Ребекка Нетли

Черные перья

Rebecca Netley

THE BLACK FEATHERS

© Rebecca Netley, 2023

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО

Издательство АЗБУКА^®, 2026

* * *

Я представляю себе Гардбридж задолго до приезда – покосившиеся каминные трубы, погнутые ворота, петляющие дорожки. В воображении будто не я, а другой человек, решительно идущий к ясной цели.

И та, другая, женщина ходит по дому, время от времени останавливается, смотрит в окно, а сердце у нее сжимается до размеров змеиного зрачка.

1

За окном экипажа идет бесконечный снег. Он размывает мелькающие церкви, холмы, песчаный берег с редкими гуляющими, зимние кустарники, перемешивая их с моим странным переходным состоянием – все далеко, все ждет сигнала, чтобы прийти в движение.

Эдвард рядом со мной тоже смотрит в окно, противоположное. Мы не разговариваем, но за год, что я провела с ним, стало понятно: он немногословен и сдержан. Меня это устраивает, поскольку о многом я и сама не заговорю. Кое-какими тайнами делиться не стоит.

Мне до сих пор неловко выговаривать слово «муж», как будто оно иностранное, а я имею лишь смутные представления о его значении. Но пока мы живем неплохо, хотя любовь частью нашей жизни не стала. Вспоминаю слова матери:

– Ты думаешь, брак – это про любовь? Он, может, и не красив, зато богат, а если у тебя есть деньги, то любовь и не нужна вовсе. Но не пренебрегай им, мужчины непостоянны.

Я до сих пор не замечала признаков непостоянства Эдварда и пришла к выводу, что брак без любви, наверное, надежнее того, где в основании лежит изменчивое сердце.

На коленях у сидящей напротив Агнес спит наш разрумянившийся сын. Сглотнув, я отворачиваюсь, потому что Джон напоминает мне о тебе. Я до боли стискиваю руки, и мучительное чувство проходит.

Эдвард о многом не должен знать, но прежде всего об этом.

– Который час? – спрашиваю я.

Ловкие пальцы Эдварда, такие элегантные в перчатках, тянут за цепочку часы. Движения неторопливы, почти медленны, однако скрыть сильное внутреннее волнение и острое желание очутиться в Гардбридже он не в силах.

– Долго еще ехать.

Эдвард описывал мне свое родовое поместье: глыба, облицованная темным камнем, по обе стороны – два крыла, будто ястреб, собираясь взлететь, расправил крылья или баклан чистит перья. Множество окон, лестниц, дом словно спит – собирает пыль, плодит мышиные норы, а в северное крыло, где был пожар, никто не заходит. Я воображаю быструю речку позади дома, за ней дубраву, которая трещит и стонет на ветру.

Будто прочитав мои мысли, Эдвард спрашивает:

– Хочешь в Гардбридж?

Я отвечаю не сразу, проверяю себя. Гардбридж означает для меня избавление от упреков, читающихся в родительских взглядах. И даже больше – там я начну все сначала.

Во время свадебного путешествия мы сперва оказались в Бате. Дни мчались слишком быстро, в солнечных лучах уходящей зимы почти не были заметны тени. Однако из-за внезапного кровотечения отъезд из города отменился. Помню, я лежала в постели на Мордок-стрит, часами наблюдая играющие на потолке тени, и гадала, будет ли жить ребенок, что во мне, или умрет. Стук в дверь – доктор, звук трости, опустившейся в подставку для зонтов, шаги на лестнице. Одно помню точно: меня уже тошнило от вынужденного лежания.

Все менее уютным становится Йоркшир: высоко над скалистыми вершинами, на фоне белых облаков кружат птицы, и, заглушая все звуки, падает и падает снег. Мы будто едем по зыбкому царству снов.

Недалеко от болотистой пустоши небо темнеет, и с меня окончательно сходит дремота. Колеса, сбиваясь с ритма, как сломавшиеся часы, постукивают по свежему льду. Сумерки. Солнце уже низко, замерзшие болота ловят проблески красного заката.

– Видишь рощицу? – говорит Эдвард. – Там я собирал яйца зуйков. А вот в этом болоте утонула лошадь Неда.

За поворотом показывается Гардбридж. Деревья прикрывают обветшалую стену, в саду угадываются очертания кустов и статуй, но смотреть хочется на дом – каменную крепость со множеством окон, мерцающих в рамах с облупившейся краской. Усадьба наполовину погребена под снегом, как зверь, укрывшийся в берлоге. У меня возникает странное ощущение, словно я здесь не впервые. Ничто не удивило, не стало неожиданностью. Вот северное крыло, его почерневшие от копоти каменные стены, точно как описывал Эдвард, а внизу арка, в проеме которой виднеется речка.

Вспоминаю миссис Брич, друга нашей семьи. Ее всегда можно было узнать издали по вычурной шляпке с вышитой на полях птицей. Мой отец неизменно говорил о ней с пренебрежением. Она же не упускала ни единой возможности рассказать мне о большой дружбе, связывавшей ее с моей теткой, а я, скучая, всякий раз рассеянно слушала знакомые истории в ожидании паузы, когда смогу извиниться и улизнуть.

Но в тот день она начала иначе.

– Вы, я слышала, собираетесь замуж, мисс Эдж?

Только и думая что о свадьбе и привыкнув уже к восторженным восклицаниям, пожеланиям, сыпавшимся как из рога изобилия, я радостно закивала. Однако миссис Брич продемонстрировала удивительную сдержанность.

– Примите мои наилучшие пожелания, – вот все, что она сказала.

Я помолчала, желая лишний раз услышать, какой удачный меня ждет брак: жених не только состоятелен, но и художник, как вдруг миссис Брич, наморщив лоб, положила руку мне на локоть.

– Вы будете жить в Гардбридже?

– Собираемся.

Она отступила на шаг, и взгляд ее помрачнел.

– Вы там бывали? – спросила я.

Она покачала головой и поплотнее закуталась в накидку.

– Нет, но слыхала. Вы, конечно, не того от меня ждете, дорогая, однако в память о бесценной дружбе с вашей тетушкой я бы не рекомендовала вам вступать в этот брак.

Я хорошо знала странности миссис Брич, а потому ее реакция на мое скорое замужество встревожила меня меньше, чем могла бы, исходи она от кого-то другого. Но все-таки я довольно резко спросила:

– Почему же мне, по-вашему, следует расторгнуть помолвку?

– Понимаете, я имею в виду сам Гардбридж. Впрочем, и родившихся там женщин.

– И что с ними не так?

Миссис Брич немного смутилась.

– Простите. Вы, я вижу, взволнованы. О Гардбридже всякое говорят. Не только хорошее. Удивительно, что вы еще ничего не слышали.

– Что говорят?

– Что это дурное место. Место, где творится дурное.

И вдруг, несмотря на солнечную погоду и несерьезное отношение к словам миссис Брич, вспомнив о безвременной смерти первой жены Эдварда и их сына, я содрогнулась.

Экипаж останавливается, и я отвлекаюсь. Выйдя из экипажа, проваливаюсь в снег, и Эдвард, сбив мою шляпу, подхватывает меня.

– Ну что, жена, добро пожаловать в новый дом.

Но смотрит он уже вверх на окна, а мыслями далеко. На мгновение его поддержка ослабевает, и я едва не падаю. Спохватившись, он крепко стискивает меня, а я вспоминаю свой дом, давно мною оставленный.

Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо. Я наконец-то свободна.

* * *

Отворяется входная дверь, и в ней появляется женщина с нервно сцепленными руками. Не переступив порога, она слегка подается назад, обратно в холл.

– Это Айрис? – спрашиваю я.

– Да.

Мы поднимаемся по ступеням, и, когда заходим в дом, я рассматриваю ее: высокая, сухопарая, редкие, стянутые на затылке волосы, высокий лоб, большие серые глаза. Она старше меня в лучшем случае на пару лет, но у нее поразительно гладкая кожа, практически без изъянов.

– Эдвард. – Айрис с жаром обнимает его, целует в обе щеки, затем делает шаг назад. – Рада сказать, что ты прекрасно выглядишь.

– Зато ты, как всегда, бледная и слишком худая.

– Глупости. Все платья сидят как всегда. – Она смотрит на меня. – Энни, как долго я ждала твоего приезда, столько месяцев. Ты не против, если я буду звать тебя Энни? Мы ведь теперь сестры.

Вид у нее нерешительный, и, когда я понимаю, что больше всего она хочет понравиться сама, дурные предчувствия рассеиваются.

Я отвечаю, что буду счастлива быть для нее Энни. Неплохо иметь женскую компанию; Эдвард уже предупредил меня о частых отлучках. Я осматриваюсь: пол выстлан каменной плиткой, на стенах – деревянные панели, украшенный бронзовыми оленьими рогами большой мраморный камин.

Мне очень хочется увидеть портреты, написанные Эдвардом, рассмотреть их не спеша, вбирая каждую деталь, но по ступенькам поднимается Агнес с Джоном, и Айрис заметно оживляется.

– Он само совершенство.

Но когда она поднимает голову, взгляд ее печален, и я вспоминаю о первом сыне Эдварда, который, вероятно, не так давно подбегал к ней, брал за руку, тянул поиграть.

– Однако мне не терпится показать вам ваши и детские комнаты. Мы целую вечность подбирали ткани и обстановку. Надеюсь, вам понравится.

– Энни устала, ей надо отдохнуть, – говорит Эдвард. – Покажи детские Агнес.

– Нет, я не устала, – возражаю я. – С удовольствием все посмотрю.

Все оборачиваются на меня, но Эдвард твердо кладет руку мне на локоть.

– У нас позади длинный день, а ты еще не оправилась. Тебе надо согреться и подкрепиться. Ты слишком мало ела за обедом.

Взяв меня под локоть, он с легкостью ведет меня по запутанным коридорам, наконец мы оказываемся в большой комнате с горящим камином.

Я невольно вспоминаю родительский дом: заиндевевшие окна гостиной, отец слоняется по комнатам, требуя найти какую-нибудь вещь, которую мы, женщины, положили не туда. Или, нахмурившись, смотрит на меня сверху вниз, хотя мы с ним почти одного роста.

Эдвард со вздохом облегчения разваливается в кресле и достает сигару. Как будто и не уезжал отсюда, как будто все время, что нас не было, сидел в этом самом кресле.

Я смотрю на портрет, висящий над камином. Хотя мне никто ничего не говорил, это, конечно, Эви, первая жена Эдварда. Благодаря портрету она из моей выдумки превращается в реальность. Мне неприятно, ее образ вызывает бессмысленную секундную ревность. Как легко я забыла, что Эдвард уже был женат. Я всматриваюсь в портрет. Волосы убраны от лица, на шее нитка мерцающего белого жемчуга.

– Ты не против? – спрашивает Эдвард, указав на холст.

О чем он думает? Сравнивает свои чувства? Ведь я пришла к выводу, что на Эви он женился по любви, не то что на мне.

В памяти всплывает наша первая встреча. Он приехал в Хелмсворт по делам и, увидев меня на рыночной площади, впился глазами в мое лицо, вызвавшее его интерес. Потом искал. Помню, как мы впервые сидели в нашей гостиной и я узнала о его недавней потере. Эдварду не пришлось много говорить, боль читалась в лице, он был подавлен горькими воспоминаниями. Муж, отец, у которого жену и ребенка унесла скарлатина.

Но мне было не до сочувствия, потому что, пока он рассказывал о поместье, я, пораженная его богатством и талантом, мечтала лишь о том, чтобы уехать из Хелмсворта. О любви мы вообще не говорили. Оба знали, что нам нужно: ему – спутница и наследник, а мне – возможность бежать от позора.

Но вот передо мной Эви – красивая, ну, или почти красивая, и я каждый день буду сравнивать ее с собой. Эдвард, конечно, тоже.

– Чуть-чуть против, – признаюсь я.

Мне хочется спросить, какой она была матерью, хозяйкой Гардбриджа. Однако Эдвард с самого начала дал понять, что об Эви и Джейкобе мы говорить не будем.

– Хотя ты ведь скоро напишешь меня.

Я представляю, что буду чувствовать при виде собственного изображения на стене, и меня пробирает дрожь.

Позвонив, Эдвард велит горничной приготовить ванны. Когда она приходит с сообщением, что вода готова, я встаю и иду за ней по промерзшим коридорам. По мере удаления от гостиной меняется атмосфера. Коридоры сужаются, лампы, неожиданно возникая из темноты, едва рассеивают ее. Слабо колеблется пламя свечи горничной, звук наших шагов приглушает ковер, но потом он вдруг заканчивается, и раздается стук каблуков по дереву. Везде запах сандала и масляных ламп.

Мы спускаемся по лестнице и сворачиваем в другой коридор. Я замечаю все вокруг и в то же время не различаю ничего и не смогла бы описать ни одной картины, ни одного предмета мебели, мимо которых прошла.

В какой-то момент мне кажется, сзади кто-то есть, я оборачиваюсь, и глаза упираются в пустой мрак.

– Далеко от моей комнаты до детской? – спрашиваю я, чтобы заполнить тишину.

– Не очень. Хотите посмотреть?

– Не сейчас. Может быть, после ванны, когда оденусь.

Горничная останавливается и поворачивается ко мне, свеча высветляет кончики ее ресниц.

– Ваша комната, мэм.

Она улыбается и, открыв дверь, пропускает меня.

Комната даже роскошнее, чем рисовало мое воображение. Солидная мебель, портьеры, два огромных окна, выходящих на болото, половики, ковры, трюмо орехового дерева со множеством ламп. Ванну поставили за ширмой перед камином. Но не успела я поразиться шикарной обстановке, как вдруг задумалась: а не здесь ли жила Эви?

Будто читая мои мысли, горничная говорит:

– Мебель новая. Комната прежней миссис Стоунхаус с другой стороны от комнаты мистера Стоунхауса.

– Понятно. – Я внимательнее еще раз все осматриваю. – Как тебя зовут?

– Флора, мэм.

Мои чемоданы уже распакованы, и, одевшись после ванны, я усаживаюсь перед зеркалом, а Флора укладывает мне волосы. Открыв шкатулку, я смотрю на изумрудное ожерелье и серьги, подаренные Эдвардом после свадьбы, и с гордостью говорю:

– Я надену их сегодня вечером.

Флора смотрит в шкатулку:

– Очень красивые.

– Они принадлежали матери мистера Стоунхауса.

За спиной застеленная кровать, но мне уже не так страшно, как в первые недели. Тело привыкло к прикосновениям Эдварда, и, хотя я не жажду их, они менее неприятны, чем в начале. А однажды в Бате они наполнили меня странными ощущениями, которых я не поняла. Однако при виде кровати я думаю об Эви и о том, что Эдвард, повернувшись ко мне в полусне может вообразить, что с ним она, не я.

– Вот теперь мне бы хотелось сходить к Джону, в детские, – говорю я.

Мы идем по другому, третьему проходу и доходим до пыльного потолочного окна, в которое светит слабая луна. Флора осторожно опускает ручку двери, и я вижу комнату, освещенную одной-единственной лампой с розовым молочным абажуром. Отставив кружку с элем и стряхнув с фартука крошки, Агнес встает с кресла и, кивнув на кроватку, прикладывает палец к губам.

Все уже сделано. Я вторглась без нужды. Мне остается только на цыпочках подойти к кровати и посмотреть на мирно спящего сына.

– Надеюсь, мы сможем сохранить все, как было на Мордок-стрит, – шепчет Агнес. – Вам еще нужно набраться сил.

Она говорит очень мягко, но, вынужденная признаться себе в почти полном отсутствии каких бы то ни было чувств при виде Джона, я испытываю почти физическую боль. Как будто сердце мое схоронилось там, откуда его не достать.

И поэтому я осматриваю яркие картинки на стенах, дубовые сундуки с игрушками на крышках, стопку сложенного белья, корзину с пеленками. В общем-то, Джон в полном порядке.

– Надеюсь, тебе здесь будет удобно, – говорю я.

– У меня есть все, что нужно. Ваша золовка и экономка очень продуманно все спланировали и обустроили. А теперь вам надо как следует поужинать. Если вы понадобитесь Джону, я знаю, где вас искать. – И Агнес мило улыбается.

В коридоре у меня появляется острое чувство, что я ни на что не гожусь. Агнес добра с Джоном. Так лучше всего. И все же я в смятении.

* * *

Ужин подает экономка, миссис Форд. Пять перемен блюд. Куриные кнели, потом куропатки и рыба. В изящных соусницах, в стекле, на серебре отражается пламя свечей. Дерево скрипит, ветер стучит в окна. За едой я невольно жду нетерпеливого приказания матери или детей, которые, требуя внимания, начнут дергать меня за юбку.

– Айрис ужинает не с нами?

– Нет, как правило, у себя.

– Почему?

Эдвард прикладывает салфетку к губам.

– Сколько помню, так было всегда. Она не одна, с миссис Норт.

– Верная миссис Норт, – улыбаюсь я. – Айрис повезло.

Эдвард искоса смотрит на меня.

– Я бы так не шутил. Миссис Норт – скала, выдержавшая все шторма.

– Ты очень мало рассказывал об Айрис, даже когда я просила. Я уже начала думать, ты что-то скрываешь. По первому впечатлению она показалась мне человеком, желающим быть идеальной сестрой.

Эдвард, улыбаясь, сморит на меня.

– Ты не сочтешь ее неприятной или злобной, хотя у нее есть свои странности.

– Какие?

Он шутливо приподнимает брови.

– Скоро сама узнаешь.

Потрескивают свечи, отбрасывая языки теней на его лицо. Эдвард берет графин и доливает себе вина.

Затем Флора опять провожает меня до спальни. Уже зажжены лампы, откинуто покрывало. Несмотря на огонь в камине, очень холодно. Пока Флора помогает мне раздеться, мы говорим только о насущном: какую я ношу прическу, что отдать в стирку. Робкие попытки познакомиться. Отыскивая ночную рубашку, ту, что мы купили в Бате, с кружевами, ажурной вышивкой и розочками по подолу, я невольно вспоминаю панику и желание сопротивляться, охватившие меня, когда Эдвард впервые лег ко мне в кровать. Изменится ли это когда-нибудь?

Мы с Флорой оборачиваемся на шум из гардеробной Эдварда.

– Это все? – спрашивает Флора.

– Да, спасибо.

Я сажусь на кровать, прислоняюсь к изголовью и смотрю на дверь, но когда Эдвард наконец заходит, пугаюсь.

Возле кровати стоит муж, а мне кажется, он не настоящий, и хочется, чтобы его не было. На нем ночная сорочка с вырезом, откуда выбиваются курчавые волосы. Я вспоминаю мятый домашний матрас, где мы с сестрами лежали, как горошины в стручке, их несвежее дыхание, а летом запах потных тел. Лучше уж опять перенестись туда. Я напрягаюсь всем телом.

Эдвард присаживается на край кровати и ложится рядом. Поскрипывают доски. Потом я заснула, а когда позже проснулась, Эдвард исчез. Я знаю, такова его привычка, остаток ночи он проведет один.

Сон не идет, и вскоре любопытство гонит меня в комнату Эви.

Взяв свечу, я выхожу в коридор. В отдалении что-то нашептывает ветер, ногам на половиках холодно. Я иду мимо гардеробной к спальне Эдварда. Приложив ладонь к двери, прижимаю ухо к дереву, как будто могу услышать его, но стоит полная тишина.

Через несколько шагов следующая комната, по словам Флоры, принадлежавшая Эви. Я останавливаюсь. Долю секунды за стеной чудится какое-то движение. Прислушиваюсь – ничего. Опускаю ручку, дверь не поддается.

Я уже хочу уйти, но тут свеча бросает блик на стекло портрета – еще одного портрета Эви. Я жадно ищу на лице изъяны, но вместо них, присмотревшись к ее взгляду, в глубине зрачков вижу не улыбку, а что-то совсем другое.

Не в силах справиться с любопытством, я возвращаюсь к ее комнате и заглядываю в замочную скважину, ожидая увидеть там черноту, но в отверстие пробивается слабый свет. Я отскакиваю. В комнате кто-то есть, а кто же это может быть, кроме Эдварда? Он слышал меня под дверью? Как я пыталась ее открыть? Испытывая острое чувство вины, я возвращаюсь к себе.

В комнате стало холоднее, и за мое короткое отсутствие словно что-то изменилось. У меня покалывает в ладонях. Я осматриваю темные углы, но только ветер вдалеке со стоном носится по болотам.

Я опять ложусь в кровать, тени от пламени свечи плетут на потолке причудливые узоры, и, вопреки всем моим усилиям, наплывают воспоминания, которые я отгоняла целый день. Воспоминания о тебе. Я не хочу пускать их, но тишина, а может, и огромная, поросшая вереском пустошь приоткрывают дверь шире обычного, и являешься ты. Ты, кого я так недолго держала в объятиях, а потом мать забрала тебя.

Как всегда, я думаю, где ты сейчас. Что делаешь? Скорее всего, спишь. Представляю твои тонкие, сильные руки на одеяле и хорошие сны, которые, наверное, тебе снятся. Надеюсь, ты счастлив. Думаю о твоем брате, которого ты никогда не увидишь и который никогда не узнает о твоем существовании. Стыд, резкое ощущение жизненного поражения захлестывают меня, и я вжимаю лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания.

2

– Надеюсь, вы хорошо спали, миссис Стоунхаус, – говорит Флора, раздергивая портьеры. – До сих пор идет снег.

– Как Джон? Ты видела Агнес?

– Полагаю, он прекрасно провел ночь.

В окне расстилается замерзшая пустошь и высятся холмы.

– Мистер Стоунхаус уже встал?

– Да, и позавтракал, – отвечает Флора, наливая воду в умывальник. – Надеюсь, вам было удобно?

Я киваю и, одевшись, сажусь за трюмо, чтобы Флора причесала мне волосы.

– Сколько времени ты уже здесь работаешь?

Она робко смотрит на меня.

– Одиннадцать месяцев.

– Нравится?

– Да, повезло с местом. У мистера Стоунхауса репутация порядочного хозяина.

Ее слова должны бы успокоить меня, но Флора по непонятной мне причине избегает моего взгляда в зеркале.

Спускаясь к завтраку, я замечаю множество изящных предметов обстановки: вазы, столики, картины, стулья в стиле королевы Анны. Пытаюсь представить, как мать поздравляет меня с новым домом, но теплое участие с ее стороны кажется настолько невозможным, что радость отравлена.

На столе, покрытом недавно выглаженной скатертью, разложены салфетки, стоят фрукты, мясо. Я смущенно набираю всего на тарелку. Год назад я бы нарезала хлеб, разнимала ссорящихся сестер и гладила милые кудряшки младшего Альберта, уговаривая его поесть. Отец, сидя во главе стола, молча поставил бы свою чашку, чтобы я опять наполнила ее. От тоскливых мыслей о доме у меня перехватывает горло, и я цепенею.

После завтрака первый разговор с экономкой. Мы обсуждаем меню, обычные хозяйственные дела, и перед уходом я еще раз просматриваю свой список, не забыла ли чего, что, по мнению окружающих, должна помнить. Приходит Флора: меня ждут у мисс Стоунхаус.

Айрис. Вспоминаю раззадоривший мое любопытство в отношении золовки разговор с Эдвардом. Ведь я не получила никаких ответов.

Иду за Флорой в другое крыло. Тут стены увешаны старыми картинами: плосколицая Мадонна с младенцем, профили елизаветинских дам. Холод сквозит в окна, за ними тихо идет и идет снег. Посередине коридора в глубоком проеме круглое окошко, выходящее на заднюю часть дома и речку с лесом.

– Красиво, правда? – говорю я.

– Очень, – соглашается Флора.

Мы идем дальше. У нужной двери Флора ставит поднос на удобно расположенный столик и стучит.

Мы заходим в большую комнату с выцветшими обоями и занавесками. Несколько окон смотрят на пустошь, в одном открывается удивительный вид на дальнюю часть поместья, но мой взгляд приковывают женщины в креслах по бокам от камина.

На Айрис восхитительная зеленая туника с серебряной вышивкой. Напротив нее сидит опрятная женщина с седеющими волосами, туго стянутыми под вдовьим чепцом. Они встают, и Айрис, подойдя, целует меня в щеку.

– Это миссис Норт, но мы зовем ее Южанкой. – Она кивает прежней няне, а ныне компаньонке. – В детстве нам с Эдвардом это казалось остроумным. – Айрис указывает на кресло. – Вчера мы едва успели поздороваться, и, кажется, я даже не спросила, как вы доехали. И, конечно же, надеюсь, что ты хорошо провела первую ночь.

– Доехали благополучно, и мне было весьма удобно, спасибо.

– И как тебе Гардбридж?

– Мне очень нравится все, что я увидела.

– Наверное, странно очутиться в сельской местности после долгой жизни в городе.

– Верно. Больше полугода мой мир составляли четыре стены и постель, но я уверена, что быстро привыкну.

– А Эдвард много разъезжал по делам. Тебе не было одиноко?

Я вспоминаю бесконечные дни, наполненные мыслями о том, не потеряю ли я ребенка. Эдвард не любил со мной сидеть и довольно часто уходил. Думаю, из-за этого угроза выкидыша становилась слишком реальной. Но оставалась Агнес, чуткая Агнес с тихим, глубоким голосом, двигавшаяся осторожно, будто продумывая последствия каждого жеста. Спасибо ей.

– Бывало, – признаюсь я.

– А родные – ведь твои родители живы – не навещали тебя?

– Нет. – Я прикрываю ладонью щеку, к которой вдруг резко прилила кровь.

– Даже мать?

– Она не может отлучаться. У нас всего одна служанка и еще одна приходящая. Всегда много дел.

Но причина в другом, я знаю. Она могла бы на денек приехать с детьми. Вспоминаю наше прощание: мать поскорее отвернулась, и сердце мое болезненно сжалось.

– Уверена, она бы приехала, если бы могла. – Но нотка жалости выдает, что Айрис догадалась. – У вас большая семья? Наверно, трудно будет жить в разлуке. Эдвард говорил, у тебя много братьев и сестер.

– Не так уж и много. Нас пятеро. У меня две сестры и двое братьев.

– Они приедут к тебе?

– Хочу надеяться. Альберту, младшему, как он сообщил напоследок, не терпится посмотреть, где я теперь живу. Ему пять, а Лиззи недавно исполнилось девять. Скорее всего, они приедут, как только выдастся возможность. На этой неделе напишу матери.

– Надеюсь, Эдвард сказал тебе, как я рада, что у меня теперь новая сестра. – Айрис немного робеет.

– Я тоже. Мои братья и сестры намного младше, никого из них я не могла назвать настоящим другом.

– Вот, моя дорогая, – миссис Норт кладет руку на локоть Айрис, – я же говорила тебе, что миссис Стоунхаус будет счастлива поселиться с тобой под одной крышей. Мисс Стоунхаус опасалась, что у вас не найдется времени для, так сказать, сестры.

– Отнюдь, – уверяю я. – И хочу поблагодарить тебя за то, как ты устроила детские и мою комнату.

– Тебе понравилось?

– Очень, – отвечаю я, и Айрис вспыхивает от радости.

– Джон – чудный ребенок. Мы с Южанкой ходили к нему сегодня утром, когда он проснулся. Мне хотелось еще раз посмотреть на цвет его глаз. Знаешь, кажется, он больше похож на брата, чем на тебя.

– Ах, дети так быстро меняются, – говорит миссис Норт. – Через неделю он будет похож на мать, а через две все поймут, что у него подбородок деда.

Айрис разливает кипяток и протягивает мне чашку. Мы пьем чай. Выражение ее лица становится серьезнее, и после некоторого молчания она спрашивает:

– Эдвард рассказывал тебе обо мне? Моих занятиях?

– Нет.

– По-моему, он не распространяется об этом за пределами Гардбриджа. – Айрис натужно смеется. – Многие сочли бы меня чудачкой или того хуже. Мало кто в этом разбирается.

– В чем?

Айрис садится повыше в кресле, однако в этой позе не столько гордость, сколько оборона.

– Я спирит, медиум.

Из всех странностей, которые я могла бы вообразить, эта не пришла бы мне в голову, даже если бы я ломала ее сто лет.

– Я тебя шокировала, – говорит Айрис.

– Нет. То есть да, в том смысле, что обладаешь такой удивительной способностью.

– Способностью, которая многим совсем не нравится, особенно верующим.

Обе пристально смотрят на меня в ожидании ответа.

– Наверно, ты решила, что я буду косо смотреть на твои занятия, поскольку мой отец – проповедник, – говорю я.

Уж не потому ли Эдвард не хотел мне ничего рассказывать?

– Я много об этом думала. – Голос Айрис выдает ее нерешительность.

Миссис Норт энергично кивает.

– Тебе не стоило беспокоиться. Я не испытываю никаких нравственных мучений.

Чистая правда. Я не верю, что можно общаться с умершими, а отца, который диктовал бы мне, что я должна думать и чувствовать, здесь нет.

– Но скажи, что значит быть медиумом? Я слышала о таких людях, но, боюсь, не до конца понимаю, что имеется в виду.

– Это значит видеть скрытое от остальных. Мне открывается истина, другая реальность. Дар мистический и тесно связан с моей способностью общаться с отошедшими в мир иной.

Несмотря на скепсис, на мгновение во мне поднимается тревога. А вдруг Айрис способна увидеть то, что я скрываю?

– Этот дар передается в нашем роде по женской линии. Мои тетки, двоюродные бабки – все его имели. – Айрис улыбается. – Ты встревожена, Энни. Не волнуйся, Джону ничего не грозит. Но если у тебя будет девочка, можно ожидать, что она тоже родится с такими способностями.

Я молчу. Мысль о том, что моя дочь унаследует таланты, которыми якобы обладает Айрис, не из самых приятных.

– Раз в месяц, в полнолуние, – продолжает она, – я в этой гостиной провожу небольшой сеанс. Мы вдвоем с Южанкой, но, смею надеяться, ты к нам присоединишься.

Я опять думаю об отце, о том, как бы он отреагировал. Прямо вижу его: красный, сердитый, хмуро сдвинутые седые брови образуют на лбу глубокие складки. Я вздрагиваю. Он как будто правда стоит передо мной, готовый выплеснуть накопившийся гнев в виде пощечины или чего похуже. Однако при мысли, что я вольна поступать по-своему, не опасаясь его оценок, становится легче, и я твердо говорю:

– Да, это наверняка очень интересно.

Однако от меня не ускользает, что мой энтузиазм вызван скорее осознанием свободы от отцовских запретов, нежели самим предметом.

Айрис с облегчением вздыхает.

– Теперь мне не так страшно признаться, что у меня есть еще одно необычное увлечение, хотя сегодня таксидермия становится популярной.

И она указывает на диораму с маленькими чучелками. Обернувшись, я вижу еще одну, на деревянном кольце свисающем с потолка. Искусно расположенные на ветвях птицы слегка колышутся в воздухе, создавая впечатление полета.

– Ты сама делала?

Я встаю и, подойдя к столу, рассматриваю третью диораму, испытывая не столько отвращение, сколько неожиданное восхищение. Айрис удалось так мастерски сохранить птиц, что они, даже мертвые, будто готовы в любую секунду взлететь.

– Не понимаю, почему Эдвард решил скрыть от меня твои таланты.

– Некоторые считают мое увлечение болезненным.

– Я так не думаю. У нас в гостиной лежит медвежья шкура, и есть еще несколько чучел попугаев, наследство моей двоюродной бабки. Ты должна рассказать мне, как бороться с молью. Боюсь, в попугаях ее развелось видимо-невидимо. Тебе, наверно, потребовалось немало времени, чтобы достичь такого мастерства.

– Для этого нужен не один год, – говорит миссис Норт. – А вам не хотелось бы попробовать?

– Я была бы рада показать тебе, как это делается, – добавляет Айрис.

Мне мало что известно о методах таксидермии, но представление о возне с мертвыми тканями, грубая природа обработки тушек отталкивают.

– Вряд ли я окажусь полезной. За мной никогда не наблюдалось художественных способностей.

– Какая жалость. Я бы с удовольствием тебя научила.

– Непременно приду посмотреть. – Я умолкаю. – А Эви брала у тебя уроки?

– Да, – помедлив, отвечает Айрис.

Я осматриваюсь.

– Здесь нет ее работ?

Айрис качает головой.

– Она пыталась время от времени, но даже при моем участии результаты были не самые удовлетворительные. Скорее всего, их выбросили или убрали с глаз долой.

И хотя Эдвард ясно дал мне понять, что ему нежелательны никакие разговоры о бывшей жене, я не могу остановиться.

– Внезапная смерть Эви и Джейкоба, наверно, нелегко тебе далась. Джейкобу было так мало лет. Эдвард говорил, ему исполнилось всего семь.

Какая-то искра пробежала между компаньонками, так быстро, что я чуть не пропустила, – настороженность. Эдвард, вероятно, и их просил воздержаться от разговоров на данную тему. Айрис вместо ответа низко наклоняет голову, но не произносит ни слова. Я всматриваюсь в нее, пытаясь понять, что это значит. Ее лицо непроницаемо.

Мы быстро меняем тему. Внимание Айрис не наигранно, и я решаю, что мне нравится этот серьезный, чувствительный и скромный человек. Ее чудачества скорее вызывают интерес, чем неприязнь.

С ней хорошо будет общаться, а учитывая ее явное желание угодить, никаких сложностей возникнуть не должно.

– А ты чем занималась дома? – спрашивает она.

– Приходилось много помогать матери, но когда-то давно я научилась немного играть на пианино и рисовала. Ни для того, ни для другого особых природных дарований у меня нет. – Я смотрю в окно на заснеженную равнину, где посреди льда мелькают черные пятна болот. – Больше всего я люблю гулять и, как только сойдет снег, хочу походить по пустоши. Надеюсь, ты тоже любишь гулять, Айрис. Буду рада, если ты составишь мне компанию, расскажешь о растениях, животных, покажешь лучшие места для прогулок.

Айрис молчит, опустив глаза. Вместо нее берет слово миссис Норт:

– Мисс Стоунхаус не выходит из усадьбы. Духи предупредили, что в противном случае беды не миновать.

От смущения Айрис совсем раскраснелась.

– Да, Энни, и кошмар длится уже много лет. При одной мысли о том, чтобы открыть входную дверь и спуститься по ступенькам, я впадаю в панику. Прости, но я никудышний компаньон для прогулок.

Почувствовав при виде ее стыда жалость, я вдруг смотрю на нее иначе: за неимением внешних развлечений спиритизм, вероятно, составляет для нее всю жизнь, а будущее мрачно простирается перед внутренним взором без малейшей надежды на перемены. Ничего удивительного, что она так хочет подружиться со мной.

– Мне жаль это слышать, но, надеюсь, ты все-таки выйдешь. Уверена, страхи можно победить, делая как раз то, чего мы боимся. Возможно, я смогу помочь, если ты позволишь.

– Спасибо, но духи выразились очень ясно. Если я покину Гардбридж, быть беде.

– Ну конечно же, ничего не случится.

– Один раз я пыталась, много лет назад, и вернувшись домой, почти сразу слегла с острой болью в животе, которая удерживала меня в постели несколько недель.

– Скорее просто не повезло.

– Узнав меня получше, ты поймешь, что духи говорят правду, даже если тебе не хочется ее слышать.

– Значит, ты не ездишь в город, не навещаешь друзей?

– У меня нет друзей, и я никуда не езжу, Энни. Но я вполне счастлива здесь. У меня есть Южанка, Эдвард, а теперь и ты. – Айрис смотрит в окно на лес. Интересно, слышит ли она, сколько тоски в ее словах, думаю я. – Но ты на прогулку непременно возьми трость. Болота опасны, есть гиблые места. Каждый год пропадают люди.

Беседа развивается быстро, и я все больше замечаю в Айрис неуверенность, она часто смотрит на миссис Норт, будто в поисках поддержки. Эдвард как-то назвал Айрис робкой, но я чувствую несколько иное – нестойкость. Она напоминает ребенка.

Когда часы бьют двенадцать, я поднимаюсь. Айрис, приободрившись, в очередной раз смотрит на миссис Норт и хлопает в ладоши:

– Новый ребенок, Южанка, и новая сестра. Я абсолютно счастлива.

По дороге я размышляю о необычном характере Айрис. Она не только ранима, но, как мне показалось, не совсем в своем уме. Дело не только в страхе покидать дом, в уверениях, что она слышит умерших. Если вспомнить ее постоянные взгляды на миссис Норт, то, как она иногда обрывает фразу и теряет нить, у этого должен быть другой источник. А может, она, как и я, пережила такое, от чего полностью оправиться невозможно? И вместо того чтобы проникнуться более глубокой симпатией, я испытываю неловкое чувство, как будто переживания Айрис могут бросить тень на мои собственные.

* * *

В мастерской Айрис берет нитку и вдевает ее в ушко иголки.

– Я так рада компании, а Энни – все, о чем я мечтала. Очень приятные манеры и, по-моему, легкий характер, хотя чувствуется какой-то страх. Интересно, как она жила раньше. Ей явно хочется узнать побольше об Эви и Джейкобе, что неудивительно.

– Я не очень понимаю, что говорить, учитывая настоятельные просьбы твоего брата избегать подобных разговоров, – замечает миссис Норт.

– Лучше Энни знать как можно меньше.

– Да, ты права. Меня неприятно поразило, что она не восхитилась твоими способностями.

– Да просто не поверила, пока нет, но я рада, что ее это не отпугнуло. Даже согласилась прийти на сеанс. – Айрис смотрит в окно, по которому сползает снег. – Эви и Джейкоб сегодня рядом. Духи встревожились в связи с ее приездом, я тебе говорила?

– Да.

– По-моему, она интересна. У тебя не возникло ощущения, что она избегает расспросов?

– Мне она показалась довольно открытой, но в таких делах ты, несомненно, разбираешься лучше.

– Я остро это почувствовала. Она тщательно что-то скрывает. Думаю, со временем мы все узнаем. А если она не скажет, это сделают духи. Хорошо, что Эдвард ее нашел. Надо думать, он счастлив. Я так хочу, чтобы он был счастлив. – Вдруг Айрис встает с кресла и подходит к тому месту, где сидела Энни. – Этого не было. – Айрис наклоняется и, подняв с пола, подносит к свету маленькое черное перышко. – Вот как.

– Что это?

– Любопытно, Южанка. – Айрис кладет перо на ладонь и подносит миссис Норт.

– Должно быть, пристало к ее платью.

– Возможно, но обычно перья сами собой не пристают. – Айрис идет к окну, чтобы получше рассмотреть перо. – Из всех знаков, которые подают духи, заявляя о своем интересе, самый явный – черное перо. – Она в задумчивости растирает перо между пальцами, кладет в карман и напряженно думает. – Какой странный знак, Южанка. – И, чтобы унять дрожь, она плотнее закутывается в шаль.

3

Пообедав в одиночестве, я нахожу Агнес и усаживаюсь с Джоном. Всякий раз я подмечаю в нем что-нибудь новое: то ямочку на щеке, то способность чуть дальше отводить большой палец. Но сегодня я слишком быстро понимаю, что не гожусь для своей роли; вместо радости и любви драгоценная ответственность вселяет в меня чувство вины и смущение. Не могу не думать о тех минутах и часах, в которых мне было отказано. Укачивая Джона, я думаю: а ты в пять месяцев был таким же? С такими же темными волосами, светлыми глазами, улыбкой? С каждым годом Джон будет расти, занимать твое место и все сильнее напоминать мне, что ты зовешь мамой другую женщину. Когда Джон начинает капризничать и Агнес объявляет, что пора его кормить, наступает облегчение.

Я иду в гостиную, сажусь перед камином и не испытываю никакого удовольствия оттого, что впереди свободные часы, – лишь беспокойство. Больше всего я радовалась, что буду проводить много времени по полному своему усмотрению, но реальность обманула ожидания. Я смотрю в окно. На фоне заснеженных болот сквозь дымку просматривается замерзший папоротник, будто вырезанный из бумаги. Я раскладываю купленные в Бате бусы, но внимание постоянно отвлекается на лениво падающие хлопья снега.

Хотя Эдвард уверяет, что мне еще нужно время прийти в себя, я звоню и, подвязав юбки, прошу принести пальто и ботинки.

Морозный воздух щиплет щеки, снегопад скрадывает резкие очертания холмов и болот. Вдалеке слышно тявканье. Я иду по свежему снегу к пруду, обрамленному заиндевевшим камышом. Вода будто вытолкнула всю чернь глубины к заледеневшей поверхности. Представляю, как щука или карп вяло мутят хвостом придонный ил, и вдруг в сознании возникает образ Эви – ее лицо, созданное кистью Эдварда, пробивается сквозь толщу воды навстречу смерти. Я смаргиваю.

Налетевший с холмов ветер тяжко дышит в дубраве. Высится громада Гардбриджа, отбрасывая неровные тени и темные пятна туда, где их не должно быть. И тут я чувствую, что за мной наблюдают.

Резко обернувшись, поднимаю глаза на дом. Кто-то смотрит на меня из окна. Посчитав окна, начиная со своего, я понимаю, что это комната Эви. За стеклом слишком темно, виден только силуэт, но он слишком маленький для Айрис или миссис Норт. Незнакомая мне младшая горничная? Не знаю почему, но я вздрагиваю и сознательно отвожу взгляд.

* * *

Часы идут, через неплотные стыки и свистящие щели в дом просачивается молочный ночной холод, неся с собой неуютность болот и неумолчный ветер, под ударами которого деревья гнутся, будто живые существа с подагрическими суставами и искривленным позвоночником.

Мы ужинаем, свечи опять поблескивают на серебряных подсвечниках.

– Я была рада повидаться сегодня с Айрис. Ты не рассказывал о ее способностях. Боялся, я буду против?

Эдвард какое-то время молчит.

– А ты против?

– Нет, но ты же понимаешь, я никогда не поверю, что можно разговаривать с умершими.

– Ты думаешь, она ненормальная? Или врет?

– Конечно нет. Многие такое утверждают. Мне кажется, она очень хочет верить и, возможно, считает, что так и есть.

– А если бы ты знала раньше, это повлияло бы на твое желание здесь поселиться?

– Отнюдь. По-моему, это интересно.

Эдвард сухо смеется.

– Твой отец ответил бы иначе.

– Я не мой отец. И я согласилась присутствовать на следующем сеансе.

– Хорошо. Я хотел спросить, решишься ли ты.

– Почему это для тебя важно?

– Я беспокоюсь об Айрис. Неплохо, если кто-нибудь будет знать, что там происходит.

– Но почему я? Если надо знать, почему не пойти самому?

– Мужчин не приглашают. Очевидно, у них не та энергия. – Эдвард иронично улыбается. – Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, хотя мне не хотелось бы шпионить.

– Речь не об этом. Айрис – моя сестра, и я переживаю за нее. Просто хочу понять, могут ли сеансы ей, по твоему мнению, повредить.

Я раздумываю.

– А как они могут ей повредить?

– Она уже в детстве впадала в состояние наподобие транса, не помнила себя, уходила из дома, а а в последнее время все становится только хуже. Миссис Норт пытается скрывать, но меня не проведешь. Еще Айрис страдает лунатизмом. Я часто работаю допоздна и все вижу. Это происходит все чаще.

– И ты полагаешь, причиной тому сеансы?

– Несомненно.

– Бедная Айрис. Я скажу, если замечу что-нибудь нехорошее. Ты думаешь, она действительно разговаривает с духами?

Эдвард медлит с ответом.

– Я не верю, что умершие являются в полнолуние и бродят по Гардбриджу, как гости на рождественском приеме. Но должен признать, Айрис иногда демонстрирует жутковатую способность узнавать правду из ниоткуда.

Если и так, то она, разумеется, просто хорошо разбирается в людях и делает верные догадки, но я скрещиваю на животе руки, как будто можно увидеть то, что я утаиваю.

Эдвард разглаживает на коленях салфетку.

– Спасибо. Я не был уверен, как ты среагируешь, узнав о сеансах. Важно, чтобы вы подружились. В такой маленькой семье, как наша, хорошие отношения намного облегчают жизнь, если складываются.

Я чувствую давление и вспоминаю неохотные ответы Айрис на вопросы об Эви. Возможно, они не ладили, и потому Эдвард хочет расположить меня к своей сестре.

– С удовольствием буду проводить с ней время. Ты еще не рассказал, что она боится выходить из дома.

– Бедная моя сестра. Я настолько свыкся с ее состоянием, что просто забыл.

– Знаешь, горю можно помочь. Если Айрис захочет, я бы попыталась уговорить ее погулять, хотя бы ненадолго.

– Желаю удачи. Нам не удалось.

– Какое несчастье.

– Но тем не менее она счастлива, тебе не кажется?

– Может быть. Мне показалось... – Я осторожно подбираю слова. – Мне показалось, с ней случилась какая-то беда, и она утратила стойкость.

– Почему ты так решила?

– Точно не знаю. Чувствуется какая-то болезненность.

Эдвард смотрит так, как будто открыл во мне что-то ему неизвестное.

– Наша мать умерла, когда Айрис было двенадцать. Для нее эта смерть стала сильнейшим ударом. Ты права. Мне кажется, она так и не оправилась. Может, ты тоже медиум, Энни?

Я смеюсь.

– Нет, уверяю тебя. Несомненно, смерть матери стала для вас большим горем.

– Для меня в меньшей степени, но в Айрис она произвела серьезные перемены.

– А как остальные члены семьи относились к утверждениям Айрис о том, что она беседует с духами?

Эдвард накалывает кусочек мяса.

– Отец с грехом пополам терпел, но мать не могла, и Айрис сызмальства научилась скрывать свой талант, по крайней мере до ее смерти.

– А почему Айрис после смерти матери все-таки продолжила этим заниматься, хотя отец не вполне одобрял?

– До смерти матери он много бывал в разъездах, после – еще чаще, предпочитая проводить время в городском клубе. И не особо интересовался дочерью.

Воцаряется молчание, которое говорит о многом: о детях, оставленных на попечение прислуги, особенно одном, который, как оказалось, водит компанию с мертвыми.

Эдвард задумывается, и на лице появляется печаль, которую я нередко замечала за ним. Как странно и грустно, что у нас обоих в прошлом столько боли. Стоит лишь представить, как я открою рот и расскажу о тебе, меня овевает холодок страха.

Вдруг я слышу детский плач. Я кладу вилку, прислушиваюсь и, сложив салфетку, встаю.

– Что такое, Энни?

– Джон плачет.

– Да нет ничего.

Я опять прислушиваюсь и различаю плач вдалеке и торопливые шаги.

– Разве ты не слышишь?

– Сядь, Энни. Мы слишком далеко от детской, здесь ничего не может быть слышно. Я полагал, что женился на разумной женщине. Ты слишком беспокоишься о Джоне. Если понадобишься ему, Агнес принесет. Она для этого и существует.

Но я не в силах сосредоточиться, беру нож и тут же кладу его обратно. Одно с другим не сходится: я до сих пор не чувствую связи с ребенком, но не могу спокойно слушать его плач, желание пойти к нему непреодолимо. Вот, опять, и я смотрю на Эдварда.

– Ради бога, Энни. Ненужное вмешательство ни к чему хорошему не приведет. Это всего лишь наш второй совместный вечер в Гардбридже. – Он раздраженно поводит плечами. – Однако вижу, ты не успокоишься, пока не поймешь, в чем дело.

Меня неудержимо тянет на детский голос, мне сейчас нет дела до реакции мужа, и когда он поднимает бокал, я уже почти на пороге. В коридоре – звуки с судомойни. Подхватив юбки, я бегу по лестнице на освещенную неровным светом площадку. Замираю, прислушиваюсь – только слабый ветер.

Дохожу до крыла, где расположена детская, и понимаю, что Эдвард прав: Джон слишком далеко от столовой, услышать его невозможно. Стою под дверью в полной тишине. Но все-таки захожу.

Агнес поднимает голову от вязанья и, слегка нахмурившись, встает, однако складка у нее на лбу быстро разглаживается.

Слышно только тиканье часов и шипение огня в камине. Джон и не думает плакать, лежит на спине, глаза прикрыты изогнутыми ресницами. Агнес прикладывает палец к губам.

– Мне показалось, я его слышала, – шепчу я.

Но Агнес показывает на кроватку и качает головой. Смущенная собственной глупостью, я медлю, потом виновато киваю и бегу обратно к Эдварду, который, раздумывая о моем немотивированном уходе, скорее всего, уже приступил к следующему блюду.

– Прости, – говорю я ему. – Джон не просыпался.

– Повторяю тебе, он в надежных руках. Я понимаю, быть молодой матерью нелегко, но пора тебе успокоиться. Я полностью согласен с подходом Агнес. Она прекрасно ухаживает за Джоном.

Значит, это всем заметно. Джону без меня лучше. Позже, по пути наверх, я неожиданно осознаю, что мне здесь отчего-то беспокойно. Прокручиваю эту мысль, не понимая, что ее вызвало. В Гардбридже тихо, хотя, как и почти все старые дома, он живет своей жизнью, скрипит и стонет, реагируя на погоду. В коридоре, там, куда не достает свет моей свечи, разливается мрак; двери комнат углублены в стены, образуя прямоугольные ниши. Как легко в них спрятаться, думаю я.

Слегка запыхавшись, дохожу до портрета, на котором изображены Эви и Джейкоб. Мать с сыном очень похожи, и у меня возникает слабое ощущение, будто они до сих пор живы. Будто, свернув в очередной коридор, я могу столкнуться с ними. В глазах у Джейкоба неестественное напряжение, внушающее тревогу. Он так пристально смотрит на меня с холста, что между нами словно нет слоя краски.

4

Первые недели проходят быстро, и вот Гардбридж уже знаком мне, как любой дом, в котором живешь. Я вхожу в новую роль и привыкаю к связанной с ней рутине. Январь переходит в февраль, но зима по-прежнему крепко держит в своих объятиях поместье и пустошь.

Как-то утром после завтрака открывается дверь гостиной. Я ожидаю увидеть служанку, но появляется Эдвард – в свободной льняной рубахе и перепачканном красками жилете со множеством карманов для инструментов.

– Пойдем, Энни, – говорит он.

В коридоре я беру его за руку.

– Ты хочешь меня писать? – Я едва сдерживаю улыбку. – И где ты повесишь портрет?

– Там, где он лучше всего будет смотреться.

Он идет широким, решительным шагом, мне приходится почти бежать за ним.

– Может, я переоденусь?

– Не сегодня. Потом я выберу платье.

В мастерской страшно холодно.

Эдвард указывает на шезлонг, обтянутый полинялым желтым бархатом. Значит, он решил посадить меня туда же, где столько раз писал Эви и Джейкоба. Узнаю мягкую спинку, а позади два окна, сквозь которые падают солнечные лучи, высвечивая кресло словно прожектором.

Движения Эдварда изящны и экономны; я впервые вижу перед собой не мужа, а художника. Он как будто стал выше, движется увереннее, ловчее. Эдвард надевает фартук, резко затягивает узел, проверяет кисти, и, хотя я модель, он как будто про меня забыл.

Время от времени служанки приходят подложить дрова в камин. Часы идут, небо становится белым, затем цвета спелого зерна, а Эдвард – все радостнее, даже напевает себе что-то под нос. Иногда я, задремав, закрываю глаза, или в животе урчит от голода, но я не хочу мешать мастеру.

Выхватывая мгновения прошлого, сознание ни на чем не может остановиться: вот у Лиззи сгорело печенье, скормленное потом свинье, вот Эллен с непроницаемым лицом мнет руками юбку, а отец уже занес руку для удара. И более радостные: хохот в кровати после глупой, но смешной истории Эллен, и скоро от нашего безудержного веселья поскрипывают доски. Я расчесываю пахнущие мышами мальчишеские волосы, или Альберт, которому постоянно нужно касаться меня, цепляется за юбку.

Когда-то я воображала, что выйду замуж и поселюсь неподалеку от дома. Пройдя совсем немного, можно будет постучать в облупленную дверь, и малышня бросится мне в объятия. Я буду помогать матери на кухне и видеть, как растут дети. Насколько все изменилось после твоего появления на свет и вообще всего случившегося.

Я переношусь мыслями к тебе – неминуемо, – в тот день моей пятнадцатой осени, когда мне на руки положили сверток и я увидела носик кнопкой и широкий лобик.

Хватит, думаю я. Сердце больно стучит.

– Не шевелись, Энни. Ты хорошо себя чувствуешь? Я почти закончил.

А я даже не поняла, что двигалась.

Скоро Эдвард заявляет, что на сегодня достаточно. Я распрямляю затекшее тело и иду к мольберту.

– Пока нет, Энни. Только когда будет готово. И только если мне понравится.

Твердость его тона не оставляет пространства для споров.

Ко мне пристал запах льняного масла и скипидара. Отправляясь спать, я прохожу мимо портрета Эви и останавливаюсь посмотреть. В коридоре появляются две горничные, до меня доносится шепот.

– Правда, что ли?

– Ну конечно. Если бы только это.

Я укрываюсь в нише и не могу разобрать дальнейшее. Потом:

– Бедная миссис Стоунхаус. Думаю, ей ничего не сказали.

– Тс-с, не дай бог услышит миссис Форд. Вот тебе достанется.

* * *

За окном льет, Айрис и миссис Норт сидят у камина в гостиной. Поленья потрескивают в такт дождю. Айрис явно знобит.

– Мисс Стоунхаус сегодня плохо спала, – говорит миссис Норт.

– Крысы, – уточняет Айрис. – Ты слышишь их по ночам, Энни? Гардбридж для них раздолье. Я уже говорила миссис Форд, необходимо принять более решительные меры и избавиться наконец от тварей.

– От крыс не избавиться, особенно здесь, где всегда что-нибудь найдется, – замечает миссис Норт.

Айрис пытается подавить усталый зевок.

– Может, тебе лечь, Айрис, наверстать недосып? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Не могу больше. От долгого лежания начинает болеть голова, а в спальне сегодня холодно как никогда. Где Джон?

– С Агнес.

– Может, принесешь его? Я бы хотела его увидеть.

В ее глазах любопытство. Наверно, она гадает, почему я не проявляю к ребенку особого интереса.

– Он, скорее всего, спит.

Я представляю, как малыш, подтянув колени, свернулся калачиком под одеялом, или лежа на спине раскинул руки, раскрыл ладони и ждет, что мир вложит ему в них свои дары. Как бы я хотела, чтобы так было всегда.

Айрис печально вздыхает и идет к окну, за которым дождь превратился в налипающий на стекло мокрый снег. Даже как следует одевшись, трудно не замечать холод. Помолчав, Айрис спрашивает:

– Эдвард рассказывал тебе о гардбриджском стеклянном шаре?

– А что это? – спрашиваю я.

Айрис сияет.

– Похоже, он действительно мало что обо мне рассказывал. Я использую его во время сеансов. Первые мисс Стоунхаус, три сестры, сделали его, чтобы после смерти их души могли встретиться и вернуться сюда.

В мысли о том, что мертвые могут возвращаться при помощи каких-то материальных приспособлений, сквозит такая наивность и самообман, что мне опять становится жалко Айрис.

– Как это возможно?

– Точно не знаю. Вроде бы шар создает канал, по которому души могут перемещаться из одного мира в другой, но благодаря ему духи способны со мной общаться не только во время сеансов. Возможно, не будь шара, я вообще не могла бы похвастаться никакими способностями.

– Значит, на сеансах ты призываешь тех сестер?

– Не специально, но я хочу верить, что благодаря шару они приходят и беседуют, как встарь. Духи, несомненно, являются, хотя я не всегда знаю чьи.

– А помимо сеансов ты как-то используешь шар?

– К нему можно прикасаться только во время сеансов. Он сделан именно для таких ночей, и говорят, если брать его в другое время, сила уменьшится.

– И он всегда был здесь?

– Шар принадлежит Гардбриджу. Переместить его – значит лишить силы.

Я вспоминаю Эви и Джейкоба.

– А духи умерших недавно приходят чаще остальных?

Айрис пристально на меня смотрит.

– Может быть.

– И как они являются? В виде призраков?

– О нет, они не настолько материальны. Это трудно объяснить, но я их чувствую. – Айрис кладет руку на сердце.

– Что они говорят?

– Многое, о прошлом, о том, что имеет отношение к настоящему. Иногда мне кажется, они приходят оплакать свою смерть или даже жизнь.

– Эви и Джейкоб умерли так рано, нельзя не сожалеть.

Айрис улыбается, но улыбка не достигает глаз.

– Да, увы.

Миссис Норт с интересом наблюдает за нами, в руках у нее, вопреки обыкновению, никакой работы.

– Почему бы тебе не показать шар миссис Стоунхаус? – спрашивает она.

Айрис поворачивается ко мне, глаза ее сверкают.

– Хочешь посмотреть?

Мне очень хочется увидеть то, во что так верит Айрис, и я говорю:

– Конечно.

Айрис с неожиданной энергией берет меня за руку и тащит за собой. Паломничество к таинственному предмету из мира Айрис отдает игрой. Мы идем в холл, потом по коридору, каким-то проходам. В первую неделю я было заглянула в эту часть дома, но меня отпугнула запущенность. Здесь оказалось еще холоднее: от стен, поскольку за этим никто не следит, отошли панели, коврики превратились в линялые тряпки, а потолки и углы затянуло паутиной, как будто они надели вдовий траур.

– Шар хранится в голубой комнате. Как видишь, порядок здесь никто не поддерживает.

В проемах, где когда-то были двери, видны пустые гулкие комнаты, окна забрызганы грязью. Ветер разметал по кафелю и нанес в углы опавшие листья. Я смотрю на все мельком, но, заметив музыкальный кабинет, тащу Айрис назад.

– Пианино не должно стоять в таких условиях. Неужели никто не ухаживает за инструментами? – Я в ужасе от такого небрежения.

– Я не играю. Мать постоянно болела и не могла меня учить, а учителя не было.

Пианино покрыто пылью.

– Я всегда надеялась, что смогу еще играть. Может, здесь получится.

– Пойдем отсюда, – говорит Айрис. – Так холодно.

– Кажется, это прекрасный инструмент. Надо попросить Эдварда пригласить настройщика и подтопить комнату. По-моему, им можно пользоваться.

Я поднимаю крышку, но Айрис берет меня за руку и с силой тянет дальше.

– Он не будет в восторге. Знаешь, пианино принадлежало Эви, и мне кажется, не такое уж оно и хорошее, к тому же слишком расстроено. Вряд ли его можно быстро привести в порядок.

Я вдруг вижу Эви за пианино, ее пальцы бегают по клавишам, а Эдвард с наслаждением слушает.

– Ты права, – вздыхаю я, – я не могу спросить, принадлежало ли оно ей.

– Пойдем к шару, – завершает Айрис разговор о пианино. – Для меня приход сюда всегда настоящее приключение.

Наконец мы подходим к нужной двери, и Айрис вводит меня в комнату. Темные серо-голубые обои отсырели и отслаиваются от стен. Все окна смотрят на заднюю часть дома и речку с лесом.

– Вид отсюда один из лучших, – говорит Айрис.

– Твоя гостиная прямо сверху, тебе видно то же самое.

– Иногда, сидя у себя, сквозь деревянные балки я будто чувствую, что внизу меня ждет шар.

Мы проходим в центр комнаты, где на тумбе стоит серебряная филигранная шкатулка. Айрис снимает ключ с закрепленной на поясе цепочки и, вставив его в замок, открывает крышку, под которой оказывается стеклянный шар, слабо поблескивающий в бледном свете.

Я смотрю на него и странным образом начинаю ощущать необычность атмосферы – в комнате какая-то особая энергетика. Я осматриваюсь, словно пытаясь понять, откуда такое ощущение, но с обстановкой оно не связано, тут что-то еще. Понять это непросто, сам шар как будто излучает сверхъестественную силу. Надеюсь, скоро выяснится, так ли это.

Вдруг я невольно подскакиваю – с дерева за окном снимаются два ворона и с карканьем подлетают прямо к карнизу.

Айрис смеется.

– Красивый, – признаю я, возвращаясь к шару.

Даже при тусклом свете видна слабая радуга.

Айрис почтительно кивает. Я смотрю на ее тонкий профиль, четкие линии лица и замечаю некоторую перемену. Улыбаясь, она излучает уверенность, какой я в ней еще не видела.

– Айрис, хоть ты и боишься выходить из дома, тебе не хочется иногда оказаться вдали от Гардбриджа? Ты так молода. Жизнь может дать тебе семью, а я вижу, как много значат для тебя дети.

Она не вздрагивает, должно быть, давно научилась обороняться от подобных вопросов.

– Этого не будет.

Я намеревалась продолжить разговор, но ответ Айрис прозвучал финальным аккордом. Она закрывает шкатулку и запирает замок. Мы идем обратно, собирая юбками пыль. Перед уходом я оборачиваюсь: в комнате необычная тишина, а за окном ворон, уставившийся на меня черным глазом.

* * *

Вернувшись в относительное тепло гостиной и увидев миссис Норт, уютно постукивающую спицами, я испытываю облегчение. Айрис садится и уносится мыслями в даль.

– Шар прекрасен, не правда ли? – спрашивает миссис Норт.

Я соглашаюсь, хотя меня не покидает ощущение, будто я прикоснулась к чему-то неземному. Я беру нитку и, прежде чем вдеть ее в стеклянную бусину, намазываю кончик воском.

– Слышала, Эдвард начал тебя писать, – говорит Айрис.

– Да, мне пришлось сидеть неподвижно много-много часов. – Я смотрю на портрет Эви, висящий над камином. – Это намного труднее, чем я думала. – Я вспоминаю другие портреты в доме, и мне приходит на ум, что модели, наверно, позировали Эдварду без особого удовольствия. – А как высиживала Эви? И Джейкоб? Ведь Эдвард писал его, когда он был совсем маленький.

– Не помню, чтобы Эви жаловалась, – говорит Айрис.

– А Джейкоб?

Повисает долгое молчание.

– Наверно, всем детям трудно сидеть тихо долгое время. Они не созданы быть терпеливыми.

Значит, Джейкоб не хотел позировать. Выходит, Эдвард изобразил именно недовольство сына тем, что его заставили принять определенную позу и запретили ее менять. Интересно, как бы реагировал Джон на такие запреты.

Миссис Норт меняет тему.

– Что он на вас надел?

– На мне был голубой шелк из Лондона, но Эдвард обещал потом придумать что-нибудь другое.

– По-моему, голубой тебе идет, – говорит Айрис.

Миссис Норт энергично кивает.

– И подходит к вашим изумрудам.

Айрис встает и дотрагивается до цепочки у меня на шее, с которой на золотых колечках свисают камни.

Мы встречаемся взглядами, и при прикосновении новообретенной сестры я на долю секунды чувствую порыв урагана.

* * *

Ночь. Эдвард ушел, но заснуть я не могу.

Издалека доносится слабый, но непрекращающийся скрип. Это не шум ветра, звук вряд ли природный, скорее механический. Я зажигаю свечу и обхожу комнату, пытаясь обнаружить его источник, наконец останавливаюсь у панели возле окна.

Мне становится не по себе, звук рождает незнакомые чувства, как будто Гардбридж напитан таинственными энергиями. Я прикладываю ухо к обшивке. Скрипит где-то совсем рядом.

Выйдя в коридор, захожу в соседнюю комнату, где мебель затянута чехлами – чья-то бывшая спальня. Потревожив мышей под обивкой дивана, я вынуждена ждать, пока шуршание в гнезде прекратится.

Здесь не скрипит.

Вернувшись к себе, я опять иду к окну и на сей раз обнаруживаю скрытую в обшивке задвижку, почти незаметную. Отодвинув ее, я открываю дверцу стенного шкафа. Наверху закреплена диорама из чучелок, прикрепленных к обручу, похожая на ту, что я видела у Айрис. От притока воздуха она начинает вращаться быстрее и гудеть.

Я подношу свечу, и ее пламя высвечивает птичьи глаза. Хотя это не глаза; вместо стеклянных бусин, которые я ожидала увидеть, в глазницы вставлены ракушки с проткнутыми дырочками, отчего птицы кажутся слепыми и зрячими одновременно. Зрелище жуткое. Я быстро закрываю дверцу и, прислонившись к ней спиной, стою, пока не унимается сердцебиение. Этот кошмар не может здесь оставаться, утром я первым делом сниму диораму и найду ей новое пристанище.

Я опять ложусь в постель и пытаюсь все забыть, однако закрученные спиралью глаза словно смотрят на меня даже сквозь деревянную обшивку. Я пытаюсь отключиться, но мое открытие будто придало чучелам сил – скрип становится громче, диорама, похоже, крутится вихрем.

* * *

Наконец я засыпаю, и мне снится Гардбридж. Тени от моей свечи льнут к стенам, принимая неестественные очертания. Я что-то потеряла, что-то ценное, но бестолково петляю по коридорам, хотя желание найти утраченное все сильнее. Хожу из комнаты в комнату, чувство утраты настойчиво подгоняет меня. Я в отчаянии мечусь по коридорам, внезапно дом погружается в темноту, затем в этой тьме рождается свет, и я понимаю, что должна идти на него. И иду – по непонятным проходам, коридорам, из комнаты в комнату, наконец оказываюсь в главном холле и смотрю на второй этаж.

Высоко поднятая свеча освещает изогнутые перила и потрескавшиеся стены. Я поднимаю взгляд на лестничную площадку, где в темноте съежилась маленькая фигурка, и шепчу:

– Я вижу тебя. Теперь я тебя вижу.

5

Свет просачивается сквозь портьеры. Хотя прошло уже больше года после моего отъезда из родного дома, я невольно жду, что проснусь, а рядом сестры, и с улицы доносится кудахтанье сонных куриц и многоголосый гомон чаек. Вспоминаю диораму и прислушиваюсь – ничего, однако воздух еще пропитан воспоминанием и тревожным сном, который, правда, уже начинает забываться.

Встав, я открываю дверцу шкафа с намерением убрать птиц, но при дневном свете они выглядят не так жутко, и я решаю поговорить с Айрис. И тут понимаю, что завтра у нее сеанс.

Сегодня все запахи в доме более сильные, явные. Я уже привыкла к ним, как и к звукам: шаги на черных лестницах и в коридорах, шипение зажигающихся ламп, запах воска и ваксы.

* * *

Около десяти на алее раздается стук колес. Как доложила Бесси, заехал засвидетельствовать свое почтение мистер Форстер, дядя Эдварда.

– Мисс Стоунхаус к нам присоединится?

– Она только что прилегла, мэм.

– Очень жаль, – говорю я и подхожу к зеркалу поправить прическу.

Значит, мне встречать его одной. Эдвард рано утром уехал в город. Он предупредил меня о визите дяди, который, по его словам, везде ищет пищу для сплетен и обрадуется, не застав хозяина дома. Однако, несмотря на такую характеристику, я с нетерпением ожидаю нового знакомства.

Бесси вводит невысокого краснощекого человека с пышной седеющей шевелюрой, выбивающейся из-под тесного бархатного берета. Костюм испачкан пеплом, я улавливаю запах табака и виски.

Смерив меня пронзительным взглядом и на мгновение скривив губы в неприятную улыбку, напрочь лишенную теплоты, гость, усевшись в ближайшее к камину кресло, начинает в мельчайших подробностях рассказывать, как доехал.

Бесси приносит с кухни кофе и угощение, но мистер Форстер уныло смотрит на кофейник и просит кружку портера.

Бесси уходит, и гость снова оборачивается ко мне.

– Ну что ж, – говорит он, достав трубку и шаря по карманам в поисках табака, – Эдвард лишний раз продемонстрировал хороший вкус. И что вы думаете об этой громадине, о доме?

– Производит впечатление. Вы когда-нибудь жили здесь?

– Нет-нет, я – нет. Я брат матери Эдварда. Но пару раз ночевал. И конечно, навещал племянников, как и вашу предшественницу. Вы, наверно, немало думали о первой миссис Стоунхаус, как и о том, что Эдвард так быстро после ее смерти женился на вас. Я говорил ему подождать, а лучше вообще не жениться. Так ему и сказал. Конечно, за брак говорит многое, будет наследник, но я бы ни за что не пошел под венец. Пусть хотя бы пройдет какое-то время, прежде чем впрягаться снова, говорил я ему, но разве он послушает?

Единственное, что приходит мне в голову, прозвучало бы невежливо, и я молчу.

Мистер Форстер слегка усмехается и крошит в пальцах печенье.

– Мы с Эви были добрыми друзьями.

– Вот как.

– Ну да, с ее утонченностью, манерами, а потом за ней дали щедрое приданое. – Он обводит взглядом стены. – Гардбридж содержать нелегко, а художество Эдварда всегда было скорее увлечением, чем профессией, несмотря на его имя. Он как следует разбогател, лишь женившись на ней. – Мистер Форстер ненадолго умолкает и пьет портвейн. – А вы из состоятельной семьи?

Кровь бросается мне в лицо.

– Мы не бедствовали, но я бы не назвала нашу семью богатой.

– Потом, правда... – Он вздыхает. – Ну, словом, потом все было не так хорошо, но, полагаю, Эдвард вам об этом рассказывал.

– Разумеется, – вру я, хотя, судя по всему, гость прекрасно знает, что Эдвард ничего мне не рассказывал.

– Я не согласен с тем, что говорили про бедную Эви.

Бедную Эви? Я пытаюсь скрыть растущий интерес.

– А что о ней говорили?

Мистер Форстер хитро улыбается.

– Понимаете, моя дорогая, Эви было трудно угодить.

– Трудно угодить?

– Так говорили.

– Что же ей не нравилось?

– Правильнее было бы спросить, что ей нравилось. И, знаете, в конце концов она возненавидела Гардбридж. Хотя, может, и его насельников.

Возненавидела Гардбридж?

– Почему? – Мой голос понижается до шепота.

Мистер Форстер потирает руки и осматривается, как будто впервые здесь очутился, потом неопределенно ухмыляется.

– Не знаю. Может быть, дело в том, что эти пустынные болота так далеки от мира. Если бы вы решили бежать, осуществить намерение было бы непросто, правда ведь?

Я молчу.

Гость снова набивает трубку, роняя стружку табака на жилет, и без того перепачканный, видимо, последней трапезой.

– Нервы, вот что я скажу. И почему женщины часто такие нервные? Посмотрите на мужчин. Да, мы были добрыми друзьями, но нервишки она расшатала себе не на шутку.

Мой взгляд обращается на портрет Эви, теперь она кажется мне грустной, несчастной, и я опять думаю о ее браке с Эдвардом.

– В этом отношении она напоминает мою многострадальную племянницу. – Склонив голову набок, гость замолкает. – А может... – Его глаза жадно вспыхивают. – ...Может, сам Гардбридж пробуждает в своих женщинах худшее. Знаете, ведь за ним закрепилась не самая лучшая слава.

Он оценивающе смотрит на меня, а я вспоминаю зловещие слова миссис Брич, сказанные мне давным-давно, и с неприязненным чувством зажимаюсь.

Смахнув мусор с жилета, мистер Форстер откидывается в кресле и опять принимается возиться с трубкой.

– Будьте так любезны, налейте мне еще бокальчик. Славная девушка. – Его покрасневшие губы блестят. – Полагаю, вы уже познакомились с Айрис? – И не дожидаясь моего ответа: – По вашему лицу вижу, что да. – Он вздергивает подбородок и издает невеселый хохоток. – И что вы о ней думаете? Я-то помню ее маленькой девочкой, ребенком. Она всегда была со странностями, эта Айрис. Я говорил сестре. Обычно матери не видят в своих детях недостатков. Но... – Мистер Форстер опять становится задумчивым. – ...Нельзя утверждать, что сестра страстно любила свою дочь. Светом в окошке для нее был Эдвард, а Айрис никак не могла угодить.

Бедная Айрис, думаю я. Сколько же у нас общего.

– Мне она очень нравится, – отвечаю я.

– Что ж, прекрасно. Однако, по моим впечатлениям, они не особенно ладили с Эви, а в доме, где бывает так мало людей, как здесь, это утомляет. – Гость допивает бокал и бросает мрачный взгляд на кувшин. – Да-а, бедная Айрис. Хотя, по-моему, вполне безобидна. – Однако глаза у него сужаются, и он нервно трет рукав. – А из чего сделана новая миссис Стоунхаус? – Он с сомнением смотрит на меня. – Вы, конечно, привезли в Гардбридж то, в чем он нуждался – новое чадо, к тому же мальчика, наследника. – Мистер Форстер вздыхает. – Бедный Джейкоб. Какое несчастье, что они с матерью умерли так рано. – Он пристально смотрит на меня и некоторое время молчит. – Но, конечно, не для вас, дорогая.

Я вспыхиваю.

– Скарлатина – жестокая болезнь.

– Что, скарлатина?

Его интонация настораживает, а во взгляде появляется внимание, ирония же и сарказм, напротив, исчезают. В памяти всплывает случайно услышанный мной разговор служанок.

– Они же умерли от скарлатины.

Мистер Форстер морщится.

– Когда речь идет о таком уединенном месте, мы можем только верить, что нам говорят правду.

Мне становится тревожно. Потом я вспоминаю слова Эдварда, что визит дяди имеет единственную цель – вызвать у меня смущение и беспокойство, и начинаю злиться.

Словно почувствовав во мне перемену, гость отводит глаза, принимается рыться в карманах, вытаскивает табак, спички, засовывает их обратно и наконец, удостоверившись, что они не выпадут, и позвонив в колокольчик, велит принести пальто.

– Мне пора, дорогая. В Эббидейле меня ждет мистер Оукли, а миссис Оукли, полагаю, готовит отличный ужин. В Гардбридже, конечно, всегда превосходно кормят, несмотря на то что прислугу здесь меняют чаще, чем во всей Англии, но миссис Оукли славится особым шиком. – Он облизывается в предвкушении. – Картошку там жарят кудесники. – Вдруг мистер Форстер кладет свою гладкую руку мне на локоть с почти извиняющимся выражением. – Будьте хорошей девочкой, миссис Стоунхаус. – И, закряхтев от неудобства, встает. – Мне действительно пора. Хоть снег перестал. – В дверях он еще раз оборачивается. – Слышите, миссис Стоунхаус? Будьте хорошей девочкой.

От этих слов я на какое-то время столбенею. Мистер Форстер оказался именно таким, как предупреждал Эдвард: самоуверенный, бестактный, желающий уязвить. Я обдумываю его слова, намек, хоть и косвенный, что о смерти Эви и Джейкоба мне сказали неправду, а также последнее: «Будьте хорошей девочкой». И, несмотря на все фанфаронство и жуликоватость дяди, не могу отделаться от впечатления, что это не совет, не просьба. Предостережение.

6

К обеду с пустоши налетает сильный ветер, отчего Гардбридж поскрипывает, а из каминных труб вырывается едкий дым. Сходив к Джону, я пытаюсь успокоить себя вязаньем, но мысли все время рассеиваются, хотя неизменно возвращаются к разговору с мистером Форстером.

Дом загадочным образом откликается на мою тревогу. Ветер носится по коридорам, напоминая шепот. Значит, стеклянному шару приписывается способность связывать живых и мертвых? Однако, позволив себе всерьез задуматься об этом, я слишком легко могу вообразить, что тут есть доля правды. Просто дядя Эдварда выбил меня из колеи, вот и все.

Я встаю размять ноги и иду по коридору к музыкальному кабинету, но в крыле слишком холодно, а тревога все равно не проходит. Я представляю себе завтрашний сеанс и вижу Эви и Джейкоба, безмолвных, призрачных, медленно подходящих к Айрис, которая держит руку на шаре.

Миссис Норт заглянула передать приглашение от Айрис, которая совершенно поправилась, и я иду за ней в мастерскую, где золовка делает чучела. Может, причиной ее недомогания было желание избежать встречи с дядей? Я бы ее поняла, особенно наслушавшись его резкостей.

На Айрис красивая красная кофта.

– Как ты хорошо выглядишь, – говорю я, и она улыбается. – Жаль, что ты не вышла встретить вашего дядю. Мне тебя очень не хватало. – Она явно рада это слышать, но глаза выдают тревогу. – Ему, кажется, больше всего нравится звук собственного голоса.

– Он и посплетничать не прочь, – добавляет Айрис.

– Я сама не увлекаюсь сплетнями и других не слушаю. – Ее узкие плечи опускаются от облегчения, и мне хочется обнять ее. – Мистер Форстер не может сказать ничего, что повлияло бы на мое уважительное к тебе отношение.

Я осматриваю ящики с надписями: ножи, скальпели, булавки. Стоят банки с химикатами и стеклянные шкафчики с работами Айрис. На столе поднос с разноцветными, разного размера бусинами, полки прогибаются под тяжестью многочисленных руководств по таксодермии. Чувствуется сильный запах карболки, однако он не может полностью перебить запах гниения, хоть и слабый.

– Я нашла у себя диораму, в стенном шкафу за панелями.

– Что еще за шкаф? – спрашивает Айрис. – Я ни о чем таком не знаю.

– У окна, напротив двери. У птиц вместо глаз ракушки.

Айрис хмурится и, пожав плечами, смотрит на миссис Норт.

– Вы не помните?

– Ты же хранишь не все свои работы. Может, давняя.

– Я бы не забыла.

– Или ее сделала Эви Стоунхаус, – говорит миссис Норт. – Хотя не понимаю, зачем вешать диораму там, где вы сказали.

Возможно, диораму в самом деле смастерила Эви, но почему она не взяла для глаз бусины? Или работа не была окончена?

Возле Айрис чучело коноплянки, клюв приоткрыт, будто она поет. Миссис Норт сидит рядом, готовая подать ножницы или какой-нибудь особый нож.

– Как тебе моя мастерская? – спрашивает Айрис.

– Прекрасно, – отвечаю я. – А что ты сейчас делаешь?

Айрис кладет на ладонь и протягивает мне крошечную коричневую ящерицу.

– Обычно я делаю птиц, но интересно поработать и с другими животными. Почти готово. – Она достает из коробки бумагу, в которую завернут пучок волос, несомненно, человеческих. – Обычно под конец я помещаю в чучело что-нибудь от обитателей Гардбриджа – обрезок ногтя, волос... И духов притягивают к Гардбриджу те, кому принадлежали эти волосы.

Я вспоминаю диораму в своей комнате, и меня охватывает еще большее отвращение.

– Но ты же хочешь, чтобы духи приходили именно к тебе.

– Верно, они и придут ко мне, но так смогут наведаться ко всем обитателям дома. Узнаешь цвет волос?

Я узнала их сразу – жесткие, уже тронутые сединой. Несмотря на твердое намерение не думать об Айрис плохо, я вдруг соглашаюсь с мистером Форстером.

Айрис сияет.

– Ну разумеется. Эдварда.

– Если ты собираешься подсылать духов, трудно выбрать менее восприимчивого человека, чем твой брат, – поддразниваю я.

Миссис Норт поднимает голову.

– Вашими устами глаголет сама истина, миссис Стоунхаус.

Айрис смеется.

– Неважно, что Эдвард скептик. Я не ради него.

На это мне сказать нечего.

– А почему ящерица? – спрашиваю я.

– Они шустрые и отлично умеют маскироваться.

О чем она? Что Эдвард – мастер маскировки?

Айрис, должно быть, почувствовала мою настороженность и спешит добавить:

– Ну то есть, они гибкие, быстрые и... – Она неловко замолкает.

– Уверяю вас, в ящерице не кроется никакого смысла, – выручает ее миссис Норт. – Айрис любит всех живых существ в равной степени. Она просто неточно выразилась.

– Дядя говорил тебе, что считает мои занятия странными? За эти годы он высказывал самые разные мнения.

– Нет, – отвечаю я.

– Но, думаю, о моем характере все же кое-что сказал.

Айрис хмурит брови, нож выскальзывает из руки, и на пальце, который задел его кончик, выступает капелька крови. Миссис Норт тут же начинает хлопотать, но Айрис отмахивается:

– Не суетись, Южанка. Ничего страшного, ерунда. – Она подносит палец ко рту и отсасывает кровь. – А он много обо мне говорил?

– Да нет... – начинаю я.

– Но, по всей видимости, не преминул сделать пару-тройку клеветнических замечаний о моем якобы пошатнувшемся рассудке. Ну вот, у тебя такой вид, словно ты извиняешься, Энни. Правда в том, что он просто меня не уважает. Не верит в мой дар и считает, что меня вообще лучше запереть или отправить в психлечебницу. Он говорил такое, когда я была маленькая. Вполне в его духе – примчаться и сразу попытаться настроить тебя против меня.

– Хватит, Айрис, – говорит миссис Норт. – Я уверена, ни о чем таком он и не думал.

– Ты прекрасно знаешь, что думал, – огрызается Айрис. – Я не нужна, ведь правда? А это легкий способ от меня избавиться. Если бы не ты, Южанка, и не Эдвард, вполне вероятно, я там бы и очутилась. Иногда мне кажется, что для меня так было бы лучше. – Она отшвыривает нож.

Я вспоминаю, что, по мнению мистера Форстера, мать не особенно любила Айрис, и в который раз чувствую укол жалости. Но все-таки ее вспышка поразила меня, и я смотрю на миссис Норт. Та явно обиделась.

– Айрис, – я дотрагиваюсь до ее руки, – ты должна мне поверить. Я сразу поняла характер вашего дяди. Повторяю, он не мог сказать мне ничего такого, что заставило бы меня думать о тебе иначе. Тебе служат поддержкой Эдвард и миссис Норт, а теперь еще и я. И не вздумай говорить, что ты здесь не нужна.

Глаза Айрис увлажняются, и в поднятом взгляде светится такая благодарность, что мне становится ее жаль еще больше.

Она опять берет нож, и неловкость отступает.

– Я почти закончила. Дай мне шкатулку с записками, – говорит она миссис Норт. Волнения как не бывало.

Та открывает витрину и вынимает шкатулку, инкрустированную перламутром. Айрис снимает с цепочки другой ключ и открывает ее. Шкатулка забита нарезанной и сложенной вощеной бумагой.

– Это для чего? – спрашиваю я.

– В каждое чучело я помещаю послание, чтобы дух животного передал его тому, кому оно предназначено.

Айрис берет одну бумажку и аккуратно запирает шкатулку.

– Послания конкретным людям?

– Тем, кого я любила, с кем хотела бы поговорить.

Послания мертвецам в телах мертвых? Когда до меня доходит жуткая, муторная мысль, я отвожу глаза, чтобы мою реакцию не заметили.

– При желании ты тоже можешь это сделать, Энни. Хочешь передать послание кому-либо из усопших?

Я вспоминаю свою тетку с немытыми, редеющими желтыми волосами, ее землистого оттенка кожу, выцветшие голубые глаза, морщинки, появившиеся от боли возле некогда пухлых губ, и меня охватывает жгучее чувство нежности и утраты. Когда стало ясно, что я беременна, именно она усадила меня, обняла и рассказала – женщина женщине, – как все будет. Она не обвиняла, как родители, она верила в меня и дала часть собственных денег на приданое. У меня горло перехватывает от горя, но я качаю головой: если тетя и может получить послание с той стороны, во что я не верю, то, пожалуйста, не так.

Айрис пинцетом осторожно засовывает бумажку в тельце ящерицы.

– Это послание найдет дорогу в мир иной точно так же, как голуби доставляют почту живым адресатам.

И при всей своей симпатии к золовке я думаю, как же легко она превратила себя в посмешище. Но, подняв голову, замечаю ее направленный на меня холодный взгляд, и у меня возникает странное чувство, будто она услышала мои мысли.

* * *

Темнеет рано. Часы в холле бьют три, а свет уже померк, и ветер с возвышенностей с силой задувает в щели между плитками и деревянными панелями, как будто ищет в доме тепло. На чердаке, за стенами скребутся крысы, в зыбком мраке шевелят крыльями летучие мыши. Шаги, словно не желая привлекать к себе внимание, становятся тише.

Под пасмурным небом пустошь за окном кажется однообразной. Над черным как смоль прудом потрескивают голые ивы. Мы все дрожим от холода и кутаемся в теплые вещи. Мои мысли постоянно возвращаются к мистеру Форстеру. Как изменился его тон, когда речь зашла о скарлатине. Однако он явно старался выбить меня из колеи, и я решаю не тратить силы на осуществление его намерений.

Ближе к вечеру в доме становится странно тихо. Обычно там, где живут люди, я слышу все звуки, но сегодня, готовясь к ужину, испытываю необычное ощущение, будто дом перед завтрашним сеансом собрал всю энергию Айрис.

* * *

За ужином то проливается вино, то соус оказывается с комками. Мы с Эдвардом молчим. Есть мне совсем не хочется. Эдвард раскраснелся от вина, и я пытаюсь вспомнить, столько ли он пил во время нашего свадебного путешествия. Потому что сейчас пьет определенно много. Вина в графине осталось меньше, чем обычно, а муж никак не может утолить жажду. Я с беспокойством наблюдаю за ним и понимаю, что в Гардбридже мы изменились, что, несмотря на желание вернуться, любовь к дому, ему, по-моему, хочется оказаться в другом месте. Или это мне хочется? Ему стало плохо со мной? «Будьте хорошей девочкой», – сказал мне мистер Форстер, и я смотрю на бокал в руке Эдварда, которая на мгновение словно сжимается в кулак.

– Завтра утром я уезжаю по делам.

– Как долго тебя не будет?

– Трудно сказать. Может, неделю.

– Я буду скучать. Твой дядя заезжал сегодня посплетничать, как ты и предупреждал.

– Да, миссис Форд говорила. Смешной, правда? И что он болтал?

– Тебе действительно интересно?

– Ну да.

Звучит непринужденно, но в голосе напряжение, которое заставляет меня хорошенько подумать, о чем рассказывать. Однако любопытство пересиливает.

– Он счел нужным сообщить мне, что Эви была несчастна. А также, что ненавидела Гардбридж или тех, кто в нем живет.

Эдвард сильно краснеет.

– Мне следовало отучить его от визитов.

Хотя муж не повысил голоса, за его спокойной наружностью я чувствую ярость. На память приходят слова Айрис о ящерице. Пора остановиться.

– А почему она ненавидела дом?

Эдвард подливает себе вина, но рука дрожит, и вино проливается на скатерть.

– Судя по всему, он оказался не таким, каким Эви ожидала его увидеть.

– Но она же сама решила здесь поселиться, как и я. Что же вызвало ее недовольство?

Во взгляде Эдварда боль. Я, похоже, затронула что-то сокровенное, хранимое глубоко-глубоко. Он наклоняется ко мне и проводит пальцем по ключице.

– Ты права. Как и ты, она сделала свой выбор не по любви.

Я смущенно опускаю глаза. Видимо, Эдвард какое-то время считал, что Эви его любит, догадываюсь я по его тону.

– А ты любил ее? – осмеливаюсь спросить я.

Он отодвигает тарелку и доливает себе еще вина.

– Я говорил тебе прежде и повторяю сейчас: я не потреплю таких разговоров.

Однако я не могу остановиться.

– Но ведь даже в такой ситуации не обязательно чувствовать себя в Гардбридже несчастной. Прекрасный дом, чудесная жизнь. По-моему, достаточно, чтобы быть всем довольной.

– Ты открытый человек, Энни. Между нами по меньшей мере нет недомолвок. Собираясь пожениться, мы оба понимали, чего каждый хочет и что предлагает другой. Ты никогда не давала мне повода думать, что речь идет о любви. – Слова тяжело ворочаются у него на языке. – Эви была не столь честна.

Значит, она лгала, говорила, что любит. Он не подтвердил и не опроверг, что сам ее любил, но если все-таки любил, а мне показалось по его ответу, что так и было, то ее равнодушие наверняка причиняло сильную боль.

– У нее были и другие тайны. – Его голос снова спокоен. – Я очень не люблю тайн, Энни.

Я вздрагиваю.

– Почему ты его сегодня не надела?

Он смотрит на мою шею, и я невольно провожу по ней рукой. Ожерелья нет. Я лихорадочно осматриваю пол, обшариваю платье.

– Я уверена, что надевала его. Вероятно, упало.

Он брезгливо отводит глаза.

Я звоню в колокольчик.

– Не сейчас, ради бога. У прислуги есть занятия получше, чем в темноте искать драгоценности. Если его нет в твоей комнате, скажи миссис Форд, чтобы засветло хорошенько посмотрели. Такую дорогую вещь нельзя потерять. Очень надеюсь, что оно быстро найдется. Ну и денек. – Нетерпеливым жестом Эдвард запускает руку в волосы. – Но, Энни, я же вижу, что это не все. Выкладывай, что еще говорил мой достопочтенный дядюшка?

Я отвечаю не сразу. Тикают часы. Из камина вылетают угольки. Если они вправду умерли от скарлатины, как говорил Эдвард, то вопрос вовсе не опасен, да и какие тут могут быть тайны. Зачем Эдварду лгать?

– Когда я посетовала, что скарлатина унесла жизни Эви и Джейкоба, твой дядя ответил... В общем, если честно, мне показалось, он считает, что мне сказали неправду.

– Глупости. – Эдвард с силой ставит бокал и бросает салфетку. Я вздрагиваю, как от внезапной угрозы. – Увидимся через неделю.

И он стремительно выходит из столовой. Раздается звук его шагов по плиткам коридора, а я не могу пошевелиться, пораженная несоразмерной реакцией. Действительно, глупости, думаю я. И все-таки, произнося это слово, Эдвард не смотрел мне в глаза.

Он не пришел ко мне ночью, чему я обрадовалась. Лежу в кровати, мысли петляют по извилистым тропам и все ведут к одному неутешительному выводу. Меня отвлекает легкий звук шагов. Несомненно, горничная торопится на звонок или возвращается к неоконченным делам, хотя что может в столь поздний час привести горничную в эту часть дома?

Я закрываю глаза, карнизы скрипят и стонут, начинает вращаться диорама, а с болот будто доносится чей-то плач.

* * *

Айрис стоит посреди гостиной и, закрыв глаза, чувствует, как раскрывается Гардбридж. Ее воображение, словно губка, впитывает тайные подробности дома: от ветра все дрожит на чердаке, крысы скребут когтями камень, влажный воздух с болот заполняет коридоры, окисляя и без того терпкие запахи. Так в Айрис входит энергия шара, содержащиеся в нем послания хотят быть услышанными, а дом просто подстраивается.

Потирая ноющие руки, входит миссис Норт и видит бледную, встревоженную Айрис.

– Вот ты где, дорогая, – говорит она. – Я думала, ты легла.

– Духи, Южанка, – отвечает Айрис. – Они неспокойны и активны как никогда.

– Славно, – невпопад говорит миссис Норт.

– Нет, ты не понимаешь. С появлением Энни все стало иначе.

– Я уверена, все пройдет хорошо.

Но Айрис с силой качает головой.

– Да нет же. Все именно так, как уже давно говорили мне духи. Происходит нечто такое, что навсегда изменит Гардбридж.

7

Сегодня сеанс. Проснувшись, я вижу, как взволнованная Флора готовит мою одежду.

– Миссис Форд уже несколько часов не дает нам покоя, но никто не может найти ваше ожерелье.

Я вспоминаю, как рассердился Эдвард, и меня охватывает ужас. Я была уверена, что ожерелье найдут очень быстро.

– Может, вы вчера куда-нибудь заходили, а потом забыли? – спрашивает Флора.

– Мы с миссис Форд восстановили все, что я делала вчера вечером, но я еще подумаю.

Флора опускает глаза.

– Я надеюсь, его скоро найдут.

– Не волнуйся. Это все моя рассеянность.

– Когда речь идет о такой драгоценности, на прислугу быстро падает подозрение, а я из новеньких.

Мне и в голову не приходило, к каким последствиям это может привести.

– Флора, надеюсь, ты понимаешь, я даже не думала, что ты можешь что-нибудь у меня украсть. Непременно скажу миссис Форд, как тебя ценю. Между нами, мог кто-нибудь своровать ожерелье?

– Не думаю. Я уже всех хорошо знаю и не могу назвать никого, способного на такую мерзость.

После завтрака я зову миссис Форд и уверяю ее, что Флора не может быть виновата.

– Флора – хорошая девушка, нам всем известно, но пропажа драгоценностей – это серьезно.

После ухода миссис Форд я откидываюсь в кресле. Небо прояснилось, и хотя холод не отступает, снег тяжело лежит только в низинах.

Первую половину дня я пишу письма, последнее – матери. Белые облака в окне напоминают мне о доме, запахе моря, мелком песке в трещинах ступеней, о том, как Лиззи и Альберт обычно играют в мяч, а мы с матерью на кухне чистим креветки или замешиваем тесто для хлеба.

Я смотрю на чистый лист бумаги и не знаю, с чего начать, ведь то, что хочется сказать, говорить нельзя. Мне хочется попросить у нее совета насчет ожерелья, рассказать о Гардбридже, как о хорошем, так и о плохом: как мне важна доброта Флоры, о странностях Айрис и как я привязалась к ней. И о диораме с одновременно слепыми и зрячими птицами, о ребенке, которого я так боюсь полюбить и не подпускаю к сердцу, а больше всего я хочу поделиться с ней своими чувствами к тебе, мой бесценный первый сын, как меня рассекло пополам, потом снова соединило, но неправильно.

Я стискиваю зубы, чтобы справиться с эмоциями, и вспоминаю все вопросы, на которые так и не получила ответов. Мне не терпится задать их снова. Где мой сын, мама? Кому ты его отдала? Как он живет? Мне надо было внимательнее слушать разговоры в доме за несколько месяцев до твоего рождения, которые я намеренно пропускала мимо ушей. По правде сказать, мне очень хотелось поскорее от тебя освободиться. И вдали от мира, лежа в кровати из-за мнимой болезни, я мечтала только о том, чтобы вернуться к прежней жизни. Какая наивность. Если бы я знала тогда, каково это – держать тебя на руках, как мало у нас будет времени, я бы яростнее боролась за то, чтобы тебя оставили мне. Но ты появился и исчез так быстро, как будто открылась и закрылась дверь.

Я с силой утираю слезы и добираюсь до конца письма. Я бы хотела послать весточку любви, однако меня отталкивали слишком часто.

«Энн», подписываю я письмо, просто «Энн».

* * *

Устав от писания писем, после обеда я беру книгу, но, прочитав всего несколько страниц, засыпаю. Просыпаюсь в сумерки, солнце уже у горизонта. Я подвязываю юбки и иду на болота. Ветер носится над скалами и шумит на разные лады. В воздухе пахнет льдом, холод обволакивает, как газовая ткань. Даже в шляпе и пальто я быстро начинаю дрожать.

Каменистая тропинка, по обе стороны которой растет заиндевевший утесник, ведет к пологим холмам, и я останавливаюсь полюбоваться их дикой красотой. Ботинки увязают в снегу, и ноги тут же замерзают. Если обернуться, на фоне мрачного пейзажа виден громоздкий, неприступный Гардбридж.

Темнеет, и я поворачиваю назад. Ботинки то и дело скользят по обледенелым выступам. Деревья уже отбрасывают призрачные тени. Я ускоряю шаг и дохожу до ворот, за которыми начинается Гардбридж.

Дом окутала дымка, будто затуманился глаз, но высоко над каминными трубами появляется разбухшая полная луна. Раздается громкое хлопанье крыльев, и когда стая ворон с приглушенным карканьем опускается на деревья в роще и сбрасывает белые хлопья на землю, становится совсем темно. Птицы облепили и крышу, дубы даже содрогаются от их криков.

Краем глаза я замечаю другую промелькнувшую птицу, по цвету, форме клюва напоминающую коноплянку. Но, обернувшись, понимаю, что лишь ветви березы колышутся на ветру.

В Гардбридже стоит странная тишина; коридоры будто оказались способны сжиматься и расширяться, и физическая реальность больше не сковывает дом. Я думаю о предстоящей ночи, о сегодняшнем сеансе. При всем моем скепсисе грудь теснит ощущение, что меня ждет крутой поворот и вернуться назад я не смогу.

* * *

Когда приходит время одеваться, я поднимаюсь по лестнице и слышу слабый звук – непрекращающийся звон, похожий на колокольный. Он на периферии, тонкий, но по мере нарастания притягивает к себе все. У меня начинает стучать в голове. На верху лестницы я вижу Флору и спрашиваю у нее:

– Что это?

– Мисс Стоунхаус, – едва слышно шепчет Флора.

– Что мисс Стоунхаус?

– Ее стекло, мэм.

– Ты имеешь в виду стеклянный шар?

Флора трясет головой.

– У мисс Стоунхаус есть стеклянные чаши. Она водит по краям, и они поют.

– Но зачем?

– Если не ошибаюсь, перед сеансами она так очищает воздух.

Флора в недоумении слегка пожимает плечами, и мы улыбаемся друг другу в темноте.

Еще одна вселяющая беспокойство странность.

На кровати разложена одежда, которую велела надеть Айрис: черное платье с высоким воротником, такие же перчатки и шляпа.

Флора причесывает мне волосы и закрепляет шляпу булавками с головкой из черного дерева. Я смотрю в зеркало: темные глаза, заостренный подбородок. Если Эдвард сейчас умрет – готовая вдова. Движения Флоры быстрые, но неуверенные, и я вижу в отражении ее поджатые губы.

– Ты слышала о мисс Стоунхаус до того, как пришла сюда? – спрашиваю я.

– Да, в округе немало говорят.

– Испугалась?

– Нет, – осторожно отвечает Флора и смотрит на меня в зеркало, будто пытаясь понять, не напугана ли я сама.

– У мисс Стоунхаус дурная репутация?

– Не хуже, чем у других, мэм, хотя многие считают, что ее занятия – мерзость в очах Господа.

– И ты так считаешь?

– Если вы не против прямого ответа, я бы сказала, это безбожно, но мне свое мнение иметь не полагается. – Она постукивает пальцами по ручке щетки для волос. – Что-нибудь еще?

– Нет, Флора, спасибо.

Она уходит – в глазах легкая тревога, губы приоткрыты, как будто она хочет еще что-то сказать. И я остаюсь наедине со странным звоном, кругами расходящимся в воздухе, его подхватывает скрип диорамы, и они работают в унисон.

Часы бьют восемь. Я встаю.

Мерцают свечи, все предметы отбрасывают длинные тени, движущиеся так медленно, будто они тоже уловлены этим звоном. Я представляю, как духи бродят по коридорам, туда-сюда, туда-сюда.

Звон отдается в теле, что-то звучит глубоко внутри.

* * *

Я настороже, словно спала, а теперь проснулась. Лампы сегодня горят ровно, будто тоже проснулись, и не мигая смотрят со стен. И у тьмы есть глаза. Небо затянуто облаками, видно только луну. Шаги на потертых коврах тише, пламя свечи почти замерло, хоть я и в движении. Но я стараюсь не поддаваться – все равно мертвых вызвать нельзя.

Я негромко стучусь к Айрис и, войдя, невольно останавливаюсь на пороге: комната освещена так слабо, что почти ничего не разглядеть. В конце концов в полумраке я различаю в середине стол, покрытый черной скатертью. Над ним висит застекленная диорама с маленькими птицами, а на столе лежит, видимо, шар, завернутый в льняную ткань. От блюда с маслом и травами поднимается ароматный дым.

Чаши звенят. Айрис поднимает голову – глаза сверкают, лицо раскраснелось. Если она раньше и казалась мне хрупкой, но сейчас этого сказать никак нельзя.

Они с миссис Норт, как и я, одеты в черное. Миссис Норт подносит мне чашку.

– Что это?

– Пей, Энни, пей, – торопит Айрис. – Поможет.

Я отпиваю горячей настойки и морщусь, она очень горькая.

– Что это?

– Бренди с полынью, розмарином и другими травами. Оно повысит твою способность слышать и видеть то, что находится за завесой нашей жизни.

Я с сомнением смотрю в чашку, но Айрис так серьезна, что ослушание может быть воспринято оскорблением. Я опять подношу чашку к губам, и странная едкая жидкость стекает по горлу. Звон становится тише, я слышу скрип и поднимаю глаза на диораму, которая крутится на сквозняке, головы птиц слегка вздернуты.

Миссис Норт занимает свое место, а во мне вдруг все стихает, как будто я ненадолго оставила тело. Айрис разворачивает шар, и мои пальцы сами тянутся к нему.

– Тебе нельзя его трогать, – говорит Айрис, будто читая мысли. – Только женщинам, в чьих жилах течет кровь Стоунхаусов. – И ее лицо освещает довольная улыбка.

Миссис Норт тушит все свечи, оставив лишь одну.

– Сними перчатки, – велит Айрис.

И они берут мои руки в свои. Погрузившись во мрак, углы комнаты подступают ближе, кольцо наших рук собирает энергию. Я чувствую пустоту, но затем что-то происходит: напряжение Айрис перетекает в меня. Диорама крутится созвучно затухающему звону чаш. Я завороженно смотрю, как по скатерти, по нашим холодным, сухим рукам разливается тьма, и немного успокаиваюсь.

Глаза Айрис горят внутренним огнем. Мое лицо пылает, диорама крутится все быстрее, громче. Затем Айрис и миссис Норт внезапно отпускают мои пальцы.

Айрис кладет обе ладони на шар, судорожно вздыхает и на несколько минут замирает. Я уже думаю, что больше ничего не произойдет, но затем она дует на чучела птиц, и те будто двигаются, шевелят перьями. Это какой-то трюк, решаю я.

Айрис что-то бормочет. У меня стучит в голове, я смотрю в окно – луна ушла. Что-то ощущается в комнате, словно по ней кто-то прошел.

Айрис открывает глаза, широко разводит руки и шепчет:

– Они идут.

В этот момент все освещается, как будто в лампе зажегся фитиль. Шея у меня взмокла. Все это неправда, убеждаю я себя. Так говорила моя тетя, рассказывая, что нас можно убедить поверить в то, чего нет, – стоит лишь посмотреть на игру хороших актеров. Все неправда.

Чувствуя послевкусие настойки, я задумываюсь, не ее ли это действие.

Диорама замирает. Айрис тоже молчит. Глаза ее остекленели, губы беззвучно шевелятся, и я вспоминаю святых и одержимых.

Внезапно Айрис поворачивает голову и смотрит на меня с удивлением и одновременно почему-то с упреком.

– Ты, – шепчет она.

Не знаю, сколько мы просидели, но в конце концов Айрис, вздрогнув, снова смотрит на шар и говорит:

– Они ушли. Мне так холодно, Южанка, так холодно.

Миссис Норт бросается за пледом.

Тяжело опираясь тонкими руками на подлокотники, Айрис медленно встает, как будто внезапно прибавила сорок лет. Так же медленно подходит ко мне и проводит ледяным пальцем по щеке – вроде бы выражение нежности, но в глазах подозрительность и враждебность.

– Ты, – резко повторяет она. – Ты.

– О чем ты? – хрипло спрашиваю я.

Но она, не отвечая, продолжает пристально смотреть на меня, под кожу, минуя скелет, в мягкое, незащищенное нутро.

Миссис Норт уводит ее.

Не слышно больше свиста ветра, шипения огня, но теперь я острее чувствую запах дыма от яблоневых поленьев, лимонного масла и забродившего теста в кадках.

При свечах шар будто дымится. Мне не терпится взять его. Дверь в комнату Айрис закрыта. Сердце у меня сжимается, я протягиваю руки и кладу ладони на шар, как это делала Айрис. Ничего, только гладкое стекло, но затем резкая боль в животе, как будто выдирают внутренности, и меня заливает волной жара.

Охнув, я отдергиваю руки и осматриваю комнату. Никого, но вокруг опять что-то изменилось. Я жалею, что дотронулась до шара, ругаю себя. Будто, прикоснувшись к нему, можно сделать бывшее не бывшим. Какая глупость.

С диорамы медленно, как во сне, опускается и ложится на стол черное перышко, а сзади раздается легкий вздох. Хватит, думаю я и, с трудом встав, иду к выходу.

В коридоре очень темно и все кажется незнакомым. Чтобы идти поскорее, я приподнимаю юбки, думая лишь о том, какое утешение принесет знакомая комната.

Попетляв по коридорам, оказываюсь в южном крыле. Как я сюда попала? Видимо, в смятении свернула не туда. Вернувшись, опять вижу круглое окно. Из тишины, из мрака, куда не достигает свет ламп, доносятся звуки. Во рту пересыхает, и ясно, словно она рядом, я слышу Айрис: «Ты».

И вдруг каменею, оглохнув от собственного осипшего дыхания: в темном конце коридора что-то смутно мелькает.

– Нет.

Я произношу это вслух, но губы при этом неподвижны. Ощущение чужого присутствия не ослабевает, однако, хотя я всматриваюсь до боли в глазах, вижу только заляпанную тенями стену. И все-таки я бегу. Горло стискивает ужас.

Время от времени я останавливаюсь, поскольку сзади чудятся шаги. Только в конце коридора, завидев черную лестницу своего крыла, я, опершись на балясину, могу расслабиться. «Там ничего нет, – твержу я себе, – ничего нет, ничего». В гулком коридоре отдавался лишь звук моих же шагов.

Я резко распахиваю свою дверь и плотно закрываю ее за собой. И тем не менее все кажется, будто в коридоре что-то тихо, быстро движется. Дрожащими руками я зажигаю свечу и звоню.

Однако, постучав, на пороге оказывается миссис Норт. Лицо ее напряжено, озабоченно.

– Миссис Стоунхаус? Я пришла убедиться, что с вами все в порядке. Да вы вся дрожите. – Она берет шаль и осторожно набрасывает ее мне на плечи. – Не позволяйте своему воображению слишком уж разыграться. Не стоит принимать все так близко к сердцу.

У меня стучат зубы, и я с трудом могу говорить.

– Вы слышали, что она мне сказала? «Ты». О чем это?

– Боюсь, я долгие годы слышу от Айрис много странного и необъяснимого. Понятия не имею. – И миссис Норт похлопывает меня по руке.

– Значит, вы думаете, Айрис не обладает спиритическими способностями?

– Ну, я бы так не сказала. У нее действительно есть некие способности. Мисс Стоунхаус слишком часто демонстрировала свою осведомленность о том, о чем никто не говорил вслух. Может, сведения в самом деле доставляют ей духи, не знаю, хотя сама она, несомненно, считает именно так.

Эдвард говорил то же самое, но, конечно, речь идет о случайных догадках.

– Однако, что касается призывания мертвых, я ни разу не видела ничего, что меня убедило бы.

– Мне показалось, я что-то видела. Там, в коридоре.

– И что же? – на удивление серьезно спрашивает миссис Норт.

Я вспоминаю смутное движение и понимаю: то была всего-навсего игра теней и света. Я не верю в привидения. Миссис Норт права.

– Да нет, ничего, – отвечаю я.

Она с упреком качает головой.

– Именно, миссис Стоунхаус. Ничего там не было.

Ее спокойная уверенность дает такое утешение, что мне на мгновение хочется прижаться к ней и рассказать все. Про тебя, свой дом, такую непраздничную свадьбу с Эдвардом, про мой интерес к Эви. Признаться ей, что я не знаю, как научиться любить Джона. Но миссис Норт слегка отстраняется и смотрит на кровать.

– Что это?

Я слежу за ее взглядом, вижу что-то в складке покрывала и широко открываю глаза.

– Перышко, – говорит миссис Норт, и улыбка сходит с ее лица. – Это вы положили, миссис Стоунхаус?

Я мотаю головой. Миссис Норт нерешительно делает шаг назад.

– Черное перо.

Мне не нравится холодок в ее голосе, и я говорю:

– Оно легко могло залететь сюда, когда горничная проветривала комнату. – Миссис Норт молчит, и от выражения ее лица мне становится не по себе. – А по-вашему, как оно тут очутилось?

– Мисс Стоунхаус не делилась с вами своим мнением на этот счет?

– Нет. – И, несмотря на свое желание не слышать того, что может усилить смятение, я ничего не могу с собой поделать. – Расскажите.

– Мисс Стоунхаус полагает, перо – знак того, что к вам приходил дух.

– Но оно могло здесь очутиться и по более земной причине.

– Черное, – продолжает миссис Норт, игнорируя мое замечание.

– И что?

– Черные перья оставляют не все духи. Только тех, кто рано умер. – Она переводит взгляд в коридор и, глубоко вздохнув, собирается с духом. – Черные перья оставляют дети. – Миссис Норт берет меня за руку. – А теперь, миссис Стоунхаус, пора спать. Советую немного бренди, оно вас успокоит.

Теплоты ее как не бывало. Позвонив в колокольчик, миссис Норт встает и торопливо выходит. Я не успеваю даже пожелать ей спокойной ночи, как дверь закрывается.

Мне холодно, и когда появляется Флора, я в самом деле прошу ее принести бренди и зажечь побольше ламп, но даже при свете понимаю, что быстро уснуть не удастся. Я не пойду больше на сеансы. Хватит одного. Ветер задувает в неплотно задернутые портьеры. Я иду к окну их задвинуть. Круглая луна освещает сад, заливая светом статуи львов и верхнюю часть стен, но ее яркость вселяет тревогу.

Я уже готова задернуть портьеры, и тут свеча освещает стекло. На нем написаны два слова. Совсем недавно, судя по тому, что с них стекают капли воды. Отпрянув, я опять звоню в колокольчик. Сердце бешено стучит. Слова отпечатались в мозгу. Слишком легко сломаться под тяжестью всего, что случилось сегодня ночью. Надо сопротивляться. Несомненно, кто-то в шутку написал их днем, рассуждаю я. И чтобы не дай бог не передумать, кончиком пальца размазываю надпись.

Тем не менее, забравшись под одеяло, я широко открываю глаза и опять вижу ее так ясно, как будто она все еще передо мной.

«Я здесь», – было написано на окне. Я здесь.

8

Я просыпаюсь с ощущением бесплотности, как будто стала не толще листа бумаги и меня может унести легчайшее дуновение воздуха. Подхожу к зеркалу – лицо в пятнах. События минувшей ночи кажутся далекими – сеанс, визит миссис Норт, ее рассказ про перья, даже надпись на окне. Как можно было так распуститься? Однако что-то, чему я не могу дать названия, появилось в атмосфере дома. Голова у меня ватная, словно я слишком много выпила накануне.

Флора приносит чай. После ее ухода я иду к окну, все стекла заиндевели. Я возвращаюсь в постель и пью чай. При воспоминании о прикосновении к стеклянному шару покалывает в ладонях. Головокружение, слабость заставляют меня ненадолго опять лечь. Что-то похожее на сон отодвигает прошедшую ночь в область смутных воспоминаний.

В конце коридора раздаются, становятся громче шаги Флоры. Я пытаюсь сесть, но мне не удается. Я опять думаю, опьянела ли я от того напитка с бренди, что объяснило бы не только полет моей фантазии, но и последовавший за ним беспробудный сон.

Опять шаги в коридоре. Снова Флора? Шаги затихают. Я зову ее. Ответа нет. Через несколько секунд шаги удаляются и воцаряется тишина, нарушаемая только шумом дождя, который эхом отдается наверху.

* * *

За завтраком Флора сообщает мне, что Айрис слишком слаба и не может спуститься, и я опять иду к ней по коридорам. Дойдя до круглого окна и вспомнив предыдущую ночь, замедляю шаги и вдруг замечаю портрет Джейкоба, который не видела раньше, поскольку обычно смотрю здесь в другую сторону, в окно. Он необычен тем, что Джейкоб изображен без матери, сидит прямо на табурете, сложив нежные руки на коленях, в одной – костяной слоник.

Я внимательно всматриваюсь в лицо, в голове стучат слова миссис Норт о черном пере. Почти на всех портретах у Джейкоба нетерпеливый или мрачный вид, но тут иначе, и я вздрагиваю, как будто меня ущипнули. Отец изобразил семилетнего сына с откровенно злобным взглядом. И вспомнив слова на стекле, я досадую, что меня так легко вывести из себя.

Джейкоб в самом деле был таким, когда писался портрет, или это интерпретация Эдварда? Но в доме нет ни одного изображения радостного или беспечного Джейкоба. Даже если мальчишке становилось скучно или он уставал сидеть, Эдвард, несомненно, мог воспроизвести улыбку по памяти. Зачем так невыгодно изображать сына?

С пустующей лестницы дует затхлым холодом, и я вдруг чувствую, что не одна. Перевожу дыхание.

– Кто здесь?

В ответ только легкое колебание воздуха. Я иду к лестнице и смотрю в полумрак, на истертые каменные ступени, которые внизу сворачивают и исчезают из виду. Больше я ничего не вижу, но мне почему-то хочется скорее дойти до Айрис.

Они с миссис Норт на своих обычных местах. Айрис ссутулилась, под глазами темные круги, колени покрыты пледом. Она сейчас кажется старше миссис Норт, у которой довольно тревожный вид. Вспоминая «Ты!», брошенное мне Айрис, я смотрю на нее уже несколько иначе.

Подняв голову, Айрис устремляет взгляд в голубое небо, и я смягчаюсь. Понятно, не имея ни друзей, ни общества, она тратит уйму сил на свои фантазии. Я подхожу и целую ее в прохладную щеку.

Стол, на котором лежал шар, теперь придвинут к окну, на нем ваза с цветами. И диорама исчезла. Слава богу, Айрис никогда не узнает, что я дотрагивалась до шара.

– Как ты?

Золовка кажется мне тоньше обычного, перчатки сморщились на пальцах, а щеки ввалились. Трудно представить, что это хрупкое создание всего несколько часов назад излучало такую энергию.

– Сеансы всегда изматывают мисс Стоунхаус, – говорит миссис Норт.

– Ты хорошо помнишь сеанс? – спрашиваю я.

Хотя на самом деле мне интересно только, помнит ли Айрис свое «Ты!» и что оно должно было означать. Она качает головой.

– Нет, наутро я почти ничего не помню.

Можно ли забыть все меньше чем за двенадцать часов?

– Тебе всегда плохо после сеансов?

– Да. Правда, Южанка? – В голосе Айрис печаль.

– Чистая правда, всегда. – Миссис Норт бросает в мою сторону многозначительный взгляд. – Если бы это зависело от меня, мисс Стоунхаус вообще прекратила бы свои занятия.

– Но ты же знаешь, зачем мне это нужно. Много себе позволяешь. Не твое дело.

Айрис с трудом стаскивает плед, отчего дрожит блюдце, и, шатаясь, встает. Я хочу поддержать ее, но миссис Норт жестом останавливает меня:

– Не трудитесь, миссис Стоунхаус, я помогу.

Вернувшись из комнаты Айрис и снова устроившись в кресле, миссис Норт качает головой:

– Сеансы только вредят ей. Но как вы себя чувствуете, позволю себе спросить? Мне показалось, вчера вы были несколько потрясены.

– Просто не знала, что меня ждет. Все нормально, миссис Норт, однако я вспоминаю слова мистера Форстера о том, как Эви ненавидела Гардбридж. Из-за сеансов?

– Он так сказал? – Во взгляде миссис Норт любопытство. – Это верно. Они не давали ей покоя, она считала спиритизм кощунством.

– И поэтому разлюбила дом?

– Частично, полагаю. Надеюсь, вы не составите ей компанию.

– У меня не столь сильная вера. Мистер Форстер говорил еще, что с Эви было трудно. Что он имел в виду?

Миссис Норт вздыхает и откладывает работу.

– Судя по всему, мистер Стоунхаус немного рассказывал вам о своей бывшей жене?

– Почти ничего.

– Он предпочел бы обойтись без наших пересудов.

– Я бы не посягала на вашу деликатность, миссис Норт, но нелегко жить в доме, где столько всего неизвестно. Будь это уместно, я бы расспросила Айрис, но она, что достойно всяческих похвал, полностью предана брату.

Миссис Норт переводит взгляд на дверь в комнату Айрис и понижает голос:

– Ну что ж. Я понимаю, почему мисс Стоунхаус ничего вам не скажет, но понимаю и ваш интерес. – На несколько секунд она, похоже, погружается мыслями в прошлое. – Видите ли, миссис Стоунхаус не была счастлива. Мне кажется, ей с трудом давалась жизнь далеко от города. Она любила общество. Мы, разумеется, совсем не то, а Гардбридж – это и есть мы. – Миссис Норт невесело улыбается. – Она стала непереносима, если, конечно, когда-нибудь была другой. Ссоры не прекращались. Теперь мне думается, поначалу она лишь разыгрывала для мужа спектакль, будто терпимо относится к занятиям Айрис.

– Они не ладили?

– Еще как. Миссис Стоунхаус испытывала прямо-таки отвращение к Айрис, ко всему, что с ней связано.

Меня кольнула жалость к золовке.

– Я слышала, у Эви была какая-то тайна.

Во взгляде миссис Норт появляется настороженность.

– Нам всем есть что скрывать.

– Особая тайна.

Миссис Норт смущенно краснеет.

– Не стану уверять вас, что вы ошибаетесь, но если и так, не мое это дело.

– Несомненно. – Я разочарованно примиряюсь с тем, что не узнаю тайну Эви от миссис Норт, по крайней мере сегодня. – Надеюсь, вы простите мои расспросы, но я прихожу к выводу, что брак Эви и Эдварда не был удачным.

– Вам следовало задуматься об этом с самого начала. Влезть в чужую шкуру, пока та еще теплая? Не знаю. Поначалу молодожены вроде бы были счастливы. Мистер Стоунхаус очень любил жену. Однако через год союз дал трещину. Я по личному опыту знаю, что брак часто не такое уж и счастье, как мы воображаем. Только пожив с кем-нибудь, познаешь истинную сущность человека. – Она пристально смотрит на меня.

Ее слова лишь подтверждают то, что мне уже известно. Может, именно поэтому во второй раз Эдвард женился не по любви? Так у нас хотя бы меньше шансов причинить друг другу боль.

– Джейкоб на портретах тоже не лучится радостью, – говорю я.

– Дети часто становятся главными жертвами несчастных браков.

– Так брак был несчастен?

– Не хочу вам лгать – да, и потребовал страшной дани от миссис Стоунхаус и Джейкоба.

– Какой?

– По мере осложнения их отношений ухудшалось и ее здоровье. Она становилась все раздражительнее, неприятнее, доставляла все больше хлопот.

– Что вы имеете в виду?

– Реже могла держать себя в руках, чаще говорила то, о чем лучше помалкивать.

– Но такое встречается довольно часто. Что же тут хлопотного?

– Миссис Стоунхаус все время находилась в сильном напряжении, на что-то жаловалась, ей вечно что-нибудь не нравилось. Под хлопотами я разумею, что из-за своих огорчений и разочарований она утратила над собой контроль, ее стало трудно выносить. Было больно смотреть, как она менялась, превращаясь здесь в воплощенное страдание.

Меня охватывает неприятное чувство.

– Сын был в основном на ее попечении?

– Слава богу, нет. У него была няня, как и у Джона. Некая миссис Кавана. – Слова миссис Норт звучат довольно резко. – Если честно, она мне не нравилась.

– Почему?

– Не в последнюю очередь потому, что плохо за ним смотрела. Пренебрегала своими обязанностями, бросала его. Мы с мисс Стоунхаус делали что могли, но из-за сеансов Эви Стоунхаус не разрешала Джейкобу посещать нас. Думаю, ей удалось напугать Джейкоба, и под конец мы их почти не видели. Надеюсь, я кое-что вам объяснила.

– Спасибо, очень вам благодарна. – И я меняю тему разговора. – Айрис, кажется, сегодня особенно нехорошо.

– Ей плохо после каждого сеанса.

– Почему, как вы думаете?

Миссис Норт заговорщически наклоняется ко мне.

– Потому что дух, которого она ждет, не приходит.

– Мне не показалось, что Айрис пыталась вызвать какого-то определенного духа.

– Так она говорит, но позвольте с вами не согласиться. Она всегда ждет только одного духа.

– Кого же?

– Свою мать, миссис Стоунхаус.

– Мать? – Я в замешательстве. – Но я думала, у Айрис были прохладные отношения с матерью. Говорят, миссис Стоунхаус недолюбливала дочь.

Миссис Норт плотно сжимает губы.

– Все так.

– И тем не менее она вызывает именно ее.

– О, все настойчивее. Свои послания она отправляет только матери, и, я полагаю, именно по той причине, которую вы упомянули. Айрис не получила от нее любви и признания при жизни и теперь ищет их за завесой смерти.

Я пытаюсь не показать, насколько жуткой мне кажется эта мысль, и спрашиваю:

– А что так настроило мать против дочери? История с духами?

– Отчуждение началось много раньше. После рождения сына миссис Стоунхаус тяжело болела. Я уверена, она не хотела второго ребенка, поэтому с самого начала не приняла дочь. Чем меньше она уделяла внимания мисс Стоунхаус, тем настойчивее та его искала. Мисс Стоунхаус провела множество часов, мастеря матери подарки – носовые платки с вышитыми инициалами, расшитые салфетки – и преподносила их ей почти как священные дары. Но та все выбрасывала, отдавала прислуге или сжигала. Я рада, что могла быть рядом с Айрис и утешать ее.

– А когда Айрис подросла и выявились ее странности, ситуация ухудшилась?

– Можно так сказать, и каждый афронт причинял ей новую боль, но с возрастом любовь мисс Стоунхаус смешалась с обидой.

– Айрис ведь было двенадцать, когда умерла ее мать?

– Да, где-то через месяц ей исполнилось тринадцать – худшая пора жизни во многих отношениях, наше женское тело так меняется. И это время не было благосклонно к мисс Стоунхаус, ее страшно мучили перепады настроения, припадки, сильнее, чем обычно бывают у будущих женщин. – И миссис Норт задумывается.

А я вспоминаю, как Айрис провела пальцем по моей шее, и ощущение грозовой природы ее темперамента.

– Видимо, отношения Айрис с матерью совсем испортились перед смертью последней.

– Вы даже не представляете насколько. Мне стоило невероятных усилий удерживать мисс Стоунхаус от поступков, слов, о которых она впоследствии могла пожалеть. Ее припадки стали причиной серьезных раздоров в доме.

– Мне известно, что мать Айрис долго болела, но чем?

– Ей приходилось бороться со множеством болезней, в конце она страдала от рака.

Я вспоминаю свою тетю.

– Я не понимала, почему Эдвард никогда об этом не говорил. Теперь все прояснилось. Смерть от рака жестока и мучительна.

– О, рак не явился непосредственной причиной ее смерти, но меня не удивляет молчание мистера Стоунхауса. Смерть, выпавшая на долю его матери, стала страшным испытанием.

– От чего же она умерла, если не от рака?

Миссис Норт медлит. Ветер теребит карнизы, в комнату рвется холодный воздух. Миссис Норт отвечает торжественно, можно даже сказать, с почтением:

– Ее унесла не болезнь. Пожар, миссис Стоунхаус, тот самый пожар, который повредил не использующееся больше крыло Гардбриджа.

Мгновение я вижу клубящийся на ветру дым, слышу шум уничтожающего усадьбу огня.

Видимо, видения отразились у меня на лице, поскольку последние слова миссис Норт звучат очень мрачно:

– Несомненно, страшная смерть.

9

Айрис в последний раз смотрит на шар и, стараясь не коснуться стеклянной поверхности, заворачивает его в льняную ткань, чтобы вернуть в голубую комнату. Она плохо помнит минувшую ночь, а миссис Норт рассказала немного.

Гостиная пуста. Энни и миссис Норт ушли. Вязанье компаньонки, все менее ровное, аккуратно лежит на столе, и Айрис ощущает острую нежность и жалость, представив себе боль, которую испытывает Южанка. Подушки хранят вмятины тел, антимакассары сползли со спинок кресел.

Солнечные лучи падают на выцветшие половики. Издалека доносится шум ветра и пение птиц. Айрис приподнимает белую скатерть, покрывающую стол, за которым проходил сеанс, и проводит пальцем там, где сидела Энни. Внезапно приходит отчетливое воспоминание: окаменевшая, бледная Энни, руки лежат на столе, а в глазах ужас.

На лестнице Айрис сворачивает к Энни и стучит. Тишина, однако Айрис уже чувствует, что там никого нет. Она открывает дверь, заходит. Все прибрано, на столе раскрытая книга и стакан. Пыль протерта, пахнет мылом и дымом.

Айрис ходит по комнате, но, не найдя ответов на свои вопросы, выходит и спускается по лестнице. Все начинается по пути к голубой комнате: шар вдруг становится горячим, а воздух дрожит. В ушах у Айрис звенит, и она понимает, что шар не желает возвращаться в шкатулку.

В голубой комнате ледяной холод. Айрис неуверенно поворачивает ключ, открывает крышку шкатулки и осторожно кладет шар в обтянутое бархатом углубление, при этом ее не оставляет ощущение, будто что-то произошло.

Айрис хочет закрыть крышку, и тут, чего не бывало никогда, протягивает руку и прикасается пальцем к стеклу. Дверь захлопывается с такой силой, что дребезжат карнизы. Оконные стекла темнеют, и за спиной кто-то, странно пришепетывая, говорит:

– Будь осторожна, Айрис.

10

Небо обложено тучами, но я тем не менее оставляю гнетуще мрачный дом с намерением найти облегчение среди погнутых ветром деревьев. Потеплело, подлесок и кусты блестят от растаявшего снега, в воздухе пахнет влажным папоротником. Наползающий с холмов туман окутывает пустошь серой пеленой.

Проходя мимо северного крыла, я понимаю: его перестали использовать не из-за самого пожара и вызванных им повреждений, а именно из-за того, что здесь погибла мать Айрис и Эдварда.

Начинается дождь, я разворачиваюсь и быстро иду обратно.

Дойдя до центральной части дома, я поднимаю голову, поскольку мое внимание опять привлекло окно Эви – там кто-то есть. Но кто, если дверь, как правило, заперта? Или горничные все еще убирают комнату?

В холле я снимаю ботинки и бегу по лестнице в надежде застать пришельца, однако дверь не открывается. Я еще раз дергаю ручку – тщетно – и вспоминаю, что в комнату можно попасть и через спальню Эдварда. Пройдя из своей комнаты через гардеробную Эдварда в его спальню, я подхожу к двери в комнату Эви. Она открыта.

Осторожно вхожу. Никого. Шторы плотно задернуты. Я раздвигаю их, и комнату заливает свет. Столы, комоды покрыты слоем пыли. Значит, сюда приходили явно не убираться. Эдвард еще не вернулся, это не он. Айрис? Но ей сегодня неможется.

Я осматриваю комнату в надежде найти хотя бы намек на характер Эви, ее сущность, но не вижу ничего. А чего я ждала, беспорядка? Что в порыве ярости она разбросала все по полу? Нет, вещи спокойно лежат на своих местах. Я выдвигаю ящики трюмо – позвякивают заколки для волос, помады, лосьоны, какие-то флакончики.

Эдвард любил ее. Я не люблю Эдварда, но чувства мои сложны. Я сажусь на стул перед зеркалом, где наверняка часто сидела Эви. В отражении вижу супружескую кровать, где они спали, где она родила Джейкоба и где... умерла от скарлатины? Я благодарна Эдварду за то, что он к моему приезду приобрел новую мебель. Это он распорядился запереть комнату. Чтобы отгородиться от печали и грустных воспоминаний об их браке?

В углу стоит письменный стол, на нем чернильница, коробочка со смолкой, писчие перья. Я с любопытством открываю ящик: стопка бумаги, конверты. Интересно, кому она писала, были ли у нее родственники, друзья?

Упавший на бумагу свет высвечивает на верхнем листе оттиск и крохотные чернильные точки, просочившиеся с предыдущего. Я подношу лист к окну, пытаясь разобрать вдавленные фрагменты слов. Ведь, возможно, это последнее письмо Эви.

Вспомнив хитрость, которой обучилась в детстве, я провожу пальцем по внутренней стенке камина и размазываю сажу по бумаге. Меня, однако, отвлекает стук копыт и скрип колес. Я встаю посмотреть, кто приехал. Дверца экипажа уже открыта, и Эдвард смотрит вверх. Почему он так рано вернулся? Он видел меня в окне Эви? Я в ужасе – не дай бог он узнает о моей дерзости. Отпрянув от окна и засунув лист бумаги в карман, я бегу к себе.

Перед зеркалом поправляю волосы и похлопываю щеки, чтобы они порозовели.

Миссис Форд и незнакомая мне горничная уже в холле. Я выхожу на улицу поздороваться с Эдвардом. Ничто на его лице не выдает, что он видел меня в комнате Эви, и в порыве непослушания я думаю: «А если даже видел, ну и что? Просто зашла посмотреть». Разве не так поступила бы любая женщина на моем месте? Но едва я решила, что беспокоиться не о чем, и прежде чем он успевает опустить глаза, я ловлю его прищуренный взгляд, и сердце начинает стучать как барабан.

* * *

Мы поднимаемся на крыльцо, за спиной в сгущающихся сумерках лошадь бьет копытом. В гостиной Эдвард, отказавшись от кофе и ужина, просит лишь вина, шумно вздыхает и откидывается на спинку дивана, ненадолго закрыв от усталости глаза.

– Почему ты так рано вернулся?

– Заказчик заболел. Так что придется съездить еще. – Он нетерпеливо стаскивает перчатки и протягивает руки к огню. – А ты огорчена моим приездом?

– Нет, – говорю я. – Нет.

Он улыбается. Возможно, я неверно истолковала его секундную прохладность.

– У тебя изможденный вид. Не выспался?

Что бы я ни делала, ни говорила, мне так хочется привнести в наши отношения тепло, которого, в общем-то, нет.

– Ты, наверно, думаешь, в более-менее приличном доме можно хорошо поесть.

– Обычно можно.

Еще раз вздохнув, он протягивает ноги к каминной решетке и достает из кармана сигару.

– Хозяйка говорила без умолку, а голос у нее громкий, резкий. Что заставляет людей столько болтать? И почему болтунам так часто нечего сказать? У меня до сих пор в ушах звенит. А у тебя какие новости? Были ли визитеры, письма? Или нас покинула какая-нибудь горничная?

Не представляю, кого, по его мнению, я могла принимать.

– Нет, никаких визитеров. Появилась новая горничная, я сейчас видела ее в холле. Миссис Форд пришлось кое-кого заменить, но стоит ли об этом говорить. Самая волнующая новость про кошку. Она принесла в дом крысу, та устроила погром в судомойне, потом Бесси, единственная, кто их не боится, ее поймала и размозжила голову о заднюю стену.

Эдвард улыбается:

– Я скучал по тебе.

Сейчас выражение его лица наводит на мысль, что это правда, и мгновение мы смотрим друг другу в глаза, как будто видим что-то новое, а может, измеряем глубину наших иллюзий, не знаю.

– Как прошел сеанс у Айрис? – Теперь Эдвард пристально смотрит на меня.

Чтобы скрыть волнение, я смеюсь.

– Нервно. Должна признать, она, пожалуй, действительно медиум. Возможно, я слишком легкомысленно согласилась присутствовать.

– Надеюсь, она тебя не убедила? Одного медиума на семью вполне достаточно.

– Нет, не убедила.

– Рад слышать. Айрис мне сестра, но матери моего сына не стоило бы разделять ее увлечения.

– Тебе не о чем тревожиться. – Однако прежней убежденности в моем голосе нет.

– У тебя не самый уверенный вид. Ты не хотела туда идти?

– Было интересно посмотреть, но вряд ли пойду еще.

– Спасибо, что сходила. Ты знаешь, я волнуюсь за Айрис, и именно поэтому так хотел, чтобы ты присутствовала на ее сеансе.

– Могу доложить, не произошло ничего, что могло бы вызвать твое беспокойство.

– Рад слышать. Хочу надеяться, так и останется. Я уже говорил, по-моему, сеансы и есть причина ее тревожного поведения, поэтому я был бы тебе признателен, если бы ты все-таки пошла еще и дала мне знать, если заметишь что-нибудь опасное. Я ведь немногого прошу, правда?

Ну как тут отказаться? Однако меня поражает неприязненное чувство, оттого что я дала себе слово больше не ходить на сеансы.

– Ожерелье, как вижу, еще не нашли.

Я качаю головой.

– Прости, пожалуйста, Эдвард.

Он стискивает зубы. Я откидываюсь на спинку стула, как будто Эдвард может выбросить руку и ударить меня.

– Такое очень нервирует прислугу. Нужно сообщить в полицию. Не то что они собьются с ног, но, по крайней мере, если оно где-то всплывет, то может вернуться ко мне.

* * *

Вечереет незаметно, и, к моему удивлению, горничные уже зажигают лампы. В холоде, наступившем после ушедшего с неба теплого солнца, все готовится к ночи – пустошь, Гардбридж. Для меня день выдался не самый удачный. Я не могу избавиться от мыслей про черное перо, про рассказ миссис Норт.

«Я здесь», – кто-то написал на стекле. Я здесь.

Ветер носится по болотам, набрасывается на дом. Молчаливый Эдвард рассеянно, без интереса перелистывает страницы «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». Я с облегчением поднимаюсь в спальню, забираюсь под одеяло и слушаю буйство природы.

Приходит Эдвард, но, даже когда его губы касаются моих, я понимаю, что мыслями он далеко, и после его ухода сама не своя. Меня начинает клонить в сон, как вдруг я вспоминаю о листе бумаги из письменного стола Эви.

Я сажусь, зажигаю свечу и, достав лист из ящика, осторожно разворачиваю его. Читать трудно, сажа неравномерно покрыла продавленные места, но почерк беглый, четкий, и я старательно всматриваюсь в буквы, по необходимости добавляя недостающие.

Когда до меня доходит смысл написанного, я жалею, что дала волю своему любопытству. Господи, лучше бы я этого не делала. Я комкаю лист и бросаю его на угли, как будто огонь в состоянии стереть память о словах Эви.

«Если я как можно скорее отсюда не уеду, боюсь, мне конец».

11

Миссис Норт уехала в город за покупками. Айрис сидит у окна, откуда тянет речными запахами. Первые цветки дрока подслащают приятный дубовый аромат. Снег растаял, и земля поблескивает от талой воды. Утреннее солнце высвечивает ранние подснежники.

Голубое небо будто смеется над обоями, пыльными половиками, безделушками, тяжелыми столами и каминными полками. Первое дыхание весны овевает Айрис, проникая туда, где сохранились вера в ее обещания и ощущение болотистого грунта под ногами.

Гардбридж давит, издевается над ней, и Айрис вдруг охватывает ненависть ко всему этому, к самой себе. Постучав, заходит Энни, и Айрис чувствует жало обиды за то, что имеет и не ценит невестка.

– Доброе утро, Айрис. – И Энни хмурится. – Что-нибудь случилось?

Айрис проводит рукой по мокрой щеке и с изумлением понимает, что плакала. Она утирает лицо, но не может изобразить на нем радость.

– Где миссис Норт? Вы поссорились?

Айрис качает головой.

– Нет, все в порядке, правда. – Ее взгляд опять притягивают подснежники. – В это время года всегда грустно.

– Разреши побыть с тобой. Мне компания не помешает. У тебя отсюда такой чудесный вид.

– Да, правда, – говорит Айрис.

– Тебе часто бывает грустно?

– Нередко. – И, вздохнув, Айрис отворачивается от дразнящей красоты за окном. – Но весной хуже всего, я еще месяц могу хандрить.

– И как долго это длится?

– После... С тех пор, как умерла мать.

«Все из-за этого, все», – думает Айрис.

– В такую погоду дом кажется мрачнее. – И, помолчав, Энни продолжает: – Давай погуляем. Пойдем. Я тебя понимаю, но мне все же кажется, что сидение взаперти если и не трагедия, то не приносит тебе пользы. Попробуем?

– Нет.

Ответ она дает машинально, поднаторев в нем за долгие годы сопротивления.

– Предсказание вовсе не обязательно должно исполниться. Может, оно уже сбылось, когда-нибудь давно. Или тебя снова предупредили духи?

– Именно.

– Что точно они сказали?

– Про бедствия, которые на меня обрушатся.

– Но боль в животе трудно назвать бедствием.

Айрис всматривается в серьезное лицо Энни. Невестка, конечно, не хочет ее расстроить, и она права: боль была неприятна, но на бедствие не тянет. Айрис раздумывает. Беда и впрямь грянула раньше, в ту ночь, когда умерла мать. Хотя воспоминания редко отпускают ее, сейчас они буквально обжигают, еще больше волнуя и без того растревоженные мысли. Но она помнит недавнее предупреждение.

– Ты же не веришь, что духи способны предсказывать.

Энни смущенно ерзает в кресле.

– Наверно, мне трудно уложить это в голове, а потом, они ведь не со мной говорят. – Она мнется. – Хотя я понимаю, как много они для тебя значат. Конечно, нелегко узнавать о том, чего еще не случилось, особенно если оно может испортить всю жизнь. Возможно, у шара, у духов имеются свои причины не хотеть, чтобы ты выходила из дома. Да и вообще, если бы у тебя была возможность, разве ты не переселилась бы отсюда? Кажется, ты говорила, что шар имеет силу только в Гардбридже?

– Он принадлежит Гардбриджу, его нельзя отсюда переносить.

Слова Энни проникли Айрис в самую глубину души. На долю секунды она представила свою жизнь без шара, коридоры, где не слышно шепота, нет приходящих на ее зов духов. Она смотрит на свои руки, слишком худые, бледные, чтобы удержать такие мощные силы. Духи существуют, только пока она здесь. Стоит ей оставить Гардбридж – сердце у нее при этом замирает, – они не выйдут из того, другого мира.

В детстве она вовсе не думала о такой жизни и пришла бы в ужас, если бы кто-нибудь поведал ей ее судьбу. Духи ничего подобного не предсказывали. Айрис мечтала о собственном доме, семье – о будущем, где шара не будет. Верить ли и дальше так же слепо? «Будь осторожна».

Айрис с изумлением слышит собственные слова, не предполагая, что они жили в ней. Она и представить не могла, что когда-нибудь произнесет их:

– Возьми меня погулять.

– Уверена? – Сама же предложив прогулку, Энни вдруг засомневалась.

Айрис снова отворачивается к окну.

– Я больше не могу. Сегодня совсем не могу.

И, произнеся это, она понимает, что каждый день, проведенный в четырех стенах, проходит зря, переполняя ее ощущением утраты.

– Пошли.

Энни берет ее за руку, вытаскивает из кресла и, не давая возможности передумать, быстро ведет Айрис в гардеробную, чтобы найти подходящие ботинки.

Пока Айрис застегивает на щиколотках пуговицы, волна надежды и храбрости отступает, и ее затопляет страх. «Что я делаю?» Крючок не слушается в дрожащих пальцах. Но Энни сама застегивает ей ботинки и тянет в холл. Теперь Айрис не просто бледна, а белая как стена, и только складка твердой решимости напоминает о кратковременном мужестве.

Энни открывает входную дверь, и на Айрис обрушиваются запахи болот, чириканье птиц в небе. Она задыхается, сама не понимая, от восторга или страха.

Энни подталкивает ее к ступеням. Айрис сильно шатает, она сомневается, что ей удастся спуститься.

– Одна за одной, – говорит Энни, осторожно ведя ее по ступеням. – Мы почти внизу.

И правда внизу, понимает Айрис. Переступив черту, отделяющую дом от сада, она судорожно смеется. Страх парализует и вместе с тем веселит.

Внизу Айрис теряет равновесие, Энни поддерживает ее. И вот она стоит под бесконечной синевой, ее затягивает зев пустоши, наполняя ужасом от того, что она наделала, поскольку, конечно же, это была минутная глупость и кара рано или поздно настигнет. Она начинает задыхаться, сердце стучит до боли в груди. «Я умираю», – думает Айрис и, оттолкнув Энни, чуть не упав при этом, почти ползет обратно по ступеням, мечтая лишь вернуться в надежный дом. Энни не отходит от нее. Наконец громко хлопает дверь и Айрис стоит в холле. Однако даже тут ужас не оставляет ее, и она дышит, широко открыв рот.

Ее обнимают руки Энни, сильные, теплые, она слышит нежные слова, и паника постепенно проходит, уступая место слабости от пережитого. Энни бережно ведет ее наверх, наливает бренди и велит выпить.

– Прости. Я не знала, что на тебя это так подействует, – чуть не плачет она.

Немного успокоившись, Айрис говорит:

– Ты не хотела. Единственное, о чем я прошу, это не рассказывать Эдварду и миссис Норт.

– Конечно, если ты просишь. Ты боишься, что-нибудь случится? Согласно предсказаниям духов?

– Не знаю, хотя далеко я, честно говоря, вообще не уходила, не покидала пределов Гардбриджа. Мне не совсем ясно, идет ли в предсказании речь о доме или территории поместья, но одного раза достаточно. Теперь я точно знаю, что больше и пытаться нечего. – От этих слов у Айрис горчит на языке.

Энни перемешивает угли в камине.

– Попросить чая с печеньем? Можем поиграть в карты или поболтать, пока не приедет миссис Норт.

– Я устала. Спасибо за любезное предложение, но, думаю, мне лучше прилечь, а к обеду вернется Южанка.

Айрис смотрит, как уходит Энни, и содрогается всем телом. Какое безумие на нее нашло? Она медленно встает и задергивает шторы, чтобы не видеть дня. В конце концов, можно не причинять себе лишней боли.

* * *

Эдвард в последний раз зовет меня позировать, и это неплохая возможность отвлечься от мыслей об Айрис и ее страданиях, виновницей которых я стала.

Эдвард сегодня рассеян, то и дело что-нибудь роняет, опрокидывает банку с кистями, дважды поправляет положение моей головы с такой силой, что я, вздрогнув, вскрикиваю, а он, похоже, и не замечает.

Меня неотступно преследуют не только слова на окне, но и письмо Эви. Почему она думала, что погибнет? Метания повредившегося рассудка? И я снова вспоминаю намек мистера Форстера на то, что Эви и Джейкоб умерли не от скарлатины. Смотрю на Эдварда, и во мне усиливается холодок подозрения. Нет, нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении. Иначе я точно пропаду. Ведь я не замечала за ним ничего, что могло бы вселять страх в Эви. Если она и боялась, то чего-то другого.

В голове сумятица. Эдвард говорил, у Эви была тайна. А письмо она написала до того, как Эдвард узнал о ней, или после? Мне не хотелось бы так думать, но, может быть, я не разобралась в Эдварде? Познакомившись с ним, я нутром почуяла, что он не из тех, кто решает вопросы грубой силой. Однако жизнь научила меня тому, что подобные наклонности нетрудно скрывать. Никто из знакомых моего отца и не догадывается, что за закрытыми дверями он способен на жестокость.

Я наблюдаю за Эдвардом, как будто по его позе, движениям, по тому, как он смешивает на палитре краски, можно что-нибудь понять. Если бы тиранические наклонности были в его природе, неужели я бы не поняла? А ожерелье? Мой отец пускал в ход кулаки и за менее тяжкие грехи.

Вспоминаю рассказ миссис Норт о первом браке Эдварда, его крушении и задумываюсь, а может, слова Эви – просто фигура речи. Если верить миссис Норт, у Эви пошаливали нервы и она вполне могла в порыве раздражения слишком драматизировать положение дел. Конечно, так оно и было.

По стенам ползет мрак. Наконец Эдвард отступает на шаг от мольберта и разминает спину.

– Смотри, Энни.

У меня затекло все тело, я неуклюже поднимаюсь и подхожу к нему. Холст высотой почти с меня. Я смотрю на себя с удивлением, переходящим в радость. Разумеется, я не такая. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть каждую черточку своего лица, от плавных линий лба и светлых пятнышек на радужке до изгиба губ. Однако самое замечательное – волосы, разметавшиеся вокруг головы подобно черному пламени, а шея и плечи словно фарфоровые – от одного взгляда на них могут появиться синяки.

– Довольна? – К Эдварду вернулось хорошее настроение, и я не могу сдержать улыбки.

Мы идем в жилые комнаты выпить чаю, но в холле он вдруг сворачивает к лестнице.

– Сначала переоденусь, а потом до ужина поработаю в саду. – И он смотрит мимо, как будто, запечатлев мой образ, утратил ко мне всяческий интерес.

Эдвард не пришел и на ужин, и с наступлением ночи я ложусь спать одна.

* * *

Когда я просыпаюсь, дом погружен в полуночную дремоту, часы показывают половину двенадцатого, шторы раздвинуты, в окно, выходящее на болота, виден яркий глаз луны. Сна как не бывало.

У меня возникает внезапное желание снова увидеть свой портрет, посмотреть на себя глазами Эдварда. Или мне просто нужно убедиться, что я существую? Поскольку собственная плоть кажется призрачной.

Взяв свечу, я иду по коридорам, прислушиваясь к легкому шарканью тапочек, пристально всматриваясь в лампы, похожие в темноте на маяки.

Стиснув подсвечник, захожу в мастерскую. Пламя заливает кромешная тьма. Я иду к портрету, огонь вдруг вспыхивает сильнее, и я снова впитываю реальность своего лица, удивляясь тому, что имею какую-то форму. Однако, любуясь собой, я также вижу общее с портретами Эви. Рассматриваю глаза, рот, подбородок и понимаю, что сходство не в чертах. Все дело в неуверенности на лице. Я всегда так смотрела на Эдварда или это появилось недавно?

Делаю шаг назад и опускаю взгляд с лица на белые руки, детали платья, туфли с золотыми пряжками. Затем мое внимание привлекает фон – блекло-серая стена, на которую падают тени. Таинственным образом – цветом, мазками – Эдвард организовал плоскость так, будто за мной еще кто-то сидит. Однако стоило мне это заметить, как фон опять опустел.

Я смаргиваю, смотрю опять и вижу: возле меня, без сомнения, ребенок.

Ладони потеют, я отхожу еще на несколько шагов и замечаю что-то на полу. Обрывок наброска? Но почему-то я знаю, что это не так, и, наклонившись, вижу перо, черное, гладкое до самого шелковистого кончика. Я отшатываюсь. Оно ничего не значит, вообще ничего. Тем не менее из головы не выходит Джейкоб, его ранняя смерть. Дрожа всем телом, я поднимаю перо и, снедаемая дурными предчувствиями, бегу обратно.

Вернувшись к себе, я бросаю перо в огонь. В комнате очень холодно, очень тихо. Пламя свечи дрожит, как и все у меня внутри. Я зажигаю еще одну. В груди тесно, легкие сдавило, и теперь я уже явственно слышу в тишине чье-то дыхание.

Я осматриваюсь, не вижу ничего необычного, но затем с ужасом различаю скрип диорамы. Она все крутится, крутится, наконец биение моего сердца попадает ей в такт.

12

Даже погожий день не в силах отогнать ночные волнения.

После разговора с миссис Форд меня останавливает новая горничная с серебряным подносом, на котором лежит письмо.

– Это вам, мэм.

– Спасибо. Как тебя зовут?

– Марша, мэм.

– Надеюсь, тебе здесь понравится.

В гостиной я с возбуждением беру письмо. Первое, полученное мною здесь. Вероятно, от матери или миссис Брич. И тут я с неприятным удивлением замечаю, что оно уже вскрыто. Меня душит негодование, и я вспоминаю, как отец по-инквизиторски вмешивался в мою личную жизнь, рылся в письмах, дневниках, отыскивая свидетельства, что у меня есть любовник. Он был уверен в этом, и полагал, что я лгу. Отец никогда не верил в правду. Всей душой надеюсь, что Эдвард другой.

Письмо от матери, и я торопливо вынимаю его из конверта, опасаясь плохих новостей.

Убедившись после беглого просмотра, что ни с кем ничего не случилось, я сажусь поудобнее и начинаю читать медленно, смакуя каждую строчку.

«Дорогая Энни», – начинается письмо.

Мать рассказывает о таких знакомых, будничных мелочах, что я борюсь с желанием слишком быстро и жадно проглотить их. Каждая имеет для меня несоразмерную важность: Лиззи упала и разбила кувшин с молоком, у Роберта стригущий лишай, Альберт обжегся, засунув в рот ложку из кастрюли с кипящей кашей, а крысы совсем разбушевались. И я уже слышу куриное кудахтанье на заднем дворе, запах гостиной, шум катящихся по гальке волн. Под конец сердце подпрыгивает от нежданного счастья. Они едут. Все уже собрано, и в пятницу Альберт с Лиззи отправляются в путь.

Моей радости нет предела. Я представляю, как познакомлю их с Джоном, буду закармливать вкусной едой и возиться с ними. Никакой работы, мы сможем играть и гулять сколько душе угодно. Гардбридж внезапно наполняется предвкушением блаженства. Я иду искать Эдварда и нахожу его в библиотеке.

– Один знакомый матери будет в пятницу проездом и по моей просьбе доставит в Гардбридж Альберта и Лиззи.

– Прежде всего успокойся, Энни. – Он явно недоволен. – Тебе следовало бы спросить. Мне сегодня надо вернуться в Лондон, где я останусь по меньшей мере до следующих выходных.

– Я не знала. Но мы ведь это обсуждали. Около недели назад, и ты сказал, что их приезд очень кстати.

– Ни о чем таком мы не говорили, Энни. Я бы запомнил и отложил отъезд, по крайней мере, дождался детей.

Я начинаю сомневаться. Мне кажется, я помню разговор, но из-за недовольства Эдварда уверенность ослабевает.

– Я убеждена, что разговор был, – бормочу я. – Но если нет, прости. Сейчас уже поздно что-то менять. – И через какое-то время добавляю: – Ты не сказал, что вскрыл мое письмо, Эдвард.

Он смотрит на меня с негодованием и одновременно сомнением.

– Ты полагаешь, я сделал это специально? За все время нашей жизни здесь ты не получила ни одного письма, поэтому я ничего и не ожидал. Кроме того, если бы я вскрыл его с намерением прочесть, то уже знал бы новости. А это очевидно не так. Обычная невнимательность.

Я краснею со стыда.

– Прости. Я не должна была тебя подозревать.

– Именно. Мне сдается, ты становишься все более рассеянной и подозрительной. Сначала ожерелье, потом ты воображаешь разговор, которого не было, а иногда смотришь на меня прямо как на врага, а не на мужа. Ты правда считаешь меня врагом? Почему? Ты здесь несчастна? Разве я не обеспечил тебя всем необходимым и больше того? Тебе даже не надо заботиться о Джоне. Не смотри на меня так. Думаешь, я не вижу? Ты почти не бываешь с нашим сыном. Ты вольна жить в свое удовольствие и все-таки несчастна.

Вздрогнув, я возражаю:

– Я счастлива.

– Вид у тебя, однако, совершенно несчастный.

Пропасть, образовавшаяся между нами, слишком широка, чтобы ее перепрыгнуть. Я не могу открыться мужу. При упоминании Джона сердце сжимается от чувства вины и стыда.

– Твоя реакция на вскрытое письмо несоразмерна. – Эдвард всматривается в мое лицо. – Ты заставляешь меня думать, будто что-то скрываешь.

– Я ничего не скрываю, – лгу я.

– Хорошо, пусть будет так.

Но во взгляде его недоверие.

* * *

После обеда мы с миссис Форд начинаем готовиться к приезду детей, и я иду в детские, где они будут жить. Большая комната заставлена столами и сундуками, на которых расставлены игрушки, на окнах пестрые занавески. Картинки с изображениями животных в выцветших рамах украшают стены, на полке выстроились оловянные солдатики. В углу примостилась лошадь-качалка с потрепанным седлом и шеей, заляпанной множеством липких пальчиков. На столе коробка с деревянными игрушками, и я представляю, как через пару лет Джон, усевшись по-турецки на ковре, будет играть здесь у камина.

Ведь к тому времени я преодолею все, что мне сейчас мешает, правда? Может, это страх его потерять? Страх, что если я буду любить Джона так, как тебя, а с ним что-нибудь случится, я просто не перенесу. Или чувство вины, которое, после того как я позволила отнять тебя, так жестоко наказывает меня, перекрывая все пути к сердцу. Несомненно, думаю я, время лечит, и в недалеком будущем я буду сидеть рядом с Джоном, давать ему солдатиков, мы выстроим их в шеренгу и зарядим пушку ядрами. А когда она выстрелит, посмотрим друг на друга, засмеемся и начнем снова. Я пытаюсь утешиться этой фантазией и твержу себе, что все так и будет.

На одном сундуке стоит тисовая шкатулка. Привлеченная ее красотой, я открываю крышку, ожидая увидеть игрушку или какую-нибудь игру, но там малиновка. От времени или света грудка потускнела, в перьях полно моли. Работа Айрис. В глазах нет бусин, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что глаз вообще нет, вместо них маленькие дырочки, и я с отвращением отбрасываю чучело. Интересно, Джейкоб сам его взял или ему подарили? Это он вынул глаза? Меня охватывает желание распахнуть окно и зашвырнуть малиновку как можно дальше. Не желая, чтобы Джон или Лиззи с Альбертом ее нашли, я заворачиваю птицу в тряпку и кладу в карман, чтобы потом сжечь в камине, но, вернувшись к себе, медлю. Не знаю зачем, но я прячу малиновку под бумагой в ящике стола.

На подъездной аллее раздается конский топот, Эдвард садится в экипаж. Он даже не оглядывается, и меня снова охватывает горечь и ощущение поражения.

Но мысли быстро возвращаются к будущим гостям, и я вспоминаю давнее желание Лиззи научиться играть на пианино. Может, пока Эдвард в отъезде, я смогу показать ей азы.

Сегодня так же холодно, как и в тот день, когда Айрис водила меня к шару. В музыкальном кабинете я сажусь на табурет, где наверняка сидела Эви, и провожу пальцем по холодным клавишам из слоновой кости и черного дерева. На пюпитре еще стоит нотный лист, свернувшийся по углам и пожелтевший от времени.

Я представляю тонкую белую руку Эви и нажимаю одну клавишу. Еще раз, сильнее – но в ответ только глухой стук кости о дерево. С удивлением я пробую другие клавиши. Все они мертвые.

Мне становится интересно, и, опустившись на колени, я снимаю нижнюю филенку, заглядываю внутрь и не верю своим глазам: все струны перерезаны, пианино немое. Я потрясенно гадаю, кто мог быть так жесток с прекрасным, драгоценным инструментом. Понятно, не Эви, хотя... Ведь миссис Норт рассказывала: со временем она становилась все более нервной и не всегда была в состоянии обуздывать свой нрав. Так, может, она сама сделала это в порыве ребяческого гнева, хотя и пала главной жертвой бесчинства? Затем я вспоминаю, как вела себя Айрис, когда мы зашли сюда. Она точно знает про пианино. Тогда почему скрывает?

Я торопливо возвращаюсь в центральную часть дома с внезапным желанием еще раз посмотреть на все портреты Эви и Джейкоба. Сравнив их, я смогу составить карту этих коротких жизней. Мне хочется понять, насколько несчастна была Эви, как ею все больше овладевало душевное расстройство.

Обход я начинаю с самых ранних, по моему мнению, портретов. На них Эви одна. Эдвард начал писать Джейкоба только с четырех-пяти лет. На каждом холсте я пытаюсь угадать внутреннее состояние модели, однако не вижу ни гнева, ни уныния, скорее какое-то предчувствие.

В более поздних портретах, сосредоточив внимание на Джейкобе, я замечаю нечеткость при изображении рта, лба, в целом же лицо такое, как будто ребенок только что плакал. Или Эдвард заставлял сына позировать под угрозой наказания? Вряд ли. Скорее всего, Джейкоб даже не пытался сидеть неподвижно. Так и вижу, как он заглядывается на яркое небо и заманчивые болота, отец говорит ему, что осталось не больше десяти минут, а когда Джейкоб начинает ерзать, кричит, и сын принимается плакать. Тогда, извиняясь, поскольку сам не заметил своей резкости, Эдвард берет сына на руки.

Картина у круглого окна вызывает наибольшее смущение. Во взгляде Джейкоба слишком много злости, чтобы на нее было приятно смотреть. Это если не последний, то, несомненно, один из последних портретов. Здесь лицо мальчика уже утрачивает детскую округлость. В линиях подбородка, лба намечается мужчина, каким он мог бы стать.

Под конец я спускаюсь вниз к портрету, о котором думаю чаще, чем об остальных; он висит в одной из редко используемых малых гостиных. Я не раз стояла перед ним; здесь, как мне кажется, Эви красивее всего, однако лицо странным образом лишено выражения. Эдвард изобразил ее бесстрастной, словно замороженной. И Джейкоб словно не связан с ней, словно оба из камня. На сей раз я рассматриваю картину более пристально, взгляд опускается к рукам, и меня будто пронзает: Эви и Джейкоб сцепили их, причем так сильно, что пальцы у Эви побелели.

И тут я понимаю, что прежде видела в ее лице, но не могла определить. Вовсе не растревоженную душу. Эдвард изобразил страх. Она боялась Гардбриджа? Мужа? И я с содроганием вспоминаю пианино.

Солнце ушло, оставив на небе зловещие, нависшие над болотами облака. Я неотступно думаю об Эви. Что-то тут не так, что-то, помимо состояния ее рассудка, неудачного брака, угрожало ей, какая-то реальная опасность. Мысль родилась, стоило лишь мне приехать сюда, но я гнала ее.

Как будто сам дом, само дерево, камень впитали в себя нечто ядовитое, а затем яд, выделяясь, отравлял воздух и тех, кто им дышал. У меня множество вопросов, и, увидев возвращающуюся с судомойни Флору, я интересуюсь:

– Флора, ты знаешь, кто из нынешней прислуги работал в Гардбридже, когда умерли Эви Стоунхаус с Джейкобом?

Вопрос застает ее врасплох, а во взгляде читается удивление, почему я не задала его раньше, будто он и есть самый важный. Я внутренне отстраняюсь, словно ухожу в другую комнату, достаточно далеко, чтобы меня не задел никакой ее ответ.

И все-таки в ожидании его я холодею.

– Никто, – говорит наконец Флора, глядя мне в глаза, и в ее голосе тоже холодок. – Никто из нас здесь тогда не работал, мы все пришли позже.

13

Я иду к Айрис сообщить о приезде Лиззи и Альберта. На болота наплывает вечер. У круглого окна я останавливаюсь и растираю холодные руки. Мне перестает нравиться, как ночь, искажая пространство, меняет усадьбу. Так поврежденный хрусталик глаза, повинуясь собственным законам, уродует предметы.

Постучав в дверь, я вхожу и здороваюсь с Айрис с наигранной теплотой. Мне хочется спросить, кто испортил пианино и чем была так напугана первая миссис Стоунхаус. Однако я боюсь ответов. А если это не Эви перерезала струны? Если Эдвард?

Айрис искренне радуется новостям, и мне приятно доставить ей удовольствие после таких огорчений. Я заражаюсь от нее, и настроение чуть приподнимается.

– А если я им не понравлюсь?

– Понравишься, – уверяю я ее.

– Если их испугают мои чучела?

– Да нет же. Они обожают животных, как все дети. Альберт может часами ждать, чтобы подобраться к живности у дома, а однажды тайком приручил мышку. Правда, потом мать ее обнаружила и вышвырнула. Но лучше, Айрис, не рассказывать им про шар и другие твои способности. Отец непременно узнает и запретит им приезжать.

Айрис кивает.

– Осматривая детские, я наткнулась на одно твое изделие – малиновку. Наверное, это твой подарок Джейкобу?

Айрис хмурится и смотрит на миссис Норт.

– Я прекрасно помню все, что делала, но малиновками не занималась, точно.

– Ах, кажется, ее сделала Эви, помнишь? – помогает миссис Норт.

– Теперь да, когда ты напомнила. Она любила малиновок больше остальных птиц. Ее интерес к таксидермии держался еще долго после того, как она перестала посещать мои сеансы.

При упоминании сеансов у меня разгорается любопытство. Той ночью Айрис, находясь в трансе, что-то бормотала, правда, ничего осмысленного так и не сказала. Единственное ее внятное слово было обращено ко мне. Я не заметила ничего, что можно было бы назвать общением с духами.

– А как духи говорят с тобой? – спрашиваю я.

Айрис оживляется.

– Точно, я ведь тебе не рассказывала. Пойдем.

Она встает и, взяв меня за руку, ведет в спальню. Здесь холоднее, слабый свет не в силах растворить тени. Ни украшений, ни симпатичных картинок, только мертвые предметы, которым Айрис придала видимость жизни.

Она открывает ящик «японского» секретера и дает мне тетрадь в кожаном переплете:

– Открой.

Я листаю страницы, исписанные неаккуратным, а порой безумным почерком.

– Они говорят при помощи моего пера, – объясняет Айрис.

– Не понимаю. – Я пытаюсь вычленить отдельные слова, прочитать какую-нибудь фразу, но все неразборчиво, будто бормотание пьяного. – Они оставляют записи в твоей тетради?

Айрис смеется.

– Нет. После сеансов, хотя в другое время тоже, я впадаю в транс, духи входят в меня и пишут свои послания моей рукой. Почерк разный, потому что духи разные.

– А ты потом что-нибудь помнишь?

– Совсем ничего. Ты, конечно, сочтешь это странностью.

– Я могу чего-то не понимать, но из этого отнюдь не следует, что я считаю тебя странной, хотя признаю, от некоторых твоих занятий мне становится неуютно.

Айрис краснеет, и я не знаю, сердится она или смущена.

– Ты хочешь, чтобы я уехала из Гардбриджа, сестренка?

Мне становится стыдно, но я сама спровоцировала такую реакцию.

– Нет. Без тебя тут будет одиноко.

Айрис смаргивает неожиданную слезу.

– Я так рада, что ты появилась, Энни. Было бы ужасно, если бы мы не подружились.

– А о чем говорят духи?

– Иногда о прошлом, а иногда о том, чего еще не случилось. Мы этого видеть не можем, а они могут.

– И про что из будущего они тебе рассказывали?

Айрис какое-то время молчит, затем с лукавым прищуром шепчет:

– Про тебя, Энни.

Я вспыхиваю. «Она не может знать, – думаю я. – Не может». Но тем не менее мне требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

– И что именно?

Я ищу в ее лице признаки того, что она знает мою страшную тайну. Айрис смотрит на меня с интересом, который заставляет меня задуматься, а не выдала ли я себя без нужды.

– Духи предсказали, что ты приедешь в Гардбридж и привезешь ребенка.

Это, хоть и правда, не бог весть какое откровение. Многие молодые жены рожают первого ребенка во время свадебного путешествия. Однако я разволновалась.

– Может, вернемся к камину? – спрашиваю я, но Айрис неожиданно сильно хватает меня за запястье.

– Я вижу, ты все еще не веришь мне. Моего слова недостаточно? Почему? Они говорят правду, уверяю тебя.

Ее вспышка парализует меня, а Айрис, полностью завладев моим вниманием, продолжает:

– Я докажу. Они показали мне маленькую площадь, где вы с Эдвардом впервые увидели друг друга. Часы пробили одиннадцать, и тебе в ботинок попал камешек.

Я вздрагиваю, вспомнив ту встречу под скупым зимним солнцем. Эдвард в цилиндре, его пустующий экипаж стоит в тени, из ноздрей лошади валит пар. Он как будто ждал меня и, остановившись, впился взглядом в мое лицо. Я почувствовала его возникший интерес. Замедлив шаг, я повернулась к нему в профиль, о котором нередко слышала лестные отзывы. И почему-то, идя к дому с корзинами и свертками, знала, что это только начало.

Переходя улицу, я почувствовала боль: что-то давило на плюсну. Желание наклониться и вынуть камешек было почти непреодолимым, но не хотелось, чтобы меня увидели. Тут городской шум перекрыл бой церковных часов, и я поняла, что опаздываю. Мысль о том, как огорчится мать, погасила зародившуюся было радость.

По спине пробегает холодок. Я и думать забыла об этом. Как Айрис могла узнать? Но недоумение сменяется догадкой. Конечно! Ведь Эдвард тоже там был. И наверняка я потом рассказала ему про камешек. Точно, ведь я пошла дальше, не давая понять, что мне больно, а свернув с главной улицы и осмотрев наконец ногу, обнаружила, что камень поранил ее до крови. Деталь запомнилась, поэтому я и рассказала Эдварду.

Лицо Айрис сияет невинностью. Наверное, Эдвард поделился с ней, она забыла, а позже, в состоянии транса, записала слышанную раньше историю и решила, что ее поведали духи. Иначе быть не могло. Ведь не обладает же она в самом деле даром предсказывать будущее. И все-таки миссис Норт и даже Эдвард признают за Айрис определенные способности. Правда, она не догадалась о моей тайне, а с учетом ее значимости, уверена, и не догадается.

У камина я припоминаю конец истории. Эдвард зашел в магазин, узнал мой адрес, а затем нашел путь к нашей жизни на морском берегу, где даже не было дороги, по которой мог бы проехать его экипаж. Помахивая тростью, он прошел по песчаной тропинке и постучал в дверь. Служанка провела его в гостиную, куда с кухни в утреннем платье вышла мать, которой не хватило времени привести в порядок волосы. А отец сидел в домашней куртке, обсыпанной пеплом.

Несмотря на все это, заметив, как Эдвард смотрел на меня, изучал, я разволновалась. Он мог помочь бежать отсюда, и, когда речь зашла о Гардбридже, о том, где он находится, я точно знала, что поеду туда. Там меня ждала свобода.

– Все было именно так.

И Айрис медленно кивает, приняв мою правду. Однако я не могу больше тянуть.

– Я была в музыкальном кабинете. Оказывается, пианино искалечено.

Смущенное молчание.

– Кто это сделал?

– Не знаю, – отвечает Айрис, а миссис Норт кивает.

Но я им не верю. Меня подзуживает нетерпение.

– Судя по всему, Эви очень любила свое пианино. Значит, когда это случилось, не могла промолчать. Ты говорила, она часто жаловалась.

Айрис мрачнеет.

– Не без этого. Сначала она обвинила Эдварда, а, когда он поклялся ей, что не притрагивался к пианино, меня. Заявила, что я перерезала струны в отместку. Ведь из-за ее неприязни к моим сеансам у нас испортились отношения.

Миссис Норт сердито качает головой.

– Это было так жестоко, так несправедливо. Не удивлюсь, если струны порезала сама миссис Стоунхаус. В последний год она была просто не в себе. Мы с мисс Стоунхаус опасались, что она окончательно потеряет рассудок.

– А струны порезали именно в последний год?

– Насколько я помню, да. Тогда было немало треволнений, и мистер Стоунхаус демонстрировал свой нрав не хуже жены, простите мне эти слова.

Последовавшее тягостное молчание наводит на самые разные предположения. Я оборачиваюсь к Айрис:

– Я думала, вы с Эви рассорились сразу после свадьбы.

– Мы держались друг с другом вежливо, хотя я знала, что она не питает ко мне теплых чувств.

– А кто из прислуги был в доме, когда умерли Эви с Джейкобом? Мне сказали, сейчас никого не осталось.

– Так и есть. Все ушли, – говорит Айрис.

И хотя мне это уже известно, меня опять будто ударили.

– Но почему?

– Скарлатина – надежная гарантия того, что дом опустеет, – отвечает Айрис.

– А Эви и Джейкоб умерли именно от скарлатины?

– А с чего ты решила, что иначе?

– Что-то такое говорил мистер Форстер.

– Не обращай на него внимания. От этого человека одни неприятности.

Если причиной их смерти действительно стала скарлатина, уход прислуги объясним. Но возвращаясь к себе, я испытываю смутное ощущение обмана. Уверенности у меня нет.

* * *

Какой тяжелый день. Мне тревожно при мысли, что, кроме членов семьи, не осталось свидетелей смерти Эви и Джейкоба. Я представляю их на смертном одре, в отсутствие прислуги за ними ухаживают миссис Норт и Айрис. Нависшая тишина, подавляемое, предшествующее кончине ожидание, и Гардбридж раскрывает мрачные объятия очередным жильцам.

В шкафу крутится и поскрипывает диорама. Я опять будто наяву вижу белые невидящие глаза и в приступе раздражения придвигаю к шкафу стул, но, вынимая чучела, стараюсь их не рассматривать. Потом иду в какую-то пустую комнату дальше по коридору и прячу птиц под тряпками.

Мне сразу становится легче, хотя предвидение Айрис того, что я появлюсь в доме, и воспоминания о встрече с Эдвардом еще волнуют. При всей моей симпатии к Айрис она остается одной из причин беспокойства. Вспоминаю рассказ Эдварда о ее сомнамбулизме и гадаю, не она ли написала те слова у меня на окне. Надо запереть дверь, но ключ не проворачивается.

И когда Флора приносит поленья, я говорю:

– Попробуй закрыть замок. У меня не получается.

Она берет у меня ключ, но скоро качает головой.

– Не идет. Может, не тот ключ?

– Проверь, пожалуйста, есть ли у миссис Форд запасной.

– Вы хотите получить его сегодня на ночь?

– Да, пожалуйста.

Она внимательно смотрит на меня и уходит.

Чуть позже стук в дверь – запыхавшаяся Флора.

– Мы искали, миссис Стоунхаус, но запасного ключа от вашей комнаты нет.

– Вот как. – Я нервно смотрю на дверь. – Будешь внизу, попроси миссис Форд позвать слесаря.

– Да, мэм. – Флора переминается с ноги на ногу и не уходит. – Мне кажется, вам следует знать, Марша распространяет слухи про мисс Стоунхаус. Может, вам говорили, ее мать работала здесь еще при родителях мистера Стоунхауса.

– Я не знала. И что она рассказывает?

– Обвинение серьезное. По-моему, будет лучше, если вы сами с ней поговорите. – Она мнется. – Хочу, чтобы вы знали, никто из нас ей не верит. Мисс Стоунхаус все любят, а Марша просто болтает.

Я вздыхаю. Вообще-то на сегодня с меня хватит.

– Спасибо, что сказала. Я поговорю с ней завтра.

14

Марша первая в моем списке, и после завтрака я, позвонив в колокольчик, зову ее.

Сразу видно: она понимает, что попала в переплет.

– Марша, судя по всему, ты распространяешь какие-то сведения про мисс Стоунхаус.

Щеки ее краснеют.

– Пожалуйста, повтори.

Она медлит.

– Я просто повторила то, что мне рассказывала мать.

– Понятно, прислуга всегда не прочь посплетничать о хозяевах, но, по-моему, там что-то серьезное.

– Моя мать была горничной Аннабел Стоунхаус, матери мисс Стоунхаус, она обмывала ее после пожара. – Марша с трудом сглатывает. – И она говорила, на ней были синяки.

– Какие синяки?

– Она говорила, страшные.

– Ты хочешь сказать, миссис Стоунхаус упала и ушиблась?

– Она говорила, это не от падения.

– Лучше ты повторишь мне слово в слово, что говорила тебе мать, Марша.

Та краснеет еще сильнее.

– Она говорила, это ее дочь... мисс Стоунхаус.

– На каком основании она так решила?

– Видела.

– Видела, как мисс Стоунхаус избивала миссис Стоунхаус перед смертью?

– Не прямо перед смертью, а долгие годы. Она говорила, мисс Стоунхаус часто злилась на мать, щипала ее, кусала.

Я с сочувствием думаю об Айрис, несчастной, заброшенной девочке. Может, она и давала волю эмоциям, но я не могу себе представить, чтобы она причинила матери серьезный вред, если вообще когда-нибудь ударила.

– Она была ребенком, Марша. Если иногда и щипала мать, то уже давно вышла из того возраста. А кроме того, это слишком личное, чтобы сплетничать по всему дому.

Губы у Марши дрожат.

– Значит, вот в чем дело. Что-нибудь еще? Лучше все рассказать сейчас, Марша.

– Через несколько дней после смерти Аннабел Стоунхаус ее нужно было переодеть. Ждали фотографа, сделать последний снимок.

– Так.

– И, раздев ее, мать обнаружила на шее синяки.

– После смерти цвет тела меняется. Она не могла ошибиться?

– Она говорила, это были ужасные кровоподтеки. Она решила, миссис Стоунхаус убили, а потом подожгли дом, чтобы скрыть следы.

Я в недоумении качаю головой.

– Если синяки правда были такие ужасные, почему твоя мать никому их не показала? Ничего никому не сказала?

– Я думаю, семья хотела, чтобы миссис Стоунхаус обрела покой.

– Но ты же знаешь, что мисс Стоунхаус не исполнилось и тринадцати, когда умерла ее мать, а чтобы убить человека описанным тобой способом, требуется немалая сила. Девочка ее возраста не могла такого сделать. – Я говорю ледяным тоном. – Чудовищное обвинение, и я поражена, как твоя мать позволила тебе работать здесь, считая, что одна из хозяек дома способна на убийство.

Марша молчит.

– Если бы ты была моей дочерью, я не стала бы подвергать тебя опасности. Не верю ни одному твоему слову.

Марша начинает плакать.

– Марша, – несколько смягчаюсь я, – такие тяжкие обвинения нельзя предъявлять бездоказательно. Если слухи распространятся, репутации мисс Стоунхаус будет нанесен тяжелый удар.

– Простите, – рыдает служанка.

– Ты боишься мисс Стоунхаус?

Она качает головой.

– Она кажется тебе человеком, который может убить?

Марша опять качает головой.

– Ступай и вытри слезы. Меньше всего я хочу, чтобы твои разговоры дошли до мисс Стоунхаус. Ты можешь представить себе, как она будет переживать?

– Вы меня уволите?

– Пока не знаю. Пожалуйста, позови ко мне миссис Норт.

Марша кивает, утирает нос и торопливо уходит.

Я сажусь, откидываю голову и закрываю глаза. Вспышки Айрис, конечно, не могли привести ни к чьей смерти, и все же от того, что я услышала, становится не по себе. Вспоминаю рассказ миссис Норт о неестественно сильной привязанности девочки, которую постоянно отталкивали.

Приходит миссис Норт.

– Я узнала кое-что необычайно тревожное об Аннабел Стоунхаус, – говорю я.

– Что именно? – В глазах миссис Норт неподдельный интерес.

– Мне сказали, на теле покойной видели сильные повреждения. Поговаривают, она была убита до пожара и убила ее Айрис.

– Кто вам такое сказал? – резко спрашивает она и тут же краснеет от своей резкости.

– Марша.

– Ах, эта... Я хорошо знала ее мать. Сколько помню, та тоже была болтушкой. Мистер Стоунхаус будет в бешенстве, узнав об этом.

– Я, разумеется, не поверила, но хотела бы знать, что тогда случилось. Вы же были в доме.

– Прошло столько времени. – Миссис Норт, задумавшись, какое-то время молчит. – Да, Аннабел Стоунхаус часто ходила с синяками, но Марша наверняка не сказала вам, что в последние годы из-за рака у нее изменился цвет кожи. Уверяю вас, никто никого не бил. – От негодования она шумно дышит. – Бедная Айрис. Как будто ее репутация и без того не страдает. Как будто она могла кому-то причинить вред, тем более матери, которую обожала.

– Но вы же говорили, у нее бывали сильные припадки.

– А у кого их не бывает? О, как это несправедливо! – Бывшая няня Айрис чуть не топает ногами.

– Да, конечно, – говорю я.

Миссис Норт шумно дышит, и румянец отступает.

– Простите, если мой ответ показался вам резким. Мне всегда приходилось бороться за мисс Стоунхаус.

– Мне сказали, кровоподтеки видели и на шее Аннабел Стоунхаус.

– Да, у нее часто были синяки на шее. И знаете почему?

Я качаю головой.

– В свое время миссис Стоунхаус уделяла много внимания своей внешности. Когда требовалось, я помогала ей одеваться и нередко видела гематомы на ребрах от тесного корсета и на шее от ее любимых высоких воротников. Они ей не мешали, думаю, она просто не обращала на них внимания.

Я вконец измучена.

– Спасибо.

– Тогда я поговорю с Маршей и миссис Форд. Вопрос нужно решить немедленно, прислуга должна убедиться, что все это чудовищная неправда. Боюсь, мы не можем оставить девушку. Такой человек, глядишь, скоро всех нас обвинит в воровстве, объявит жуликами, да еще растрезвонит на весь свет.

– Согласна.

– Мне страшно подумать, что сказала бы мисс Стоунхаус, услышав эти ужасные, ужасные слухи. Пожалуйста, простите мою эмоциональность. Надеюсь, я не позволила себе никакой неосторожности.

– То, как вы защищаете Айрис, достойно восхищения. Я бы многое дала за такую преданность.

Лицо миссис Норт смягчается, и она хлопает меня по руке.

– Полагаю, вы знаете, что мы все за вас горой. Ну, довольно об этом. – И, наклонив голову набок, она тяжело вздыхает. – Меня не перестает изумлять, сколько драм может разыграться в доме, где так мало людей. Что ни день, то одно то другое.

После ее ухода я поворачиваюсь к окну, и тут до меня доходит. Миссис Норт, конечно, убедительно защищала Айрис, но сейчас вспоминается мгновение, промелькнувшее так быстро, что я даже не уверена, было это на самом деле или нет. Передавая миссис Норт предположение Марши об убийстве Аннабел Стоунхаус, я не заметила в ней никакого потрясения, скорее ужас, который испытывают люди, понимая, что надежно спрятанная правда готова выйти наружу.

* * *

Мелькают дни. Марша ушла, ее место заняла другая служанка, а мои мысли заняты скорым приездом Альберта и Лиззи. Но только в пятницу экипаж наконец-то заезжает на аллею, и я выбегаю встретить их.

Детям помогают сойти. Альберт трет глаза, но Лиззи, хоть и заспанная, с благоговением смотрит на Гардбридж. Я и не подозревала, как соскучилась по ним, и улыбаюсь чуть не плача.

– Альберт, Лиззи. – Я обнимаю их, вдохнув такие знакомые запахи.

Альберт подрос, черты лица стали четче, заострились, щеки начали терять детскую припухлость. Лиззи тоже вытянулась, лицо приобрело некоторую резкость. Я наблюдаю за ними, стараясь уловить перемены, особенно в Альберте, чья чувствительная природа жестоко страдает от гнетущей воли отца.

– Как вы? – спрашиваю я. – Я скучала. Очень. Всех оставили в добром здравии?

Лиззи вываливает последние домашние новости. Альберт робеет, замыкается, проведенное врозь время прибавило ему нерешительности. Когда я завожу его в дом, он, распахнув глаза, смотрит на широченные коридоры, но в гостиной по-прежнему садится рядом поближе ко мне с серьезным видом.

– А можно увидеть маленького? – спрашивает Лиззи.

– Конечно.

Пока я веду их наверх, потом по многочисленным коридорам, они взбудораженно обсуждают новый для них дом.

– Тут как в замке, – заявляет Альберт.

– А малыш далеко живет, – говорит Лиззи, с любопытством взглянув на меня.

В детской никого нет.

– Где же Джон? – спрашивает Альберт.

Я не могу этого объяснить, однако знаю, что он с Айрис, и перевожу дух.

– Наверно, со своей тетей.

– Пойдем туда? Я хочу на него посмотреть, – говорит Альберт.

– Не сейчас, – остужаю его я. – Ему скоро ложиться спать.

– Ты будешь его укладывать? – спрашивает Лиззи.

– Для этого у меня есть няня Агнес.

– А Джон не против? – не унимается Лиззи.

– Нет. – У меня сжимается сердце. – Я покажу вам, где вы будете спать и играть. Там много игрушек.

Этого достаточно, чтобы отвлечь детей от Джона. Они возбужденно осматривают свои комнаты. Внимание Альберта сразу же привлекает лошадка, Лиззи в восторге от игрушечных коров и овец.

Я присаживаюсь на кровать и не могу на них насмотреться.

– Что нового дома?

– Теперь твою работу делает Эллен.

– Но она не как ты, – надувшись, говорит Альберт. – Дергает меня за уши, все время гонит и обзывает назойливой букашкой.

– О, Альберт, – закатывает глаза Лиззи. – Эллен хорошая. У нее столько дел, а ты мешаешься под ногами.

– Вы не привезли мне писем? Может, вас просили что-нибудь передать? – спрашиваю я. – Мама или папа?

Лиззи расчесывает волосы понравившейся ей кукле, а потом одевает ее в платье.

– Папа сказал, он надеется, что ты ведешь себя хорошо.

– От мамы ничего?

А чего я ожидала? Неужто подарка для моего сына, ее законного внука?

– Она этого не заслужила, – передразнивает Альберт отца.

– Тихо! – шипит на него Лиззи.

Я жалею, что спросила.

– У тебя все хорошо? – негромко спрашивает Лиззи, когда внимание Альберта полностью поглотили игрушки.

– Разумеется, – отвечаю я, задумавшись, почему не возмущаюсь предположению, будто у меня что-то может быть не хорошо. Меня обдает волна отчаяния и злости. Я никогда не смогу им угодить.

– У тебя добрый муж? Он тебя уже нарисовал?

– Да, пойдем, я тебе покажу.

Мы идем обратно, Альберт прихватил с собой солдатиков.

В мастерской они ахают и охают.

– О, Энни! – восклицает Лиззи. – Так здорово! А как это – быть замужем за художником? Ты показывала ему свои рисунки?

Я смеюсь.

– Нет. Боюсь, по сравнению с Эдвардом мои способности весьма скромны. Он последний, кому я покажу эту мазню. – Я веду детей к своему портрету и с гордостью говорю: – Вот.

Они смотрят, затаив дыхание.

– Я тоже хочу быть такой красивой, – говорит Лиззи. – Это нечестно.

– Может, ты будешь еще красивее, когда вырастешь большой, как Энни, – предполагает Альберт.

– Заткнись, – огрызается Лиззи.

Я поправляю ей выбившуюся прядку волос:

– По-моему, Лиззи, ты очень красивая. Я подберу тебе кое-какую одежду, возьмешь домой, подгонишь на себя.

Остаток вечера, даже в компании с любимыми братишкой и сестренкой, длится слишком долго, и я с облегчением вздыхаю, когда пора укладываться.

Флора приносит горячей воды, но я сама умываю, расчесываю и переодеваю Альберта в ночную рубашку. Его запах переносит меня домой и пробуждает нежность.

Лиззи при помощи Флоры переодевается в спальне, наконец оба лежат в кроватках. Я зажигаю свечи и хожу по комнате, собирая разбросанную мальчишескую одежду. Дети шепчутся.

– Шептать необязательно, – говорю я. – Вас здесь никто не услышит. – Наклонившись, я целую Альберта в щечку, и меня накрывает волна любви. – Спокойной ночи.

– Папа говорит, ты с ним слишком нянькаешься, – поддевает сестра.

Я подхожу к ней и тоже целую, поправив одеяло под подбородком. Лиззи делает вид, что уворачивается, но на самом деле довольна.

У двери я оборачиваюсь. Личико Альберта на подушках такое маленькое.

– А можно я буду спать с тобой? – спрашивает он.

Если Эдвард вернется раньше и придет ко мне, он не будет в восторге.

– Тебе здесь не нравится? С таким замечательным камином?

Альберт смотрит на меня широко открытыми глазами.

– Нет.

Я смеюсь.

– Но здесь же теплее, чем дома, и такая удобная кровать.

– Мне не нравится, – твердит он.

– Тс-с, – шипит Лиззи.

– Почему? Это правда.

– Что?

– Там... – Он переглядывается с сестрой.

– Что?

– Мальчик. Он смотрел на меня из зеркала... Это был не я.

Я невольно перевожу взгляд на зеркало.

– Ты о чем? Кто там был?

– Не знаю. – И Альберт озадаченно морщит лоб.

Я делаю шаг назад, как будто его слова опалили меня, но спокойно отвечаю:

– Ну какой мальчик, Альберт, ты ошибаешься.

Смотрю на Лиззи. Та молча сосет кончик косички.

– Попроси Лиззи оставить свет.

– Я уверена, это была просто игра теней, но все же, Лиззи, пожалуйста, оставь свет.

Теперь комнату освещает только огонь камина и одна лампа. Солдатики, которых Альберт выстроил на сундуке, и столы отбрасывают слабые тени, и на миг мне кажется, будто на меня смотрит Джейкоб. «Перестань, – говорю я себе. – Немедленно перестань». Выдавив улыбку, я еще раз желаю детям спокойной ночи и закрываю дверь.

В холле ненадолго останавливаюсь. Настенные лампы горят неровно, ветер носится по болотам, стучит дверьми, покоробившимися от холода и неплотно прилегающими к косякам.

Слова Альберта тяжело давят на меня, и тем сильнее, чем упорнее я пытаюсь их опровергнуть. «Ерунда», – говорю я себе и вспоминаю, как в ночь сеанса мне на мгновение показалась человеческая фигура в конце коридора. Но Альберт имел в виду другое. Если... А если это действительно было? И я чувствую, что, согласившись с этой мыслью, я умру от страха, бороться с которым сил не будет.

Вокруг меня, создавая причудливые тени, расплывается чернота. Сердце бьется слишком быстро, не так, как при обычной быстрой ходьбе. У комнаты Эви я останавливаюсь. За дверью как будто стук? Я опять пробую открыть дверь. На сей раз звук другой, но я отчаянно надеюсь, что это ножка стола постукивает об пол на сквозняке, а не что-то совсем другое. И я иду к себе.

Собравшись ложиться, я вдруг слышу скрип диорамы. Но я же вынесла ее в другую комнату. Точно помню, несколько дней назад я придвинула к шкафу стул и вынула диораму.

Я опять открываю дверцу. Все оказывается хуже, чем я думала. Шкаф пуст. Я прислушиваюсь, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони, но скрип кольца на крюке отчетливый. Как такое возможно? Или за стеной еще одна диорама? Я подхожу к окну. Ветер швыряет на стекла струи дождя. За серовато-белыми ветвями деревьев на поверхности пруда блестит глаз луны.

И тут я чувствую, сзади кто-то есть. Я не в силах пошевелиться. Если обернусь, то увижу, как Джейкоб с белым, под цвет березовой коры, лицом с ненавистью смотрит на меня из тени мертвыми глазами. Собрав все силы, я быстро оборачиваюсь.

В комнате никого. Позвонив, я усаживаюсь за туалетный столик и, распустив волосы, начинаю их расчесывать. Свеча выхватывает что-то на зеркале – слова, написанные пальцем, испачканным сажей. Сжавшись от страха, я поднимаю подсвечник и провожу пламенем по стеклу. Если сделать это быстро, все исчезнет. Но надпись не пропадает. Я откидываюсь на спинку стула, и все внутри меня опускается.

«Смотри на меня», – написал кто-то. Смотри на меня.

15

В окна просачивается слабый свет. Я понимаю, что должна радоваться приезду Альберта и Лиззи, но мне не удается подавить ночные чувства. Расчесывая, а затем закалывая мне волосы, Флора болтает про детей, про кухарку, желающую угостить их «чем-то особенным», как она выражается.

– Флора, а в доме есть служанки, которые не прочь подшутить?

Ее будто ударили.

– Не над хозяевами. А что вы имеете в виду?

– Кто-то оставил надпись у меня на зеркале.

– Мало кто из прислуги обучен грамоте, миссис Стоунхаус. А что было написано?

– «Смотри на меня».

Она хихикает.

– Ну, это довольно безобидно и вполне уместно, поскольку перед зеркалом мы этим и занимаемся. Вряд ли кто-то из прислуги. А Лиззи не могла?

Может, она права? Я задумываюсь, но почему-то не представляю Лиззи за таким занятием. Объяснение Флоры должно бы меня успокоить, однако я не в силах забыть уверения Альберта, что он видел кого-то в зеркале. И вот день уже испорчен.

Одевшись, я сразу же иду в детскую. Джон лежит на спине и радостно дрыгает ножками.

– Доброе утро. – Агнес встает. – Юный джентльмен скоро научится переворачиваться.

Я кладу палец ему на ладошку, он обхватывает его и тащит ко рту. Я хотела было спросить, отлучалась ли Агнес ночью, но боюсь подтверждения своим подозрениям. Боюсь думать о том, что они все будут вместе, а я отдельно.

– Приехали мои брат с сестрой, после завтрака мы придем.

– Слышала. Вы, должно быть, очень рады, миссис Стоунхаус. Конечно, приходите в любое время.

Я иду к Альберту и Лиззи. Зеркало стоит лицом к стене.

– Он иначе не засыпал, – объясняет Лиззи. – А ты ведь спал, Альберт, да?

Брат кивает, но под глазами у него темные круги, значит, спал он плохо, если вообще спал.

* * *

– Какой маленький. – Альберт хочет подержать Джона.

Дети садятся, Агнес осторожно сажает Джона сначала к Альберту на колени, потом к Лиззи. Оба страшно довольны.

– А ведь я ему дядя, – важно говорит Альберт. – И всегда буду намного, намного старше.

– Будешь, – смеется Агнес. – Это очень важное звание, как и тетя. – И она улыбается Лиззи.

Я смотрю на Лиззи. Интересно, что она помнит о том времени, когда я носила тебя. Ей было всего три года. Маловато, чтобы помнить или понимать, что происходит, утешаю я себя. Я уверена, родители не стали бы рисковать и что-то объяснять ей. Для ее же блага. Вдруг она кому-нибудь рассказала бы. Вот был бы позор. Но глядя на детей, я еще острее чувствую, что тебя нет.

Ближе к вечеру на аллее раздается стук колес. Я встаю и, оставив детей, иду к главному входу встретить мужа. Хоть на душе тревожно, согретая приездом Альберта и Лиззи, я радушно приветствую Эдварда, а заметив, как он осунулся, обнимаю его.

Он не сразу отпускает меня, и на мгновение в его глазах появляется теплота, правда, тут же исчезает.

– Твои приехали?

– Они в гостиной.

Бесси принимает у него пальто и шляпу.

– Теперь мне нужен только бренди и что-нибудь горячее. В трактире накормили ужасно.

Мы проходим в гостиную, и Лиззи с Альбертом отрываются от игрушек, чтобы поздороваться с Эдвардом. Лиззи, покраснев, делает книксен, а Альберт слегка кланяется. Появляется Бесси с бренди и горячими закусками.

– Ну что, приятель, как тебе новый дом сестры?

– Мне нравится сад и вкусная еда.

Альберт с интересом рассматривает принесенный поднос, и Эдвард, пригласив их разделить с ним трапезу, обращается к Лиззи:

– Надеюсь, ты хорошо устроилась?

– Да, – отвечает Лиззи.

– И чем вы сегодня занимались?

– Мы познакомились с мисс Стоунхаус и миссис Норт.

– Она показала нам голову дрозда и много костей.

Откровенный восторг в глазах Альберта вызывает у Эдварда смех.

– А кроме изучения костей, какие у вас планы?

– Мы поедем в город, и Энни даст нам денег, чтобы мы что-нибудь себе купили, – отвечает Альберт.

– Когда соберетесь, напомни мне, я добавлю пару монет к твоим щедротам.

Эдвард вместе с малышней зажигает лампы во всем доме, во всех его мрачных уголках, а я, перенесясь на годы вперед, представляю, что у нас будет много детей, которых я легко смогу полюбить, и Гардбридж станет пристанищем радости.

* * *

Вечером Альберт, устроившись в кровати с ротой солдатиков, не проявляет признаков тревоги, хотя зеркало по-прежнему стоит лицом к стене.

– И как вам ваш новый зять? – спрашиваю я.

– Я вообще не собираюсь замуж, – говорит Лиззи. – Но если все-таки выйду, то так же, как ты. Кроме твоего мужа, все мужчины ужасные.

– Я ни за что не выйду замуж, – говорит Альберт. – Если только за тебя.

Я обнимаю его.

– Ты ревнуешь к Эдварду?

Он пожимает плечами.

– А у нас завтра будет еще мясо?

– До твоего отъезда точно будет. А теперь спокойной ночи, – говорю я с притворной строгостью.

По пути в гостиную я что-то напеваю и захожу в комнату с желанием продлить собственную радость и поделиться ею с другими. Но Эдвард с суровым лицом ходит взад-вперед.

– Я работал недалеко от Хелмсворта и заехал навестить твоих родителей.

Я вздрагиваю от нехорошего предчувствия.

– Что-то случилось?

– Нет, они в добром здравии. – Какое-то время Эдвард молчит. – Но говорят о тебе с неуважением, Энни, что в очередной раз неприятно меня задело.

Я хочу возразить, но он жестом останавливает меня.

– Не то чтобы ругают тебя бранными словами, это скорее мое ощущение. Я ведь не идиот. Они недовольны тобой. Что породило между вами трещину?

Я понимаю, как опасен разговор, опасно признание. Мне надо отрицать все.

– Ты заметил, что меня не очень любят?

– Я всегда это видел. И думал, ты просто обманула родительские ожидания. Как в свое время моя сестра. – Эдвард подходит так близко, что я чувствую тепло его дыхания. – Но дело в другом, да? Я чувствую... Я чувствую, ты сделала что-то, с их точки зрения, ужасное. Я не знаю чего-то, что должен? Как тебе известно, у меня есть веские причины ненавидеть тайны.

Ложь серьезная, огромная. У меня даже горло заболело от глубины обмана, но я твердо намерена все отрицать.

– А почему твои родители не любили Айрис? И почему, по-твоему, к тебе относились иначе? Моему отцу ближе мальчики, чем девочки, а мать... она никогда меня не любила.

Поразмыслив, Эдвард пожимает плечами, как бы принимая мою версию, но затем смотрит прямо мне в глаза и понижает голос:

– Я рассказывал тебе об Эви. Она оказалась не той женщиной, на которой я женился. И если эта участь постигнет меня снова... Если я решу, что...

Он судорожно хватает воздух и отворачивается, но на мгновение у него появляется выражение, от которого я леденею и понимаю – отчетливо понимаю, – что совсем не знаю своего мужа.

* * *

Неделя пролетает удивительно быстро. Нужно столько всего показать Лиззи и Альберту, а Эдвард несколько раз берет их с собой на рыбалку. По вечерам мы, подавляя зевоту, играем, пока не приходит время ложиться спать. Природа, словно тоже решив поучаствовать, наворожила весеннее тепло.

Как-то утром из-за головной боли я остаюсь у себя, предоставив детей попечению Флоры. Смотрю в окна на Альберта и Лиззи, играющих в роще. Они совсем скоро уезжают, и какая-то доля моего существа хочет уехать с ними. Неужели это правда и я всегда бегу от трудностей?

Дети то появляются, то опять исчезают из виду за березами и вишневыми деревьями. Кружатся, держась за руки. Я помню эту игру. И вдруг мне не двадцать лет, а снова девять, и я с соседскими детьми, их липкие ладошки в моих, я запрокидываю голову, и надо мной вертится небо.

Дети ушли так далеко за деревья, что я вижу лишь мельтешение – то Альберт, то Лиззи. Тени падают на лица, но что-то не так. Я щурю глаза: вот Лиззи, вот Альберт... И тут мне приходится схватиться за подоконник – они не одни. С ними третий ребенок, чуть поодаль, его наполовину закрывают деревья. У меня так кружится голова, что в поисках опоры я прислоняюсь к стене, и детей опять становится двое. Я всматриваюсь до рези в глазах и, хотя вижу только Лиззи и Альберта, в памяти, будто на фотографии, худенький мальчик с пронзительными черными глазами. «Смотри на меня». Теперь эти слова не кажутся такими уж невинными. Я ложусь на кровать, пульс бьется почти в горле.

Стук в дверь, и входит Флора с чистой одеждой.

– Вам нехорошо, миссис Стоунхаус?

Неужели я так ужасно выгляжу?

– Все в порядке, – вру я.

– Но вы такая бледная. Позвольте принести вам чашку шоколада.

Флора приносит шоколад, и, прежде чем взять чашку, я жду, когда она уйдет, иначе будет заметно, как у меня дрожат руки. Я пытаюсь понять, что произошло. Может, это ребенок кого-нибудь из прислуги? Но спрашивать я не буду, потому что ответ знаю. Если бы с детьми играл кто-то еще, мне бы наверняка сказали. Там больше никого не могло быть, а значит, я все придумала. Так же, как и скрип диорамы? Я не собираюсь верить в призраков.

Сомнения не оставляют места ничему другому. Что будет, если я не смогу доверять своим чувствам? В кого же я превращусь? Опять накатывают воспоминания: тебя увезли вечером, и меня, чтобы я не сопротивлялась, чем-то напоили. Я лежала на своей кушетке у печки и смотрела, как искры превращаются в бабочек и садятся на плиту. Пыталась встать, чтобы спасти их от огня, но руки и ноги не слушались, я не могла помочь бабочкам и плакала – не из-за беспомощных воображаемых насекомых, а из-за бабочки внутри меня, подлетевшей слишком близко к пламени.

День, кажется, никогда не кончится, в голове еще стучит. После ужина, издерганная волнениями, я ложусь в постель и сворачиваюсь калачиком. Просыпаюсь от кошмара, в холодном поту. Все лампы, кроме одной, погасли, правда, и та слабо вспыхивает, словно вот-вот потухнет. Занавески раздернуты, видна луна. Я не одна. Господи, тут кто-то есть.

Я поворачиваюсь, но это не призрак. Надо мной наклонилась Айрис, я чувствую ее несвежее дыхание. Глаза угрожающе сверкают, и она почти рычит:

– Ты дотрагивалась до него. Дотрагивалась до шара.

Я отшатываюсь.

– Нет, Айрис, нет.

Но она наклоняется еще ниже и хватает меня за запястье.

– Ты трогала его.

Конечно, она не в себе, в том самом сомнамбулическом состоянии, о котором поминал Эдвард. Она спит и не видит меня, но во сне узнала, что я наделала.

Я отчаянно пытаюсь вырвать руку. У Айрис искривляется лицо, и внезапно появляется выражение точно как у моего отца.

– Ты скверная, – хрипит она. Голос исходит из самого нутра. – Скверная, скверная девчонка и будешь наказана.

Как-то отец ударил меня кулаком в живот, я скорчилась, а потом раздался хруст – порвался рукав, когда он потащил меня по полу. «Скверная, скверная девчонка».

Я дрожу, но продолжаю выворачиваться. Я не хочу будить Айрис. Не дай бог, проснувшись, она вспомнит свои слова.

Вдруг хватка ее ослабевает, руки обвисают, и, развернувшись, она тихо, неуверенно выходит из комнаты.

Я никак не могу прийти в себя. Сквозняк тянет в комнату затхлые запахи. От злости и страха я чуть не плачу, но тут тихонько начинает поскрипывать диорама, и я, зажав уши руками, твержу себе: «Там ничего нет. Там ничего нет».

16

Джордж подгоняет экипаж к самому дому. Флора, улыбаясь, выстилает его коврами и шкурами. Альберт и даже Лиззи вне себя от возбуждения. Я испытываю облегчение от того, что получила возможность отвлечься от событий минувшей ночи, и радуюсь, что не успела встретиться с Айрис.

Невозможно и дальше отрицать тот факт, что Айрис обладает чем-то вроде второго зрения. И это тревожит меня все сильней. А как иначе объяснить ее слова, сказанные мне сегодня ночью? И еще, заерзав на сиденье, я вспоминаю третьего мальчика в роще.

Быстро рассевшись, мы выезжаем из Гардбриджа. Альберт, сидя у окна, болтает ногами, и даже Лиззи стискивает мне руку и целует в щеку. Дорога петляет между болот. Я жду, пока мы отъедем подальше, и только тогда оборачиваюсь на Гардбридж – черную тень на фоне свинцового неба.

Внутри что-то отпускает, как будто я, надолго задержав дыхание, наконец выдохнула. Откинувшись на подушки, я смотрю, как безумствующий на болотах ветер мнет вереск, а высоко в облаках, расправив широкие крылья, парят ястребы.

За разговорами о том, чем мы будем заниматься, время в дороге проходит незаметно. Лиззи с Альбертом все время пересчитывают монеты, прикидывая, что смогут купить, и к моменту, когда экипаж останавливается у постоялого двора и мы, прихватив корзинки, спускаемся, кажется, прошло не больше часа. Поправив кепи, Джордж отводит лошадей отдохнуть, а мы идем к городской площади, полной гомона и самых разнообразных запахов.

Я уже много месяцев не бывала в толпе и после одиночества и монотонности Гардбриджа не знаю, на чем сосредоточиться – на женщинах ли в элегантных нарядах и разноцветных шляпах, на громко рекламирующих свои товары уличных торговцах или ароматах хлеба и жареного мяса, смешавшихся со слабым запахом моря.

– Мне нужно к модистке кое-что заказать. Присоединюсь к вам попозже, – говорю я Флоре и смотрю на часы. – Встретимся здесь через час?

Флора берет детей, и они уходят: Альберт держит горничную за руку, а Лиззи, задрав голову и размахивая корзинкой, что-то взахлеб ей рассказывает.

Магазин с освещенной пестрыми лампочками витриной расположен на главной улице. Меня возбуждает мысль, что я могу позволить себе новые наряды, сшитые по новейшей моде из новейших тканей. Звякает колокольчик, и молодая женщина, вежливо присев и проведя меня к креслу у камина, предлагает напитки и угощение. Я прошу бокал вина, снимаю перчатки и грею руки у огня.

Когда я допиваю вино, в зал заходит женщина в сложного покроя полосатом розовом платье.

– Добрый день, я миссис Трулав, хозяйка. Вы, должно быть, у нас впервые. Я непременно запомнила бы такое прекрасное лицо и фигуру, если бы вы почтили нас своим вниманием прежде.

Я с улыбкой передаю ей свою визитную карточку.

Миссис Трулав смотрит на нее, затем на секунду переводит на меня полный ужаса взгляд, который, однако, быстро микширует дальнейшими комплиментами. И тем не менее, когда я встаю, чтобы проследовать за ней, градус ее предупредительности несколько понижается. Я гадаю, что могло послужить тому причиной. Ей, конечно, известно о смерти Эви Стоунхаус и вторичной женитьбе Эдварда. Или дело в другом? И опять приходят на память слова мистера Форстера, растравляющие все мои сомнения и подозрения.

Хозяйка ведет меня в помещение, где разложены рулоны атласа и бомбазина, расставлены витрины с кружевами, пуговицами, бусинами. С меня снимают мерки, а затем миссис Трулав предлагает оценить качество тканей, рекомендует ту или иную гамму, которая подошла бы к цвету лица, последние модели. Посреди разговора о моде я поднимаю голову и как бы невзначай спрашиваю:

– Я заметила, на вас произвела впечатление моя карточка. Вы не знали, что прежняя миссис Стоунхаус умерла?

Хозяйка салона, метнув на меня взгляд, тут же отводит его.

– Мы знали. Смерть такой знатной женщины вместе с сыном относится к разряду новостей, быстро распространяющихся по округе.

– Она шила у вас?

– О да. Заведение такого класса, как наше, найти нелегко. Как себя чувствует мистер Стоунхаус?

– Хорошо, с учетом обстоятельств. Печальная смерть, вы не считаете?

Миссис Трулав медлит с ответом, внимательно смотрит на меня и, чуть наклонившись, говорит:

– Мы все очень любили миссис Стоунхаус. Если позволите, что это был за несчастный случай?

Меня будто ударили под дых. Я нагибаюсь пощупать край ткани, сделав вид, что вопрос меня не испугал.

– Понимаете, мистер Стоунхаус предпочитает не обсуждать эту тему. Боюсь, я не в курсе всех обстоятельств.

Миссис Трулав кивает.

– Да, разумеется. Бедный мистер Стоунхаус... Возможно, вы надеялись, что мне известны подробности? – В ее глазах жгучее любопытство.

Я вспыхиваю, но молчу. Миссис Трулав продолжает экскурсию, однако я уже не в состоянии ее воспринимать. Когда бьют часы, я испытываю облегчение и, извинившись, с разбегающимися мыслями выхожу на мороз.

* * *

Мы возвращаемся домой, когда над Гардбриджем появляются первые звезды. Я бужу уснувших Альберта и Лиззи и веду их прямо к камину, куда Бесси приносит суп и печенье. Мне не удается отогнать неприятные воспоминания о разговоре в магазине. Если миссис Трулав права и Эви умерла не от скарлатины, тогда мне все лгали. Хоть Эдвард и не хочет об этом говорить, мне необходимо знать.

– Где мистер Стоунхаус? – спрашиваю я у горничной.

– Насколько мне известно, он был в мастерской.

Я застаю его за работой над очередным портретом. На столе пустая бутылка вина.

Эдвард опускает кисть.

– Поездка явно пошла тебе на пользу.

– Эдвард, я узнала в городе кое-что волнительное. Про Эви.

Он тут же занимает оборонительную позицию.

– Ты говорил, она умерла от скарлатины. Но сегодня я слышала другое. Что они с Джейкобом стали жертвой несчастного случая. – Я стараюсь унять дрожь.

Кровь приливает к его щекам, и он резко спрашивает:

– Кто так сказал?

– Модистка, между прочим.

Мне трудно понять, рассержен он или взволнован. Наконец Эдвард вздыхает.

– Рано или поздно ты все равно узнала бы. Я часто думал, может, стоило рассказать тебе с самого начала, но, прав я или нет, факты столь постыдны, что мне не хотелось о них говорить. Я и Айрис запретил вести такие разговоры. Смерть Эви навлекает позор на всех нас, а я несу еще и груз вины.

– Ты о чем, Эдвард? Что с ней случилось?

Его лицо непроницаемо, но за ним чувствуется буря эмоций.

– Эви покончила с собой, Энни. Лишила себя жизни. Теперь ясно?

Какой ужас. Все что угодно приходило мне в голову, только не это. На меня накатывает волна жалости. Знай я правду, не мучилась бы так долго сомнениями. Я подхожу к Эдварду и накрываю его руку своей.

– Я понимаю, почему ты молчал, Эдвард, но право же, ты должен был мне сказать.

– Смерть Эви останется пятном на имени Стоунхаус и на моей репутации до конца жизни.

– Страшная трагедия. Но почему? Почему она сделала это? Насколько я поняла, счастлива она не была, но такое...

– Почему? Откуда мне знать? Я отдаю себе отчет в том, как плохо знал женщину, на которой женился. А под конец... еще меньше.

И все же Эви ненавидела Гардбридж, в семье случались бурные ссоры; наверняка Эдвард не все мне открыл. Тайну, которую она хранила, я не знаю до сих пор. Вдруг передо глазами вспыхивает картина: Эдвард с искаженным яростью лицом наклонился над Эви.

– Ты был здесь? – шепчу я.

Он с изумлением смотрит на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда она покончила с собой, ты был в Гардбридже?

Эдвард начинает сердиться.

– Нет.

Мне становится легче. С состраданием я глажу его по щеке.

– Мне так жаль, Эдвард, так жаль.

В мастерской холодно и темно, он зажег всего пару ламп.

– Попросить принести тебе что-нибудь горячее? И может, разведешь огонь? Так недолго и простудиться.

– Если мне что-нибудь понадобится, я сам позвоню.

Эдвард смотрит на бокал и снова берет кисть, с нетерпением ожидая, когда я уйду, оставив его наедине с работой и, возможно, мыслями. Я ненадолго обижаюсь, но тут же облегченно вздыхаю. Я услышала достаточно, мне нужно побыть одной, все обдумать.

На пороге мастерской меня останавливает неожиданная мысль, и я в ужасе смотрю на мужа.

– Но, Эдвард, если Эви покончила с собой, то как умер Джейкоб?

Справившись с легкой дрожью в руках, он орудует кистью, не глядя в мою сторону.

– Эви утопила Джейкоба, после чего бросилась в реку. – Голос Эдварда до крайности взволнован. – Теперь ты до конца понимаешь, почему я не желал затрагивать эту тему.

17

Я рада, что вечером Эдвард не пришел. Во мне бурлят самые разнообразные чувства. Очень трудно вместить новые факты и трагедию, подтолкнувшую человека к желанию смерти, хотя я и сама помню время, когда боль от жизни казалась почти непереносимой. Но почему она забрала с собой ребенка? Я вижу перед собой портреты, написанные Эдвардом, и ощущаю тяжелую атмосферу дома. Эви ненавидела занятия Айрис, у нее испортились отношения с Эдвардом. Может, она убила Джейкоба, полагая, что так сможет избавить его от невзгод?

Мне до слез жалко Эви и Джейкоба – никто не заслуживает такой участи. В том числе и Эдвард. Как ему удается с этим жить?

Он, однако, решил сохранить портреты Эви. Зачем? Ведь изображения человека, которого хочется забыть, постоянно напоминают о нем. Или он винит себя, а портреты предупреждают, как ужасно все может кончиться? Или же тут что-то другое?

Рассказывая о тайне Эви, Эдвард был не в силах сдержать гнев. Может, он наказывал ее, как меня отец? Да, он всегда держится вежливо, почтительно, но когда я вспоминаю опасный блеск в его глазах, мне... становится страшно.

В комнате опять холодно, лампы рисуют на потолке призрачные тени. Гардбридж будто хранит произошедшие в его стенах ужасные события и заражает своих обитателей. Я возвращаюсь мыслями к видению мальчика в роще, надписям, ощущению чужого присутствия, шепоту, которого не было. А Эдвард? Почему он начинает пугать меня?

Я дрожу, сердце стучит. Чтобы не закричать, зажимаю рот. Приоткрывается дверца в тот страшный отсек памяти, где хранятся воспоминания о твоем появлении на свет, куда я изо всех сил стараюсь не заглядывать. Но один кошмар тянет за собой другой, и вот уже я иду из города, а он уверенной походкой выходит из леса. Не хочу помнить. Не хочу, но видения прошивают меня, как пули, от которых не увернуться. Я почему-то сразу поняла, что сейчас произойдет, даже прежде чем он коснулся меня, и пронзила пугающая ясность: мне придется через это пройти. Кошмары так отчетливы, память припечатывает плоть наподобие татуировки. А потом я лежала истерзанная, навеки в крови.

Несколько оправившись, я, шатаясь, пошла домой. Я была не в себе, в буквальном смысле – он вытолкнул меня из тела. А позже, намного позже, когда тебя у меня забрали, то немногое, что оставалось, исчезло вместе с тобой.

* * *

Следующая неделя пролетает быстрее, февраль остается позади. Луна набирает округлость, скоро мне идти на очередной сеанс Айрис. Наступает день отъезда Лиззи и Альберта. Их явно не печалит мысль о том, что приходится покидать Гардбридж.

Я изо всех сил стараюсь радоваться последнему с ними утру, но постоянно отвлекаюсь. То и дело останавливаюсь у какого-нибудь портрета, пытаясь отгадать, что довело Эви до такого отчаяния, однако воображение отказывает.

Идет дождь. Экипаж нагружают подарками и провизией. Лиззи с Альбертом пьют последнюю чашку шоколада, и миссис Норт с Айрис после пожеланий всего наилучшего берут с детей слово, что они скоро вернутся.

Я так радовалась, когда приехали малыши. Почему же их отъезд не огорчает? Я усаживаю Альберта, и мы ненадолго стискиваем друг друга в объятиях, затем я прижимаю к себе Лиззи. Наконец она раздраженно вырывается и поправляет волосы под шляпкой.

– А ты можешь приехать к нам? И привезти Джона? – спрашивает Альберт.

– Со временем. Надеюсь, вы скажете маме с папой, что отлично провели время с сестрой и у меня все в порядке.

– Скажу, – кивает Лиззи.

– И ты? Тебе ведь было здесь хорошо? – спрашиваю я Альберта, поскольку не уверена в этом.

Альберт смотрит на меня серьезным, задумчивым взглядом, не свойственным пятилетним детям.

– Почему ты не едешь с нами домой?

– Тс-с, – шипит Лиззи.

– Ну что ты такое говоришь! Ты ведь знаешь, мой новый дом теперь тут. Я могу приехать в Хелмсворт только погостить.

Альберт еще раз наклоняется к мне.

– Лиззи не разрешает, но мне хочется знать, кто это.

Лиззи нетерпеливо фыркает:

– Да он все напридумывал.

– Ты о чем, Альберт? Кто – кто?

Кучер торопит ехать, надвигается непогода. Дверцы экипажа захлопываются.

– Кто, Альберт? – не унимаюсь я. – Кого ты имеешь в виду?

Он приоткрывает щелочку.

– Тот, другой мальчик. В доме. Я ничего не напридумывал. Ты что, не видела его, Энни? – Он чуть не плачет, лобик избороздили тревожные морщинки.

Лиззи опускает голову, а мне остается только смотреть, как экипаж, перерезая лучами фонарей струи дождя, катится по аллее и выезжает из поместья.

Я стою неподвижно, пока карета не исчезает из вида, хотя воротник, лицо намокли, хотя скрип далеких колес из-за ливня уже неразличим. В Гардбридж я возвращаюсь не сразу.

Вода хлещет из водосточных труб на видавшую виды террасу. На поверхности пруда скачут капли, и, несмотря на ветер, слышен дикий рев реки.

Глубоко вздохнув, я пытаюсь отогнать ужас – «другой мальчик». Но дверца, которую я всеми силами старалась удержать не просто закрытой, а прочно запертой, со скрипом открывается, и то, что за ней, накатывает на меня, как морской прилив. Вспоминаю слова миссис Брич: «Дурное место». Были и другие предупреждения. Поднимаясь на крыльцо, я словно иду в берлогу к голодному медведю.

Всю оставшуюся часть дня меня мучительно тянет в постель, хочется побыть наедине с собой, но домашние дела требуют внимания. Я отвлекаюсь то на одно, то на другое, наконец после ужина и кофе часы показывают время, когда можно откланяться.

Эдвард поднимает глаза от книги.

– Еще рано.

– Устала, – лгу я.

Он еле заметно пожимает плечами.

– Вижу, ты скучаешь по Альберту и Лиззи. Обязательно пригласи их снова.

Интересно, что они сами на это скажут, думаю я.

Я знаю, что не усну, и когда приходит Флора, прошу у нее настойку от бессонницы. Наконец кладу голову на подушку и проваливаюсь в забытье.

* * *

Мне снится сон. Ночь, я босая иду вдоль северного фасада Гардбриджа, на меня светит полная луна. Тонкий слой снега серебрит землю. Я высоко держу шар Айрис, пытаясь уловить в него свет. Стекло отражает усадьбу: она охвачена огнем, дым вьется в небо, оранжевое пламя освещает окна.

Я иду дальше, мимо дома, в сторону леса. Впереди бежит река, поднимающийся от нее туман перемешивается с клубящимися облаками и, двигаясь на меня, по пути собирает энергию. Это духи мертвых.

Идет снег, снежинки превращаются в птиц. Они взмывают в небо и кружат надо мной, роняя перья. Я крепче сжимаю шар и слышу свой голос: «Я скверная, скверная». Подойдя к реке, бросаю шар в воду. Потом поднимаю голову, мне в рот набиваются перья, и я в ужасе просыпаюсь.

* * *

Одеяло сползло на пол. Мне холодно. Где-то скрипит диорама, я, стараясь не обращать на нее внимания, нашариваю спички, зажигаю свечу, откидываюсь и всматриваюсь в темный угол. Мысли опять с Эви, я вспоминаю ее малиновку. Интересно, а она тоже вложила в грудку птицы послание?

Я иду к столу, достаю сверток из-под бумаги, разворачиваю ткань и кладу чучело на ладонь – маленькое, почти идеальное, если не считать пустот вместо глаз. Ножницами я взрезаю грудку, перья и пыль сыплются на пол, и – надежда меня не обманула – вижу сложенную бумажку.

Слова пылают у меня перед глазами, вызывая волну тошнотворного ужаса.

Я бросаю чучело и записку на угли, добавив поленьев, чтобы их накрыло огнем, а затем опять ложусь в постель, невидящими глазами глядя в потолок.

«Помогите мне, – написала Эви. – Помогите мне, помогите, помогите».

18

Под серо-голубым небом в водянистом, напоминающем о будничных делах свете мягко занимается день. Но в вышине, где облаков нет, видны очертания круглой, как бусина, луны. Флора одевает меня, а я смотрю на свое отражение в зеркале: черты лица заострились, веки отяжелели от бессонницы. Теперь я знаю, миссис Брич говорила про Гардбридж правду. Полная правда даже хуже: меня преследуют призраки, ведь не могу же я и дальше отрицать то, что вижу и чувствую. Альберт тоже его видел. Однако немыслимо признаться Эдварду, что я поверила в привидения. В его глазах я стану продолжением Айрис.

Мое отношение к ней начинает меняться. Правда, не ее вина, что я действительно дотронулась до шара и вызвала Джейкоба. Черные перья...

Я истощена, не только внешне – на мне все болтается, – но и внутри. Похожие недели мучений и растерянности я переживала после твоего рождения, и при мысли о том, в кого опять превращаюсь, неудержимо льются слезы.

В пустых коридорах ощущается накопившаяся энергия луны. Я представляю, как Айрис скоро склонится над шаром. Она ни слова не сказала о своем ночном визите. Интересно, а в тетради с посланиями духов написано, что я дотрагивалась до шара, что отец называл меня скверной девчонкой?

Я иду к Джону и около часа провожу с ним. Когда сын тянется ко мне, прижимается, чувство вины за мою холодность почти непереносимо. Я смотрю на Джона, но вижу только тебя. Ты сейчас в тепле? Кто-нибудь обнимает тебя, когда тебе грустно, вытирает щечки, перепачканные джемом? Укладывает в постель, целует в лоб? Когда Джон, явно проголодавшись, начинает хныкать, я с радостью возвращаю его Агнес и, усевшись за письменный стол, пишу родителям, Лиззи с Альбертом, миссис Брич, старой подруге. Это занятие ощущается спасительно важным, поскольку оттягивает наступление ночи и то, чему суждено случиться. И лишь когда в коридоры заползают тени и слышится звон стеклянных чаш, я понимаю, что деваться некуда.

Эдвард опять в отлучке. Сознательно ли он бежит от сеансов? Я ужинаю в одиночестве, хотя в меня не лезет ни суп, ни вальдшнепы, и служанка, пришедшая убрать со стола, заметив, как мало я съела, спрашивает, хорошо ли я себя чувствую.

Флора помогает мне надеть черное платье, потом я нетерпеливо натягиваю высокий воротник и неудобные манжеты.

– Слышишь? – спрашиваю я.

– Звон прекратился, – кивает она.

– Нет, другой звук.

Отчетливо раздается негромкий скрип.

– Только ветер, – говорит Флора.

– Ну да. – Горничная меня не убедила. – Будто загробный вой.

Лучше бы я не произносила этих слов.

Лампы слабо освещают коридоры, и на каждом шагу я твержу, что надо успокоиться. «Я не боюсь», – вру я себе, но перед дверью Айрис стою так долго, что сил войти почти не остается.

Комната освещена, как и в первый раз, шар на столе. Черные одежды еще больше подчеркивают бледность Айрис. У миссис Норт на лице беспокойство и вместе с тем покорность, но ее питомица опять сияет.

Почти все свечи потушены. Айрис смотрит на завернутый в ткань шар. Я прямой спиной прижимаюсь к стулу, крепко сцепив руки на коленях. В окне над вершинами деревьев виднеется луна.

– Сними перчатки.

И они опять берут меня за руки. У Айрис пальцы холодные, сухие, у миссис Норт ладонь слегка вспотела. Я смотрю на нее: на лбу залегла тревожная складка, во взгляде, направленном на меня, что-то вроде жалости.

На этот раз я сопротивляюсь Айрис, ее накалу. Стараюсь сосредоточиться на небе, но когда она отпускает мою руку, невольно перевожу на нее взгляд.

Она берет шар и неотрывно смотрит на него, пока опять не впадает в транс, – губы беззвучно шевелятся, будто она ведет беседу, слышную только ей. Миссис Норт нервно потирает руки, а я вдруг понимаю, что закусила губу до крови.

Айрис начинает смеяться, почти беззвучно, но ее веселость леденит душу. Миссис Норт нервно ерзает в кресле. Айрис начинает раскачиваться взад-вперед, слезы и одновременно радость образуют на ее лице весьма противоречивую картину. Я не могу отвести от нее взгляда. Вдруг глаза ее расширяются и она с такой силой хватается за стол, что дрожат подсвечники. Сейчас она в самом деле безумна, способна на все.

Айрис оборачивается на меня. Я замираю. Пусть только она ничего не говорит. Я не вынесу.

Вроде бы опасность миновала, но тут ее лицо принимает другое, почти детское выражение.

– Смотри на меня. – Она почти шипит, но голосом ребенка.

«Смотри на меня». Я вспоминаю зеркало и понимаю, что схожу с ума.

Миссис Норт в ужасе. Она останавливает на мне сочувственный взгляд, хотя в нем есть что-то еще. Айрис вздыхает и падает в кресло, на лбу у нее выступили капли пота. Она больше не смотрит на меня. Все позади. Я могу немного расслабиться.

Миссис Норт тяжело поднимается со стула и подходит к Айрис, вернувшейся в реальность. Однако на лице у нее такое недоумение, как будто она предполагала оказаться в другом месте.

Миссис Норт осторожно уводит Айрис в ее комнату и возвращается. Я сижу все в том же положении, сцепив руки на коленях. Ничто на свете не заставило бы меня еще раз дотронуться до шара.

– Вы в порядке, миссис Стоунхаус? – ласково спрашивает миссис Норт.

Я мотаю головой. Какой уж тут порядок.

Миссис Норт звонит в колокольчик и советует мне пересесть поближе к камину, но я не шевелюсь.

Флора приносит бренди.

– Выпейте, миссис Стоунхаус, согрейтесь. – Миссис Норт, как ребенка, ведет меня к огню. – Я понятия не имею, что означали слова мисс Стоунхаус, и вы не обязаны объяснять мне, почему они так сильно на вас подействовали.

Я отпиваю бренди, оно опаляет горло, но это приятно.

Допив стакан, я встаю, представляя путь, который придется пройти до моей комнаты, но сейчас мне надо туда. Зажигаю лампу, надеясь, что ее пламя способно отогнать ночь. Если бы миссис Норт вызвалась проводить меня, я бы не отказалась, но просить не намерена. Такая просьба была бы равносильна признанию в том, что мне очень страшно, – не ей, самой себе.

Я иду очень медленно, в зависимости от расстояния до очередной лампы мрак то сгущается, то рассеивается. Окна дребезжат от воющего на болотах ветра, однако значительно хуже то, что сзади слышны шаги. Я останавливаюсь. Горничная, говорю я себе и иду дальше, хотя ноги горят от желания бежать. Я отошла совсем недалеко от комнат Айрис, но здесь уже намного холоднее. Опять шаги, будто крадущиеся. Сердце стучит. Неожиданно для себя я оказываюсь возле круглого окна, у портрета, с которого так злобно смотрит Джейкоб. У меня не хватает духу поднять на него взгляд, на ребенка, который – какие могут быть сомнения? – вернулся.

И опять тот роковой день, когда, возвращаясь домой, я увидела человека за деревьями. И тогда, как сейчас, мне хотелось бежать. Но я не прибавила скорости, а через какое-то время его медленные шаги подстроились к моим. Потом он пошел чуть быстрее, и мне стало страшно. Страх усиливался, и тем не менее я обернулась, чтобы встретить угрозу лицом к лицу.

Тут воспоминания и реальность сливаются, и когда тихие, как шепот, шаги раздаются снова, я, как и в тот день, четко понимаю: я не одна, кто-то – что-то – следует за мной по пятам.

Я опять останавливаюсь, ужас холодит грудь, шаги позади умолкают в гнетущей тишине. Ярость неведомого существа заполняет все пространство. Я перестаю дышать и стискиваю вспотевшие руки.

Внезапно тишину нарушает человеческий голос, отдающийся в ушах жутким эхом. Айрис.

– Нет! – кричит она. – Нет, нет, нет!

Я прикусываю язык и чувствую во рту вкус крови. Лампа выскальзывает из рук, падает на пол и через секунду гаснет. Задыхаясь от ужаса, я оборачиваюсь.

Никого. Но в конце коридора на стену падает нечеткая тень из бокового прохода – того, кто приближается ко мне, поскольку опять слышны медленные шаги.

Я не могу пошевелиться. По мере приближения тень становится четче и наконец приобретает очертания ребенка. Голос Айрис снова рвет тишину:

– Нет, нет, нет!

Надо бежать, но ноги словно приросли к полу, и я в ужасе смотрю, как из-за стены появляется рука и маленькие белые пальцы обхватывают угол. «Смотри на меня». Я отшатываюсь, с хрустом раздавив стекло лампы. И бегу.

19

Когда я просыпаюсь, комната окутана тенями. Лампы, которые я не гасила на ночь, прочти догорели. Еще не рассвело, хотя заснула я под утро. Сколько я спала? Полчаса? Меньше? Глаза будто засыпаны песком, во рту кислый привкус, в висках стучит. Болит и кружится голова, страшно хочется пить. Я переливаю в стакан всю воду из кувшина и пью. Перед глазами плывет. Джейкоб, думаю я. Джейкоб, убитый своей матерью, вернулся домой.

Я дрожу от холода под одеялом, оно не может меня согреть. Наконец раздаются звуки далеких шагов, топот, стук. Дом проснулся. Но ночь наступит снова, а я не знаю, как ее пережить.

В воздухе слабый запах гнили. Может, Джейкоб и сейчас здесь, в час предутреннего холода, но в слабом свете его призрачный облик не виден. Может, в эту секунду он тянет руку, чтобы дотронуться до меня. Как здорово было бы уехать из Гардбриджа и освободиться от его призрака. Но куда? И конечно, я не смогу забрать с собой Джона. Первого сына я уже потеряла; если потеряю и второго, мне просто не выжить.

* * *

Позавтракав, я иду к Айрис. Разумеется, мое желание рассказать ей о случившемся и утешиться ее объяснениями неосуществимо. Вдруг она поделится с Эдвардом? Если он узнает, что его новую жену, по ее мнению, преследует призрак погибшего сына, это будет слишком жестоко. Он может решить, что я вообще лишилась рассудка. Следовательно, придется сказать, что я больше не хочу ходить на сеансы.

Айрис, ссутулившись, с несчастным видом сидит в своем кресле, но при моем появлении взгляд ее слегка оживляется. Миссис Норт кутается в плед, у нее подавленный вид, а на лице застывшая, неестественная улыбка. В воздухе еще чувствуется ужас минувшей ночи – припадок Айрис, крики, услышанные мной в коридоре.

Я сажусь и жду объяснений – они должны понимать, что я все слышала.

– Как вы себя чувствуете, миссис Стоунхаус? – осторожно спрашивает миссис Норт.

– Хорошо, насколько это возможно, – отвечаю я.

– Ах, Южанка... – Айрис закрывает глаза. – Мне надо лечь, так болит спина. Энни, теперь ты знаешь, что после сеансов я плохая компания.

Миссис Норт встает проводить ее.

Когда за ними закрывается дверь, я тоже встаю и принимаюсь ходить по комнате. На одном столе мое внимание привлекает стопка рисунков. Я начинаю их рассматривать, но взгляд притягивает знакомая шкатулка. Я видела ее в мастерской Айрис, в ней хранятся послания, которые она зашивает в чучела. Шкатулка не заперта, крышка открывается. Я с любопытством вынимаю одну бумажку, разворачиваю ее и читаю: «Прости меня». Беру следующую, еще одну, наконец добираюсь до самого дна. На всех бумажках написано одно и то же. Мне вспоминается рассказ миссис Норт, что Айрис ждет лишь свою мать и обращается только к ней. «Прости меня». Но за что? За раздражительность, жестокость или за что-то пострашнее? Одно количество записок может говорить о тяжком грехе, нуждающемся в прощении. Ведь Марша обвиняла Айрис чуть ли не в убийстве. Я холодею.

К возвращению миссис Норт я спокойно сижу в кресле. Она качает головой.

Я хочу еще раз расспросить ее про болтовню Марши, услышать, что все это глупости, но миссис Норт, всецело преданная Айрис, не скажет мне правды. Однако на языке у меня вертятся и другие вопросы, и, несмотря на настоятельные просьбы Эдварда не обсуждать членов его прежней семьи, я спрашиваю:

– Скажите, каким был Джейкоб?

Во взгляде миссис Норт любопытство, как будто она ожидала услышать от меня что угодно, только не это.

– Джейкоб... Как объяснить... – Ее молчание длится так долго, что я уже собираюсь напомнить ей о себе, но тут она продолжает: – Независимый ребенок, сильный духом. Из-за того, что Эви Стоунхаус не одобряла занятия мисс Стоунхаус, мы редко его видели.

– На портретах Эдварда он выглядит недовольным, даже, мне показалось, сердитым.

– Осмелюсь заметить, в таком несчастном браке, как у его родителей, ребенок вполне может быть недоволен жизнью.

– Эдвард рассказал мне, как умерла Эви... и что она сделала с Джейкобом.

Миссис Норт вспыхивает.

– Я уже гадала, когда вы узнали об этом. Такое не может долго оставаться под спудом. Он сказал вам, что нам было запрещено говорить об этом?

– Да.

– В таком случае рада, что мистер Стоунхаус в конце концов раскрыл тайну. Мне было нелегко утаивать столь важные обстоятельства.

– А вы знаете почему?

– Миссис Стоунхаус, нам в самом деле не рекомендуется вести разговоры об Эви. – И вздохнув, миссис Норт нерешительно смотрит в окно. Затем кладет руки на колени, и взгляд ее становится серьезным. – Я расскажу вам то, что, как мне кажется, могу, но пожалуйста, не говорите мистеру Стоунхаусу.

Я успокаиваю ее.

– Отцы мистера и миссис Стоунхаус дружили, и брак детей считался выгодным для обеих сторон, думаю, с самого начала. Семьи жили далеко друг от друга, и мистер Стоунхаус нечасто видел Эви, но тем не менее влюбился и с нетерпением предвкушал свадьбу. Однако что касается Эви, мне кажется, она, хоть и говорила о любви, вышла замуж за мистера Стоунхауса не по своей воле. Я незнакома с ее родителями. Как и ваши, они сюда не приезжали и, смею предположить, были не особенно близки с дочерью.

Мистер Стоунхаус довольно быстро понял, что Эви его не любит. Вы, конечно, можете себе представить, насколько болезненным стал удар. Когда появился Джейкоб – а родился он, как и в вашем случае, очень скоро, – Эви и к нему не проявляла особого участия. Она регулярно ездила в город и, по-моему, только тогда бывала несколько оживлена. Мне кажется, мистер Стоунхаус... словом, он и в то время еще сильно любил ее, но их брак неминуемо подвергся тяжкому испытанию.

Я с самого начала видела, как старательно Эви пыталась скрыть свою неприязнь к занятиям мисс Стоунхаус и лишь делала вид, что терпит их, поскольку того хотел мистер Стоунхаус. Но со временем она почти перестала ее скрывать. Будучи уверенной в себе женщиной, она всегда высказывалась открыто.

Словом, несколько лет они сохраняли видимость счастливой семейной жизни, хотя миссис Стоунхаус, как я уже говорила, была очень несчастна. С ней было трудно, но в последний год мистер Стоунхаус узнал тайну, о которой вы как-то меня спрашивали. Тайну настолько страшную, что исчезла даже эта видимость. Миссис Стоунхаус все чаще впадала в подавленное состояние, все больше дерзила и под конец была уже сама не своя. Мистер Стоунхаус, казалось, тоже утратил рассудок, его обуревали вспышки гнева. – Тревожная складка на переносице у миссис Норт обозначается явственнее, и я отворачиваюсь, пытаясь скрыть растущее смятение. – Миссис Стоунхаус считала, что в конфликте виновата мисс Стоунхаус, и просила Эдварда переселить ее в город. – Какое-то время миссис Норт молчит. – Я даже не могу осуждать ее. – Она понижает голос. – Понимаете, тайну миссис Стоунхаус выдали духи, а мисс Стоунхаус потом рассказала брату.

Мне становится совсем плохо.

– Так это духи узнали ее тайну?

– Именно.

– А в чем она состояла?

Но миссис Норт качает головой.

– Не могу. Если выяснится, что, несмотря на просьбу мистера Стоунхауса, я все рассказала, хорошего не жди. Пожалуйста, не просите. Вернемся, однако, к истории Эви. Узнав ее тайну, мистер Стоунхаус больше не отпускал жену в город. Ссоры стали еще хуже. Да все стало хуже. А мистер Стоунхаус... Его вспышки бешенства... К тому времени им лучше всего было разъехаться. – Она шумно вздыхает, затем опять понижает голос. – Незадолго до конца миссис Стоунхаус бежала из дома, прихватив Джейкоба. Но прошу вас, держите это при себе.

Я холодею.

– Когда это было?

– За месяц до самоубийства.

– Однако она вернулась?

– Не добровольно, нет. Он ее вернул.

В ее интонации что-то такое, отчего меня переполняет тревога.

– Он?

– Мистер Стоунхаус. И в этом опять поучаствовали духи мисс Стоунхаус. Они сказали ей, куда бежала Эви, а она передала брату. Он тут же выехал и привез их обратно. – Миссис Норт умолкает. Выражение ее лица уже не печально, а сердито.

– А последние недели? – спрашиваю я, вспомнив записку в чучеле малиновки: «Помогите мне».

– То, что ее насильно заставили вернуться, совсем надломило миссис Стоунхаус. Она изменилась до неузнаваемости. Если раньше она была несчастна, то теперь стало очевидно – с ней покончено. Как-то утром мы не нашли их с Джейкобом. Сначала решили, что она опять бежала, но когда уже составили план поиска, их тела обнаружились ниже по течению реки, – они зацепились за корни.

Я смотрю в окно, туда, где воды мчатся по долине. Тревога моя усиливается.

– Она оставила записку?

Миссис Норт смотрит мне прямо в глаза.

– Записки не было.

Я потираю руки, чтобы согреть их.

– Я понимаю вашу реакцию, – говорит миссис Норт. – Ужасная, ужасная история. Конечно, вам нелегко все это слышать, миссис Стоунхаус, особенно после столь волнующей для вас ночи. Вы хорошо себя чувствуете? – Наклонившись, она накрывает мою руку своей. – Надеюсь, вы простите, что я не пришла вам на помощь, но я была нужна мисс Стоунхаус.

– Я не нуждалась в помощи, – лгу я, – в отличие от Айрис.

– Но мы вас слышали.

Я в растерянности смотрю на нее.

– Вы кричали. Вскоре после ухода.

– Но кричала Айрис, не я. Вы ведь помните ее одержимость во время сеанса. И вы с ней были. Я услышала крики, едва уйдя от вас. Это она.

Я не замечаю, как открывается дверь комнаты Айрис. Она стоит на пороге и смотрит на меня пристальным, холодным взглядом:

– Это ты кричала, сестра, не я. Это был твой голос.

* * *

Я лежу в кровати, подтянув одеяло к самому подбородку. Оно тяжелое, но мне все равно холодно. Когда я закрываю глаза, в памяти всплывают крики: «Нет, нет, нет!» Так, значит, это я кричала? И вот уже ночь расползается, и я не понимаю, что произошло на самом деле. Мой мир распадается, кирпичик за кирпичиком, и я не знаю, чему или кому верить. Не Эдварду, не Айрис и уж точно не самой себе.

В доме по-прежнему пахнет гнилью, и после обеда я прошу миссис Форд все как следует осмотреть и выявить ее источник, а также напоминаю про слесаря.

– Да, я уже договорилась, мэм. Думаю, он придет через пару дней. – Она смущенно покашливает. – Я взяла на себя смелость осмотреть замок. Он сломан.

– Сломан? Я не заметила.

– Вы и не могли заметить, миссис Стоунхаус. Я посветила лампой с другой стороны. Поломка внутри. Как будто кто-то разворотил его изнутри инструментом.

Я теряю дар речи.

– Вижу, вы встревожены. Уверена, это случилось давно. Но, будучи у вас, я проверила и другую дверь в комнату.

Она не говорит «дверь со стороны комнаты мистера Стоунхауса», и я восхищаюсь ее тактом.

– Так вот, там тоже сломан замок. Если вы посмотрите со стороны вашей гардеробной, то увидите отметины, которые навели меня на мысль, что кто-то пытался вынуть замок целиком.

– Понятно.

И это понимание становится еще одним поводом для тревоги. Хотя я теперь знаю, что комната Эви располагалась по другую сторону от Эдвардовой, тот факт, что можно сломать замок в любой спальне, радости не прибавляет.

* * *

Эдвард вернулся, и мы ужинаем вместе. Помня слова миссис Норт о его вспышках гнева, я невольно съеживаюсь. Может, я кое-чего не заметила? И совершила страшную ошибку? Мне хочется потребовать, чтобы он рассказал все, в подробностях. Еда застревает в горле. Глядя на руки Эдварда – вот они орудуют ножом и вилкой, потом одна держит бокал, – я слишком легко могу представить себе, как он замахивается в приступе гнева. Не могу притронуться к мясу и заталкиваю в себя лишь кусок хлеба и выпиваю вина, отчего кружится голова.

Эдвард смотрит на меня недовольным взглядом.

– Ты изменилась, Энни. Ты несчастна.

Голос у него усталый, будто вести такой разговор ему не впервой. Вино он пьет, как воду.

– Порой меня немного пугает Айрис. – Я тщетно пытаюсь говорить непринужденно.

– Тебя встревожило что-то во время сеанса?

– Нет, – лгу я. – Возможно, все дело в моем религиозном воспитании. – И, меняя тему, спрашиваю: – Ты рассказывал ей, как мы познакомились? О том дне в Хелмсворте?

Печально улыбнувшись, Эдвард погружается в воспоминания.

– Отлично помню рыночную площадь, твой коричневый плащ с зеленым воротником и зеленую шляпку. Мне сразу захотелось разузнать о тебе побольше. Ты напомнила мне... – Он качает головой. – Напомнила мне о том, что в жизни возможна радость.

Я тоже помню то утро, ветер, гладивший меня по щекам, и свою уверенность в том, что это судьба.

– А ты рассказывал о той встрече Айрис?

– Разумеется. Поскольку у меня не было жены, она выполняла функции хозяйки Гардбриджа и отчитывалась только мне. Мой брак менял ее положение.

Эдвард допивает бокал и доливает еще вина.

– А подробности ты рассказывал? Помнишь, я говорила тебе потом, что мне в ботинок попал камешек, но не хотелось останавливаться и вынимать его, пока ты смотришь?

Эдвард смеется.

– Нет, не помню. Как это на тебя похоже, Энни. Полагаю, ты предпочтешь терпеть сильную боль, нежели дать о ней знать.

Его догадка пугает, я опускаю взгляд, который мог бы выдать меня, и неопределенно пожимаю плечами, не соглашаясь и не споря.

– Значит, ты не рассказывал Айрис?

– Нет, по-моему, нет. Только сейчас вспомнил сам. А она говорила тебе, что рассказывал?

Я не могу ответить. Айрис это видела – ей показали духи. А следовательно, рано или поздно она узнает и то, что я скрываю.

– Энни? – Эдвард поднимается со стула. – Ты белая как полотно. Может, тебе стоит прилечь?

Протянув руку, он дотрагивается до моего лба, и я вздрагиваю. Поджав губы, он отдергивает руку. Хочет что-то сказать, но разворачивается и выходит из столовой, хлопнув дверью.

* * *

До рассвета еще далеко. Что-то выводит меня из глубокого, но беспокойного сна. Я смотрю на столик, где стоит настойка, и размышляю, не выпить ли еще, чтобы ночь поскорее прошла, пока я буду спать. Ветер стих, но запах гнили не просто чувствуется, а стал сильнее. Я сажусь. Раздаются шаги. Я оборачиваюсь на дверь и с ужасом вижу, что она открыта. В коридоре кто-то есть. Задержав дыхание, я жду. Опять шаги. Я прижимаю к груди подушку.

Что-то мелькает в дверном проеме, слишком быстро, я не успеваю рассмотреть. И снова, обратно. Туда – обратно, туда – обратно, шаги по половику все быстрее. Затем они замедляются и на какое-то ужасное мгновение замирают. Становится холодно и мертвенно тихо. Время сворачивается в тугой клубок. Сверкающие на смутно различимом лице глаза смотрят в мои, впиваясь в самую душу.

В воздухе скверна. У меня внутри все переворачивается. Джейкоб.

Потом он исчезает.

20

Наутро бледное небо и чириканье воробьев. Еще холодно, но весна уже меняет природу. Запахи мяса, хлеба, кофе придают уверенности. Я хочу вычеркнуть прошлую ночь, стереть то, что видела в дверном проеме, но, увы, сомнений быть не может. Теперь я знаю: Джейкоб вернулся. Как мне справиться с этим? Как дальше вести жизнь матери, жены, хозяйки дома и постоянно скрывать растущий ужас?

Я знаю, что виновата сама. Дотронулась до шара и вызвала Джейкоба. А вдруг он заглянет в детскую и увидит в своей кровати моего сына, своего отца с другим ребенком на руках? Привидения могут, наверно, смотреть, касаться, что-то чувствовать, но не причинять же вред? И почему именно Джейкоб – из всех, кто здесь жил? Почему не Эви? Я думаю о трагедии мальчика, жизнь которого завершилась в семь лет по вине матери. Пожалуй, из всех печальных историй, произошедших в стенах Гардбриджа, это самая душераздирающая.

Собираясь выйти из комнаты, я останавливаюсь перед дверью. На ковре что-то лежит – очередное черное перо, малозаметное на завитках узора. Откуда оно взялось, гадать нечего: слова миссис Норт оказались чистой правдой. С каждым часом страх становится все ощутимее.

У Айрис меня ждет приятный сюрприз: она одна. Я сажусь, осознавая некоторую перемену в наших отношениях – необязательная дружба осталась позади. Как я могу быть спокойна, зная, что Айрис в любой момент способна узнать то, что я скрываю? Не тайна для меня и ее подозрения. Неужели она думает, я упрекаю ее в криках, нарушивших тишину в ночь сеанса? Холодность золовки это подтверждает. Я перевожу взгляд на ее руки и вспоминаю рассказ о кровоподтеках на шее Аннабел Стоунхаус.

– Где миссис Норт?

– У нее разболелись суставы. Все из-за дождя. Она прилегла.

Голос у Айрис безжизненный.

Мы обмениваемся общими фразами, а я неотступно думаю о Джейкобе.

– Скажи, духи, которые к тебе приходят, похожи на привидения?

Она распрямляется.

– Нет. По крайней мере, не в том традиционном виде, в каком мы представляем себе привидения. Я их не вижу, только чувствую.

– Так всегда было?

– Всегда, а с тех пор как я использую шар, они стали оставлять через меня послания.

– Значит, привидений в Гардбридже никогда не было?

– О, Энни, лишь те, которых легковерные горничные воображают себе зимней ночью в скрипучем доме. Нет-нет, никаких привидений.

– Но что такое привидение, если не дух того, кто с тобой говорит?

– Призрак не то же самое, что привидение. Призрак – это дух, не знающий покоя, он всегда в смятении или приходит с важным посланием. Я думаю, призраки сталкивались при жизни с несправедливостью, несчастьями, жестокостью, а может, ушли отсюда, что-то не договорив.

– То есть призраки несчастны и приходят, когда им нужно что-то сообщить?

– Возможно. Или их тянут сюда собственные горести, как будто они наконец могут обрести покой там, где страдали.

«Смотри на меня».

– Или они приходят, чтобы их признали?

– Может, и так. Чтобы увидели. Узнали об их жизни и несчастьях.

Айрис задумывается.

– А они могут напакостить? – спрашиваю я.

– Ты слышала что-нибудь про полтергейст?

– Это когда двигаются предметы?

– Да. Шумные призраки. Они могут вышвырнуть человека из кровати, бросаться вещами.

– И их можно увидеть? Как призраков?

– Не слышала, чтобы кто-то их видел. Вот последствия их активности – неоднократно.

– А обычные призраки, стало быть, не пакостят?

– О, я этого не говорила.

И зачем я только спросила.

– А плохие, зловредные духи? Тебе не страшно, что, когда ты берешь шар, могут прийти они?

– Такого еще не случалось. Я верю в шар.

«А я нет», – вздрогнув, думаю я. И столкнулась с таким, что мне хватило. Продолжать разговор значило бы выдать себя.

– К чему эти расспросы про призраков, Энни?

Айрис смотрит на меня, и ее мутный взгляд словно прозревает, что творится у меня в черепной коробке.

– Просто интересно, – отвечаю я.

Однако подозрение уже возникло.

Айрис стремительным движением хватает меня за руку. Я пытаюсь вырваться, но она не выпускает, прижимает свою горячую ладонь к моей холодной. Между нами будто пробегает электрический разряд. Я дергаю руку, но мы как бы приклеились друг к другу, у меня нет сил высвободиться.

Айрис поднимает на меня глаза. В них изумление и что-то еще хуже – страх.

– Джейкоб? – шепчет она. – Джейкоб?

Я молчу.

– Я слышу твои мысли. Джейкоб... приходил к тебе?

Айрис отдергивает руку и вытирает ее о платье, словно я заразная.

Лицо меня выдает.

До нее доходит.

– Это когда ты кричала, уйдя от нас. Тогда ты его и увидела. – На ее лице появляется что-то похоже на зависть.

– Ты должна мне помочь, Айрис. Это нестерпимо. Я просто не могу.

Айрис прищуривается.

– Он не сделает ничего плохого. Тебе надо открыться другому миру, параллельному нашему. Ты всего лишь боишься неведомого. Я пыталась помочь, но ты отказываешься верить. Он выбрал тебя. Я бы с радостью поменялась с тобой местами. – Вдруг она хмурится и с сомнением спрашивает: – Он говорит с тобой?

– Нет. А разве призраки могут говорить?

– Могут.

И что бы он сказал, если бы решил заговорить? Наверняка какую-нибудь гадость.

– Он меня ненавидит, – бурчу я.

– Да что ты, Энни! Как он может тебя ненавидеть? За что?

– За то, что я здесь, а его убили. Это все еще его дом, я чувствую. От него исходит зло.

– Нет! Я не верю. – На какое-то время Айрис умолкает. – У него какая-то цель. Но почему он приходит к тебе, Энни, почему к тебе?

– Я и пытаюсь объяснить. Я не хочу с ним говорить, не хочу его больше видеть. Пожалуйста, забери его, пусть он приходит к тебе. Пусть оставит меня в покое. Я не знаю, как с этим справиться.

– Я не могу тебе помочь, но мне необходимо знать. Расскажи мне, что ты видела, в подробностях.

Я начинаю рассказывать, хотя мне крайне неприятен алчный блеск в глазах Айрис.

– Только ни в коем случае не говори Эдварду, – прошу я. – Ты можешь себе представить, как он отреагирует? Вообще никому, даже миссис Норт.

– Эдварду не скажу, но насчет миссис Норт можешь не беспокоиться. Она не выдаст.

– Знаю, Айрис. А на тебя я могу положиться? Ты сдержишь слово?

Она приглаживает волосы. Такая доверительность ей явно по душе.

– Ты ничего не сказала Эдварду о моих... моих припадках, я знаю от Южанки. Спасибо. Я сохраню твою тайну.

Вдруг взгляд ее стекленеет, руки безвольно повисают, и вот она опять в том же полубессознательном состоянии, как и во время сеанса. Мне хочется закрыть уши. Я не хочу ее слышать, но Айрис говорит:

– Все плохо. Все не так.

* * *

Флора приносит еще лампы, и комната освещается полностью. Если я всю ночь буду читать, то выдержу, хотя мысль о ближайших часах гулко стучит внутри. Когда Флора уходит, я капаю в ложку настойку.

Время идет, очертания предметов расплываются. Тело обмякает, словно наполняясь воздухом, а вскоре и разум воспаряет над заботами и тревогами. Все становится неважным. Я больше ничего не знаю.

Что-то меня будит. Я в ужасе смотрю на дверь, но она, слава богу, закрыта. Чей-то плач. Голос не Айрис, ребенка. Джон. Он скоро перестанет. Агнес его успокоит, думаю я, но плач продолжается. Я сажусь и, спустив ноги, тянусь за халатом. Мысли шевелятся с трудом, наполовину утопая во сне. Джон. Мне надо к нему.

Я нашариваю ногами тапочки, осторожно приоткрываю дверь и прислушиваюсь. Тишина, затем опять плач. Высоко подняв лампу, чтобы она осветила как можно больше пространства, я быстро иду к черной лестнице.

Пол скрипит под ногами, лунный свет из потолочного окна заливает лестничную площадку. Стоит мертвая тишина, трудно вообще представить себе какие-то звуки. У детской я прижимаюсь ухом к замочной скважине, надеясь услышать Агнес. Ничего.

Приоткрыв дверь, я заглядываю в комнату. Пламя свечи отражается на прутьях кроватки. Джон ворочается и, вытянув пухлую ручку, устраивается поудобнее. Я закрываю дверь. Он вообще не плакал. Мне все почудилось.

Я возвращаюсь в свою комнату, где опять стоит сильное зловоние. И снова этот плач, громкий, назойливый, как жужжание голодного комара. Я беру лампу и открываю шкаф.

Как будто материализовав мои мысли и страхи, вернулась диорама. Она крутится, распространяя гнилостный запах. Лампа высвечивает слепые белые глаза птиц, блестящие перья и кожу. Положение птиц неестественное, перья плавно падают на пол. Меня тошнит.

Зажав нос, я придвигаю стул, чтобы отцепить диораму, но вонь такая, что приходится отступиться. Кто мог знать, куда я спрятала диораму, и вернуть ее на место? И я представляю, как маленькие белые руки Джейкоба тянутся к крюку.

Я захлопываю дверцу, открываю окно, затем мажу ноздри одеколоном и ложусь в постель. Вспоминаю плач и понимаю, что плакал ребенок постарше, не Джон. Меня трясет от холода. И тут плач раздается снова. Я затыкаю уши, но плач погибшего ребенка, ставшего призраком, уже внутри.

Опять беру пузырек со снотворным и накапываю в ложку побольше. «Помоги мне». Откинувшись на подушку, я прошу Вселенную положить конец моим мучениям, но глубоко внутри вспенивается терзающая боль: жалость к ребенку, который даже после смерти страдает и плачет так, что сердце может не выдержать.

21

Джордж уносит диораму, и я, спустившись, устраиваюсь у камина. Входит Эдвард в дорожном костюме.

– Я уезжаю, Энни.

Он ждет моей реакции, однако я не в состоянии ни сказать, ни спросить ничего путного. Мне едва хватает сил на вежливый ответ. Он смотрит на меня с таким недовольством, что я вздрагиваю, а затем резко разворачивается и почти выбегает из комнаты, не произнеся больше ни слова. Чуть позже в комнату влетает Айрис. Она воодушевлена, что еще больше портит мое и без того скверное настроение. Я отворачиваюсь. Неужели ей совсем наплевать на ту, кого она называет сестрой?

При виде меня у нее на лице появляется беспокойство, правда, оно тут же исчезает. Не успеваю я открыть рот, как Айрис говорит:

– Я отправила миссис Норт по делам и решила посидеть с тобой. Только и думаю о том, что ты мне рассказала. Надо поговорить. Да, я знаю, ты дотрагивалась до шара, а значит, у тебя появилась способность вызывать духов так, как я не умею.

Она знает. И что еще она знает? Как она может так легко говорить об этих ужасных мерзостях?

– Я вижу, ты не хочешь разговаривать, но хотя бы выслушай, Энни, пожалуйста.

– Я хочу только одного – чтобы он ушел.

Она наклоняется ко мне.

– Но это же дар. Бесценный дар. Подумай сама, ведь если ты можешь вызвать Джейкоба, то и других тоже. Я бы все отдала за такую возможность.

– Нет, Айрис. Категорически нет. Я ни за что не стану этого делать.

– Но ты можешь вызвать мою мать. – Она переводит дыхание. – Мою мать, Энни. – Глаза ее сверкают. – Ты не знаешь, что значит терять, да и откуда бы?

Похоже, она обезумела.

– Зачем тебе звать мать? Призрак – это не человек.

– Я зову ее со дня смерти. Но она не идет. Если вызовешь ты, это для меня важнее всего на свете.

Я вспоминаю шкатулку с посланиями. «Прости меня».

– Что ты хочешь ей сказать?

Но Айрис мотает головой.

– Нет, не могу, – говорю я. – И потом, откуда тебе знать, что если я еще раз дотронусь до шара, придет именно твоя мать? Я не звала Джейкоба, однако ко мне приходит он.

– Но я тоже буду держать руку на шаре.

– Ты просишь у меня невозможного. Я не могу принять в этом участия.

Айрис улыбается странной улыбкой, которую мне не разгадать.

– Но примешь.

Я повышаю голос:

– Нет! И если я вызвала Джейкоба, ничего хорошего или полезного в этом нет. Никому никакой радости. Нельзя этого делать. Я нутром чую.

Мне вспоминается ночь первого сеанса, стекло под рукой, боль в животе и сожаление, глубочайшее сожаление, что я дотронулась до шара. От мучительных угрызений совести хочется плакать, но от нехорошего предчувствия я будто заледенела.

– Да, Энни. И ты сделаешь еще кое-что. Когда придет Джейкоб – а он обязательно придет, – ты приведешь его ко мне. Понимаешь, он должен был прийти ко мне. Не только потому что мы связаны узами кровного родства, но и потому что я знаю, как общаться с умершими.

– Ты сумасшедшая.

– Если Джейкоб пришел, значит, у него есть на то причина. И мне надо знать какая. Во время следующего сеанса я попрошу миссис Норт нас оставить. Мы вместе возьмемся за шар и вызовем мою мать. А когда к тебе в следующий раз придет Джейкоб, ты приведешь его ко мне. – Айрис лезет в карман и протягивает мне шкатулку.

– Что это?

– Открой.

Внутри свеча и перо.

– Сегодня вечером ты зажжешь эту свечу и оставишь перо под дверью. Это приглашение Джейкобу.

Я мотаю головой.

– Я все тебе сказала. Я не стану делать ни того ни другого. И даже если заговорю с ним – а я не собираюсь, – то лишь попрошу его оставить меня в покое. Скверно все это.

На долю секунды лицо Айрис искажается от злости.

– Ровно наоборот. Это чудо. Нет большего дара.

– Я не стану этого делать.

– Станешь. – Во взгляде ее ни тени сомнения.

Я поражаюсь переменам, произошедшим с Айрис. Куда только подевалась дружба, любезность, а с ними и моя симпатия к ней. Пошатываясь, я встаю.

– Я пойду.

– Сядь.

Я делаю несколько шагов, но Айрис встает у меня на пути.

– Сядь. Ты меня выслушаешь.

Я покорно сажусь в кресло.

– Я знаю твою тайну, Энни.

Внутри у меня все леденеет, но лицо остается бесстрастным. Айрис невесело улыбается и опускает взгляд мне на солнечное сплетение.

– И давно знаю. Мне духи сказали.

– Но у меня нет никакой тайны, – лгу я.

– Тебе ее не скрыть. Даже сейчас все так очевидно, как если бы ты прижимала своего первого ребенка к груди. Дурочка ты, Энни.

От ужаса у меня кружится голова.

– Что же ты за сестра?

Вспыхнув, она отворачивается. Тени скользят по комнате, и начинается ночь – как тать крадется она из-под карнизов и распахивает двери, через которые в комнату могут проникнуть любые кошмары. Айрис смотрит в окно, на слабо намеченный контур луны.

– Так что бери свечу и перо. Сделай, и я ничего не скажу Эдварду.

Едва сдерживая слезы, я беру шкатулку.

Айрис встает, поправляет юбку и смотрит мне прямо в глаза.

– А ночью позови Джейкоба и веди его ко мне.

И она уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Видеть кого-либо еще выше моих сил, поэтому я беру пальто и ботинки. Опустившиеся на пустошь сумерки превратили ее в тень. Совсем скоро наступит ночь. Я пытаюсь отогнать ужас быстрой ходьбой. В Гардбридже, несомненно, водятся привидения, но как быть с Айрис? Я силюсь понять, как она могла в мгновение ока превратиться из друга во врага, а я – так в ней ошибиться. Боль стискивает грудную клетку не только от того, что я потеряла человека, но и от предъявленных мне требований.

Я не могу выполнить ее просьбу. Однако тогда она наверняка выдаст мою тайну мужу. Он меня прогонит? Я вспоминаю Эви, ее отчаянный побег и вынужденное возвращение. Думал ли Эдвард только о Джейкобе? Если бы Эви бежала одна, стал бы он искать ее? И вдруг меня пронзает мысль, что я могу потерять Джона.

Не находя себе места от смятения и страха, я вдруг чувствую нечто совершенно иное – любовь. Любовь к Джону, которая так долго таилась под спудом. Я замираю, закрываю глаза, и она накатывает волной, которая вынесет меня на берег после долгих морских скитаний. Любовь. О, Джон.

На обратном пути ветер доносит до меня с пустоши запах дрока и голоса собирающихся на покой зябликов и свиристелей. Подходя к Гардбриджу, я решаю выполнить требование Айрис. Бывает кое-что и похуже. Теперь я знаю.

Дома я прошу Агнес принести Джона и жду, пока она уйдет, поскольку понимаю, что не смогу скрыть счастья, прижимая его к груди, как и слез из-за каждого упущенного мгновения. Я не могу надивиться чуду, и ужас на время отступает.

Мы прощаемся с Флорой на ночь. Дрожащими руками я ставлю на кровать шкатулку Айрис. Свеча темнее тех, что используются в доме, жирная, пожелтевшая от грязного налета, с черным фитилем.

Чиркнув спичкой, я, глядя на капающее сало, нагреваю низ и закрепляю свечу в подсвечнике. Она в самом деле горит ярче, чем другие свечи, или я все придумываю?

Блестящую поверхность пера покрывает пыль, оно вызывает у меня неприязнь. Я кладу его под дверь и, замерев, прислушиваюсь к дому, вдыхаю ночные запахи. Меня начинает колотить.

Затем я иду к кровати и капаю в стакан снотворную настойку. Хотя бы укроюсь в забвении. Горящая свеча издает резкий, как будто знакомый запах, но я не могу определить, что это за цветок или травка. Решив не мучиться пустым вопросом, я ложусь под одеяло и смотрю на тени, играющие на потолке. Сознание начинает расплываться. Я закрываю глаза. Что будет, то будет.

* * *

Мне снится сон. Я иду по коридору к круглому окну. Я не одна. Время от времени я опускаю взгляд на свою руку, сцепленную с другой.

– Мама, – говорит он. – Мама.

И слово раскачивается маятником, туда-сюда, как в песне. В коридоре раздается звон стеклянных чаш Айрис, и я говорю ему:

– Ты проделал долгий путь.

– Если измерять расстояние сердцем, то оно небольшое.

Я задумываюсь.

– Тебе надо обратно.

– Но как я могу оставить тебя?

Ответа у меня нет. Я поднимаю голову и показываю наверх. Над нами не потолок, а небесный свод, и со звезд, подобно снегопаду, выстилая землю ковром, плавно опускаются перья.

* * *

Я просыпаюсь. В воздухе терпкий запах свечи. Что-то разбудило меня, что-то конкретное. Свеча горит ярче прежнего, огонь шипит и плюется. В голове все путается, перед глазами плывет. Я смотрю на дверь – закрыта. Но в комнате неестественно холодно и как-то странно давит воздух. Полная тишина. Я не одна. Он здесь. Мне остается только смотреть, а он будет стоять и таращиться на меня слепыми, мертвыми глазами.

Пламя разгорается, теперь мне видно все. Я открываю рот в беззвучном крике. Вон он стоит, в углу. Это не галлюцинация. Очертания фигуры смазаны, лицо нечеткое, но он здесь. Я не могу пошевелиться и чего-то жду: что раздастся мой голос или он, этот умерший ребенок, подойдет и дотронется до меня. Я ощущаю его ответный взгляд. Но прежде чем мне издать какой-то звук, он идет к двери, поворачивает ручку, открывает дверь и кивком зовет меня. И, несмотря ни на что, несмотря на весь ужас, я откидываю одеяло и встаю.

Дрожа от страха и холода, набрасываю халат и выхожу в промерзший коридор. У лестницы останавливаюсь. Мне надо отвести его к Айрис. Помедлив, я уже было сворачиваю к ней, но ребенок, не обращая на меня внимания, спускается и идет по темному холлу.

Мы проходим судомойню, гардеробную, прачечную, кладовки и, открыв грубую деревянную дверь, ведущую на задний двор, где днем в поисках пропитания бродят куры, оказываемся на морозном воздухе. По небу разбросаны яркие звезды. Тяжелая луна золотит края черного облака.

Он останавливается и ждет меня.

Мы обходим двор и направляемся к арке, откуда открывается вид на реку. Остановившись, он поворачивает голову на шум воды. Может, хочет вернуться в воду, откуда пришел, и забрать меня с собой? Но мне не страшно. Я представляю стремительный поток и в каком-то отчаянии даже испытываю радость: под водой мне предстоит увидеть не каменистое дно, а другой мир, который точно существует – теперь я знаю. По лицу текут слезы. Я думаю о тебе, о Джоне, преданном в первые месяцы своей жизни моим сердцем. Возможно, смерть – именно то, чего я заслуживаю. Но ребенок идет не к арке, а к северному крылу, и, открыв дверь, заходит в него. Луна, пробиваясь в грязные окна, еле освещает коридор. Я удерживаюсь на ногах каким-то чудом.

Ребенок минует лестницу и идет дальше по коридору. По каменному полу, вытекая из незаделанной щели, бегут ручейки воды. Какой-то зверек, метнувшись из угла, перебегает дорогу. Я не вздрагиваю, вообще не реагирую, просто иду дальше. Но бездонная тьма делает стены невидимыми, и я уже почти не различаю провожатого. Шарю рукой, чтобы на что-то опереться.

Впереди, очерчивая контур окна, слабый свет. Свернув в другой коридор, мы по черной лестнице поднимаемся на второй этаж, доходим до мансарды, залитой рассеянным светом через стеклянную крышу. Там еще одна лестница – на чердак. Поднявшись по ней, ребенок оборачивается и машет мне, но луна зашла за облака, и чернота становится опасной.

Я ставлю ногу на склизкую от сырости ступеньку, соскальзываю и чуть не падаю. Перил нет. Если я сверну себе здесь шею, кто меня найдет? Или того хуже, сломаю ногу и не смогу дойти обратно. И, сойдя с лестницы, я смотрю, как он уходит. Тишина. Вглядываясь в темноту, я вдруг чувствую, что его больше нет, но вместо облегчения приходит странное опустошение.

Я почти наощупь возвращаюсь в центральную часть дома, тихо закрыв за собой дверь. Очутившись в своей комнате, снимаю промокшую, испачканную ночную рубашку. Даже затуманенный рассудок говорит мне, что ее надо спрятать. Я открываю шкаф, где висела диорама, и кладу ее туда. Затем, надев свежую, ложусь в постель и закрываю необычно отяжелевшие веки. Вдруг я понимаю, что в руке что-то зажато. Разжимаю кулак и вижу черное перо, которое дала мне Айрис. Не помню, чтобы я поднимала его.

* * *

Айрис не может уснуть. Ей хочется, чтобы поскорее наступило полнолуние и она могла принести шар. Чтобы духи сказали ей больше, но они как будто тоже ждут возвращения Джейкоба в Гардбридж.

Рядом лежит открытая тетрадь, хотя писать туда нечего. Айрис представляет, как Джейкоб идет по коридору к комнате Энни, останавливается перед дверью. Неужели Энни не понимает, что бояться не надо? И все-таки... все-таки... почему он вернулся? Что он хочет сказать?

Она вспоминает ночь гибели невестки и племянника и, дрожа, плотнее закутывается в шаль. Есть вещи, которые лучше не разглядывать.

22

Просыпаюсь я поздно и с трудом прихожу в себя. Ночные события – реальность или галлюцинация? Но на подушке лежит перо. Я прошу Флору принести чай и, когда она уходит, пробую встать. Волна головокружения заставляет меня снова лечь. Когда дрожь в ногах унимается, я беру свечу и, открыв шкаф, вижу свою ночную рубашку. Это был не сон.

Все утро я слежу за тем, как после прострации от снотворного ко мне возвращается физическое естество. Руки и ноги тяжелые, настроение подавленное, я вся в смятении. Наверно, надо сходить в северное крыло. Мне не терпится узнать, что же там. Но как объясниться с Айрис? Признаться ей, что он приходил?

Почувствовав себя лучше, я повторяю путь, проделанный ночью. Осторожно поднимаюсь по мансардной лестнице. Сердце бешено стучит, и с каждой ступенькой растет страх, что он там и ждет, этот ребенок-призрак, выбравший меня в свидетели. На верху лестницы я останавливаюсь и перевожу дыхание.

В открытую дверь видно мрачное, сырое помещение. О том, чтобы развернуться и уйти, не может быть и речи, и я как можно осторожнее захожу.

Никого нет.

Я осматриваю чердак, малочисленную полуразвалившуюся мебель. На дубовом сундуке выстроились игрушечные солдатики. Миссис Норт говорила, что Джейкоб во время ссор уходил из дома. Значит, он выбрал это место, где мог укрыться от родительских скандалов? С болью в сердце я смотрю в перепачканное окно, куда он, должно быть, тоже часто смотрел.

И тут замечаю аккуратно лежащий на столе вырванный тетрадный лист. По нему бегут строчки, похоже, написанные разным почерком. Ну конечно, лист из тетради Айрис. Так это Джейкоб положил его сюда? Или он хотел сказать мне, что его принесла сама Айрис? Я пробегаю лист глазами, слова в середине страницы написаны крупнее, но почерк неразборчив. Сунув листок в карман, я ухожу и беспрепятственно возвращаюсь к себе.

В своей комнате я опять пытаюсь разобрать написанное и наконец прочитываю:

«Если Эви и Джейкоб не уедут из Гардбриджа, они погибнут. Эдвард непредсказуем».

Значит, их смерть была предрешена. Смысл этой фразы наполняет меня ужасом, напомнив о записке Эви, которую я нашла у нее в столе несколько недель назад: «Если я как можно скорее отсюда не уеду, боюсь, мне конец». Неужели Эдвард? Ведь утратить контроль так легко. Одна жестокость влечет за собой другую, и еще, еще, а потом остается только свалить тело в реку и представить все так, будто Эви сама бросилась в воду. Но если я в это поверю, все кончено. А Джейкоб? Нет, ругаю я себя, убить ребенка, собственного сына – немыслимо. Не хочу верить, что Эдвард способен на такое. Эви сама лишила себя жизни, сама. Кроме того, меня уверяли, что той ночью Эдвард находился в отъезде. Перед глазами всплывает лицо Айрис. А на что способна она? Миссис Норт говорила мне, что Эви хотела прогнать Айрис из ее любимого дома. Айрис не могла этого не знать.

Хорошо бы понять, когда было сделано предсказание. Между записями необязательно существует прямая связь. Возможно, Эдварду нельзя доверять в другом, например в том, как он докопался до тайны Эви. Хотя Эви и Джейкоб действительно погибли здесь, предсказанное сбылось. Айрис прочла то, что сама же написала, а потом, после бегства Эви, духи открыли ей, куда именно. Она рассказала брату, и беглецов насильно вернули. Но ведь таким образом Айрис приблизила их гибель. Неужели она об этом не задумывалась?

Вряд ли она сама вырвала страницу и отнесла ее на чердак. Она бы ее уничтожила. Значит, Джейкоб. Иначе зачем он отвел меня туда? Я должна была узнать, что он умер не так, как мне говорили. Хотел предупредить.

Я смотрю в холодное небо и гадаю, когда приедет Эдвард. Он уже задерживается. Что его держит? Я вспоминаю его рассказ о визите к моим родителям, и представляю, как он опять едет к ним, требует объяснить их прохладное ко мне отношение и понимает, почему я переселилась к нему.

* * *

Я сижу за трюмо и причесываюсь. От бессонных ночей и страхов на лице появились морщинки.

Намереваясь остаться у себя, поскольку боюсь увидеть Айрис, я прошу принести мне рукоделие. Я не готова говорить с ней ни о минувшей ночи, ни о своем открытии. Несмотря на все свои усилия, сосредоточиться на шитье не могу, мысли бегут галопом, а иголка замерла.

Раздается неизбежный стук в дверь. Понимая, что это Айрис, я пытаюсь взять себя в руки. Войдя, она первым делом смотрит на свечу.

– Он приходил?

– Я сделала все, как ты сказала, но нет, он не пришел, – лгу я.

Айрис ходит по комнате, водя пальцами по комоду, письменному столу, спинке стула. У стенного шкафа, где была спрятана диорама, задерживается, положив руку на панель, и мне приходит в голову мысль: а вдруг эта штука не имеет к Эви никакого отношения? Вдруг ее сделала и повесила сюда Айрис? Но для чего? Чтобы выбить меня из колеи? Или диорама обладает какой-то сверхъестественной силой, которую она хотела направить против меня? Или мертвые птицы помогли вызвать Джейкоба?

Стараясь не обращать внимания на Айрис, я делаю стежок.

– Он приходил, – говорит она.

Если я подниму голову, она поймет, что я солгала, поэтому я упорно смотрю на пяльцы.

Но когда Айрис придвигает стул и вынимает у меня из рук шитье, мне приходится встретиться с ней глазами. Вблизи меня поражают произошедшие с ней перемены. Она будто стала моим отражением: под глазами залегли тени, вид несчастный, измученный, будто из человека ушла жизнь.

– Как это было?

– Он не приходил, – твержу я.

– А ты все сделала?

– Зажгла свечу, как ты велела. Сама видишь.

– Значит, сегодня опять зажжешь.

Я молчу.

– Хочешь, чтобы я рассказала про тебя Эдварду?

– Но я выполнила твою просьбу, Айрис. Не надо, ради бога, не надо.

Она обхватывает голову руками, ногти ее обкусаны до крови.

– Пожалуйста, Энни, если Джейкоб не хочет приходить ко мне, я перетерплю. Но теперь, когда я знаю, что можно вызвать мать, мне не будет покоя, пока я не поговорю с ней. Если бы ты это поняла, то имела бы снисхождение к моей просьбе.

– Так расскажи. Почему это так важно? Ты хочешь покоя, но меня его лишаешь.

У нее дрожат губы.

– Я не могу.

Я пристально смотрю на нее, радуясь, что она отказывается говорить. Не хочу, чтобы это было произнесено вслух. Пытаюсь представить, что было бы, если бы Эдвард узнал мою тайну, и вспоминаю Эви. Неужели ее тайна страшнее моей?

– Что скрывала Эви?

Айрис вздыхает.

– Ладно. Не вижу смысла молчать. Я прошу тебя не о пустяке, поэтому расскажу. Эви любила другого человека, это началось еще до свадьбы. И к брату она никогда не испытывала любви. Мало того, они встречались на протяжении всего брака с Эдвардом, пока он не узнал. Она лгала от начала до конца.

Я вспоминаю искаженное лицо Эдварда, рассказывающего мне о тайне Эви, и живо представляю, как он уничтожает ее любимый инструмент, наказывая за страшную измену.

Айрис недобро смотрит на меня.

– А теперь подумай о себе, Энни. Что скажет Эдвард, поняв, что его предала еще одна женщина? Что у Джона есть брат? Возможно, мой долг поведать ему об этом. Он должен знать правду о твоем ребенке, он это заслужил. Брат страдает не только от твоего молчания, но и от того, что оно с тобой делает.

– Ты о чем?

– Сразу было понятно, что ты несчастна. Тебя постоянно что-то гложет, ты едва осмеливаешься любить сына и мужа, которых тебе подарила милостивая судьба. Ты думаешь, когда Эдвард узнает твою тайну, брак разрушится, но он уже рушится. Ты идешь по жизни, как призрак, Энни. Настоящий призрак.

От избытка чувств у меня перехватывает горло, я не могу говорить. Слова золовки потрясают меня. В каждом из них правда.

Айрис встает, на лице ее появляется жесткое выражение.

– Ты расскажешь ему? – спрашиваю я. – Расскажешь?

– Приходи на следующий сеанс.

И она захлопывает за собой дверь. Руки у меня дрожат, сердце бешено стучит. Конечно, я выполню просьбу Айрис, но если она все-таки скажет Эдварду? Доверия к ней у меня нет. Я подхожу к окну, в котором скоро засияет полная луна, и при мысли о той роли, которую мне предстоит сыграть, начинаю дрожать.

* * *

Почему ночь опять наступила так быстро? Время перестало соблюдать собственные законы и замедляется, ускоряется как хочет. Без толку проведя несколько часов, я возвращаюсь в свою комнату. Кухонные запахи отступают. Флора приготовила ванну. Я смотрю на свою белую кожу с синими прожилками и намыливаю резко выступающие ребра.

На спине мягкие руки Флоры, и я вспоминаю маму. Сколько мне было лет, когда я сидела в корыте у печки, а она, тихонько напевая, нежными пальцами мыла мне голову? Как я могла такое забыть? Когда-то она любила меня. Любила. После купания она завернула меня в полотенце, подняла на руки и, погладив по щеке, расчесала волосы. Помню голубое небо за окном. На ветру кричали чайки. Со стула на кухне на нас смотрела кошка.

– Миссис Стоунхаус? – В голосе Флоры тревога.

Я не сразу поняла, что плачу. Я встаю, с меня капает пена и вода, я хватаю полотенце и бреду к кровати.

– Что я могу для вас сделать? Что-то случилось? Позвать кого-нибудь?

Я с большим трудом могу совладать с голосом.

– Минутку, Флора, пожалуйста. Дай мне минуту.

Она медлит, вытирает руки о фартук, а затем, бросая на меня тревожные взгляды, все-таки выходит. Слезы не желают останавливаться. Я даже не плачу, я рыдаю так, будто у меня разбилось сердце. Страхи, потери погружают меня в настоящее неистовство скорби. Помню, как я впервые взяла тебя на руки, тебя, мой первый, любимый сын. Помню, как тебя забрали, помню руки, толкнувшие меня обратно на кушетку, горький вкус какого-то зелья, погрузившего в беспамятство, голос, звенящий в ушах, мой голос: «Нет, нет, нет».

И Джон – опасность потерять и его. Слезы все текут, боль усиливается, отступает, опять усиливается, пока горло не начинает гореть, а подушка не промокает насквозь. Наконец рыдания стихают. Будто задеревенев, я сажусь и прижимаю платок к глазам.

Ах, все мои ошибки! Ты, чье имя я никогда не произносила вслух, оно живет только в моем сердце.

Я иду к письменному столу и беру перо.

На болотах тявкает лиса, я подхожу к окну: по звездному небу плывет луна. Пустошь погружена во мрак. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Сильно болит голова. Еще никогда мне не было так плохо.

23

Ближе к обеду, скрадывая ландшафт, небо заволакивают зловещие облака и на дом, словно возмездие, обрушивается ливень. Прислуга подтыкает подоконники тряпками и расставляет ведра, которые вскоре полнятся звуками капающей воды. За окном мутнеет пустошь. Дождь стучит беспрерывно, заполняя комнаты кислой влажностью.

После обеда Флоре становится плохо, ее сильно тошнит. И не только Флоре – через непродолжительное время корчатся уже все слуги. Быстро выясняется, что дело в тушеном мясе, которое Бесси на ночь оставила на кухне. Его подавали прислуге. Отравления избежали только хозяева, Агнес – она заснула и пропустила обед, и миссис Норт, питающаяся тем же, чем мы.

В отсутствие слуг миссис Норт сбивается с ног, помогая, как только может, и благодаря Бога, что не пострадали хотя бы обе леди. К трем часам она развела бледных, взмокших больных по постелям. Не считая дождя, в доме воцаряется непривычная тишина. Я и не подозревала, насколько отдаленные шаги, шепот, звук открывающихся и закрывающихся дверей служили мне успокоительным фоном.

Стоило мне усесться у себя возле жаркого камина, как, к моему удивлению, заходит миссис Норт.

– Миссис Стоунхаус? – неуверенно говорит она.

– Пожалуйста, входите. Буду рада компании. Где Айрис?

– Она сегодня то и дело впадает в свое состояние, в транс. По моему опыту, это может продлиться до нескольких часов. Такой холод. – Она протирает над огнем ладони. – Хочу пригласить вас на чай. У меня есть хлеб, пирожные. Там будет уютнее.

– Не знаю, право. Айрис может встать.

– Ну, тогда и уйдете.

Без особого желания я иду за миссис Норт. Несмотря на обещание уюта, в гостиной Айрис мрачно и зябко. Я беру кусочек хлеба с маслом, миссис Норт разливает чай.

– У вас усталый вид, – говорит она, понизив голос. – Трудное, конечно, для вас выдалось время, со всех сторон. Мисс Стоунхаус со мной откровенна. Надеюсь, вы не против, если я затрону одну тему. По словам Айрис, духи открыли ей, что у вас был еще ребенок.

Сердце стучит. Миссис Норт накрывает мою руку своей.

– Успокойтесь, не надо ничего говорить. Мисс Стоунхаус рассказала мне, как все произошло. Бедная моя девочка. Да, мужчины порочны, доверять им нельзя, говорю вам по собственному опыту.

– Не все, – шепчу я.

– Но слишком многие. Однако я пригласила вас сюда, поскольку должна кое-что вам сообщить. – Миссис Норт умолкает, морщины вокруг глаз залегают глубже. – Я не в силах носить в себе то, что узнала, и держаться как ни в чем не бывало, хотя осознаю, что выдаю тайну. Но это слишком важно, чтобы вы оставались в неведении. Я могу быть уверена, что все останется при вас?

Ветер воет в каминной трубе, расшвыривая угли на решетке и колебля пламя свечей. Не ожидая ничего хорошего, я отвечаю:

– Разумеется. И о чем идет речь?

– Поверьте, мне неприятно сообщать вам плохие новости, но мисс Стоунхаус написала вашему мужу. Ваша тайна раскрыта. Пожалуйста, простите, если я вас напугала, но, узнав об этом, я думала только о возможной реакции мистера Стоунхауса.

Резко ослабев от столь неожиданного удара, я откидываюсь на спинку стула. Страх ворочается в животе. Как Айрис могла так поступить? Неудивительно, что она чуть не со слезами молила меня. Когда Эдвард вернется и правда выйдет наружу, у нее больше не будет рычагов влияния. Я задыхаюсь.

– Но почему? Она дала мне понять, что не станет этого делать.

– Мисс Стоунхаус – человек сложный. Я сильно привязана к ней и уважаю ее, но справедливости ради необходимо признать, что у нее взрывной характер. Она очень огорчилась вашей размолвке, однако нельзя списывать со счетов и ее полнейшую преданность брату.

– Когда? – спрашиваю я – Когда она отправила письмо?

– Боюсь, несколько дней назад. – Миссис Норт смотрит на ливень за окном. – Мистер Стоунхаус уже задерживается. Письмо, разумеется, заставит его поторопиться. Может, он приедет сегодня, как вы думаете?

Я представляю экипаж Эдварда, слышу, как копыта разбрызгивают воду в лужах на ухабистой дороге, и хлеб застревает у меня в горле.

– Наверное, он уже знает, – говорю я.

Столкнувшись со страшной реальностью, я должна убедить себя в том, что моя тайна не такая уж скверная, как у Эви. И, конечно же, конечно, узнав, что твое рождение не было последствием моей доброй воли, Эдвард не станет меня наказывать. Однако я тут же с дрожью вспоминаю слова из тетради Айрис: «Если Эви и Джейкоб не уедут из Гардбриджа, они погибнут. Эдвард непредсказуем».

– Он не сделает мне ничего плохого.

Но, произнося эти слова, я слышу удар отцовского ботинка в живот матери.

Миссис Норт мешает угли в камине.

– Правда ведь? – не унимаюсь я.

Миссис Норт долго молчит, потом вместо ответа достает из кармана письмо и дает его мне.

– Что это?

Она косится на дверь комнаты Айрис, а затем тихо, так, что мне приходится наклониться к ней, говорит:

– Думаю, вам следует это прочесть.

Я разворачиваю письмо и кладу его на колени.

Я в ужасе поднимаю взгляд.

– Теперь понятно, почему вы просили сменить вам замок.

Я тупо киваю.

– Ей это не помогло.

– Что вы имеете в виду? Комната Эви находится на другой стороне от Эдвардовой.

– Вовсе нет. Я думала, вы знаете. Она жила в той же комнате, что и вы.

– Но мне говорили, принадлежавшие ей вещи находятся где-то в другом месте.

– Перед вашей свадьбой мистер Стоунхаус распорядился заменить мебель и декор. Так что мебель и личные вещи Эви из комнаты перенесли.

Я припоминаю, что никто не говорил мне определенно, что Эви жила в другой комнате. Я сама так решила. И еще: когда Эви умерла, прислуги, то есть свидетелей ее смерти, в доме не было. На мой вопрос Айрис быстро ответила, что их вымела из дома скарлатина. Но это ложь, Эви и Джейкоб умерли не от скарлатины.

– Когда Эви умерла, в доме, кроме вас и Айрис, никого не было. Почему?

Миссис Норт мрачнеет.

– Вы хотите это знать?

– Да, – шепотом отвечаю я.

– Он всех разогнал. За два дня до смерти Эви и Джейкоба. Именно из-за него дом опустел и остались только мы.

– Эдвард?

Почему она не называет его по имени?

– Мистер Стоунхаус, – еле слышно говорит миссис Норт.

Какой же я была дурой. Как я могла быть такой дурой?

Я не могу оправиться. Слышно только, как дождь хлещет по стеклу и мечется ветер. Лицо у миссис Норт непроницаемо. Она ставит чашку на стол и пристально на меня смотрит.

– Вы никогда не ощущали, что внутри у него пустота?

Я вздрагиваю. Мне думалось, после трагедии он, как и я, не совладал со своими чувствами, чем и объяснялась бы некоторая его отчужденность. Но если это не так? Если я с самого начала все неверно истолковала? Если пустота – свидетельство того, что у него нет сердца? Мне надо разобраться.

– Он говорил, в тот день, когда умерла Эви, его не было в Гардбридже. Это так?

– Не могу вам лгать, миссис Стоунхаус. Он был здесь.

Лампы горят неровно, в комнате темнеет. У меня холодеет кровь.

Я встаю и в волнении начинаю ходить по комнате. Неужели я самым роковым образом ошиблась? Но Джейкоб! Нет, я не могу представить себе Эдварда способным на такое. Это уже слишком. Наступает облегчение, и внутри будто ослабляется натяжение скрипичных струн. Однако зачем лгать, что он был в отъезде?

– А Джейкоб? Даже если Эдвард дал волю гневу по отношению к Эви, не мог же он тронуть ребенка? Своего собственного сына? Такое невозможно себе представить.

Миссис Норт поднимает голову. Тени от струй дождя на окне текут по ее лицу, как слезы.

– А вы не знали? Мисс Стоунхаус вам не говорила?

– Не говорила что?

В расширившихся глазах миссис Норт ужас. После некоторого молчания она сдавленным голосом говорит:

– За день до их смерти мистер Стоунхаус узнал, что Джейкоб не его ребенок. Отцом был возлюбленный миссис Стоунхаус, отношения с которым она так и не порвала.

О господи. Теперь страх не просто усиливается, а вдруг взрывается. Я слышу конский топот, Эдвард подгоняет кучера: «Быстрее. Ты можешь ехать быстрее?» – и думает при этом обо мне, о моем ребенке, моей лжи, о том, что опять женился на женщине, которой не может верить.

– Миссис Стоунхаус? Вы неважно выглядите.

Меня словно ударили. Оконные рамы содрогаются от ветра, наседающего на стены дома. Ливень барабанит по черепице. Я должна спросить. Должна, хоть и холодею при одной мысли о кошмаре, которого могу не выдержать.

– Вы верите, что она покончила с собой?

Вопрос задан. Взять его обратно нельзя.

Миссис Норт закрывает лицо руками, а когда поднимает голову, глаза у нее влажные от слез. Она качает головой и шепчет:

– Нет, не верю.

Я не могу здесь оставаться. Теперь это очевидно. Мне надо уходить, во что бы то ни стало.

Миссис Норт подходит и обнимает меня.

– Простите меня, но я должна была вам сказать. Что вы собираетесь делать?

Я в отчаянии стискиваю руки, из-за паники не могу думать, мысли разлетаются, как пушинки одуванчиков, но одно понятно: оставаться нельзя.

– Мне нужно уходить. – И я с содроганием смотрю на ливень за окном.

– О, миссис Стоунхаус, – с явным состраданием говорит миссис Норт.

– Однако как же я пойду в такую погоду? Скоро ночь.

Миссис Норт в раздумье.

– От главной дороги, возле верстового столба в пустошь отходит тропинка, – говорит она наконец. – Правда, я не была там много лет. Она ведет к холму, прямо за ним ферма. На ней живут хорошие люди. Думаю, они не откажут в ночлеге и помогут собраться в дальнейший путь.

– Но на болотах опасно. С дороги нельзя сворачивать.

– А что вы станете делать, если он будет возвращаться по той же дороге?

Об этом я не подумала.

– Крюк небольшой, тропинка надежная. Она проведет вас по болотам, много времени не потребуется.

Мое негодование сменяется недоумением. Айрис обманывала меня во всем. Она не могла не знать, как погибли Эви и Джейкоб, не могла не понимать, какая мне грозит опасность. И тем не менее написала брату. Я ей безразлична.

– Айрис говорила, что написала вам письмо.

– Она не может сказать ничего, что я хотела бы услышать.

– Мне кажется, это важно. Подождите.

Миссис Норт встает и идет к себе. Я раздумываю, что такого могла написать Айрис, и скоро любопытство гонит меня к ней в комнату. Я осматриваю стол, комод, тумбочку, открываю ящики, но, похоже, миссис Норт ошиблась. Я подхожу к кровати и громко зову ее:

– Айрис.

Она шевелится, но не просыпается. Со стоном хмурится, извивается под одеялом, будто от боли, лицо смертельно бледное. Я с отвращением смотрю на нее.

Сзади подходит миссис Норт и кладет мне что-то в руку. Кожаный кошелек.

– Вот, возьмите. На неделю должно хватить.

Мне едва хватает сил выразить благодарность.

– Но никакого письма нет.

Миссис Норт тоже осматривает комнату, потом пожимает плечами.

– Может быть, передумала. Значит, это было неважно. Бесполезно будить ее, миссис Стоунхаус. Ничего не получится, когда она в таком состоянии.

Заметив боковым зрением возле Айрис открытую тетрадь, я отвожу взгляд от ее лица. Я не хочу больше никаких ужасов, но глаза уже выхватили последние строки, которые впиваются в мозг. «Эдвард уже едет. Беги, Энни, беги».

Меня не нужно подгонять. Я бегу.

24

Часы бьют пять. Я лихорадочно обдумываю детали. Но сначала нужно заставить себя успокоиться. Джон. Он должен быть моей первой мыслью. Я доберусь до фермы, потом за деньги доеду до миссис Брич. Возможно, у нее есть друзья или знакомые, которые могли бы приютить меня на время, пока я не пойму, как быть дальше.

Собирая вещи, я думаю об Эви. Как прискорбно сложилась ее жизнь, ведь она, как и я, пыталась бежать. И ей удалось, однако Эдвард ее нашел. Я цепенею. Нашел, поскольку духи выдали Айрис ее укрытие. Это не должно повториться. И вдруг я чувствую, что Гардбридж, словно забыв обо всем остальном, сосредоточился на мне. Вспоминаю стеклянный шар, его страшную силу. «Дурное место».

Решение созревает мгновенно. Не дав себе усомниться в нем, я беру из шкатулки ножницы, бегу вниз по лестнице, через холл в ту часть дома, где находится голубая комната. Однако даже в спешке замечаю перемены. Гардбридж словно бы гудит, в воздухе непонятная энергия, буквально потрескивающая у меня на коже. На улице настоящий ураган, и в коридоре ледяной сквозняк, как будто все двери и окна распахнуты настежь. Каким-то жутким чутьем я понимаю, что Гардбридж в курсе моих намерений и выталкивает меня. Шуршат по каменным плиткам скопившиеся за долгие годы запустения листья, коридор наполнен их шелестом. Я иду дальше, а дом собирает силы, чтобы выгнать меня: ветер воет зверем, град обрушивается на окна и крыши, пыль бешено мечется в воздухе.

Возле голубой комнаты мне приходится навалиться на дверь всем телом, но внутри тишина падает гильотиной, и Гардбридж замирает. Глубоко вздохнув, я иду к шару. Дом будто ждет моего следующего шага. Я дохожу до тумбы, и тут в завывание урагана вторгаются другие звуки, сперва негромкие – хор чарующих голосов. Голосов мертвых. Вся эта мерзость произошла оттого, что я дотронулась до шара, правда вышла из-под спуда, и душу Джейкоба выдавило из потустороннего мира, где она, несомненно, покоилась в мире.

Мерзость, думаю я, а голоса, словно слыша мои мысли, усиливаются. Довольно. И я вставляю ножницы в замок. В комнату, застив свет, налетают тени. Духи, которые на протяжении многих лет выходили на волю при помощи шара, сотрясают воздух. Я проворачиваю ножницы, резко трещит сломанный механизм.

Я открываю крышку. Небо чернеет, крадучись наползает тьма. Она стелется по потолку, полу, скручивается по углам, и из нее напряженно смотрят призрачные души Гардбриджа.

Взяв шар, я выбегаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Ветер, вороша листья, гонит меня по коридору. Я бегу без остановки до самого холла, где собираюсь с духом, и, даже не надев пальто, выскакиваю из дома.

Уже стемнело, усиливающийся ветер гнет деревья и треплет мне юбки, волосы; дождь, град бьют по рукам и лицу. Я изо всех сил мчусь по двору, сквозь арку к задней части дома, а оттуда к реке.

Недалеко от нее сквозь порывы ветра и дождя меня опять настигают голоса – но не живых людей, их исторгают мертвые, которые бродят по Гардбриджу, хотя их плоть стала прахом.

От ужаса хочется заткнуть уши, однако впервые в жизни уверенная в правильности того, что делаю, я высоко поднимаю шар и бросаю его в реку.

Время останавливается. Все звуки стихают. Кожу больше не обжигает ни дождь, ни ветер, и я какой-то своей частью в другом мире, где не действуют наши физические законы. Я уже не вполне земное существо. Вокруг меня собираются тени душ, обычно ждущих на той стороне. Все страхи, заботы уходят, как будто смерть – снотворное, действие которого способно длиться вечно. Я уже падаю в ее объятия, но что-то, находящееся в самой глубине души, выносит меня обратно на берег, и я опять стою под ледяным дождем.

Дело сделано, и я торопливо возвращаюсь в свою комнату, сосредоточившись на предстоящем. Первым делом переодеваюсь в одежду, более подходящую для нелегкого пути. В сумку кладу все деньги, что могу найти, и самое необходимое на день. Я практически готова и вся дрожу от огромности своего решения, его чудовищной необратимости. Смотрю в окно, но почти ничего не вижу. Уши закладывает шум дождя, секущего болота, заглушая все остальные звуки. Я со страхом думаю, как в такую погоду дойду до фермы, но идти надо. Начинает сильно стучать сердце.

Внизу я беру в прачечной одежду для Джона, в кладовке – немного кексов и бутылку молока. Укладывая все в сумку, прикидываю, сколько времени потребуется на дорогу. Я много могу пройти, но в такую погоду, почти без луны путь может занять два, а то и три часа. Пора. У меня внутри все сжимается.

Джон, сидя на коленях у Агнес, доедает ужин. Та устало зевает.

– Миссис Стоунхаус. Настоящая буря. У вас все хорошо?

– Все хорошо. А у тебя, Агнес, как дела? – спрашиваю я, надеясь, что она не заметит моего волнения.

– Джон не давал мне уснуть почти всю ночь, и, честно говоря, глаза слипаются. Днем я заснула, поэтому пропустила обед.

– Давай. – Я беру Джона на руки. – Я побуду с ним пару часов.

Агнес хочет возразить, но затем благодарно вздыхает и протягивает мне резиновое кольцо для зубов и погремушку.

– Не откажусь. Думаю, поев, он теперь заснет. Уже засыпает. Но если что-нибудь понадобится, позвоните.

– Хорошо. – Я печально смотрю на нее. – Спасибо тебе за все, Агнес.

Она смотрит на меня с некоторым удивлением и мягко улыбается:

– Всегда рада.

В спальне я как можно теплее укутываю Джона и, помедлив, сажаю к себе на колени. Глажу по щеке, смотрю, как он накручивает мои волосы на пухлые пальчики, улыбается, что-то лопочет, и любовь к нему обжигает меня так, что я задыхаюсь.

Вспомнив, как видела одну сельчанку, привязавшую к себе ребенка во время работы, я снимаю с кровати простыню, перебрасываю ее через плечо, оборачиваю вокруг пояса, накидываю на другое плечо, крепко завязываю и закалываю спереди. Затем помещаю в узел Джона. Даже сквозь множество тряпок близость его маленького тела доставляет радость.

Потом я беру макинтош Эдварда, застегиваю его поверх Джона и, повесив на руку сумку, зажигаю фонарь. Я готова. Однако ухожу не сразу. В холле оборачиваюсь на дом, с которым когда-то связывала такие надежды. Сбыться им не суждено. В последний раз с грустью смотрю на портрет Эви. Интересно, что бы она сказала, если бы стояла передо мной, а не застыла на холсте? Может, пожелала бы мне лучшей участи, чем та, что была уготована ей. И я слышу ее голос:

– Беги, Энни, беги.

25

Едва закрывается входная дверь, мужество дает трещину. Дождь льет как из ведра, фонарь качается, бросая в ночь неровные лучи. И очень холодно – слишком. Меня на мгновение одолевает сомнение, но я не могу позволить себе раздумывать о том, что могло бы быть. Есть только здесь и сейчас. Одной рукой придерживая сумку, другой я обхватываю Джона за спину и, выйдя из ворот, иду по дороге, не видной под потоками воды. Через несколько секунд лицо, макинтош становятся скользкими от дождя.

Я продираюсь сквозь ночь, и только неустрашимость дает мне силы не подпускать реальность. Шум грозы оглушает, перекрывая все остальные звуки – уханье совы, крики других животных. Я представляю, как они прячутся в дуплах или под землей, недосягаемые для стихии. Болота в темноте разбухают, фонарь слабо освещает пространство не далее чем на шаг. Ледяной ветер хлещет по щекам, руки в перчатках быстро теряют чувствительность. Черное небо испещрено дождевыми каплями. Иногда сквозь шум дождя и ветра мне слышится стук колес, и я лихорадочно ищу, где бы спрятаться – конечно, это возможно, только если лечь на землю и потушить фонарь. Но у меня нет спичек, а даже если бы были, вряд ли я могла бы их зажечь в такую погоду.

Прислушавшись, я понимаю, что это шум льющейся на камни и растения воды, а не колес. Они мне почудились, но одна мысль об Эдварде заставляет идти быстрее, и в спешке я чуть не проскакиваю мимо поросшего зеленым мхом верстового столба.

Я останавливаюсь и, расстегнув верхнюю пуговицу плаща, смотрю на Джона. От ритмичной ходьбы и тепла наших тел он уснул. Я снова застегиваю плащ и сворачиваю на болота.

Теперь ветер дует в лицо, словно гонит назад, запрещая идти дальше. Однако я иду. Свечу фонарем в поисках тропинки, но ее нет. Меня одолевают сомнения, но в голове снова вспыхивают слова, написанные Айрис: «Эдвард уже едет», и я почти слышу, как он понукает кучера. Сгибаясь под порывами ветра, я продолжаю путь.

Не знаю, сколько прошло времени, но продвигаюсь я медленно. Я так и не нашла тропинки, мне приходится постоянно ощупывать землю, из-за ливня она расползается. Ноги устали, и я останавливаюсь перевести дух и осмотреться. Невеликий вес Джона давит на ноющую спину и плечи. Как там говорила миссис Норт, сколько надо идти? Три мили? Разглядеть ничего невозможно. Никаких примет, по которым можно сориентироваться, и меня охватывает леденящий страх: слишком легко сбиться с пути, в такую погоду я все равно что слепая.

Я поворачиваюсь спиной к ветру в надежде, что он дует в правильном направлении. Надо было взять с собой палку. Глупо. Лучше я буду воображать теплую печку, чашку крепкого чая и доброе лицо человека, который встретит нас на ферме.

Идти все труднее, из-за необходимости петлять, чтобы не угодить в болото, я совсем теряю ориентацию, кроме того, фонарь начинает гаснуть, а проникающий сквозь все слои одежды холод вызывает неудержимую дрожь.

Нога скользит, и фонарь падает, зачерпнув мокрую землю. Когда сердце перестает колотиться, я останавливаюсь. Вокруг только чернильная ночь и ветер, хлещущий водой на болота. Мне не найти дорогу обратно в Гардбридж, даже если очень захотеть. Дождь скоро прекратится, говорю я себе, облака разойдутся, покажется луна, и за холмом – мое пристанище. Эдвард... Неужели он действительно убил жену и ребенка? Как ему удавалось так скрывать свой характер? Теперь, когда я осознаю размеры опасности, в которой мы очутились, в сердце вонзается ужас.

Господи, что я наделала?

26

Айрис наконец просыпается. Ей снился сон, но он тонул в шуме дождя и полон мерзости, смешанной с надвигающимся ужасом, почему-то похожим на предупреждение. Она не может избавиться от ощущения большой беды.

В комнате необычно темно, камин холодный. На улице неистовствует буря. Она хочет кого-нибудь позвать, но боится, что ее голос развеет, прогонит сон. А чутье говорит ей, что его надо запомнить.

Там была Эви. Да, Эви, она протягивала руки, а потом упала. Потом что-то в воде – кажется, голова, открытый рот. Место смерти Эви. Но они не одни, кто-то стоит в тени. «Невозможно», – думает Айрис, но внутри все переворачивается от страха, что она так приблизилась к той ужасной ночи. Теперешний шум дождя ясно напоминает те события: пустой дом, сильная гроза и звенящее отсутствие невестки и племянника. Айрис встает и идет к окну, за которым только пелена дождя. Она звонит в колокольчик и переходит в гостиную.

Миссис Норт спит, клюя носом, с колен почти сползло вязанье, на столе пустой стакан. Айрис тихо приближается к ней, чтобы по привычке вынуть спицы из рук, которые так долго дарили нежность, а теперь распухли и утратили гибкость. На среднем пальце чернильное пятно, ногти обрезаны почти вровень с узкими кончиками пальцев.

Опустившись на колени, чтобы поднять вязанье, Айрис видит под столом наспех сложенное письмо. Оно адресовано Южанке, почерк неаккуратный, строчки расползаются, но внимание привлекает автор: внизу стоит имя Эви. Письмо от Эви? Южанка рассказывает ей все, но никогда не говорила об этом письме. Айрис не надо читать, письмо адресовано не ей, но глаза уже выхватили одну строчку. «Я уверена, что если не уеду, то погибну». Что? И она читает письмо.

Закончив, Айрис трясет головой, как будто после этого буквы перемешаются и слова обретут какой-то смысл. Она читает еще раз. Как такое возможно? Ведь не мог же брат внушить такой страх, отчаяние... или даже подвести к смерти? Тем не менее из письма явствует, что Эви была в этом уверена.

Айрис вспоминает свой сон и чувствует подвох. Потоки дождя барабанят по оконным карнизам, нутро сводит от тревоги. Чего-то не хватает, но чего? Айрис отвлекает похрапывание миссис Норт, и она возвращает письмо на прежнее место.

Горничная еще не пришла, в комнате слишком холодно. Айрис идет в коридор и окликает тишину, в ответ – та же тишина. Она опять звонит в колокольчик. Черепная коробка будто стала больше, и кожа на черепе неестественно натянулась.

– Южанка... – Она трясет миссис Норт за плечо. – Южанка, проснись.

Дохнув парами бренди, миссис Норт вздрагивает, отчего чепец съезжает набекрень. Из уголка рта стекает слюна.

– Мисс Стоунхаус? – Она никак не может прийти в себя.

– Где прислуга?

– Прислуга? – Миссис Норт моргает и смотрит на часы. – Они все слегли, отравились.

Как странно, думает Айрис.

– Но мы же с тобой не отравились.

– То блюдо ели только слуги, а ты вообще не обедала.

– А ты?

– Лишь немного хлеба с маслом.

Айрис решает не говорить, что прочла письмо.

– Ты видела Энни и Джона? Мне приснился плохой сон.

– Еще не хватало. Не волнуйся. Тебе часто снятся плохие сны.

Миссис Норт осторожно выпрямляется в кресле и поправляет шаль. Айрис в беспокойстве ходит по комнате, иногда останавливаясь у окон полюбоваться зрелищем свирепой грозы.

– Я хочу убедиться, что с ними все в порядке, – говорит она.

Миссис Норт пытается сесть совсем прямо, но у нее кружится голова, и она откидывается на спинку кресла.

– Милая, я уверена, что с ними все в полном порядке. Тебе лучше остаться.

– Ты опять пила, Южанка.

– Просто устала, а бренди помогает при боли в суставах. – Миссис Норт смотрит на бутылку и облизывает пересохшие губы. – С миссис Стоунхаус все хорошо. Она приходила, когда ты была в трансе.

– Зачем? Почему ты меня не разбудила?

– Когда ты такая, тебя не разбудить. Лучше не трогать. – Постанывая, Южанка тяжело поднимается с кресла. – Значит, чай придется делать мне. Принесу немного хлеба, холодного мяса и пирог, если найду. Пожалуй, сегодня нам придется удовольствоваться этим.

– Энни приходила поговорить со мной?

– Она подходила к тебе, но, как я уже сказала, разбудить не смогла.

– В каком она была состоянии?

– Совершенно не такая, как после сеансов, и, конечно, в ужасе от возвращения Эдварда.

Айрис вспыхивает:

– Мне не надо было ему писать.

Миссис Норт пожимает плечами.

– Ты сказала, брат должен знать.

– И продолжаю так думать, но все же сожалею, что поторопилась. Нельзя было так делать. Лучше бы Энни рассказала ему сама.

Ее мучают угрызения совести, она не понимает, как могла быть такой жестокой.

– Ну, мы все совершаем какие-то поступки, а потом жалеем, что как следует не подумали. – Миссис Норт смотрит в окно и слегка вздрагивает. – Я скоро вернусь. – И взяв палку, она выходит из комнаты.

Подложив в камин поленьев, Айрис идет в спальню за шалью и вдруг замечает на кровати свою открытую тетрадь. Она недоуменно берет ее и читает последние слова: «Эдвард уже едет. Беги, Энни, беги».

Беги? Почему Энни надо бежать? Но дело не только в словах, тревожит что-то еще. Айрис идет в гостиную, опять поднимает письмо Эви, возвращается к себе и кладет письмо рядом с тетрадью. У нее перехватывает дыхание. Этого не может быть. Она закрывает глаза в надежде, что ей показалось, но странность налицо: и письмо, и запись, призывающая Энни бежать, написаны одной рукой. Как это возможно? Может, когда она была в трансе, к ней приходила Эви и оставила это послание? Однако еще раз сравнив записи, Айрис понимает, что это не ответ. Ей известен почерк Эви, а тут старательно подделанные нетвердые каракули, писала не Эви. И, присмотревшись, Айрис узнает петлю в букве «у» и неуверенный нажим.

Потрясение так велико, что она буквально валится на кровать. В голове все плывет. Убедившись, что миссис Норт еще не вернулась, она быстро идет к письменному столу в ее спальне, где та хранит разные бумаги, вынимает из верхнего ящика список очередных покупок, несет его к себе и тщательно сравнивает с посланием. Что в письме, якобы написанном Эви, что в записи из тетради с помощью наклона букв явно пытались затемнить вопрос об авторстве, но в остальном – это один почерк. Петля в букве «у» одинакова везде, и, несомненно, все три записи выполнены одной рукой – Южанки. Ее няни. Южанка?

Ладони Айрис потеют, а во рту пересыхает. Сделав вдох, она закрывает глаза и водит пальцем по бумаге. Внутреннему взору отчетливо, словно картину освещает фонарь, представляется, как миссис Норт с пером в руках склонилась над ее тетрадью. Как она посмела взять ее? Но затем Айрис размышляет дальше.

«Эдвард уже едет. Беги, Энни, беги». Тетрадь, несомненно, раскрыли для Энни, чтобы, зайдя в комнату, она увидела запись. Зачем? Зачем миссис Норт писать такое, а в подделанном письме уверять, что Эви боялась Эдварда? Она вообще показывала письмо Энни? Наверняка для того оно и написано. Бедная Энни, она и так была напугана явлениями Джейкоба и предстоящим сеансом. Но для чего миссис Норт пыталась выбить ее из колеи?

Айрис представляет, как миссис Норт показывает Энни письмо. Что она могла при этом сказать? «Мне не стоило бы этого делать, дорогая, но, пожалуй, вам следует знать». Зачем? Уж точно не потому, что Эдвард в самом деле опасен, ведь Айрис прекрасно знает, что это не так.

Какие чувства испытала Энни? Да, она боялась, как бы Эдвард не узнал ее тайну. Сообщила ли ей миссис Норт, что мисс Стоунхаус уже написала брату? Айрис закрывает лицо руками и заливается краской стыда. Несомненно, сообщила. А как она заманила Энни в комнату, где лежала открытая тетрадь? Айрис не понимает целей Южанки, но это многое объясняет. Айрис видела, что в последнее время Энни все больше боялась Эдварда, хотя страх не имел рациональной природы. Дурные предчувствия сгущаются. От мыслей ее отвлекает шум в гостиной – хлопнувшая дверь, дребезжание чашек, стук опустившегося на стол подноса.

– Это я, – говорит миссис Норт.

Айрис мрачно смотрит в окно, на которое ветер наносит нескончаемые потоки дождя, и воображает, что сейчас происходит в гостиной. Вот Южанка садится в кресло, горбится над чайником, берет его обеими руками, неуверенно наполняет чашку, ставит чайник обратно и сосредоточенно, с недовольно поджатыми губами, отрезает кусок хлеба.

Так что же сделала Южанка и зачем? Айрис сидит в полутемной комнате, никаких тебе звезд, ни оркестрового сопровождения, только чудовищная, чудовищная правда – тихое, коварное предательство, настолько всеобъемлющее, что весь ее мир завертелся вокруг своей оси. Задыхаясь, она пытается осмыслить реальность.

27

Я останавливаюсь протереть глаза от дождя, но он льет и льет, я не могу ничего разглядеть даже в нескольких футах. Чулки и ботинки промокли насквозь, стало еще холоднее; только Джон, прижавшись ко мне, все так же мирно спит. Влага просочилась через ворот плаща, одежда липнет к коже, тепло вытекает. Когда я думаю об Эдварде, на меня накатывает страх. Ветер все время меняет направление, и я начинаю сомневаться в том, что он может служить компасом. Скоро я совсем замерзну, устану и не смогу идти; у меня уже болят ноги, я не чувствую земли. Джон становится все тяжелее, а расползающийся грунт все опаснее. С одной стороны, я понимаю теперь, как глупа моя затея, а с другой, выбора-то не было.

Неожиданно дорога идет в гору, и настроение у меня тоже поднимается. Вот холм, о котором говорила миссис Норт, а даже если это не тот холм, с него, когда утихнет гроза, я смогу осмотреть окрестность. Я представляю, как чьи-то руки помогают нам переступить порог, за которым тепло и надежно.

Я дохожу до вершины. Наконец-то появятся огни фермы. Опустив фонарь, я с воодушевлением озираюсь, но вокруг сплошная чернота – ни фермы, ни дороги, ни Гардбриджа. И тут происходит чудо – молния, разорвавшая небо, на мгновение ярко освещает пустошь. За эти секунды я пытаюсь найти силуэт дома или амбара и, похолодев, понимаю: сколько хватает глаз, кроме зарослей дрока и вереска, тут нет ничего. Совсем ничего. Я жду следующей молнии, смотрю в другую сторону, но с медленно нарастающим ужасом осознаю, что, куда бы я ни посмотрела, увижу одно и то же. Сколько я уже иду? Два часа? Три? И сколько еще тащиться до того, как утро осветит дорогу? А идти все труднее, и, возможно, даже когда рассветет, моему взору предстанут лишь непроходимые болота.

Джон начинает хныкать, фонарь догорает, уже почти догорел. У меня так онемели пальцы, что я еле удерживаю его. Я ставлю фонарь на землю, совсем ненадолго, и с силой тру ладони. Я вся дрожу от холода, зубы стучат. После следующей вспышки молнии я спускаюсь с холма, но земля скользкая, идти опасно. Я сажусь и, перебирая ногами, наконец сползаю к подножию. Сердце бешено колотится, не только от физических усилий, но и от растущего предчувствия, что я не просто заблудилась, но вообще не найду ферму. И что тогда будет? Не хочу думать об этом, не сейчас.

Вспыхивает очередная молния, высветившая что-то невдалеке – покореженное ветром дерево, оно мне знакомо. Я помню эту трещину в стволе до самых мертвых корней. Мы уже шли мимо него. Когда? Пару часов назад, не меньше. Я утираю лицо и пытаюсь пошевелить окоченевшими пальцами. Усталость такая, что я мечтаю только сесть и закрыть глаза, всего на несколько минут, тогда ко мне вернутся силы идти дальше.

Я укрываюсь под скалистым выступом и говорю себе, что прежде чем продолжать путь, надо дать мышцам передохнуть. Отставленный фонарь последний раз вспыхивает и гаснет. От холода или страха у меня текут слезы, а гроза рвет мир вокруг меня в клочья, как будто это ее единственная цель.

28

Айрис стоит у окна. Теперь ей ясно, Южанка хотела убрать Энни из Гардбриджа, хотя почему – по-прежнему непонятно. Однако дело не только в цели, но и в методах ее достижения. Южанка. Подруга и защитница, наперсница, компаньонка. И предательница, использовавшая в качестве оружия ее же тетрадь. Айрис не может устоять под тяжестью нахлынувших чувств, которым нет выхода, поскольку в этот момент истины она понимает, что любит няню так же сильно, как и мать, которая ее отвергла.

Она закрывает глаза. Потом. С Южанкой она разберется позже. Сейчас важнее Энни. Айрис запирает улику в секретер, оправляет платье, приглаживает волосы и, собравшись с духом, возвращается в гостиную.

Миссис Норт смотрит на нее с улыбкой, и Айрис вздрагивает.

– Вот и ты, дорогая. На кухне меня ждало настоящее приключение. Я чувствовала себя маленькой мышкой, наскребающей крохи по сусекам. – Она аккуратно отрезает кусок ветчины. – Садись.

Но Айрис идет к выходу.

– Куда ты?

– Хочется сладкого, я за шоколадом.

Миссис Норт пытается встать.

– Давай я принесу.

– Нет, сиди. Мне надо подвигаться после долгого сна.

Миссис Норт не возражает. Устроившись поудобнее в кресле, она поправляет шаль, отпивает глоток чая и откусывает хлеб.

– Поторопись, а то чай остынет.

У дверей Айрис еще раз оборачивается и выходит. Лампы потушены. У круглого окна в памяти всплывают обрывки сна: грозовая ночь, бешеный речной поток, вспышка молнии, и кто-то бежит к мосту, в воздухе отчаяние и страх. Глубоко вздохнув, Айрис думает: «Энни». Это Энни, она в беде – странная, застегнутая на все пуговицы Энни, которая пришла к ней как друг и которую она предала. Нужно все исправить.

Какой-то рок давит на дом, сама его тишина зовет на борьбу. Айрис быстро идет к комнате Энни и громко стучит.

Тишина.

«Беги, Энни, беги».

Гремит гром. Когда Айрис распахивает дверь, в окне видна молния. Комната не столько пуста, сколько брошена.

Едва справляясь с волнением, Айрис обходит дом, ищет везде, где может находиться невестка. Детскую оставляет напоследок, потому что... потому что как быть, если Энни нет и там, или, хуже того, Джона тоже? Что тогда делать? Айрис представляет болота, на нее накатывает волна головокружительного страха, и она ненадолго прислоняется к стене. Собрав остатки мужества, она стучит в дверь детской и заходит. Агнес развалилась в кресле, глаза закрыты, голова откинута назад, колени раздвинуты. Она поворачивает голову и издает негромкий храп. Кроватка пуста. Еще один порыв ветра с дождем, еще одна молния в черном небе.

Энни бежала, и не одна, а с Джоном. Айрис даже не сомневается в этом. Господи, в такую ночь! Что ее заставило? Разговор с миссис Норт или письмо, которое Айрис отправила Эдварду? Можно только догадываться, каково было у Энни на душе, когда она уходила от миссис Норт. Если Южанка способна на подобное предательство, чем еще она могла подвести Энни к такому решению?

Однако Айрис терзают не только мысли о миссис Норт, но и чувство собственной вины. Ведь она сама мучила Энни, заставляя ее бояться Эдварда. Бедная Энни, с ее-то опытом, научившим видеть в мужчинах угрозу. Мне следовало вдохнуть в нее силы, а не пользоваться ее страхами, думает Айрис. Если бы только можно было все вернуть! Однако не секрет, почему она написала брату. Глубоко внутри нее, даже глубже желания примириться с матерью, таятся зависть и тревога. Тревога – оттого, что Энни, как и Эви, может стать врагом, а зависть, потому что Энни не ценит того, что имеет: мужа, дом и, самое главное, ребенка.

Какую ошибку она совершила! Ей нужно было не доказывать, что Эдвард опасен, а рассказать о нем то, что она знает, так, как может только сестра. Объяснить Энни, что он старательно прячет свое подлинное «я», от нежности сердится, от любви грустит, от скорби молчит. Бедный Эдвард. Бедная Энни. Они даже не понимают, насколько подходят друг другу.

А теперь Энни во власти разбушевавшейся стихии. Когда она ушла? Айрис возвращается в ее комнату, где давно потух камин, и подходит к окну. За ним мир, такой знакомый и страшный, пугающий до обморока, даже когда улыбается летней зеленой улыбкой. Но сейчас он не улыбается, а неистовствует.

Айрис с трудом сглатывает. Духи говорили, если она выйдет из дома, наступит конец, но разве он уже не наступил? Мать умерла, Южанка оказалась предательницей. Перед сознанием проносится непрожитая жизнь: небывшие друзья, приемы, балы, прикосновения мужчины – не отца и не брата. Слишком больно, чтобы думать об этом. И что ей остается, кроме Южанки, кроме Энни и Джона? Только брат и сестра, запертые в несчастном, одиноком доме. Другой жизни у нее нет, вот она правда, и годы впереди видятся ступенями сужающейся винтовой лестницы – бесконечная череда потерь.

Ветер задувает сквозь ветхие окна. Айрис думает об Энни, кожа да кости, одна, на болоте, с ребенком на руках.

Трясясь от страха при мысли о задуманном, она идет в гардеробную за пальто и ботинками. Интересно, Южанка волнуется, что ее так долго нет? Или уже спускается, догадавшись, что Айрис ушла под надуманным предлогом? Не важно. Потом, повторяет она про себя. Потом. Если вообще вернусь.

Когда она пытается зажечь фонарь, руки дрожат. Она подносит одну спичку, другую, но фитиль все время гаснет. Наконец загорается. Зубы стучат, хотя Айрис еще не успела замерзнуть. Нет, она не станет думать о том, что делает, и опускает ручку двери, впустив слепящий дождь и резкий холод. Перед ней распахивается пустой, наполненный жизнью мир, бывший предметом всех ее кошмаров.

Посмотрев в безлунное небо, она судорожно дышит, поднимает фонарь и сходит с крыльца.

29

Мир, хоть и бушующий, будто приветствует Айрис широко раскрытыми объятиями, будто говорит: «Я ждал тебя». Но на нижней ступеньке у нее подворачивается нога, кружится голова и она чуть не падает. Ботинки слишком тяжелы для слабых щиколоток, рассудок парализован, однако сквозь страх пробиваются первые ощущения: тонкая струйка дыма из каминной трубы, падающие с деревьев капли, лужи на мокрой земле, резкий ночной холод. Эта симфония чувств – память любви, и Айрис вспоминает бледную красоту морозных зим, как давным-давно искала на болотах яйца бабочек, как солнце расцвечивало утесник в золотой и оранжевый.

Если ей суждено умереть, есть способы и похуже, и, собравшись с духом, Айрис отходит от дома. С каждым неуверенным шагом ей кажется, что невидимая рука, за которую она цепляется, выскальзывает из пальцев, и вот уже ворота, еще один шаг – и она покинет Гардбридж.

Айрис оборачивается и смотрит на темный, непроницаемый дом. Потом он отдаляется, привязь сброшена, и Айрис одновременно свободна и в ловушке: одна судьба позади, другая – впереди. Ее одолевает минутное сомнение, сердце бьется чаще, в груди становится тесно. Тут небо словно освещается фейерверком, болота расстилаются перед ней во всей своей яростной красоте, и душа черпает в них мужество.

Молния в очередной раз касается небесного фитиля, и дорога видится серебряной лентой. Айрис до рези в глазах высматривает сестру, но вокруг никого. Она идет быстрее навстречу раскинувшимся болотам, воображая, что еще держится за Гардбридж, но скоро понимает, как далеко отошла от дома, от своего убежища, и ее сковывает ужас. Сейчас ее, несомненно, разразит гром, небо швырнет на землю, но ничего не происходит, лишь плотные облака несутся по небу, время от времени обнажая рогалик месяца, и в его свете Айрис может рассчитывать только на себя.

* * *

Странное чувство, будто она преодолевает не пространство, а время, крепнет у Айрис с каждым шагом. Страх остался позади, она приблизилась к месту судьбы. Гром отдалился, но следующий разрыв молнии освещает пустую дорогу. Где Энни?

Внезапно что-то заставляет ее обернуться, она останавливается и примерно в миле видит неровный свет. Фонарь? А что еще может мерцать в темноте? При очередной вспышке молнии Айрис с надеждой всматривается и действительно различает человеческую фигуру. На расстоянии она совсем маленькая, но это точно не дерево, и когда опять становится темно, свет движется так, как если бы его нес идущий человек. Энни. Там может быть только Энни, но что она здесь делает?

Айрис смотрит на верстовой столб. Здесь начинается самая опасная часть болот. В детстве им запрещали сюда ходить. Айрис судорожно вздыхает, однако не колеблясь, не сводя глаз с горящего фонаря, идет прямо на него.

Свет приближается. Айрис не может сказать, сколько прошло времени, но в конце концов на некотором расстоянии фонарь замирает. Айрис моргает и за долю секунды до того, как он гаснет, различает человека. У нее перехватывает дыхание. Это не Энни. Айрис не может поверить своим глазам. Мальчик. Он исчезает. Но Айрис уже достаточно близко, чтобы дотянуться до съежившегося под скалой человека. Глаза Энни закрыты, лицо иссиня-бледное, и на ужасное мгновение Айрис кажется, что она мертва.

– Энни! – Она энергично трясет сестру за плечо. – Энни.

Та открывает глаза, в них удивление и тревога.

Если в какой-то момент в Айрис и ослабела любовь к сестре, то теперь окатившая сердце волна облегчения вернула ее.

– Слава богу, – говорит она.

– Что ты здесь делаешь? – Губы у Энни онемели, слова звучат неразборчиво, и она снова закрывает глаза.

– Просыпайся, Энни, проснись. Без движения замерзнешь.

– Я не могу вернуться. Не заставляй меня идти туда.

– Как Джон?

Энни возится с пуговицами, но пальцы не слушаются, и Айрис, расстегнув плащ, смотрит ей за пазуху, касается теплой макушки и видит, что ребенок шевелится.

– Что ты здесь делаешь? Эдвард вернулся? – Энни наконец приходит в себя и в ужасе поднимает взгляд на Айрис.

– Нет, я вышла тебя искать.

– Зачем? Тебе мало того, что ты мне сделала?

– Я здесь не чтобы тебе навредить. Я хочу отвести тебя домой. Прости меня за мою просьбу. Пожалуйста, прости.

– Я не могу вернуться. Эдвард убил Эви, а теперь убьет и меня.

– Да нет же, конечно, нет. Миссис Норт обманула тебя, да и в любом случае здесь оставаться нельзя. Ты не доживешь до утра.

Айрис протягивает руку, помогает Энни подняться и берет у нее сумку.

– Мы должны вернуться как можно скорее. Ходьба тебя согреет. Пойдем.

Энни не возражает, и они выдвигаются в путь, поначалу неуверенно. Айрис как можно подробнее рассказывает сестре о лжи, жертвой которой они стали.

Энни хватает Айрис за пальто.

– Так Эдвард не убивал Эви? И Джейкоба? Точно? – И пристально смотрит на Айрис, опасаясь еще одного обмана.

– Почти наверняка. Я потом все расскажу, а сейчас пойдем. Ты, наверное, заблудилась и сделала полный круг. Гардбридж недалеко, совсем близко.

Дождь прекращается так же внезапно, как начался, и разошедшиеся облака обнажают в продуваемой ветром ночи серовато-белый месяц. Они доходят до дороги, и Айрис ставит сумку на землю, чтобы отдохнуть.

– Айрис, я должна тебе кое-что сказать.

Та оборачивается.

– Я выбросила шар.

Айрис цепенеет.

– Я знала, что без него Джейкоб больше не явится. Но это не единственная причина. Духи сказали тебе, куда бежала Эви. Я не могла рисковать.

У Айрис режет в глазах. Она поднимает голову к небу, потом опускает и смотрит себе на руки.

– Это насовсем? Его можно вернуть?

– Я бросила его в реку. Это насовсем.

С таким невозможно смириться.

– Поговорим позже, ночь еще не кончилась. А мне вдобавок надо многое выяснить у миссис Норт. За несколько часов мой мир перевернулся с ног на голову.

– И ты вышла из Гардбриджа. По-прежнему считаешь, надо ждать беды?

Но Айрис сосредоточена на миссис Норт и своей тетради, гадая, что там может оказаться правдой, а что ложью.

Наконец они доходят до ворот Гардбриджа. При мысли о встрече с Южанкой Айрис опять становится страшно. Когда они сворачивают на аллею, дверь распахивается и со ступеней сбегают Агнес и миссис Норт. Миссис Норт бережно обнимает Айрис, а Агнес помогает Энни. Ахи, охи, восклицания. Потом они сидят на теплой кухне. Агнес, переодевая расплакавшегося Джона, велит Энни сесть поближе к печке и выпить горячего. В глазах Энни тревога, и Айрис понимает: она еще не верит, что Эдвард ей не опасен. Миссис Норт просит Айрис пойти к себе и снять мокрую одежду.

– Но как ты решилась? – спрашивает она. – Выйти из дома? Отважная девочка. Только посмотрите. Какое безрассудство – вот так уйти в ночь. Хотя это так на тебя похоже – мужественный поступок ради миссис Стоунхаус. Как ты узнала, что она ушла? Что она тебе рассказала? Я знала о запланированном бегстве, но в такую ночь... Какое легкомыслие. Она что-нибудь сказала?

И она говорит, говорит, расточая своей питомице похвалы и упреки в безоглядной храбрости, но в каждом слове сквозит неуверенность.

Мокрое платье метет пол, и Айрис дрожит – не только от холода. У входа в комнаты миссис Норт останавливается, пропуская Айрис, и они внимательно смотрят друг на друга. Во взглядах дурные предчувствия, желание что-то скрыть, и обеим ясно: больше ничего не будет как прежде.

30

В комнате, раньше казавшейся ей такой надежной, повсюду ложь. Айрис не может видеть предательские руки, слышать родной голос, всю жизнь служивший ей утешением и поддержкой.

– Где ты ее нашла? – продолжаются расспросы миссис Норт. – Далеко пришлось идти? Как тебе хватило смелости? – И она ахает, будто пытаясь осознать невероятный поступок Айрис.

Та молчит, поскольку стоит ей открыть рот, всему придет конец. Она смотрит в окно, за которым ветер носится по мокрой пустоши. Во рту еще вкус дождя, голова разболелась от порывов холодного воздуха. А миссис Норт сыплет советами и с каждым неотвеченным вопросом все с большей горячностью предъявляет доказательства своей любви. Дрожащие руки гладят Айрис по спине, но, наконец обернувшись, та видит в лице компаньонки неподдельный страх.

– Сядь поближе к камину, – говорит миссис Норт срывающимся голосом. – Тебе бы выпить немного бренди, чтобы согреться. Вот так. Ну и ночка.

Айрис смотрит твердо и прямо, хотя внутри у нее все сжалось. Миссис Норт пододвигает ей кресло, но Айрис продолжает стоять.

– Я все знаю, – говорит она наконец, и несказанное становится реальностью.

По лицу миссис Норт видно, что она лихорадочно соображает. Мышеловка, которая может переломить мыши хребет, слишком близко.

– Я все знаю, Южанка, – повторяет Айрис.

Миссис Норт в тревоге теребит руки.

– Ты написала письмо якобы от имени Эви и оставляла записи в моей тетради.

Ее взгляд направлен на покореженные пальцы, с которых уже стерты чернила. Значит, Южанка поняла, что была неосторожна, и опасалась, как бы Айрис не догадалась. Рука миссис Норт метнулась к карману и застыла.

– Оно выпало.

Побледнев, Южанка открывает рот, но не может произнести ни звука.

– Не лги мне сейчас, не надо. – Айрис стоит огромного труда не расплакаться, не закричать, не вырвать себе все волосы. – Если я тебе небезразлична, а я хочу в это верить, скажи мне правду.

Воцаряется жуткое молчание. Айрис продолжает:

– Тебе нужны доказательства?

Она идет в свою комнату и берет из секретера письмо, тетрадь и список покупок.

– Я ведь знаю твой почерк. Прочитав письмо, которое якобы написала Эви, я сразу поняла, что дело нечисто, но сначала меня потрясло его содержание. Эви не могла бояться Эдварда, тогда зачем же ей писать такое признание? И тут до меня дошло: это вообще не ее почерк. А потом я увидела тетрадь... И письмо, и послание в тетради написаны одной рукой – твоей.

– Неправда... – начинает миссис Норт.

– Правда. Пальцы у тебя были испачканы чернилами, но это не все. Твои руки... Я знаю, какую боль они тебе причиняют. В последние годы я наблюдала, как ухудшался твой почерк. Ты уже не в состоянии как следует выводить буквы. Я взяла из твоего стола список покупок и сравнила. Все записи почти идентичны.

– У духов не только разные голоса, но и почерк. Поэтому он менялся, а Эви Стоунхаус была под конец в таком состоянии...

Айрис с трудом сдерживает закипающий гнев.

– Это ты, я знаю. Так же, как часто знаю все остальное – неизвестно откуда. Не изворачивайся. Энни сказала мне, ты показывала ей письмо.

Глаза миссис Норт стекленеют, она хочет возразить, но понимая, что разоблачена, лишь тяжело дышит. Пляшет огонь свечей, последние грозовые порывы ветра раскачивают деревья.

– Зачем ты это сделала? Зачем?

Свет меркнет в глазах миссис Норт.

– Не буду больше ничего отрицать, но ведь это очевидно. Ради тебя. Я все делала только ради тебя. Энни Стоунхаус скоро выгнала бы тебя. Или ты уже забыла ее предшественницу? Эви Стоунхаус пыталась вышвырнуть тебя из дома, который ты так любишь, хотела заставить тебя пережить самое для тебя страшное, чтобы ты переступила порог Гардбриджа – который стал твоей гаванью, на который ты имеешь все права по рождению. Мне надо было, чтобы Энни ушла, прежде чем это произойдет снова.

– Эви хотела, чтобы я переехала отсюда, да, но Энни и думать об этом не думала, даже после нашей ссоры.

– Ты слишком доверчива. Рано или поздно она вынудила бы тебя уехать. А теперь, когда ты ее вернула, у них с Эдвардом еще пойдут дети, и она, как и Эви Стоунхаус, будет все больше ненавидеть тебя и бояться твоих способностей.

– Ты не можешь этого знать. – Айрис отворачивается к окну. – И ты не просто услала ее, а, вполне возможно, отправила на смерть. Вдобавок обманула, упомянув ферму на болотах.

– Это она тебе сказала?

– Да, и если бы я чудом ее не нашла, они с Джоном скорее всего погибли бы.

– По-моему, я выразилась иначе, насчет фермы. Но почему это для тебя так важно?

– Энни точно помнит твои слова про ферму недалеко от дороги. Да, для меня это важно. И ты это знаешь. Просто не могу поверить в такую подлость. – Задыхаясь от негодования, Айрис мотает головой. – А еще ты сказала Энни, что в ночь гибели Эви и Джейкоба Эдвард был дома. И умолчала о том, что сама посоветовала ему говорить, будто он находился в отъезде. Помнишь? Якобы могли возникнуть подозрения. Я не забыла реакцию Эдварда, не забыла, как ему это не понравилось, но ты настаивала: он должен утверждать, что вернулся только после случившегося.

– Хороший был совет.

– Может, и хороший, только ты благодаря этому извратила правду, поселив в нем чувство вины. Бедная Энни, ничего удивительного, что она так боялась. И все это, чтобы защитить меня? Ты слишком недооценила мою любовь к Эдварду. Ты правда считаешь, что я не уехала бы из Гардбриджа, если бы речь шла о счастье моего брата?

Миссис Норт хватает ума опустить глаза.

– Еще ты утверждала, что прислугу прогнал Эдвард, прекрасно зная, что это не так. Слуг вышвырнула Эви, в конце концов решив, что они настроены против нее. Невероятно, как ты все состыковала, чтобы добиться своей цели. А замок в ее комнате? Как будто его сломал Эдвард, желая иметь свободный доступ к Эви.

– А по-твоему, лучше было сказать правду? Что это ты его сломала, еще при жизни матери?

– Да, я виновата перед матерью, во веки веков, но я сделала это давным-давно, в тот вечер, когда она меня не впустила.

Миссис Норт фыркает.

– И как я поняла из разговора с Энни на обратном пути в Гардбридж, ты не побрезговала и другими хитростями в стремлении внушить ей, что Эдвард представляет для нее угрозу. – Айрис переводит дыхание. – Она стала бояться не только Эдварда, но и Гардбриджа. Помнишь ее разговоры про диораму в шкафу? Мы думали, какая загадка! Теперь я понимаю, это ты. В доме до сих пор хранятся поделки Эви. Та диорама – одна из них? И ты будешь это отрицать?

Миссис Норт подносит к губам стакан, который дрожит в ее руках.

– Южанка, признайся, все это ты. – Айрис смаргивает слезы. – У меня такое чувство, что я тебя совсем не знаю.

– Ты прекрасно меня знаешь, – говорит миссис Норт, резко осунувшись. – Знаешь. Я по-прежнему твоя Южанка, и мы живем здесь, вместе. Ты считаешь, что я поступила дурно, но, поверь, это было для твоего блага. Я защищала тебя всю жизнь – от отца, матери, Эви Стоунхаус, а теперь от Энни Стоунхаус.

– Как можно оправдать твои поступки? Ты не просто хотела убрать Энни из дома. Отправив мою сестру на опасные болота в такую погоду, ты хотела ее гибели, а заодно и Джона. – Айрис в ужасе смотрит на няню, все еще пытаясь понять, как та оказалась способна на такое чудовищное злодеяние.

Миссис Норт бледнеет. Айрис дрожит от негодования, отвращения, но вместе с тем чувствует, как в ней поднимается волнение. – И точно так же ты... – Она понижает голос, как будто это может смягчить жестокую правду. – ...И точно так же ты запугивала Эви? Я припоминаю теперь... Пианино, которое она так любила, когда на нее находила грусть. Помнишь, кто-то перерезал струны? Она винила Эдварда, потом меня, а ты утверждала, что их порезала она сама. Но нет, никто из нас этого не делал. Это ты, правда?

Глаза миссис Норт непроницаемы. Она шевелит губами, однако ничего не говорит.

Айрис берет свою тетрадь. Ей невероятно трудно принять всю глубину лжи, хотя пути назад нет.

– Открыть? Теперь, определив почерк, я могу восстановить всю цепочку. И найти каждый оставленный тобой ложный след, особенно в истории с Эви. Потому что здесь есть послания о ней, послания, которые ее пугали.

– Не надо.

Миссис Норт хочет отобрать тетрадь, но Айрис быстрее. Миссис Норт закрывает лицо руками.

Айрис отлистывает страницы.

– Знаешь, сегодня я вспомнила одну запись, которая появилась незадолго до ее бегства, она очень похожа на последнюю: «Если Эви и Джейкоб не уедут из Гардбриджа, они погибнут. Эдвард непредсказуем». Помнишь? Я тогда очень удивилась, поскольку не могла себе представить, что Эдвард был способен сделать Эви что-то плохое, и все-таки поверила, потому что верю духам. Значит, я ошиблась? Неужели Эдвард действительно так жесток и опасен, как утверждается в записи? Я тогда не рассказала о ней Эви, чувствуя какой-то подвох, но уверена, ты позаботилась о том, чтобы она ее прочла. Скорее всего, когда я глубоко спала, подложила открытую тетрадь и под каким-то предлогом привела Эви ко мне в спальню, как сегодня Энни, так? Эви не сомневалась, что ей грозит большая опасность.

– Довольно, – говорит миссис Норт. – Прошу, не надо больше. Духи говорят тебе правду. Неправда только в записи про мистера Стоунхауса, про угрозу, которую он представляет. Да, это я. И теперь я понимаю, как жестоко ошибалась.

Айрис замирает.

– Вот тебе раз. Она вырвана. Та страница об Эви. – Она поднимает глаза. – Это ты?

– Нет, клянусь. – На лице миссис Норт искреннее недоумение.

– Неважно. Я хорошо ее помню. – Айрис продолжает листать тетрадь. – А вот это мне непонятно. Написано, несомненно, твоей рукой, но это не ложь. – Она хмурится. – Ты пишешь, у Эви есть любовник – так мы, собственно, и узнали. Я, конечно, поверила, и, когда потребовала от Эви ответа, она и не отрицала. Это правда. Но как ты узнала? Эви уж точно с тобой не откровенничала.

– Мы как-то ездили в город, а на обратном пути она задремала. Ее сумочка лежала открытой на соседнем сиденье, и я увидела в ней по меньшей мере три письма, которых не было раньше. Да, мне не следовало их читать, но в них явно содержалось какая-то тайна, иначе почему бы ей не дать гардбриджский адрес? – Миссис Норт смотрит на Айрис, будто ожидая похвалы своей догадливости. – Первым делом я, как всегда, подумала о тебе. А вдруг речь шла о твоем изгнании?

– И ты прочла.

– Не стану отрицать и не жалею об этом. – Миссис Норт вспыхивает от праведного негодования. – Да, там не было ничего, что могло меня встревожить. Зато я узнала кое-что другое, крайне важное. Что за женщина на самом деле Эви Стоунхаус, как она всем нам лгала. Просто смешно: и она хотела прогнать тебя из Гардбриджа.

Айрис больно от воспоминаний. Во время того памятного разговора Эви не только раскрыла свою тайну, но и испытала облегчение, поделившись ею. «Что мне делать? – рыдала она. – Скажи, что мне делать?» Теперь слезы сожаления душат Айрис.

– Ты использовала меня. Почему ты не рассказала Эдварду или мне? Зачем подстроила все так, что я оказалась виновата?

– Я всего лишь няня, Айрис, прислуга. Кто бы мне поверил, если бы Эви принялась все отрицать? А уличив меня в том, что я шарю по чужим сумочкам, мистер Стоунхаус вряд ли погладил бы меня по головке, так ведь? Он бы просто-напросто выгнал меня. Но твой брат прислушивается к тебе. Эви Стоунхаус была скверной женщиной. Ее ложь отравила их брак и отразилась на бедном Джейкобе. – Миссис Норт прищуривается. – Но я и тогда не вмешалась бы, если бы не узнала, что она собирается выселить тебя из Гардбриджа. Я понимаю, что поступила дурно, и, разумеется, не желала ей смерти, но неужели ты думаешь, я решилась бы на это, если бы твоей жизни здесь ничто не угрожало? – Любовь смягчает ее черты, и миссис Норт протягивает руку, пытаясь дотронуться до Айрис. – Все было для тебя, всегда, всегда, только для тебя, дорогая.

Айрис с отвращением отшатывается.

– Ты виновата в ее смерти. В том, что она дошла до края и покончила с собой. Это предательство, чудовищное предательство.

– Если бы я знала, что она... – Миссис Норт осекается. – Я думала, она опять убежит, и хорошо бы. Мне было жаль бедную Эви. Ведь это я помогла ей бежать. Дала денег, наняла экипаж. Я не желала ей зла, хотя она намеревалась причинить зло тебе. Знаешь, нам всем стало бы лучше, если бы она ушла к своему любовнику. Мистер Стоунхаус перестал бы страдать из-за ее измены, а ты благополучно осталась бы в Гардбридже. Ах, и зачем только духи открыли тебе, куда она уехала!

– Лучше? Ты полагаешь, без них мы были бы счастливы? Эдвард любил сына, хоть и не знал тогда, что отцом его был другой. Ее уход разбил бы ему сердце.

Айрис задыхается, вспомнив, как было больно Эдварду, а затем ей в голову приходит настолько страшная мысль, что она цепенеет. Нет, это невозможно. Это было бы слишком. Но от ужаса она только качает головой.

– Нет, Южанка, ты не могла быть так жестока и совершить такую гнусность.

Да почему же нет? Могла бы, думает Айрис, водя пальцами по тетради.

– Скажи мне, что это не ты.

На лице миссис Норт отражается страх. Айрис листает тетрадь и находит нужную запись. Она боится поднять глаза, боится услышать ответ и смотрит на неровные, неаккуратные буквы все с тем же наклоном: «Эдвард не отец Джейкоба». Захватывая ртом воздух, она поднимает голову и от отвращения с трудом говорит:

– Это тоже ложь. Джейкоб – родной сын Эдварда. О господи, Южанка, что ты наделала?

Миссис Норт качает головой, но в глазах – потрясение и чувство вины.

– Как ты могла? Как ты только могла?

Миссис Норт молча мнет салфетку на подлокотнике кресла, мнет и разглаживает, мнет и разглаживает. Ведь для Айрис настоящее мучение сознавать, какую боль она причинила Эдварду, который еще не знает правды, который верил сестре. А именно она произнесла непостижимую ложь. Слезы градом катятся по ее щекам.

– Я просто не верю, что ты могла так поступить. Ты лгала моими устами, по твоей милости я оказалась виновата в том, что жизнь брата разрушилась – ведь иначе не скажешь, правда? И ты утверждаешь, что думала при этом обо мне?

Миссис Норт съеживается в кресле и машинально трет руки.

– Ты слишком высокого мнения о своем брате.

– Да как ты смеешь? Ты не хуже меня знаешь, что он порядочный человек.

– Ты переоцениваешь его достоинства. Он такой же мужчина, как и его отец, как все мужчины. Порядочный? Такой же жалкий позор человечества.

– Повторяю, как ты смеешь? Как ты смеешь так о нем говорить?

Миссис Норт поджимает губы.

– Ты ничего не знаешь о мужчинах. Они другие, они выстаивают эмоциональные бури безо всякого для себя вреда. Запросто подбирают или бросают женщину – сердце их в этом не участвует. Твой брат женился снова через несколько месяцев после смерти первой жены. Много же она для него значила.

Айрис ходит взад-вперед по комнате, как будто это может обезвредить яд, изливающийся из уст миссис Норт. Как она смеет в подобных выражениях говорить об Эдварде?

– Да, женился, но от него как будто что-то отрезали. А могло ли быть иначе после всего, через что он прошел? Или ты полагаешь, что, усомнившись в своем отцовстве, он мог запереть свою любовь, как убирают со стола ненужную вещь? Это чуть не убило его. Как он, будучи в таком состоянии, мог распахнуться Энни, даже Джону? На него давит груз вины в смерти Эви и Джейкоба. И теперь ему придется узнать, что Джейкоб был его сыном, а он в это не верил.

Айрис вспоминает свой сон, он поднимается из глубин, где таился. Под проливным дождем у реки стоял еще один человек, свидетель смерти Эви и Джейкоба, а может, и не просто свидетель. Теперь Айрис понимает, что значил сон, и с ужасом смотрит на миссис Норт. Слова не даются ей. Произнеся их, она выпустит на свободу невообразимое зло. Она может только дальше смотреть сон.

– Ты, – говорит она наконец. – Эви не покончила с собой. Это ты.

– О нет, нет! – Миссис Норт пытается встать с кресла, но без сил падает обратно.

– Смотри на меня, чтобы я поняла, где правда.

Все морщинки четко проступают на лице миссис Норт.

– Клянусь, это не я. Это был несчастный случай, кошмарный, кошмарный.

– Я тебе не верю. Как утопление может быть несчастным случаем?

– Ты должна мне поверить. Должна. Я не отрицаю других своих прегрешений, но я не убивала миссис Стоунхаус и Джейкоба.

– Но ты ведь была там, правда?

В комнате воцаряется нехорошее молчание. Миссис Норт дрожащими руками тянется к стакану, а потом полным сожаления голосом говорит:

– Была, но я их не убивала. Все началось еще вечером. Ты была в трансе, я подошла к твоему столу... – Она поднимает виноватый взгляд. – Я хотела написать кое-что в тетради. Те самые слова, которые ты сегодня прочла. Но в твоей комнате, оказывается, был Джейкоб, чего я не знала. При моем появлении он, наверно, спрятался. Ты же его помнишь. Вечно за всеми подсматривал. Отнюдь не глупый мальчик, а ему неоднократно говорили, что, кроме тебя, никому не разрешается делать записи в твоей тетради.

– Он тебя видел, и ты его же обвиняешь? Ты, наделавшая столько гадостей? – Айрис кипит от негодования.

– Он наблюдал за мной, а когда я дописала, выскочил из-за кровати, подбежал ко мне и, прежде чем я успела прикрыть тетрадь, прочитал запись. Он был достаточно сообразителен, тут же все понял и сказал, что расскажет матери. Мне надо было ему помешать. Зовя Эви, он помчался вниз, но я, спустившись по черной лестнице, опередила его и перехватила в холле. Путь отступления у него оставался только один – на улицу, куда он и выбежал.

Миссис Стоунхаус услышала сына и спустилась. Мы обе бросились за ним. Гроза была страшная. Боже милостивый, почти ничего не видно, но мы упорно шли. Ветер дул с такой силой, что валил с ног, а потом разразилась молния, и я увидела Джейкоба. Он бежал по берегу реки. Миссис Стоунхаус все звала его, наконец он услышал и внезапно обернулся. – Миссис Норт умолкает, щеки ее заливаются краской. – Он поскользнулся. – Потекли слезы. – Он поскользнулся, а миссис Стоунхаус принялась кричать и плакать, а потом... Никогда не забуду ее лица, Господи, прости мне! Она бросилась в реку, пытаясь его спасти.

Айрис едва стоит на ногах. Она не в силах больше видеть миссис Норт.

– Я тебя ненавижу, – шипит она. – Ты низкая женщина. Я не могу больше находиться с тобой в одной комнате.

Сильно хлопнув дверью, она уходит к себе и, преисполненная скорби и отвращения, садится на кровать. Скрещивает руки, чтобы унять дрожь, и пытается отогнать навязчивую картину: Эви видит, как ее сын падает в воду. А Эдвард – что она ему скажет? Что она может ему сказать?

Боль мешает дышать. Айрис не понимает, как они будут жить дальше. Что сможет удержать будущее, если столько разрушено в прошлом? Тетрадь все еще у нее в руках. Что в ней правда, а что нет? Шар исчез, и смогут ли духи диктовать ей теперь? Кто утешит ее теперь, когда навалилось столько страдания? Миссис Норт, бывшая ей поддержкой в течение всей жизни, до сих пор в какой-то степени остается опорой, отчего Айрис становится дурно. Южанка змеей оплела Гардбридж, ее любимый дом.

Дверь открывается, на пороге стоит миссис Норт.

– Вон! – кричит Айрис. – Пошла прочь!

– Пожалуйста. – Лицо Южанки искажено страхом. – Пожалуйста. Ведь я была для тебя всем.

– Я сказала, прочь!

– Айрис. – Миссис Норт заламывает руки. – Пожалуйста, не будь так жестока. Я хотела лишь защитить тебя. Я бы жизнь свою отдала, если бы это спасло твою.

– Вместо такой защиты я бы предпочла бездействие.

– Прошу, пойми, я желала только добра. Может быть, когда-нибудь ты сможешь простить меня.

– Да как ты смеешь говорить о прощении? Больше всех пострадала не я, а брат. Как ты собираешься с ним объясняться? Вряд ли ты защищала меня, просто хотела, чтобы ему было хуже – из ненависти.

– А все это рассказывать необязательно.

– Ты с ума сошла? – Айрис почти кричит. – Не рассказывать, что Эви и Джейкоб стали жертвой несчастного случая? Он казнит себя за то, что толкнул ее на самоубийство. И я не позволю, чтобы он мучился чувством вины. Ни секундой дольше – насколько в моих силах. Хотя даже сейчас мне не дает покоя мысль, действительно ли то был несчастный случай. Я больше не могу слушать твою ложь. Ты должна уехать.

– Уехать?!

– Ты не можешь оставаться в Гардбридже. Как тебе вообще пришло в голову, что это возможно?

Миссис Норт резко меняется. Куда девалась пристыженная сутулость, умоляющий взгляд? В глазах появляется стальной оттенок, и твердым голосом она говорит:

– Если бы ты знала всю правду, то не позволила бы себе такого тона.

– Что ты имеешь в виду?

Миссис Норт подходит к Айрис и необычно пристально смотрит на нее черными глазами.

– Ты просишь меня не защищать тебя. А хочешь знать, почему я это делаю? Никогда не могла понять, как ты не догадалась, хотя доказательство каждый день было перед глазами. Почему духи ничего тебе не сказали? Я все ждала, ждала, а до тебя так и не дошло.

Холод из груди разливается по всему телу Айрис. Миссис Норт хватает с трюмо ручное зеркальце и подносит его к лицу своей питомицы.

– Смотри, Айрис. Посмотри в зеркало.

Айрис уворачивается.

– Смотри же.

Она подносит зеркало ближе, Айрис видит себя, и сердце ее сжимается.

– Когда умерла твоя «мать», любезная Аннабел, твой отец обещал на мне жениться. Обещал, что я смогу признать тебя дочерью и займу в Гардбридже место хозяйки дома. Я считала его джентльменом и честным человеком. Как можно было быть такой идиоткой! Он оказался, как все мужчины, и не успело тело твоей матери окоченеть в могиле, как он помчался в город и вернулся, пропахнув запахом тех дешевых женщин, которых так жаждут мужчины. Он и не собирался жениться на мне. Зачем? Он никогда не любил меня. Хотел только того, чего хотят все мужчины. Какой я была дурой. – После долго сдерживаемого гнева ненависть буквально сочится из ее уст. – А когда Аннабел умерла, как я могла что-то доказать? Кто бы мне поверил? Как-то раз я пригрозила ему, что откроюсь тебе, но он заявил, что будет все отрицать и вообще прогонит меня. – Миссис Норт пытается обнять оцепеневшую Айрис, но та ее отталкивает. – Да, тебя родила я, – говорит она со вздохом, который ждал выхода долгие двадцать два года.

– Вон! – кричит Айрис. – Ради бога, вон!

Миссис Норт, подобрав юбки, возвращается в гостиную.

Аннабел ей не мать. Неужели это правда? Можно ли верить Южанке? Айрис рассматривает свое лицо – вот она, реальность. Южанка ей не няня, а мать. Ничего удивительного, что Аннабел не любила дочь. Боль, растерянность заполняют все ее существо. А потом Айрис вспоминает ночь пожара. Она засиделась допоздна, чтобы закончить вышивку на сумочке. Ей очень хотелось к матери, и, дождавшись, пока улягутся слуги, она взяла свечу и пошла в северное крыло.

Мать уже спала. Айрис положила подарок на одеяло, но Аннабел лежала тихо, будто мертвая, и Айрис, наклонившись, хотела почувствовать тепло ее дыхания. Вдруг она вздрогнула от какого-то неожиданного звука и смахнула подсвечник со столика на кровать.

Поставив его обратно, она проверила, ничего ли не загорелось, и заторопилась обратно. Когда в коридоре послышались легкие шаги горничной, Айрис, не желая, чтобы ее заметили в столь поздний час, спряталась в темной нише и, задув свечу, затаила дыхание. Горничная прошла мимо.

Едва она заснула, как послышались крики. В окне комнаты матери бушевали оранжевые языки пламени. В ночном воздухе пахло горелым деревом. Она побежала к миссис Норт с криком:

– Пожар! В северном крыле пожар! Мама...

Миссис Норт с тревогой во взгляде медленно поднялась со стула. Айрис почувствовала ее волнение и почему-то поняла, что она не только тревожится, но и довольна. Но поскольку такое было невозможно, Айрис отбросила эти мысли.

И не подпускала их до сегодняшнего дня. Долгие годы она считала себя виноватой в смерти матери, полагая, что огонь от свечи все же перекинулся на кровать, а она не заметила. Однако теперь ей овладевают сомнения и недоумение. А если это не ее вина? У кого, как не у миссис Норт, были веские мотивы желать смерти Аннабел?

Айрис возвращается в гостиную и широко раскрытыми глазами в ужасе смотрит на миссис Норт, съежившуюся под ее взглядом.

– Это ты устроила пожар, в котором погибла Аннабел, – говорит Айрис. – Это ты, да?

В зрачках миссис Норт отражаются свечи, и Айрис словно впервые видит ее, не только лицо, порожденное ее любовью, но и то, что скрыто за ним: эгоистичное, заблудшее сердце.

– Она тебя не заслуживала. – В голосе миссис Норт звучит беспощадность.

– Настолько, что единственным средством стало убийство?

– Каждый день жизни этой женщины наносил тебе новые раны. Она не заслуживала права на жизнь, ни часа.

– И ты ее убила.

– Не смотри на меня так. Она болела и сильно страдала. И была напичкана лекарствами, уже ничего не чувствовала. По правде сказать, я совершила скорее акт милосердия.

– Милосердия? Если бы она хотела умереть, то легко устроила бы все сама. Ее комната превратилась в мечту фармацевтов.

– Я сделала это, спасая тебя.

– Спасая меня? Ты не спасла меня. Чувство вины после ее смерти разрушило меня.

– Зачем себя винить? Тебя даже не было там в ту ночь.

Но Айрис ничего ей не скажет.

– Ты, конечно же, сделала это не ради меня, а рассчитывая таким образом надеть обручальное кольцо.

Миссис Норт возмущенно фыркает. Айрис явно попала в точку.

– Теперь я уверена, ты злодействовала, спасая себя, а не меня. Гардбридж стал твоим домом, и ты часто говорила мне, как страшно тебе было бы его потерять. Но ты не просто живешь здесь, ты уверена, что Гардбридж тебе должен. Если бы я уехала, тебе нечего было бы здесь делать. Пришлось бы выметаться.

– Ты моя дочь.

Айрис качает головой.

– Ты заманила меня в ловушку. Сколько лет ты мне лгала? А действительно ли духи сказали, что мне нельзя покидать Гардбридж, или это была ты? Если бы я вышла замуж, что сталось бы с тобой? Значит, именно ты делала записи в тетради, обрекая меня на годы заточения в этих стенах. Ты?

Миссис Норт плачет.

– О Боже, какая жестокость судьбы – иметь двух матерей и для обеих ничего не значить. Я не желаю больше тебя видеть.

Миссис Норт поднимает голову.

– Но куда же мне идти?

– Куда? Ты убийца. Когда приедет Эдвард, ты отправишься в полицию.

Миссис Норт принимается умолять Айрис, но все тщетно. Она ничего больше не хочет слышать.

«Энни, – думает Айрис. – Мне нужна Энни!»

31

Закончившаяся гроза очистила небо до прозрачности стекла и испестрила его звездами. Все еще дрожа от холода и забравшись наконец в постель, я думаю о том, какой странный поворот приняли сегодняшние события. Переодевшись, я принесла горячей воды, разожгла камин, сняла халат, и в мелких домашних хлопотах мир снова обрел смысл. Но я настороже, хотя и изнемогаю от усталости.

По дороге домой и после мне все легче становилось думать, что Эдвард не такой, каким я стала его видеть. Айрис говорила правду, я это чувствую, да и за все время, проведенное нами вместе, я не заметила в нем ни намека на жестокость. Как быстро, однако, он очутился у меня в злодеях, но ведь я выросла в доме, которым правила несдержанность его хозяина. Почему в доме Эдварда должно было быть иначе?

Закрывая глаза, я вижу Айрис. Растрепанная, она стоит надо мной, а потом помогает вылезти из-под скалы. В серых глазах облегчение и вместе с тем потрясение. Я восхищаюсь ее мужеством. Что теперь будет со всеми нами? Если Айрис может быть храброй, мне тоже придется. Сегодняшняя ночь изменила нас обеих.

Скоро должен вернуться Эдвард. Сколько же ему предстоит узнать. Эдвард. Я вздрагиваю от дурного предчувствия или страха, толком не пойму, и снова вспоминаю тот зимний день, когда мы впервые увидели друг друга. Меня напугала тогда странная уверенность в том, что наши судьбы отныне неразрывно связаны. Мы пили в гостиной чай, мои родители любезничали с гостем, он – с ними, и в какой-то момент наши глаза встретились. Все вокруг умолкло, остались только мы двое, и на меня навалилось множество ощущений: его печаль, встретившаяся с моей, тихая от этого радость, нежность в его лице, преобразившая тяжелые черты, и я подумала: «Как бы мне хотелось смотреть на него всю жизнь».

В ту ночь я представляла, каково это – жить в Гардбридже и иметь деньги, и от предвкушения свободы гулко билось сердце. До утра я накупила целый гардероб красивых платьев, поприсутствовала на сотне роскошных обедов и родила множество воспитанных детей. Потом, когда уже клонило в сон, я думала о самом Эдварде, о том, как он на меня смотрел, и в глубине души, куда не было доступа никому, вспыхнула искра надежды: а если нам открыты и другие возможности? Вспомнив теперь тот огонек, я хочу верить, что еще не поздно.

Стук в дверь. Я отпираю ее и вижу Айрис, бледную, расстроенную.

– Что случилось? – Я беру ее за руку. – Что-то с миссис Норт?

– Помоги, Энни. Я не знаю, что делать.

Она вся трясется. Я веду ее к кровати, укладываю, сама ложусь рядом и укрываю нас одеялом. Какое-то время она не может говорить от потрясения и скорби, и мне остается только утешать ее. Наконец, глубоко вздохнув, она рассказывает все, что произошло, ужасы, раскрывшиеся ей один за другим.

Я не перебиваю. Закончив, Айрис снова будто онемела.

Стиснув ее холодные пальцы, я говорю:

– Не могу поверить, что она оказалась на такое способна.

– Да, слишком трудно. Не знаю, что и думать.

– И я не знаю. Со временем все прояснится. Но я рада, что тебе больше не нужно винить себя в смерти матери.

– Да. Ты даже не представляешь, как это меня мучило.

– Как ты собираешься поступить с миссис Норт?

– В голове не укладывается. Думаю только о том, что она предала нас всех. По ее уверениям, из любви ко мне, но ведь она написала в тетради, что если я выйду из дома, быть беде. Как она могла запереть меня в клетке, если любит? – У Айрис срывается голос.

– Вместе мы все переживем, – говорю я. – Ты думаешь, она сказала правду о смерти Эви?

– Мне показалось, да, хотя откуда знать? Коли уж человек всю свою жизнь строил на лжи, как из нее вычленить правду? Но при всей ее жестокости не могу себе представить, чтобы она убила Джейкоба. Теперь понятно, что ею двигало. Она, наверное, считала, что Гардбридж принадлежит ей, что она заслужила его всеми страданиями, которые вынесла по милости моего отца. Бедный брат. Энни, я не знаю, как ему рассказать. Что бы ни было между вами, обещай мне, что, когда он вернется, поможешь ему справиться.

– Конечно, если он сам мне позволит. – Я обнимаю Айрис. – Нам надо думать о будущем. Тебя столько ждет за пределами Гардбриджа.

– Хотя миссис Норт и отперла дверцу, я по-прежнему чувствую себя в большей безопасности, сидя в клетке. Прежде чем принять решение, мне нужно столько всего обдумать. И я не могу ее видеть, не сегодня.

– Оставайся. Я дам тебе ночную рубашку.

Она кивает.

– Знаешь, я сегодня думала, как же удачно для миссис Норт слегла вся прислуга. Идеальная ситуация, чтобы от тебя избавиться. А теперь вспоминаю, что в детстве всякий раз после отъезда из Гардбриджа у меня болел живот. А вдруг она подкладывала мне что-то в еду, чтобы я уверилась, как опасно уезжать из дома? Тогда она могла использовать этот трюк и сейчас. Как ты думаешь?

– Я не думала об этом, но теперь... Почему нет? И пока она сдавала мне последние карты, путь стал свободен. Ей нельзя было допустить, чтобы я взяла экипаж или меня остановил кто-нибудь из девушек.

Пока Айрис переодевается за ширмой, я иду к окну задвинуть шторы. Красота ночного неба зачаровывает.

Переодевшись, Айрис присоединяется ко мне.

– Скоро рассветет. Я сделала ужасную вещь, Энни. Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

– Прощаю, Айрис. А ты простишь меня за шар?

– Откровения духов не всегда были утешительны. Иногда я узнавала то, что лучше бы не знать. И, несмотря ни на какую мистику, для меня осталось тайной самое главное: коварство миссис Норт. А сейчас я думаю: стоило ли оно того? Южанка права в одном: после каждого сеанса мне действительно становилось плохо. Может, так лучше. Время покажет.

– А Джейкоб? Он обретет теперь покой?

– Я верю, что духи, вернувшись в загробный мир, обретают покой, но, Энни... Не знаю, стоит ли говорить тебе...

– Что такое?

– Сегодня ночью Джейкоб опять к тебе приходил.

– Что ты имеешь в виду?

– Я нашла тебя не случайно. По болотам меня вел свет. Сначала я решила, что наконец увидела тебя, но потом удалось рассмотреть того, кто нес фонарь. Это был ребенок, Энни, Джейкоб. А когда я нашла тебя полуживую под скалой, твой фонарь уже остыл. – Луна отражается на белой коже Айрис. – Если бы не он, вы с Джоном могли погибнуть.

Я дрожу.

– Так он нас спас? – Я вспоминаю прежние видения и свою уверенность, что они несут только зло. – Тогда для чего он являлся раньше?

– Нет смысла считать, что он хотел тебя напугать. Мне кажется, он хотел помочь тебе.

– Но я чувствовала в нем такую злобу.

– А она исходила от него или ее породило твое смятенное воображение?

Я вспоминаю, как призрак водил меня в северное крыло. И там я нашла лист из тетради Айрис.

– Подожди. – Я иду к столу, беру листок и даю его Айрис. – Той ночью, когда ты дала мне свечу, он повел меня на чердак северного крыла. Это лежало на столе.

«Если Эви и Джейкоб не уедут из Гардбриджа, они погибнут. Эдвард непредсказуем».

Лицо Айрис напрягается от негодования.

– Почерк миссис Норт. Я вспоминала эту запись сегодня, искала ее, но страница оказалась вырвана.

– Ее, конечно, положили туда, чтобы меня напугать. Я должна была прийти к выводу, что Эдвард сделает с нами что-то ужасное.

Айрис хватает меня за руку.

– Нет! Как ты не понимаешь? Ровно наоборот. Может, он надеялся, что ты узнаешь почерк миссис Норт или покажешь мне. Мне кажется, я бы поняла все иначе и задумалась о предательстве.

Я вспоминаю руку, появившуюся из-за угла. Это был жест робости, застенчивости, не коварства. А слова на зеркале: «Смотри на меня»? Он ждал благодарности, но я в ужасе бежала.

– Что он подумает обо мне? Его присутствие вселяло в меня только страх.

– Мир духов отличается от нашего. Время там не имеет значения, ребенок может повзрослеть гораздо быстрее, чем здесь, а духи детей проницательны и умны не по годам. Я уверена, он все понял, ведь вернулся же помочь тебе.

– Что с ним теперь будет?

– Думаю, поскольку правда вышла наружу, он вернется и будет расти в мире духов, становясь тем, кем ему суждено было стать в жизни.

И тут до меня доходит, что Джейкоб появился на болотах, когда шара уже не было.

– Айрис, шар к тому времени лежал на дне реки. Как Джейкоб мог прийти?

Айрис замирает.

– Значит, мистические события могут происходить и без участия шара. Вселенная способна творить непостижимые чудеса. – Она смаргивает выступившие на глазах слезы.

– Но если он ушел, как мне выразить ему свою благодарность? Будь он сейчас здесь, я бы поблагодарила его от всего сердца.

Айрис ободряюще кладет руку мне на плечо.

– Может, он уже знает.

Мы забираемся в постель, и, нарочно низко наклонившись, чтобы Айрис не увидела моих слез, внезапно обжегших глаза, я задуваю свечу.

32

Во сне я вижу болота, ночных созданий и раздирающую небо грозу. Мальчика с прилипшими к щекам мокрыми волосами, его ботинки наполовину в размокшей земле, он держит фонарь, отблески которого мерцают на неземном лице.

Нас будит стук.

Все тело у меня затекло, я с трудом вылезаю из постели и, отперев дверь, вижу обезумевшую Флору. У меня за спиной она замечает Айрис.

– О, слава богу, мисс Стоунхаус, вы здесь. Мы не могли вас найти и опасались худшего. Пожалуйста, пойдемте со мной.

– Что случилось?

– Миссис Норт.

– Что с ней? Что она натворила? – спрашивает Айрис.

– Мне очень жаль, мисс. – Глаза Флоры наполняются слезами. – Она умерла.

Айрис резко бледнеет.

– Ты уверена? Умерла?

– Да, мисс.

Айрис тяжело садится на кровать.

– Это точно? Как?

– У нее на столе стояли пустые бутылки.

Айрис откидывается на изголовье.

– О господи, – шепчет она после ухода Флоры.

– Ее ждало мрачное будущее, Айрис. Она призналась в убийстве. Если бы подключилась полиция и ее признали виновной, то повесили бы.

Айрис с сомнением качает головой.

– Она моя мать. Сейчас мне трудно в это верить, но это так. Такова правда. А теперь Южанки нет.

Умывшись и одевшись в гнетущей тишине, мы идем к комнатам Айрис, где собрались притихшие, подавленные слуги. Бесси утирает глаза носовым платком. Слуги расступаются, пропуская Айрис к миссис Форд, стоящей у постели миссис Норт.

Миссис Норт, одетая, лежит под одеялом белая как мел.

Айрис, не говоря ни слова, падает в кресло, на лице у нее по-прежнему сомнение.

– Джордж отправился за доктором, – говорит миссис Форд. – Но он будет лишь через час-два. Она что-нибудь говорила вам накануне?

– И немало, – слабо отвечает Айрис. – Но у меня совершенно нет сил излагать подробности.

Миссис Форд кивает и собирается спросить что-то еще, но тут вмешиваюсь я:

– Пожалуйста, оставьте нас.

Когда мы остаемся одни, Айрис говорит:

– О, Энни, хоть я и знала, что она за человек, сердце мое разбито. Скажи, что это не моя вина.

– Она совершила самый тяжкий грех. И в том нет твоей вины. Она не могла бы здесь остаться. Все было кончено, и ты это знаешь.

– Это моя мать. – В холодном утреннем свете Айрис рассматривает неподвижное, похожее на маску лицо миссис Норт. – Моя мать. Несмотря на все ее черные дела, на все причиненное ею зло, почему так невыносимо тяжело? – Она медленно встает, подходит к кровати, опустившись на колени, берет руку миссис Норт и прижимает ее к губам. – Энни, мне нужно немного побыть одной.

* * *

После смерти миссис Норт в доме стоит тишина, слышен только приглушенный шепот прислуги. Мы тоже говорим тихо, и все ходят чуть не на цыпочках, стараясь не искушать судьбу. Айрис, погруженная в мрачные раздумья, переживая очередную потерю, редко покидает свое кресло. Один Джон ни о чем не догадывается, вопит, когда ему что-нибудь нужно, и визжит, когда весело. Эдвард до сих пор не вернулся, и мое беспокойство растет с каждым днем.

Если Айрис не горюет в одиночестве, мы проводим время вместе – сидим в детской или велим принести Джона в гостиную, где обе радуемся его веселости. В присутствии сына все мои страхи и сомнения исчезают, сменяясь благодарностью и блаженством. Прошедшая гроза принесла запах весны, и служанки, изгоняя зимний дух, открывают окна и под слабым солнцем выбивают ковры. Я решаюсь сказать Айрис:

– Смотри, какое чудесное утро. Пойдем прогуляемся.

Она отрывает от работы тревожный взгляд.

– Не сегодня. Я бы хотела закончить.

– Но чем дольше ты оттягиваешь, тем будет труднее.

Она тяжело вздыхает и откладывает ножницы.

– Ты права. Как я могу бояться, когда всего два дня назад выходила в разбушевавшуюся грозу? Хотя мне еще в это не верится.

– Просто составь мне компанию. Тебе наверняка хочется пройтись, такие прекрасные дни выпадают нечасто.

Когда Айрис отворачивается к окну, солнечный свет падает ей на кончики ресниц. Затем она встает с кресла и неуверенно улыбается мне.

– Сейчас или никогда.

Флора помогает нам одеться, и вот мы уже на крыльце. Прохладный ветер треплет шляпки и гладит щеки; слышен птичий щебет и шум реки. Мы спускаемся в сад и молча идем мимо северного крыла туда, где тропинка сворачивает. Над нами пролетает стая гусей, и Айрис, задрав голову, смотрит на них.

Она замедляет шаг, только когда мы, миновав пруд, идем по аллее к воротам.

– Выйдем за ворота? – спрашиваю я.

– Не ставь меня перед выбором.

И, взяв ее за руку, я иду дальше, к дороге, прямо на болота.

– Эдвард что-то не едет, – говорю я.

– Эдвард? Да, обычно он так надолго не уезжает. Ты, наверно, думаешь, его удерживает мое письмо?

– Не без этого. Видимо, узнав правду, он не горит желанием меня видеть.

– Мне не надо было писать, – морщится Айрис.

– Он должен был знать с самого начала. А если бы ты этого не сделала, вряд ли я собралась бы с духом.

– Ты боишься, что он вообще не вернется?

– Меня посещала такая мысль.

– Вернется, Энни. И разве твоя тайна так ужасна? Я уверена, он поймет, почему ты не могла ему все рассказать.

– Надеюсь. Как ты думаешь, он уже получил твое письмо про миссис Норт и ее подвиги?

– Скорее всего. Если бы съехал из гостиницы, оставил бы новый адрес.

– С каким ужасом, он, должно быть, его читал. Я бы не удивилась, если бы он вернулся тотчас же.

– Ты еще не знаешь Эдварда, как я. В такие моменты он предпочитает побыть один, все обдумать, отдаться печали. А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Я вздрагиваю.

– Не знаю.

– Только потому, что боишься.

Спазм у меня в животе подтверждает догадку Айрис.

– Ты написала Эдварду, что миссис Норт – твоя мать?

Она кивает.

– Он знает, ты знаешь, и не стоит нести это дальше, особенно теперь, когда нам известно и остальное. Представляешь, какие пойдут слухи?

– Думаю, так будет разумно. Какой толк от публичности? И, пожалуй, я не стану рассказывать Эдварду о явлениях Джейкоба. Чтобы не взваливать на него лишнего. Хотела спросить про шар, Айрис. Какие у тебя сейчас ощущения?

– Столько всего важного нужно обдумать, он отодвинулся в тень. В каком-то смысле после прощания с духами мне стало легче.

– Они не приходили?

– Нет. – Какое-то время Айрис молчит. – Понимаешь, дом изменился, я изменилась. Возможно, я еще во власти потрясения и не могу отойти от признаний миссис Норт, но с той грозовой ночи я не впадала в транс, не ощущала мира духов. Не исключено, жизнь говорит мне, что нужно обратить внимание на другое.

Подняв брови, я улыбаюсь:

– Можно столько всего предпринять, когда ты будешь готова.

На обратном пути мы слышим стук колес по дороге и видим экипаж. Я уверена, что это Эдвард, но Айрис, оказывается, ждет работников бюро похоронных услуг. Мы проводим их в маленькую гостиную, расположенную довольно далеко от главной части дома, куда перенесли миссис Норт.

Айрис собирается с духом, в лице полная решимость держать эмоции в узде. Тело выносят, мы идем следом до холла. Миссис Форд открывает дверь, впустив солнечный свет и птичье пение. Гроб помещают на телегу. Вокруг нас на крыльце собираются слуги. Айрис берет мою руку, и мы молча стоим, пока телега не исчезает из виду.

Потом я ищу отвлечения в детской: помогаю разбирать одежду Джона, составляю список того, что ему скоро понадобится. Агнес рассказывает о себе, о детстве, проведенном на молочной ферме в Нортумберленде. Мы так увлечены разговором, что я подскакиваю, заметив рядом Айрис. Глаза у нее заплаканы, но держится она бодро.

– Энни, я должна кое-что тебе показать, пойдем.

Мы с Агнес обмениваемся заинтригованными взглядами, и я иду за Айрис. Странно переступать порог ее гостиной – я невольно ожидаю увидеть знакомую картину: миссис Норт в своем кресле. Ее шкатулка по-прежнему стоит на полу, на столе – бутылочка с миндальным маслом и настойками, облегчавшими боль в суставах.

Айрис ведет меня в спальню миссис Норт, где, вытащив все из ящиков и шкафов, приготовила вещи на выброс.

– Я могла бы поручить это прислуге, но мне было интересно. Оказалось, не зря.

Она протягивает мне открытую шкатулку. Я невольно восклицаю:

– Мое ожерелье!

– Не только. Видишь брошь? Она принадлежала Эви, как и серебряный браслет.

– Но зачем это было нужно? Я чуть с ума не сошла, когда потеряла его.

– Думаю, она хотела выставить тебя растеряхой. Это дорогие украшения. Вряд ли Эдвард обрадовался.

– Ты бы его видела! Но, Айрис, почему ты взялась одна? Давай я помогу.

И мы разбираем вещи миссис Норт. Солнце в небе клонится к закату. Когда раздается стук колес и мы подходим к окну, уже сгущаются сумерки.

– Эдвард, – говорит Айрис.

Сердце мучительно бьется, и вдруг накатывает страх.

Айрис берет меня за руку.

– Доверься ему. Просто доверься.

33

Торопливо идя по коридорам, чтобы встретить Эдварда, я воспринимаю дом по-новому, вбираю его в себя целиком, со всеми запахами, обстановкой. Видимо, в какой-то момент я сбилась с ритма и с тех пор шла чуть впереди себя самой, обгоняя то, от чего хотела убежать. Но теперь разлад исправлен.

Услышав голос мужа, я останавливаюсь на верху лестницы и кладу руку на перила. На мои шаги он поднимает голову, и мы, замерев, смотрим друг на друга, как будто видим впервые. Мой страх уходит. Затем Бесси и Джордж вносят чемоданы, Бесси берет у Эдварда зонт, и обычная суета становится для нас толчком к действию. Служанка помогает Эдварду снять пальто, а я спускаюсь в холл. Эдвард ждет меня. Я ищу в его лице признаки гнева, но вижу грусть и робость.

– Энни, – печально говорит он.

Мы идем в гостиную, он садится на свое место, во всех его движениях желание оттянуть неизбежный разговор. Я представляла, как буду просить прощения, заготавливала объяснения, однако вместо этого чувствую только овладевшее нами уныние, и понимая, что еще не готова говорить о тебе, спрашиваю:

– Ты получил письмо Айрис про миссис Норт?

– Да.

– Мне жаль, Эдвард. Эви и Джейкоб...

– То, что я узнал, не меняет моего к ним отношения. Я любил Джейкоба, даже не считая себя его отцом. – Эдвард морщится от боли и умолкает.

– Я рада, что это твой сын.

Эдвард глубоко дышит. Ему требуется время, чтобы взять себя в руки.

– В дороге я много думал. И понял, что после их гибели лишился способности ясно мыслить. Задним числом я полагаю, с моей стороны непорядочно было на тебе жениться. Я рассчитывал, новая жизнь меня отвлечет. Чистой воды эгоизм.

– Жалеешь?

– Только если это причинило тебе боль.

Я размышляю над его словами, потом думаю о Джоне.

– Нет, не боль. Я тоже не была готова к браку. Просто хотела сбежать из дома, а замужество предоставляло такую возможность.

Мы долго смотрим друг на друга, потом Эдвард говорит:

– Айрис все объяснила. Ты вполне могла рассказать мне о своем сыне.

На лице у него нежность, и я не понимаю, как могла вообразить его буйным и жестоким.

Теперь, когда настал момент истины, во рту у меня пересыхает.

– Я думала, если расскажу, ты на мне не женишься.

– Наверное, у многих женщин есть основания так думать, но я не принадлежу к числу таких мужчин.

– Я ведь этого не знала.

– Да, мы почти не знали друг друга. А я молчал и, вместо того чтобы сказать правду, позволил фантазиям завладеть твоим рассудком.

– А если бы ты знал, твое отношение ко мне изменилось бы?

Эдвард слегка краснеет.

– Думаю, я был бы внимательнее, осторожнее. И понял бы, почему ты иногда так вела себя в моем присутствии.

– Ты никогда не был груб, и если я боялась тебя, то только потому, что по-своему толковала твое молчание. Добавь сюда внушения миссис Норт.

Эдварда душит гнев.

– Об этом мы поговорим в другой раз, не сейчас. – Он подсаживается ко мне и берет за руку. – Энни... – Его голос серьезен. – Я должен кое-что тебе сказать.

Мне вдруг становится страшно.

– Посмотри на меня, Энни.

Я не могу поднять глаза. Что-то колет в самое сердце, я так напугана, что не в состоянии оторвать взгляда от пола. Эдвард приподнимает мою голову за подбородок.

– Получив письмо Айрис, я поехал к твоим родителям.

Я не хочу этого слышать. Не хочу.

– Твой сын.

Не хочу я этого слышать. Нет. Но Эдвард продолжает говорить, раздирая прошлое в кровь.

– Твой сын умер.

Вырвав руки, я затыкаю уши и стремительно, как комета, переношусь сквозь время и пространство в теплое осеннее утро, когда ты родился. Нет, думаю я, это неправда. Ты опять у меня на руках, и я смотрю на тебя, ожидая увидеть чудовище, которое, по моим предположениям, я носила, но ты не чудовище, а ребенок – ты, и мое сердце раскрывается, как цветок.

– Энни, – шепчет мать.

– Ребенок, – говорю я.

Тепло наших тел, твой идеальный рот, линии головы и крошечных ушей. Мать протягивает мне одеяльце, я туго пеленаю тебя, укачиваю, и такая тишина, и я все не могу оторваться от тебя.

Мать пытается взять тебя, ее ласковый голос наполняет меня ужасом.

– Нет, – говорю я.

Она пытается еще.

– Энни.

Но тут, прижимая тебя к себе, я осознаю, что ты не плачешь, не движешься, что совершенной формы пальцы не теребят мое платье в стремлении познакомиться с миром, а губы не тянутся к груди. И что-то державшееся на тонкой ниточке наконец обрывается, и я падаю, падаю – до самой этой минуты, – в бездну скорби, которую невозможно перенести.

– Энни. – Эдвард опять берет мою руку.

Звук, который я издаю, ждал выхода с того дня. Я начинаю рыдать, Эдвард прижимает меня к себе, я ощущаю кожу другого человека, биение другого сердца и наконец-то, наконец признаюсь себе в том, что потеряла тебя.

34

Вечер становится ночью. Коридоры – тьмой. Запах болот и утесника тянется в комнаты, мешаясь с ароматом воска. Идя к себе, я слышу шепоты, как будто над домом даже после утраты гардбриджского шара тяготеет проклятье.

Сердце мое болит от утраты. Теперь представляется невозможным, что я могла хранить тебя в сплетенной мной паутине живым, ведь ты так и не открыл глаз. Тебя, кого я назвала Натаниэлем, забрали у меня, ни разу не произнеся этого имени вслух.

Действительно ли я верила, что ты где-то там? Теперь я не уверена, теперь мне кажется, я просто утешалась, воображая, как ты с годами взрослеешь. И это в самом деле приносило утешение. Я видела, как ты постепенно меняешься. В два годика у тебя были ямочки на коленках и курчавые волосы. В четыре ноги стали длиннее. Закрыв глаза, я и сейчас вижу тебя – не кулек, остывающий у меня на груди, а сына, кем ты был для меня. И навсегда останешься – сыном, который, не сделав ни единого вздоха, тем не менее так любим.

После ухода Флоры ко мне приходит Эдвард, и мы лежим в тесном полумраке, вокруг свечей порхают мотыльки, тихо потрескивают дрова в камине, а с болот доносится уханье сов. Эдвард одной рукой обнимает меня за плечи, успокаивая и себя тоже.

Не знаю, отчего я проснулась. Прислушиваюсь. Тишина не обычная, что-то не так, и меня наполняет странная уверенность. Осторожно, чтобы не разбудить Эдварда, я вылезаю из-под одеяла и встаю.

В темном коридоре я едва осмеливаюсь дышать. Лампа не нужна, внутренний свет говорит мне, куда идти. Он ведет на лестничную площадку, где я какое-то время неподвижно стою, положив руку на прохладные перила. Затем спускаюсь в пустой холл. Льющийся в окно лунный свет серебрит плитки на полу, но я смотрю наверх, на лестницу, в тени которой притаился ты, я чувствую.

В воздухе все замерло. Время удлиняется, не спешит. Ты здесь. Я была уверена.

– Я вижу тебя, – шепчу я. – Теперь я тебя вижу.

Руками ты держишься за балясины, и я вспоминаю ночь, когда твои пальцы обхватили угол стены. Это был ты, не Джейкоб. Всегда был только ты.

Ты робко показываешь мне свое лицо, которое не узнало мое сердце, и от любви сжимается грудь.

– Ты простишь меня? Надеюсь, ты знаешь, я всегда любила тебя, Натаниэль.

Твой взгляд направлен вниз, и мне не хватит всей жизни на тебя насмотреться. Потом ты медленно спускаешься, подходишь все ближе, ближе. Я будто окаменела. Наконец ты уже на расстоянии вытянутой руки, и, если бы был из плоти и крови, я могла бы обнять тебя. Я протягиваю руки, но ты опускаешься еще на одну ступеньку и проходишь сквозь меня, навеки изменив что-то внутри.

А потом действительно уходишь, и я знаю, что больше не вернешься, но смотрю до боли в глазах, пока вконец не замерзаю.

Меня окутывает тишина, сердце будто околдовано. Затем, зачарованная, я поднимаюсь по лестнице туда, где ждут Эдвард и Джон.

Благодарность

Хочу поблагодарить моего прекрасного редактора Клио Корниш, которая была для меня источником вдохновения в этом путешествии и благодаря своему уму и профессионализму всегда улучшает мною написанное.

Моя очередная благодарность Майклу Джозефу за каждую удивительную встречу, за ту тяжелую работу, которая незаметно делает возможным появление книги на полках.

Спасибо Эмме Плейтер, Эмме Хендерсон, Кэлли Таунсенд, Джесси Бесуик, Хелен Ика. Прошу прощения, если я кого-то пропустила.

Спасибо моему чудесному агенту Хейли Стид за ее поддержку и преданность.

Благодарю друзей-писателей, которые всегда рядом, чтобы подбодрить, помочь, без которых не знаю, что бы я делала. Не забываю и друзей, далеких от писательства, за то, что терпят мои бесконечные разговоры о работе и скрывают зевоту.

И наконец, сердечно благодарю мою семью: Хью, Тома, Джеймса, которые подстраиваются под мой график и всегда поддерживают. Спасибо Аните Франк за ее мудрость, за то, что она всегда рядом, когда мне нужна помощь. И сестре Джулии, с которой мы бесконечно молчим по Зуму во время работы над книгами – это не совсем кафе, но ближе невозможно. Я бы не стала этим заниматься без тебя.