Пару часов. Я сплю мало. – Разумовский прищурил один глаз. – Тебе не говорили, Антоша, что с утра ты выглядишь лет на пятьдесят старше?

Долгополов скорчил презрительную рожу, Крымов хохотнул.

– Ну что, я поднимаюсь. – Раскладушка захрустела всеми своими суставами. Встав, детектив размял плечи. – Я вам куплю новую раскладушку, Кирилл Кириллович. Эта на египетскую мумию похожа.

– Ловлю на слове, – сказал хозяин дома. – Я на кухню. Умывайтесь и присоединяйтесь.

Сев за стол, все еще взъерошенный и чумовой, Антон Антонович сделал глоток кофе и кивнул на листок:

– Читай, дружище, умоляю.

Крымов уже потягивал кофе с печенюшками.

– Слушайте, – кивнул Разумовский. – Итак, того демона звали Марагадон, и он следил за великими пределами от реки Ра и до горячих степей Улыдала. Это значит – от Волги до казахских степей. А это тысячи полторы километров. Такой вот удел для трехглавого демона Марагадона. Читаю далее: «Но Небесам было пусто и скучно без Земли, воюющей с ними, они решили примириться с Землей, взяли тайком часть глины ее и слепили людей, но вдохнули в них ангельскую суть. И отпустили этих людей на Землю. Узнав о том, Земля стала истязать людей, как могла: жарой и холодом, ливнями и градом, а еще голодом, ведь половина этих людей была от ненавистного Неба. Но не могла Земля убить их, потому что вторая половина была от нее самой. И вот люди расплодились и населили Землю. Небеса наконец подружились с Землей, забыв прежние распри, и зажили счастливо вместе. Огненные камни, падавшие с неба, сменили живительные дожди. Но не было дружбы между ангелами и демонами, – Кирилл Кириллович даже указательный палец правой руки поднял в подтверждение своих слов, – и не было дружбы между демонами и людьми. Потому что Земля полюбила людей и назвала их своими детьми. И люди со временем полюбили Землю, кормившую и поившую их, и уже не представляли жизни без нее. Но страшные и злые демоны, родившиеся из недр Земли, про которых она стала забывать и даже чураться их, ушли с ее поверхности в глубины тверди, в ее темные бесконечные коридоры. Лишенные божественной сути, демоны решили мстить людям до тех пор, пока не изведут их всех. Земля терпела своих детей, а куда ей было деваться? Демоны владели энергиями Земли, правили ее недрами, у них было много сил искушать человека и давать ему повод завидовать им. Что могли ангелы подарить людям, кроме неба и высоты? А демоны предлагали богатство, золото и самоцветы, и власть, самое вожделенное, что только может пожелать человек из того, что так ценно на Земле. Небеса не сразу поняли, в чем дело. И хотя они дали людям в помощь ангелов, люди к тому времени уже были развращены посулами и щедрыми подачками демонов, и ангелы с их высотой уже мало привлекали людей. Тогда и началась борьба за человеческие сердца между ангелами и демонами. Одним из таких черных демонов и был трехликий Марагадон. В нем жили три демона, связанных кровным родством: Болгарык, Кучерём и Хаар».

– О! – воскликнул Антон Антонович. – Добрались до батьки Кучерёма!

– Добрались, – кивнул Разумовский.

– Так что, выходит, что никакого Марагадона и нет? – спросил Андрей Крымов. – Что это три отдельных существа? Сиамские близнецы, что ли? Недаром что у них и три колыбельки – три пирамиды в Ледяной пустоши.

– Только уже не три существа, – усмехнулся Долгополов. – Одно мы прикончили. Ну, скажем так, обезвредили. И видимо, это был Болгарык. Хотя, как знать...

– Не-е-т, мы можем узнать, – хитро сказал Разумовский. – Еще как можем.

Крымов живо поднял на него глаза:

– И каким образом, Кирилл Кириллович?

– А таким, Андрей Петрович, летопись дает нам их характеристики.

– Да ладно?! – воскликнул Долгополов.

– Представь себе, Антоша, представь себе. Слушайте дальше. «Они соединили в себе много стихий. Первый из них – Болгарык – необузданный и дикий людоед, питающийся плотью и кровью человеков...»

– Да, это он! – хлопнул по столу крепкой ладошкой Антон Антонович. – Это его мы грохнули.

– Ну, грохнули не мы его, а прекрасная Алиса, наш Ангел... – сказал Крымов.

– И тем не менее – грохнули, – запротестовал Антон Антонович.

– Хватит, – прервал их Разумовский. – «Второй – Кучерём – властитель стихий, похотливый змей, смерчем поспевающий везде и сносящий все на своем пути, людей превращающий в пыль...»

– Это точно про него, про Кучерёма! – вновь прервал товарища Долгополов. – Никаких сомнений! Превратить людишек в пыль – ему раз плюнуть.

– Несомненно, что второй – Кучерём, – поддержал друга Кирилл Кириллович. – Читаю: «И третий демон – Хаар – коварнейший и лукавейший из всех. Он не так силен своими стихиями, но ему дана особая сила – искушать, обманывать, обольщать. И питается он не кровью и плотью, а разбитыми сердцами и страданиями душ человеческих...»

– Ух ты, – пробормотал Антон Антонович и уставился на Крымова. – Чудная компания. Я про три головы этого Марагадона. Болгарык, Кучерём и Хаар. Звучит, конечно, похабно, но куда деваться. Из седой древности имена. Из глубины тысячелетий.

– А теперь еще один ключ, – сказал Разумовский. – Слушайте: «Демонов убить сложно, но возможно. С чистой душой и силой Неба. Болгарык боится отсечения своего достоинства – это обессилит его, превратит льва в жалкое ничтожество...»

Антон Антонович оживленно закивал:

– Все верно! Алиса так и сделала!

– Помню, – кивнул и Крымов. – Я вывозил ее на охоту.

Кирилл Кириллович подождал, пока страсти улягутся, и продолжал:

– «Кучерём страшится урагана и смерча еще большего, чем тот, который сможет поднять он сам. Как любой силач страшится еще большего силача. Это низвергнет его и лишит способности вершить бедствия. Хаар же боится еще большего лукавства, чем может породить сам...» – Разумовский вздохнул. – Это все. На этих словах запись обрывается, друзья мои.

– Жаль, но и это неплохо, – заметил Крымов. – Как мне кажется, Павел Губин, младший брат Ануфрия, специально оставил эти подсказки будущим рыцарям света, готовым сразиться с демонами.

– Но что дает нам эта информация? – спросил Долгополов. – Нам, рыцарям света? Кто скажет первым? Впрочем, я сам отвечу за нас троих. Нам нужно быть вдесятеро сильнее Марагадона, чтобы противостоять ему. Но пока что я не обзавелся волшебной палочкой и щуку, исполняющую желания, тоже из проруби не вытянул. А жаль! Хотя мысли, кому позвонить, уже приходят.

Телефон Крымова ожил. Он взял трубку:

– Алло, Катерина?

Это была их милая самогонщица из Синеборья.

– Да! У нас тут беда!

Крымов взглянул на Долгополова.

– Что именно? Какая еще беда?

– Громкость! – сказал Антон Антонович.

Крымов включил звук.

– Мальчишка, Митька, тот самый, что видел Кучерёма еще зимой, в канун Нового года, опять с ним пересекся.

– Где?!

Оба старика навострили слух.

– Там же, на окраине Синего Бора. Кучерём выл по своей жене Агафье, всех обвинил в ее смерти, а потом сказал, что скоро вернется и уничтожит все село. Он еще Митьке золотые монеты бросил. Сказал: иди и скажи своим – смерть их ждет. А сам беги, и как можно дальше. Никто не выживет. Сказал, только вот сил наберется. Так и сказал. А потом смерч вокруг села носился, ночью, все сметал на своем пути. Старухи все попрятались, говорят: «Батька Кучерём гневится, убивать нас будет! Как давно предсказал». Поносился и ушел.

– Плохо дело, Катерина.

– Я знаю.

– Очень плохо. Ураган еще вернется.

– Знаю. Что нам делать, Андрей?

– Я сейчас буду думать, Катя. Расскажу все моему старику. А пока что отбой. Но мы с тобой на связи.

– Хорошо.

Долгополов и Разумовский переглянулись. Крымов вздохнул:

– Вы слышали: Кучерём пообещал вернуться в Синий Бор и всех убить за свою жену Агафью. Ни больше ни меньше.

– Этого следовало ожидать, – кивнул Антон Антонович. – Вопрос только во времени.

– Что делать будем? – спросил Крымов.

Долгополов почти что зарычал. Так злобно рычат маленькие зверьки, у которых хотят отнять пищу. Сейчас у Антона Антоновича пытались отнять инициативу, чего он не терпел, потому что не любил оставлять врагов за спиной.

– Мысль есть. Но ничего опаснее мы еще с вами не совершали, Андрей Петрович. Едем в Ледяную пустошь.

– Когда?

– Прямо сейчас. Долетим до Царева, и туда.

– Ладно, – кивнул детектив.

И вновь зазвонил телефон Крымова.

– Касси! – снисходительно воскликнул Андрей. – Она что, экстрасенс?

– Надо же, – проворчал Долгополов. – Ну и чего хочет наша рыжая?

Крымов включился.

– Привет.

– Привет, – ответила их подруга. – Я еду с вами.

– Что?

– А то что слышал. Я еду с вами.

– Нет.

– Да.

– Катерина позвонила, додумалась?

– Неважно, кто позвонил.

– Мы в Ледяную пустошь собираемся.

– В пустошь так в пустошь. И даже не спорь со мной. Я еду с вами. Антон Антонович, я знаю, вы слышите, поддержите меня, – вдруг попросила она.

Бодрый старик пожал плечами:

– Да пусть едет. Хочет сдохнуть с нами за компанию – да пожалуйста.

– Спасибо, – ответила Кассандра.

– На здоровье, милая, – не смог не ответить Долгополов.

– Будь готова в любую минуту, – сказал Андрей.

– Хорошо. На связи. Еще раз спасибо.

– Мне поехать с вами? – спросил Разумовский. – Не раз гонялись вместе за нечистью. Арсенал готов к бою. А стреляю я хорошо, Антоша, сам знаешь.

– Знаю. Но не в этот раз, Кирюша, – покачал головой Антон Антонович. – Мне нужен начальник штаба на расстоянии. Живой и здоровый. И твой арсенал в этой битве нам вряд ли поможет.

– Ясно. А что поможет?

– Гром небесный. Так что сиди дома и жди вестей. Позвоним – значит выжили.

– Ладно, пусть будет по-твоему.

Антон Антонович воззрился на молодого компаньона:

– Кстати, нам понадобится другая машина, Андрей Петрович. Которая сможет ехать по пересеченной местности.

– И где мы ее возьмем так быстро?

– Давайте-ка вначале долетим назад, а там видно будет.

2

Напористая и неприхотливая «Нива», за рулем которой сидел Крымов, мчалась на юго-восток – в сторону Ледяной пустоши.

Долгополов доставил ее лично со словами:

– Дали подержаться. Если мы ее убьем, придется отдать им ваш «Форд».

– Щедро, – ответил Крымов. – Другого я и не ожидал. А кто дал?

– Добрые люди, – ответил Антон Антонович. – Которых, как известно, на свете очень много.

Кассандра к ним подсела по дороге, собранная, готовая к бою. Но с коллегами очень миролюбивая, особенно по отношению к Антону Антоновичу. Наконец, от него зависело, поедет она с ними или нет. И он дал добро. Как обычно, девушку отправили на заднее сиденье.

– Это вездеход, – просветил старик их спутницу, – в обиду не даст.

«Нива» была двухдверной.

– У моего дяди была такая. За грибами ездили. Я любила спать на заднем сиденье.

– Видишь, не привыкать.

– Ага. Если загорится, я даже вылезти отсюда не смогу, – запертая со всех сторон, посетовала журналистка.

– Это да, – согласился Долгополов. – Шансов не будет.

Осенью смеркается рано, а ночь накатывает так быстро, что и приготовиться не успеешь. Было совсем темно на этой пустынной трассе, встречные автомобили возникали редко и быстрыми кометами пролетали мимо, иногда попадались встречные грузовики – фуры и самосвалы, – слепя фарами еще издалека, а потом проносясь с оглушительным ревом.

Крымов уже давно заметил, что за ними следует яркий свет одинокой фары – он не отдаляется и не приближается. Это, несомненно, был мотоцикл.

– Черт, кто это нас преследует? Что еще за ночной спутник?

Кассандра поспешно обернулась:

– Да, правда. А он точно за нами едет, Андрей?

– Точно.

– Давно его заметили? – хитро спросил Долгополов. – Этого преследователя?

– Да уже прилично. Нам стоит его опасаться?

– Надеюсь, что нет, – откликнулся бодрый старик. – Просигнальте и припаркуйтесь на обочине.

– Серьезно?

– Да, так надо.

– И кто это, Антон Антонович? – спросил детектив.

– Сейчас сами увидите.

– Ладно, поверю на слово. Любите вы сюрпризы.

Крымов подал световой сигнал и, сбавляя скорость, стал медленно съезжать на обочину. В считаные секунды мотоцикл догнал их, фара ослепила смотревшую назад Кассандру, девушка отвернулась, и вот уже их преследователь остановился сзади шагах в тридцати. За рулем сидел стройный водитель в черном костюме, черном сверкающем шлеме и перчатках-крагах. Опустив подножку и ловко перебросив ногу, водитель спешился и снял маску. В задних огнях вспыхнули длинные золотистые волосы. Наездница тряхнула головой, солнечно, но очень сдержанно улыбнулась. Ее безупречность во всем даже насторажи-вала.

– Ого, – глядя назад, не удержалась от реплики Кассандра. – Ничего себе. Ваша дочка, Антон Антонович? На Клаву Шиффер похожа. Или внучка? Или подружка?

– Моя племянница, – пробурчал Долгополов.

– Глазам не верю, – вырвалось у Крымова. – Я такого не ожидал.

– А зря, именно такого и надо было ожидать в сложившейся ситуации, – заметил Антон Антонович.

– Только не дерзи ей, девочка, – убедительно попросил Крымов. – Я серьезно и я настаиваю. У нее отличное чувство юмора, но она не совсем обычный человек.

– Что это значит?

Водитель, а это была совсем молодая девушка, подхватила шлем под мышку и двинулась к ним. Кряхтя, из машины выполз Антон Антонович и, ковыляя, поспешил назад.

– Да кто она, Андрей? Топ-модель?

– Что-то вроде того, – Крымов открыл дверцу, – но не совсем здешняя топ-модель. Короче, будь предельно вежлива и осторожна. Помни главное – она наш союзник и друг. Пошли!

Они вышли и двинулись вслед за Долгополовым. На подходе услышали:

– Здравствуй, Алиса. – Долгополов обернулся. – Андрея Петровича представлять тебе не надо – вы уже знакомы, и даже работали вместе, однажды он был твоим шофером.

Алиса обворожительно улыбнулась:

– О да, была бы я другой, влюбилась бы в этого героя.

– Привет, – скромно вскинув руку, кивнул Крымов.

– Привет, мой герой.

Фары с двух сторон хорошо освещали их компанию.

– Как оно там, в Небесной канцелярии? – как ни в чем не бывало спросил детектив у красотки.

– У нас всегда солнечно, господин Крымов, – ответила ночная путешественница.

– Завидую.

– Не завидуй – на земле тоже неплохо. Страсти кипят. Волнуется житейское море. Не заскучаешь.

– Ничего не понимаю, – покачала головой Кассандра. – Какой-то птичий язык у вас. Видимо, так и нужно.

– А это Кассандра Лопухина, наша помощница, – представил их спутницу Антон Антонович. – Уникум в своем роде.

– Мы знаем о тебе, девочка, – улыбнулась Алиса. – Здравствуй, милая. Знаем и следим за тобой. – Она говорила так, как будто была не ровесницей Кассандры, а на тысячу лет ее старше. – Пока что нам остается только удивляться твоей сноровке, смелости и силе воли.

– Здрасьте, – кивнула журналистка, – очень приятно. А кто это «мы»?

– В двух словах так и не ответишь. Уверена, мужчины тебя просветят, когда сочтут нужным.

– Просветим, – кивнул Долгополов.

Кассандра интуитивно поняла, что перед ней кто-то не совсем обычный. Или совсем необычный. Кажется, мотоциклистка имела все основания говорить с ней именно таким образом. Свысока и по-дружески одновременно. Хотелось отпустить колкость, но предостережению Крымова стоило внять и вести себя скромно.

– Алиса, главный вопрос, как ты сможешь помочь нам, если ситуация будет безвыходная? – спросил Долгополов.

– Антон Антонович, вы знаете, что способно разрушить торнадо?

– Другой торнадо?

– Вы недалеки от истины. Если это хтоническое существо, этот проклятый демон имеет способность обращаться в вихрь и улетать куда ему вздумается, его надобно чем-то огорошить, развеять его структуру, надо изловчиться и нанести удар первым.

– И ты уверена, что моих способностей хватит? – спросил Долгополов явно с сомнением.

– Я очень надеюсь на это.

– А почему Богу не ударить в него молнией, Алиса? – напрямую спросила Кассандра. – Прямо с небес? Бабах – и нету подлеца. Небеса сожгли несчастную Агафью, так почему бы им не расправиться так же с этим батькой Кучерёмом?

– Остра на язык ваша Кассандра, да и имя ей под стать. – Алиса взглянула на девушку. – Агафья искала свою судьбу и нашла ее. Это не было ни самоубийство, ни убийство, это было ее жертвоприношение, ее плата. Не всякому человеку дано это понять.

– А так хочется...

Алиса тоном умудренного опытом педагога продолжала:

– Что до удара сверху, Господь не Зевс-громовержец, чтобы посылать в неугодных молнии. Даже несмотря на то, что он всемогущ, ему бы не хватило молний и времени на подобные дела. Пришлось бы палить с утра до ночи по всей планете. Земля в ад превратилась бы, пойди Бог таким путем.

– Можно, я добавлю? – осторожно спросил Крымов.

– Ответьте девушке.

– У Господа слишком много дел, я так думаю, – обращаясь к Кассандре, заметил Андрей. – И он надеется на нас, людей, что мы сами придумаем что-нибудь. А ангелы, которые неотступно следят за нами, – при этих словах он воззрился на мотоциклистку, – если что, придут к нам на помощь. Я что-нибудь упустил, Алиса?

– Все верно, Крымов, – улыбнулась Алиса. – Давайте теперь по дислокации. Через два часа вы будете в границах Ледяной пустоши. Марагадон, или то, что от него осталось, в бешенстве, он готов мстить всему миру. Главное, чтобы он не сорвался раньше времени в сторону Синеборья. Вот тогда будет плохо. Если там появлюсь я – он скроется, и надолго. На год, на десятилетие, а потом заявится, когда его меньше всего будут ждать, и опять что-нибудь натворит. Его и так не видели почти сто лет в этих краях. Спугнули, а значит, не стоит повторять ошибок. А сейчас – отличное место и время, чтобы поймать его.

– Так мы что – наживка? – спросил Крымов.

– Что-то вроде того, – кивнула Алиса. – Вас он точно не побоится. Может быть, он испугался бы Антона Антоновича, но Кучерём не знает, кто перед ним. А его нападение может быть ошеломляющим и смертоносным. Я бы не хотела потерять никого из вас. Поэтому давайте сразу договоримся, как будем действовать.

Пока Алиса делилась с Долгополовым, Крымов не выдержал и очень тихо сказал:

– А ведь я просил не набрасываться на нее с вопросами, да еще дерзкими.

– Подумаешь, – откликнулась девушка.

– Все у тебя «подумаешь». Ты совсем разболталась, голубушка. В смысле, отбилась от рук.

– Ага.

Вскоре им предстояло попрощаться.

– Антон Антонович, возьмите гостинец, – сказала Алиса. – У меня в кофре.

– Точно! – воскликнул тот.

Алиса обошла свой мотоцикл, открыла вместительный кофр и достала из него небольшой саквояж. Крымов и Кассандра с интересом наблюдали за тем, что перепало их техническому руководителю, а также, видимо, и его спутникам. Затем Алиса открыла саквояж, и они сразу увидели, как изнутри ударило золотое свечение.

– Ого, – прошептала Кассандра. – И что там, звездочка с ночного неба?

– Я бы не удивился, – откликнулся Крымов.

– Может, золото? Махнем в Париж, Андрей?

– Париж подождет, милая.

Показывая Антону Антоновичу содержимое саквояжа, Алиса говорила негромко, но спутники Долгополова ее услышали:

– Здесь их три – для быстрого штурма должно хватить.

– Ясно, – кивнул Долгополов.

– Они из нашей мастерской, Антон Антонович.

– Я догадался, Алиса.

– Штурма?! – прошептала Кассандра.

– Тсс!

– Перчатки в боковом кармане, – пояснила мотоциклистка.

– Тоже ясно.

Она закрыла саквояж и передала его Долгополову.

– Легкий, – заметил старик.

– Зато эффект будет что надо. Только не промахнитесь.

– Ну что, с Богом? – вздохнул Антон Антонович.

– Несомненно. Держитесь там.

– Постараемся.

– И не рискуйте вашими героями лишний раз.

– Не буду.

Они разошлись по своим транспортным средствам. Автомобиль Крымова устремился в сторону Ледяной пустоши, а мотоцикл Алисы скоро ушел вправо по одному из рукавов трассы.

– Не рискуйте вашими героями лишний раз? – глядя на ночную трассу, освещенную огнями фар, спросил Крымов.

– Вы все слышали сами, Андрей Петрович.

Кассандра долго готовилась задать этот вопрос. Теперь-то было можно. Тем более что напряжение нарастало и буквально пульсировало в салоне автомобиля.

– Да спроси уже наконец, – снисходительно бросил через плечо Андрей.

– Ты это кому? – как будто ничего не понимая, поинтересовалась девушка.

– Тебе, конечно. Как на иголках сидишь.

– Неправда.

– Правда.

– Хватит уже препираться, – бережно держа на коленях саквояж, поморщился Антон Антонович. – Что мы, в песочнице?

– Ладно, спрошу.

– Ну?

– А почему демон должен испугаться Антона Антоновича? – задала вопрос Кассандра. – С какой стати?

Крымов усмехнулся:

– Думал, спросишь о другом.

– Я тоже так думал, – поддакнул Долгополов.

Но и это был очень актуальный вопрос!

– Потому что с нашим Антоном Антоновичем лучше не связываться, – ответил Крымов.

– Даже демону?

– Демону в первую очередь.

– Что, деточка, уже страшно? – поинтересовался Долгополов, изловив в лобовом зеркале глаза Кассандры.

– Нет, не страшно. И все-таки, почему?

– Ты же помнишь чудеса в больнице? – спросил Крымов.

– Это был гипноз.

– Как знать, как знать. Да, Антон Антонович?

– Тайны, тайны, – задорно пробурчал старик. – Куда без них?

– Вдвоем будете надо мной издеваться? – возмутилась Кассандра.

– По очереди, – ответил Андрей. – Чур, я после Антона Антоновича.

– Он уже наиздевался, хватит. И еще... – пробурчала она.

– Ну? – Крымов был беспощаден. – На этот раз не промахнись.

– Кто такая эта ваша Алиса?

– Вот теперь вопрос в точку.

– Так скажешь или нет?

– Я могу ей сказать, Антон Антонович?

– Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец. Говорите.

– Она ангел, – ответил Крымов.

– Что? Ангел? – не поняла Кассандра. – Ну да, девочка хороша. Прямо ангелок.

– Алиса – ангел, – повторил детектив, не скрывая удовлетворения, что он знает куда больше настойчивой, если не сказать настырной журналистки. Которая сегодня просто вышла из берегов.

– Вот так просто – ангел?

– И совсем это не просто, деточка, – заметил Долгополов. – Это очень сложно и очень серьезно. Когда ангел, меняя свою природу, оборачивается человеком и использует свою силу. А у Алисы этой силы предостаточно. Такое бывает только в одном случае, да, Андрей Петрович?

– Только в одном, – согласился тот.

– Скажите ей.

Прилагая силу, Крымов накручивал баранку.

– Когда люди бессильны сами изменить этот мир. Вот как теперь, как сейчас, как этой ночью. Кстати, скоро поворот. Хорошо, что мы взяли «Ниву».

– Хорошо, что я взял «Ниву», – уточнил Долгополов.

Луна ярко освещала голую осеннюю степь. Затем они съехали с дороги и стали осторожно продвигаться по кочкам в сторону трех древних могильников-пирамид, и скоро освещенные лунным светом пики замаячили на далеком горизонте. «Нива» отлично справлялась со своей задачей: для этого ее и сделали – не жалея рессор, боков и железных потрохов, – убиваться на пересеченной местности.

И вот они были на месте...

Три кургана смотрелись особенно устрашающе лунной ночью в бескрайней великой степи, через которую тысячи лет проходили кочевые народы, и с ними шли их злые беспощадные боги. И все они целились только на одно – на цивилизацию, на Небеса.

Они остановились метрах в ста от среднего кургана. Два других, правый и левый, отстояли от него на расстояния метров двухсот. Все три образовывали равнобедренный треугольник.

– Три могилы, – потянувшись с заднего сиденья вперед к мужчинам, зачарованно пробормотала Кассандра. – Супер! Здесь только ужастики снимать. Вот как сейчас – ночью.

– Да нет, не три могилы, деточка, а скорее три колыбели, – заметил Антон Антонович. – И три прибежища. Три источника силы. Что скажете, Андрей Петрович?

– Да вы уже все сказали. Вон тот курган, левый, лишился своего хозяина два года назад. Сражение было что надо. Только не здесь – в Черногорском районе, на другом краю нашей губернии. А как мы от него бежали, а?

– А потом Алиса прикончила его самым страшным образом, – сладко улыбнулся Долгополов.

– Каким именно? – спросила Кассандра.

Антон Антонович садистски рассмеялся:

– Отрезала ему причиндалы.

– Да ладно?

– Ну, мы сами процесса не видели, но видели причиндалы. Огромные! Мутил он ими воду в окрестностях.

– Андрей, что, правда?

Крымов кивнул.

– Ага. Но у него было оправдание – мы его здорово ослабили. Серебряные пули не убили его, но потрепали изрядно.

– Вся сила демонов в их неуемной половой энергии, – сказал Антон Антонович. – Поэтому к ним так и тянет слабых на передок женщин.

– Фу, – отреагировала Кассандра.

– А что значит «фу»? Так и есть. Инкубы, демоны-мужчины, во все века совращали женщин, покупая их как раз на эту темку, – с удовольствием объяснял Антон Антонович прописные истины демонологии. – А суккубы, демоны-женщины, точно такой же фокус проделывали с жадными до баб мужчинами. Лиши демона его половой силы – и он сдуется как воздушный шарик, который проткнули шилом.

– А навредить он Алисе никак не мог? Тот, первый леший?

– Ей трудно навредить – последний выстрел всегда остается за Богом. Но бывают и нюансы.

– Ну все, хватит ликбеза, – остановил их беседу Крымов. – Теперь по делу. Откуда мы знаем, что он здесь? Кучерём?

– Видели мы, как тут заворачиваются смерчи. По интернету, через спутник. Разве нет?

– Я говорю про данный момент. Здесь и сейчас?

– А вот это мы сейчас и узнаем, – заметил Антон Антонович. – Готовы?

– Да, в общем, готовы.

– К чему? – не понимая толком, что сейчас будет, вопросила Кассандра.

– Зря мы ее взяли с собой, – вдруг сказал Крымов. – Честное слово.

Долгополов промолчал.

– В смысле, зря? – спросила Кассандра.

– В том самом смысле, что исход такой битвы никогда нельзя предугадать заранее.

– Ну и ладно, – сказала девушка. – И будь что будет. Я тоже готова.

– Вот поэтому ты ей и понравилась, – с улыбкой заметил Крымов, поймав в лобовом зеркальце уверенный и немного сумасшедший взгляд их рыжеволосой красотки.

– Кому?

– Алисе, кому же еще.

– Ну все, подъезжайте, и я выхожу, – сказал Долгополов.

– Может, лучше я? – спросил Крымов.

– Нет, лучше я. Это моя забота. А ваша забота – рулить. И хотя серебряные пули на Кучерёма не подействуют, когда он превратится в вихрь, все-таки достаньте из бардачка свой револьвер.

– Да будет так, – согласился Крымов.

Он нажал на газ, и «Нива» медленно пошла к центральной пирамиде.

– А вы не подумали, Антон Антонович, что третья пирамида может ожить? – вдруг спросил Андрей.

– Она мертва или заброшена – ее владелец исчез.

– Ладно, поверим на слово. Как далеко от нее остановиться?

– Метрах в двадцати, – ответил Долгополов.

– Идет.

– Если что и выманит его, так это сильный взрыв, – сказал Антон Антонович. – А там посмотрим.

Крымов остановил машину, Долгополов распахнул дверцу и на удивление шустро выпрыгнул на землю.

– Холодрыга, кстати! Недаром пустошь-то Ледяная. Да и ветер еще. Ну, где ты, царь Марагадон? – спросил бодрый старик и огляделся. – Выходи, подлый трус!

Затем он открыл саквояж, и сразу все в диаметре полутора метров от него засияло легким золотистым светом, а в самой сумке как будто взошло солнце.

– Что это? – переспросила Кассандра.

– Сейчас узнаем. Возьми пока второй револьвер. Ну так, на всякий пожарный. Не верю я, что Кучерёму сильно повредят серебряные пули, и все же.

Он не договорил – там, в ночной степи, маленький человечек Антон Антонович Долгополов надел перчатки, забрался рукой в сумку, вытащил золотистый клубок, от которого буквально исходили волны и зигзаги, как исходят от солнца протуберанцы, и запустил этот клубок ровнехонько в пирамиду.

– Мамочки! – только и взвизгнула Кассандра позади Крымова.

Это был взрыв! Земля дрогнула под ногами! Прищурился и вжал инстинктивно голову в плечи детектив. А сам Антон Антонович едва не отлетел в сторону машины, но устоял на ногах, разве что отступил на пару шагов и еще на пару. Зато ветром сорвало его кепку и раздуло плащ так, как будто на старика с саквояжем налетело сто ветров. Седые пенные волосы его вздыбились, отчего старик совсем стал похож на одуванчик.

– Это шаровая молния! – воскликнул Крымов.

Золотой шар действительно оказался молнией – он вынес из постройки целый угол, взрыв разбросал в стороны камни и землю. Дыра зияла в боку древней пирамиды. Такая атака со взрывом была настоящей пощечиной хозяину дома!

– Где он может быть? – выскочив из «Нивы», твердил Крымов, озираясь по сторонам. – Где?!

Озирался по сторонам и Антон Антонович.

– Смотрите лучше! Во все глаза смотрите! – кричал старик.

И Кассандра пыталась рассмотреть во все окна машины, не видит ли она высоченного мужика в тулупе и шапке.

– Вон он! Вон! – истошно закричал Крымов, показывая пальцем в сторону пирамиды. – Антон Антонович, за вашей спиной!

Долгополов смотрел в эту минуту в другую сторону. Он обернулся – высоченный мужик в расстегнутом тулупе и шапке смотрел на низкорослого старичка с саквояжем.

– Жалкие людишки! – проговорил батька Кучерём, и с ним словно заговорила и загудела вся земля, каждый камень, этим шорохом наполнилась вся округа. Он был частью подземной силы, и она взывала угрожающе вместе с ним. – Да как вы посмели?!

Кучерём и впрямь не верил, что такое может случиться, что к нему заявятся сюда, на его родную землю, и станут здесь все крушить и ломать. Да как такое могло быть?! Он сгруппировался, собрался в пружину и рванул к ним. В этот самый момент Антон Антонович выхватил из сумки второй светящийся клубок, побольше первого, и запустил его в Кучерёма. Взрыв отбросил демона назад, вырвав из земли добрую ее часть на полтора самосвала, образовав в ней воронку. Шар угодил как раз в ноги Кучерёму, так что после взрыва демон оказался по другую сторону зияющей черной дыры. Они увидели, как из пыли вырастал он, батька Кучерём, изорванный, изломанный, с почти оторванной правой рукой. Но он быстро собирался. Древняя сила земли, его породившая, лечила своего отпрыска, давала ему мощь. И вдруг он стал бледнеть, терять черты, как будто его захватил вихрь. Нет, это он сам превращался в вихрь, в ураган, в смерч! Но было видно, что ему сложно это делать – молния сильно ранила его. Прежней легкости преображения уже не было и в помине.

– Что будем делать? – закричал Крымов. – Где Алиса?!

– Должна быть! – ответил Долгополов. – Уже должна быть!

Кассандра вцепилась в спинку переднего сиденья обеими руками и смотрела в лобовое стекло на то, что происходило у нее на глазах. Тут, ночью, в степи, у изуродованной пирамиды, перед черной воронкой в земле. А Кучерём уже превращался в смерч, теряя человеческое обличье, становился просто силой природы. Опасной, устрашающей, безжалостной. А потом, совершив усилие, он сделался ветром и мгновенно исчез. И Крымов, и Долгополов, который дышал особенно тяжело, крутили головами – Кучерёма не было. Кассандра притихла. Ей еще никогда не было так страшно! И вдруг, поддавшись шестому чувству, она быстро оглянулась назад.

Теперь Кучерём стоял за капотом машины и уничтожающе смотрел на нее через заднее стекло.

Девушка закричала так, что мужчины услышали ее. Кассандра все делала стремительно и машинально: откинула переднее сиденье, которое совсем недавно занимал Антон Антонович, и буквально выпрыгнула из «Нивы». Кубарем выкатилась из нее! И успела она едва-едва! Потому что демон с расстояния нескольких метров, выбросив вперед руки, так ударил своей энергией в капот машины, что та подлетела метра на три, перевернулась в воздухе и шлепнулась носом в землю. И тут же вспыхнула и следом взорвалась. Столб пламени ударил в ночное небо. Из этого пламени и черно-сизого дыма и вышел к ним, хромая, батька Кучерём и, прибавляя шаг, припадая на одну ногу еще сильнее, заковылял к двум мужчинам.

Но и тут Антон Антонович опередил его – запустил ему под ноги третий сверкающий золотой клубок. Еще одна воронка, еще один столб земли. Взрыв изорвал Кучерёма. Где-то он сохранял человеческий облик, а где-то его части тела превратились в облака живой крутящейся пыли. Только пол-лица смотрело в сторону Долгополова и Крымова. Один бьющий ненавистью глаз. Другая половина была похожа на прозрачную серую бумагу. Было видно, что он вновь хочет превратиться в смерч, но уже не может.

Сил не хватает, чтобы собраться.

Взорванная машина, столбы пламени и земли – все это отвлекло не только Антона Антоновича, Андрея Крымова и Кассандру. Это отвлекло и оглушенного, израненного Кучерёма. Слух демона и его зрение были сильно поражены. Поэтому никто не заметил, как из темноты – из-за спины растерзанного Кучерёма – к ним стремительно приблизился золотой свет фары. Свет разрастался с каждым мгновением, Крымов и Долгополов в первые секунды даже загородились от него руками. И очень поздно обернулся половиной оставшегося тела Кучерём – проносившаяся мимо мотоциклистка швырнула прямо в него огромный золотой клубок, и теперь уже от взрыва реально содрогнулась земля.

Крымов едва успел крикнуть Кассандре:

– Ложись!

Этот взрыв превзошел все три прежних, вместе взятых. Он поднял землю до уровня второго этажа, все это улеглось не сразу. Алиса резко повернула мотоцикл и остановилась между осыпающейся землей и оседающей пылью и своими соратниками, которых на этот раз взрывной волной отбросило-таки на землю.

Горела машина, ярко освещая всю округу.

– Мама родная, – садясь и стряхивая с себя комья земли, пробормотал Крымов. – Я не ожидал такого поворота дел. Алиса не церемонилась. Как вы, Антон Антонович?

– В норме. – Старик сел и теперь отряхивал голову – из его пенной седой шевелюры высыпалась земля. – Да, наша богиня войны разошлась не на шутку.

Она их слышала, поэтому обернулась и улыбнулась им. Оба мужчины стали высматривать, как там Кассандра, но она уже подняла руку.

– Я в порядке! А как там эта зверюга? Кучерём?

Пыль оседала, медленно открывая им длинного худого мужика в разорванном тулупе, лежащего на земле. Он был целым, никаких больше воздушных ям в его теле. Никаких вихрей. Зачатка урагана. Только подобие человека, не более того.

– Ну что, мы победили? – сняв шлем и тряхнув головой, обернулась к ним Алиса. – Его магическая сила была, да вышла. Этому демону теперь ее набирать лет десять, но я не дам ему этого срока. Никакого срока я ему не дам.

Кучерём тяжело поднял голову и увидел над собой золотоволосую мотоциклистку. Беспощадную амазонку! Всадницу на железном коне! А догадавшись, кто пред ним, отпрянул, стал неровно отползать, причем инстинктивно в сторону пирамиды. Под ее защиту. Но и ползти сил у него толком не было.

– Нет уж, – сказала она. – Не выйдет.

Она надела шлем, подняла забрало, крутанула рукоятку газа и, резко повернув у сраженного Кучерёма, сделав полукруг, ухватила его за порванный ворот тулупа.

– Поехали! – сказала она.

– Убей лучше! – прорычал он.

– Всему свое время. – И успела бросить своим друзьям: – Спасибо за помощь! Машину я за вами пришлю! Или вертолет, что будет!

– А его куда? – спросил Крымов.

– Что будет с ним, вам лучше не знать. И лучше на это не смотреть. Пока, мужчины! Пока, Касси!

Газанула еще сильнее и потащила полуживого Кучерёма на все нарастающей бешеной скорости по кочкам в темноту степи. И скоро от мотоцикла не осталось даже его рева. Как будто ничего и не было, ну, кроме глубоких рытвин в земле и частично разбитой пирамиды. Тихо золотилась луна в поднебесье, подмигивали звезды.

– А я с ней согласен, – тяжело вставая и отряхиваясь, сказал Крымов. – Лучше нам на это не смотреть, что там с ним, с этим прелюбодеем, и этого не знать. – Он протянул руку Антону Антоновичу: – Вставать будете, великий старик, метатель молний?

– Да уж, – приняв его руку и поднимаясь, молвил Долгополов. – Алиса свое дело знает. Как ловкий повар, которому на разделочную доску бросили несчастного куренка. В два счета сделает из него суповой набор.

– Брр! – поежился Андрей. Он кинул взор в сторону: – Ну а ты что разлеглась, девочка?

Кассандра лежала, закинув руки за голову, и смотрела то ли на мигающие звезды, то ли на черный дым сгорающей машины и яркие искры, летящие в темноту. Столб огня рвался из земли в небо, обнажая черный остов пылающей «Нивы». А ведь совсем недавно она так удачно помогла им добраться до этой проклятой земли.

Крымов уверенно кивнул:

– Скажу, что свой «Форд» я за «Ниву» не отдам. Ясно вам, Антон Антонович?

– Я так и думал, – откликнулся тот. – Скупердяй.

Мужчины доковыляли до лежавшей девушки и обошли ее с двух сторон. Жар от машины хорошо согревал эфир. Крымов смотрел на нее справа, Антон Антонович слева. Пол-лица Кассандры освещалось порывами, ярко-алым пламенем. Рыжие волосы так и совсем горели. Но старичок и Крымов смотрели на нее заботливо, сострадательно и с огромной долей симпатии. Да что уж там! С большой долей теплой и нежной дружеской любви.

– Вставать будем? – переспросил Крымов.

– Да-а, если бы я с вами не поехала, пропустила бы самое главное шоу в своей жизни, – мечтательно сказала она. – И куда нам торопиться, кстати?

– Вставай, голубушка, земля ночью в степи холодная, – заботливо молвил бодрый старик. – Ледяная пустошь! Еще простудишься.

– Ладно, уговорили. – Она протянула им руки и довольно ловко поднялась. Мотнула головой, встряхнула рыжую копну волос. – Фу! Если бы выбор зависел от меня, я бы предпочла вертолет. А вы что скажете, мужчины?