Барбара Эрскин

Час тьмы

Barbara Erskine

THE DARKEST HOUR

Copyright © Barbara Erskine, 2014

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

Перевод с английского Елизаветы Рыбаковой

© Е. Ю. Рыбакова, перевод, 2026

© Серийное оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Иностранка®

* * *

Пролог

Март

Глядя в зеркало заднего вида, Лоренс Стэндиш тревожно хмурился. На своем старом «ситроен-истейт» он свернул с шоссе на боковую дорогу, которая круто спускалась через лесосеку к глубокой долине. Лоснящийся черный «форд», висящий на хвосте последние километров тридцать, последовал за ним и стал приближаться.

Первый раз Лоренс заметил эту машину, еще когда выезжал из Чичестера. Сейчас она была прямо позади него и все больше раздражала. Возможно, не стоило сворачивать с шоссе. В итоге он заблудился, плутал бог знает где, пробираясь извилистыми тропами, а преследователь не отставал.

Лоренс приближался к развилке. Повинуясь порыву, он в последний миг, не включая поворотников, крутанул руль «ситроена» влево, и, как только выровнял ход, дорога снова начала круто забирать вверх, стала узкой и ухабистой, поднялась на горку и опять нырнула в лес.

Черная машина неотступно шла следом и даже слегка сократила расстояние между ними.

Лоренс не узнавал ее и не мог разобрать лица водителя, но не возникало сомнений, что его донимают самым угрожающим образом. О причинах он не имел ни малейшего представления. Что это – дорожное хулиганство? Может, он обидел водителя, выскочив перед ним или неудачно обогнав? Он не помнил, чтобы вел себя неуважительно по отношению к другим автомобилистам. Может, парень хочет ограбить его? Отобрать машину? Вряд ли! Лоренс сунул руку в карман в поисках телефона, взвешивая в мозгу необходимость позвонить в полицию, и выругался, вспомнив, что бросил мобильный в старый, потрепанный портфель, который сейчас лежал на заднем сиденье рядом с подарком, купленным на день рождения Люси. В окне мелькнул указатель. Лоренс не разглядел, далеко ли до ближайшей деревни, но решил, что по прибытии туда остановится у первого же магазина и войдет внутрь.

Преследователь приблизился и замигал фарами.

Возможно, у водителя что-то случилось. Некоторое время Лоренс колебался, а потом снял ногу с педали газа, и преследователь, словно почувствовав его сомнения, вырвался вперед и сделал попытку его обогнать. По-прежнему мигая фарами, «форд» поравнялся с «ситроеном». Дорога была узкой и извилистой, и впереди виднелся резкий поворот налево.

– Проклятье! – Лоренс ударил по тормозам.

Преследователь постарался протиснуться мимо него: он прижался вплотную к «ситроену», раздался громкий скрежет металла, и Лоренс автоматически увел машину влево, надеясь, что там найдется место для маневра. Колеса «ситроена» прокрутились на слякотной обочине, потом нашли сцепление, и машина влетела в густые заросли орешника. Несколько мгновений Лоренс видел лишь путаницу ломающихся ветвей, хлещущих по ветровому стеклу, потом открылся вид на поросший лесом крутой склон, сбегающий к ручью между волнистыми холмами.

«Ситроен» резко наклонился и понесся вниз с холма. Лоренс лихорадочно давил на тормоза. Ошеломленный и растерянный, он изо всех сил пытался удержать руль. Последним, что он видел, был огромный дуб прямо впереди по курсу.

Столкнувшись с ним, машина мгновенно встала на дыбы, высекла из ствола дерева фонтан рваной коры и, соскользнув набок, покатилась кувырком. У подножия склона она врезалась в другое дерево – отчего капот сложился гармошкой – и наконец остановилась. На некоторое время воцарилась тишина, только из разорванного топливного шланга вытекал на горячую выхлопную трубу бензин. Потом машина с ревом вспыхнула.

«Форд» остановился на краю дороги в десяти метрах выше на холме. Водитель вылез из машины, отбежал назад и остановился у сломанных деревьев, глядя на горящий внизу «ситроен». Такого не должно было произойти.

– Проклятье!

Сам того не зная, он повторил последнее слово Лоренса и теперь в ужасе наблюдал, как упавшая машина взорвалась, выпустив в безветренный воздух огненно-дымный шар.

Постояв некоторое время в оцепенении, незнакомец быстро развернулся и побежал к «форду». Автомобиль был исцарапан и измят, но на ходу. Отъехав от места происшествия, водитель снял с головы балаклаву и сунул ее в карман на дверце.

Все, что было в «ситроене», сгорело.

Но и человек не переживет такого ада.

Проклятье.

Глава 1

Три месяца спустя

Люси Стэндиш стояла на кухне маленькой квартиры, расположенной над художественной галереей в Уэстгейте, Чичестер, с открытым письмом в руках. Она уже дважды прочитала его и никак не могла вникнуть в смысл содержания.

Ее заявку приняли. Она получила грант. Люси отложила письмо и подошла к окну. Галерея стояла в ряду узких исторических зданий – разномастных, двух- и трехэтажных. Ее дом был из трех этажей с маленьким чердаком под крышей из старинной черепицы. Из кухни на втором этаже Люси видела крошечный садик, который они с Лоренсом устроили вместе, разобрав строительный мусор, загромождавший задний дворик, когда четыре года назад они приобрели галерею. Короткая мощеная тропинка теперь была окружена цветами, посаженный супругами сиреневый куст цвел. Повсюду порхали бабочки; они сидели на лаванде в горшках и на плетистых розах, ползущих по забору.

Люси подала заявку на грант несколько месяцев назад. Они с Лоренсом обсуждали это начинание бесконечно, размышляя, как ей оторваться от дел в галерее, чтобы собрать материал для книги. Обратиться в фонд за субсидией предложил их временный ассистент Робин, нашедший неизвестную организацию, которая теперь, на удивление, оправдала надежды. Именно благодаря Робину все это оказалось возможным. Пока не умер Ларри.

Теперь было поздно.

Люси огляделась. С одной стороны от кухни на втором этаже располагалась гостиная, а в дальнем конце за закрытой дверью находилась мастерская, где работал Лоренс. Вдова не решалась входить туда даже сейчас, спустя три месяца после гибели мужа. Именно там, с жаром обсуждая Эвелин Лукас, они вдруг выяснили, что при всей ее славе о художнице не написано книг и предпринято очень мало исследований, да и вообще почти нет информации; там они стояли вдвоем перед автопортретом Эвелин, прежде чем Лоренс обнял Люси и поцеловал в губы, после чего сбежал по лестнице и сел в машину.

Тогда она видела мужа в последний раз. Сделав глубокий вдох, Люси подошла к двери мастерской и открыла ее. Портрет Эвелин так и стоял на мольберте. Муж уже начал реставрировать его, когда вдруг неизвестно почему ему пришло в голову обратиться за вторым мнением по поводу подлинности работы. Лоренс связался с профессором Дэвидом Соломоном из Королевской академии и договорился в тот роковой день в конце марта привезти портрет в Лондон. Утром позвонила секретарша профессора и сообщила, что Дэвид Соломон слег с простудой и встреча переносится.

Зачем же Лоренс тогда поехал? Люси помнила его улыбку, загадочное подмигивание, палец, приложенный к губам, и последние слова: «Я недолго». Картину он с собой не взял и с профессором встречаться явно не собирался. Так куда же он ездил? Этот вопрос бесконечно крутился в голове Люси. Некоторое время она предполагала, что Лари отправился покупать ей подарок на день рождения. Это могло объяснить подмигивание. Но тогда получалось, что он умер в поездке, которую предпринял ради жены, а она не могла вынести этой мысли. День рождения был всего через несколько дней после аварии, и Люси пыталась выбросить смутную догадку из головы. Теперь она никогда не узнает правды. Через пару недель профессор прислал ей письмо с соболезнованиями и предложил как-нибудь позже, когда она будет готова, заехать и посмотреть на портрет прямо в галерее. Люси не ответила, хотя подозревала, что вместо нее ответил Робин.

Милый Робин. Ей пора собраться с духом. Нужно жить дальше. И придется посмотреть в лицо фактам: ей, скорее всего, будет не по карману оплачивать услуги ассистента; возможно даже, она больше не сможет содержать галерею, пусть и при наличии гранта. Взглянув в висящее на стене у двери зеркало, Люси вздохнула. За последние три месяца она сильно потеряла в весе. Лицо, всегда худое, с высокими острыми скулами, заметно осунулось, темные глаза выделялись на фоне бледной кожи. Длинные прямые темные волосы были собраны на затылке в неопрятный хвост, который Ларри не одобрил бы.

В студии царил полумрак, обращенные на север слуховые окна были закрыты шторками. Комната тянулась от одной стены дома до другой, фасадные окна выходили на улицу. Люси подняла жалюзи, чтобы осветить заднюю часть студии, и решительно повернулась к мольберту. Эвелин Лукас – если это и правда была она – изобразила себя сидящей на воротах деревенского забора. Молодая, лет двадцати с небольшим, одета в бежевые бриджи и рубашку в мелкую сине-белую клеточку, поверх которой на плечах завязан синий джемпер; распущенные светлые волосы с медовым оттенком развеваются на ветру. Темно-синие глаза пронзительно смотрели с холста, притягательные, даже бросающие вызов, побуждающие зрителя – к чему?

В углу картины, занятом изображением синего неба с рваными серыми облаками за плечами художницы, был чистый пятачок, который Лоренс начал освобождать от наслоений. Люси подошла ближе и стала рассматривать холст. Ларри, должно быть, что-то заметил там и потому засомневался в происхождении портрета. Но что это было?

– Все хорошо?

Голос Робина из-за спины заставил Люси вздрогнуть. Ассистент стоял в дверном проеме. Она не слышала, как он вошел в галерею.

Люси кивнула.

– Ты не знаешь, что навело Ларри на мысль, будто это не Эвелин Лукас?

Робин приблизился и встал рядом.

– Понятия не имею.

Некоторое время они молча разглядывали картину. Почти не возникало сомнений, что это Эвелин. У Люси имелись фотографии художницы, и изображенная на них женщина была невероятно похожа на героиню картины. Лоренс приобрел полотно на аукционе всего за несколько недель до смерти. В каталоге оно значилось как «Портрет неизвестной», но когда муж с ликованием принес его домой, то поведал Люси о своих подозрениях: весьма вероятно, что это работа Лукас, пропавшая в начале 1940-х. Она продавалась душеприказчиками одной пожилой дамы, у которой не осталось прямых наследников, и прошлое картины, насколько было известно, осталось загадкой. По словам Ларри, он купил холст наугад, да и просили за него гроши.

Робин сложил на груди руки и прищурился.

– Кто бы ее ни написал, мне кажется, картина чудесная.

Люси улыбнулась.

– Мне тоже.

Робин взглянул на нее.

– У тебя точно все в порядке?

«Куда же отправился Ларри, если профессор отменил встречу?» – с отчаянием думала Люси. Она терпеть не могла, когда муж уезжал один. Но в тот раз он настаивал, что ему нужно отлучиться, и не захотел взять ее с собой.

Когда через несколько часов в дверь постучали полицейские, Люси им не поверила. Что Ларри делал на пустынной дороге по пути в Питерсфилд? Зачем свернул с шоссе? Куда он направлялся?

Что именно произошло, так и не выяснили. Судя по следам шин, его занесло; кроме того, имелись свидетельства, что он врезался в другую машину, но огонь уничтожил все улики, которые могли бы пролить свет на причину аварии. Скорее всего, Ларри умер еще в результате столкновения с деревом. В базе данных пострадавших на дорогах автомобилей не нашлось машины, соответствующей сохранившимся следам краски. Удалось лишь установить, что она черного цвета, вероятно «форд». Сколько черных «фордов» на юге Англии? Люси было все равно. Никакие улики не могут вернуть Ларри – ее безупречного, обожаемого, талантливого мужа.

Люси отвернулась от картины и посмотрела на Робина. Невысокий, упитанный, слегка лысеющий и с очаровательнейшей улыбкой, Робин Касселл в последние три месяца служил ей поддержкой и опорой. При жизни Ларри он приходил работать в галерею по утрам два-три раза в неделю, чтобы дать хозяевам возможность реставрировать картины в мастерской, посещать аукционы или ездить по стране в поисках новых полотен. Через три недели после похорон галерея открылась снова именно по предложению Робина, и с тех пор он начал приходить каждый день. «Пока ты не встанешь на ноги», – сказал он, обнимая Люси.

Догадываясь о ее финансовых проблемах – ни ее родители, ни родные мужа не в состоянии были помочь деньгами – и зная, что Ларри не оставил завещания, ассистент отказался от зарплаты. Однако так не могло продолжаться. Как бы Робину ни хотелось поддержать молодую вдову, нельзя же вечно эксплуатировать парня. В средствах он не нуждался; как шутливо выражалась Люси, он был богатый наследник: получил после смерти родителей большой дом и выгодно его продал. Кроме того, время от времени Робин помогал в работе своему другу Филу, который держал книжный магазин в центре города. Но совесть все равно мучила Люси. До сегодняшнего дня.

– Я получила грант, Робин, – тихо произнесла она и снова повернулась к картине. – Утром пришло письмо. Что мне делать?

– Писать книгу, голубушка. – Робин улыбнулся. – Ради Лола. – Так ассистент называл владельца галереи, своего начальника и друга. – И нашей Эвелин.

– Не знаю, справлюсь ли я без мужа. – Люси заморгала, сдерживая слезы, которые теперь все время наворачивались на глаза.

– Справишься. Обязательно. Кто же еще выяснит, ее ли это картина и она ли на ней изображена?

– Профессор Соломон в два счета определит.

– Возможно. – Ассистент отступил, не отводя взгляда от холста. – А может, и нет.

– Ты попросил его не приезжать, Робин?

– Я сказал, что мы свяжемся с ним, когда будем готовы.

– Спасибо.

– Так что все зависит от тебя, Люси. Бери деньги и начинай собирать материал. Галерею оставь на меня, по крайней мере на время. Ты же знаешь, мне нравится здесь работать. – Робин развернулся и направился в кухню. – Ты сегодня завтракала? – бросил он через плечо.

Люси пошла за ним и закрыла дверь студии.

– Не хотелось.

– Ну а я проголодался, так что пойду сделаю нам тосты с апельсиновым джемом и кофе, а потом ты начнешь составлять план исследования. Ладно?

Люси тускло улыбнулась и едва слышно отозвалась:

– Может быть.

– Никаких «может быть». Надо начинать жизнь заново, и вот тебе работа, ради которой стоит вставать по утрам. Ты же знаешь, дядя Робин всегда прав.

Люси подошла к рабочему столу и взяла письмо в руки. Снова перечитала его и подняла глаза на Робина.

– Я подумаю, хорошо?

Тяжелее всего было вечерами, когда галерея закрывалась и Робин уходил домой к Филу, а Люси оставалась в квартире одна. Поначалу вокруг всегда были люди: семья, друзья, родственники Лоренса – все поддерживали ее; но постепенно они стали появляться реже и реже. Ни у нее, ни у Ларри не было братьев и сестер; родители обоих жили далеко, и в каком-то смысле Люси это устраивало. Ей нужно было время побыть одной, подумать и погоревать.

Сегодняшний вечер отличался от других. Люси проводила Робина, закрыла за ним дверь и, поднявшись в квартиру, сразу направилась в студию.

Она долго стояла перед картиной, разглядывая детали композиции, позу молодой женщины, еще совсем девочки, пейзаж, подробности сельской местности, потом саму Эвелин, ее одежду, глаза, волосы, выражение лица. Странно. Чем больше Люси смотрела на героиню, тем более враждебным казалось ее лицо. В этой привлекательной, даже красивой девушке ощущалась какая-то необузданность, а в мазках кисти – обескураживающая агрессия. Картина явно скрывает какую-то тайну. И Робин прав: Люси должна разгадать ее, хотя бы в память о Ларри. Женщина задрожала. Не отмени профессор из Лондона встречу, картина очутилась бы с Ларри в машине и сгорела. Возможно, Провидение спасло ее не случайно.

Люси подошла к столу и включила лампу. Несомненно, Ларри нашел в интернете множество цифровых фотографий картины, но он также сделал несколько распечаток сильно укрупненных деталей, которые прикрепил к висящей на стене доске. Люси оглядела увеличенные фрагменты красочного слоя и вернулась к портрету. Покопавшись в лотке, стоящем на столе около мольберта, она нашла лупу. Игнорируя внезапную боль от мысли, что последний раз стекло держал в руках Ларри, она поднесла лупу к участку, который начал расчищать муж, и внимательно осмотрела слой краски. Ничего особенного, просто небо и облака. Люси покачала головой и, отложив лупу, изучила набор флаконов с жидкостями и гелями. Средства для консервации, растворители, ацетон, скипидар – все необходимое реставратору. Она неуверенно взяла в руки бутылочку с очищающей эмульсией. Придвинув высокую табуретку, на которой Ларри сидел, когда работал за мольбертом, она взяла ватную палочку, окунула ее в жидкость и осторожно провела по краю очищенного уголка, где муж предпринял первые пробные попытки. На вате осталась грязь. И краска. Люси нахмурилась. Краска? Поначалу она испугалась. Если работа действительно принадлежит Эвелин Лукас, то может стоить очень дорого. Настолько дорого, что навсегда решит все ее финансовые затруднения, если Люси соберется продать полотно. Не дай бог нанести картине вред. Люси снова пригляделась к чистому участку и вдруг заметила нечто странное. Это было совершенно очевидно, когда смотришь вблизи: часть неба была написана поверх нижнего слоя, довольно искусно, но явно после того, как оригинальный слой краски основательно высох. Люси придвинулась ближе и провела палочкой по другому маленькому фрагменту, слегка высунув язык от усердия. Снимая более позднюю краску, Люси остро осознавала, как рассердился бы на нее Ларри: подобную работу с картиной должен проводить опытный эксперт, а не скромный любитель вроде нее, – но удержаться она не могла. Поверхностный слой краски был густым, гладким и отходил сравнительно легко, тогда как нижний оставался нетронутым.

Внезапно у Люси перехватило дыхание. Из-за облаков что-то появилось. Позади Эвелин, с другой стороны ворот, на которых она сидела, стояла другая, полностью записанная фигура: молодой человек в униформе Королевских военно-воздушных сил, со светлыми волосами и синими глазами.

Люси присвистнула.

– Итак, Эвелин, у вас был воздыхатель. – Она отложила ватные палочки и флакон и откинулась назад, глядя на холст. – И вы не хотели, чтобы о нем кто-то знал.

Люси проработала еще два часа и, когда наконец закрутила крышки на флаконах и поднялась, отодвинув стул, почувствовала скованность во всем теле. Тишина в студии стала гнетущей, и впервые за этот вечер Люси ощутила пустоту в квартире. Дневной свет погас; кроме того угла, куда светила лампа, студия быстро погружалась во мрак. Где-то над домами пролетал маленький самолет, низкий ритмичный гул его мотора становился все громче. Люси бросила взгляд в окно и снова повернулась к мольберту.

Фигура молодого летчика теперь была ясно видна – он стоял за спиной Эвелин, положив руку ей на плечо; взгляд был направлен за пределы картины. На кого они смотрели? Явно не на того, кому были рады. Оба выглядели сердитыми и настороженными. Хотя пальцы молодого человека лежали на плече Эвелин легко и нежно. Люси почувствовала в этом жесте желание успокоить. И любовь.

Утром ее возбужденное состояние вернулось, и Люси показала Робину свое открытие.

– Невероятно, – объявил он. – Кто бы мог подумать, что там была еще одна фигура! Как считаешь, Лол заметил ее? Не знаешь, он носил картину на ренгтген?

Люси отрицательно покачала головой.

– Полагаю, именно это он и собирался обсудить с профессором Соломоном. Ларри сделал много фотографий, некоторые при большом приближении. У него, наверно, возникли только подозрения: нет никаких признаков, что он обнаружил фигуру летчика. Вообще никаких. Я рассматривала угол картины через лупу, но различила что-то под внешним слоем краски, только когда начала счищать его. – Она повернулась к Робину лицом, и впервые за долгое время ассистент увидел в ее глазах искру интереса. – Я приняла решение, Робин. Попробую разузнать побольше об этом портрете. Ты прав, я должна это сделать ради Ларри и ради Эвелин. Хочу выяснить, кто этот молодой человек и почему его закрасили.

Глава 2

Пятница, 28 июня

Коттедж, в котором Эвелин Лукас провела последние годы жизни, стоял на возвышенности над узкой улочкой. В густую изумрудную живую изгородь из орешника и кизила вплетались жимолость и шиповник. Люси некоторое время постояла, рассматривая фасад дома. Он словно сошел с картин Хелен Аллингем^[1]: старинная черепичная крыша, поросшая мхом и лишайником, облицованные галькой стены, окна с мелкой ромбовидной расстекловкой, деревянное крыльцо, увитое клематисами. Открыв калитку, Люси поднялась по ступеням к входной двери и позвонила. Где-то в глубине дома раздались мелодичные переливы.

Машину Люси загодя оставила на стоянке около деревни и, взяв сумку с записной книжкой, камерой и маленьким цифровым диктофоном, неспешно двинулась по тропинке к дому с намерением появиться ровно к четырем часам. Чтобы найти коттедж, потребовалось провести небольшую разыскную работу, и отдельные усилия понадобились, чтобы узнать телефон, но в конце концов Люси удалось поговорить с бывшей домработницей Эвелин. К счастью, коттедж все еще принадлежал семье художницы.

Пока Люси стояла у двери, в саду справа, позади бордюра из лаванды, запел дрозд. Слева наклонная лужайка вела к ограде из мирта, за которой виднелась крыша флигеля, где, несомненно, размещалась мастерская. За ней местность повышалась и уходила к ярко-синему небу. Над полями носились и ныряли к земле ласточки.

Наконец раздались приближающиеся шаги, и дверь открылась. К изумлению Люси, она увидела не пожилую женщину, как ожидала, а высокого мужчину лет тридцати пяти. Русые волосы были зачесаны назад с высокого лба, глаза пронзительного синего цвета выражали подозрительность, хотя морщинки у внешних углов выдавали веселый нрав. Самым неожиданным, учитывая сельскую местность, был темно-синий деловой костюм с галстуком.

– Извините. – Люси отступила на шаг назад. – Наверно, я ошиблась адресом. Я искала коттедж Эвелин Лукас. – Однако она знала, что пришла по нужному адресу, и уже догадалась, кто этот мужчина.

– Нет, вы не ошиблись. – Хозяин дома помолчал. – Чем я могу вам помочь? – Тон у него не был обнадеживающим.

– Я разговаривала по телефону с миссис Дэвис, кажется. Она меня ждала.

– Ах вот как. – Мужчина сдержанно улыбнулся. – Это моя домработница. Боюсь, она уже ушла.

Люси почувствовала, как глубокое разочарование поглощает энтузиазм, ведь ей стоило большого труда убедить миссис Дэвис позволить приехать и посмотреть дом.

– Понимаете, мы не пускаем посетителей, – сообщила домработница по телефону с мягким суссекским акцентом, вежливо, но решительно. – Хозяин не любит посторонних в доме. Извините.

Отдавая себе отчет, что пока не стоит рассказывать о своем исследовании или о написании книги, Люси представилась студенткой, изучающей живопись и весьма увлеченной творчеством художницы.

– Я бы очень хотела посмотреть, где писала Эвелин Лукас, – объяснила она. – Простите, но я так поняла, что вы позволяете желающим заглянуть в ее мастерскую.

На этой фразе разговор с миссис Дэвис застопорился. Обе собеседницы некоторое время молчали.

– Это было до того, как тут поселился мистер Майкл, – сказала наконец Долли Дэвис. – Он не хочет, чтобы здесь расхаживали любопытные. Ведь теперь это его дом.

– Мистер Майкл? – Люси внезапно растерялась. Кто это, интересно?

Миссис Дэвис снабдила ее исчерпывающими сведениями:

– Внук Эви Лукас. Он унаследовал коттедж после смерти отца. Прежде сюда действительно время от времени пускали группы студентов, но мистер Майкл ценит свое личное пространство.

– Но ведь это место имеет большую культурную значимость для нации. Нельзя же просто закрыть к нему доступ, – возмущенно возразила Люси с неожиданной для самой себя горячностью.

В конце концов миссис Дэвис согласилась позволить ей посетить мастерскую в следующую пятницу.

– Только ненадолго, пожалуйста, – добавила она, прежде чем повесить трубку. – Я бы не хотела расстраивать мистера Майкла.

Внук Эвелин вроде бы приезжал в дом только по выходным, а на неделе жил и работал в Лондоне, но вот он стоял перед Люси, недвусмысленно демонстрируя если не возмущение, то уж точно недовольство и непреклонность.

Внезапно Люси сообразила, что хозяин ждет, когда она объяснит свое появление. Это может быть ее последняя возможность попасть в дом. С другой стороны, ей не хотелось злить его еще больше или подставлять миссис Дэвис. Пытаясь выиграть время, посетительница протянула руку:

– Здравствуйте. Меня зовут Люси Стэндиш.

Мужчина оторопел и заколебался.

– Майкл Марстон, – в конце концов угрюмо представился он. Рукопожатие у него было крепкое, но он не улыбался и ждал продолжения.

Люси внезапно пожалела, что перед выходом из дома не позаботилась о том, чтобы принарядиться и накраситься. Она была в рубашке и джинсах; волосы, как обычно, собраны в небрежный хвост с помощью резинки.

– Ладно, извините, я ухожу, – коротко и шумно вздохнув, сказала она. – Не хочу доставлять неприятности вашей домработнице. Не ругайте ее. Это я уговорила миссис Дэвис позволить мне взглянуть на мастерскую Эвелин, то есть вашей бабушки. Я изучаю ее творчество, и для меня оно много значит. Она, то есть ваша домработница, довольно внятно объяснила мне, что дом теперь закрыт для посетителей. И я вполне вас понимаю. – Люси и сама знала, что бессвязно тараторит. Она тряхнула головой и собралась уходить. – Извините. Я сейчас уйду. Конечно, уйду. Пожалуйста, не сердитесь на миссис Дэвис. Она очень гордится Эвелин и потому уступила моим просьбам. Я не хотела надоедать.

– Остановитесь! – резко прервал Майкл Марстон ее мучительный монолог и, сложив руки на груди, медленно покачал головой. – Вы когда-нибудь даете другим вставить слово? Неудивительно, что вам удалось прорвать оборону Долли.

Люси закусила губу.

– Извините.

Ее отчитали, как маленького ребенка.

– И перестаньте извиняться. – Улыбка наконец озарила лицо Майкла, но лишь подчеркнула его усталый вид. – Раз уж вы проделали такой путь, думаю, можно сделать исключение и позволить вам войти. Я не собирался приезжать сюда сегодня, и Долли, очевидно, тоже меня не ждала. Неудивительно, что она с такой неохотой согласилась уйти пораньше. – Марстон отступил назад и жестом пригласил гостью в темный коридор. – Идите, пожалуйста, за мной. Как, вы сказали, вас зовут?

Люси повторила свое имя и последовала за хозяином в длинную гостиную с низким потолком. Окна справа и слева выходили в сад, пахло свежескошенной травой и розами. Люси в восторге осматривалась.

– Тут чудесно.

– Еще бы. Эви обожала этот дом. Купив коттедж Роузбэнк, она не соглашалась никуда переезжать.

– Она рисовала эту комнату, да? В качестве фона для лучших портретов.

Майкл кивнул.

– За что ей здорово досталось от критиков. Слишком конфетный стиль, как и некоторые из ее работ военного периода, но, как вы, вероятно, знаете, вообще-то она писала в другой манере. – Он протиснулся между незамысловатым стулом и диваном, которые стояли у открытого камина, и направился к стеклянной двери, выходящей в задний сад. Люси бросила взгляд в очаг. Он был пуст, если не считать букетика высушенных цветов.

Выйдя во двор, они поднялись по узким, поросшим мхом ступенькам в верхний сад и направились к одноэтажному зданию, которое Люси определила как мастерскую. Построенное из темно-красного кирпича на деревянном каркасе, с большими окнами и крутой крышей, как и в главном доме, выложенной черепицей, оно было снабжено слуховыми окнами на северном скате, добавлявшими интерьеру света. Стены скрывал занавес из глициний и ампельных роз.

Майкл Марстон извлек из кармана кольцо с ключами и вставил один из них в дверной замок. Открыв дверь, мужчина отступил в сторону и пропустил гостью вперед. Люси, затаив дыхание, перешагнула через порог и, как только оказалась в просторном помещении с высоким потолком, немедленно забыла о хозяине дома. Хотя Эвелин умерла много лет назад, чудилось, будто она только что ненадолго вышла. Кисти, мастихины и несколько скрюченных тюбиков масляной краски лежали на столе около мольберта. Подойдя ближе, Люси увидела, что краска на палитре засохла и растрескалась, но в воздухе все еще пахло льняным маслом и скипидаром. Она, прищурившись, посмотрела на мольберт и с внезапным разочарованием поняла, что это репродукция одной из самых известных картин Эвелин, которая сейчас висела в Британской галерее «Тейт». Посетительница стала медленно обходить мастерскую. На большом, испачканном красками столе лежали открытыми несколько альбомов с зарисовками. Две стены занимали стеллажи, уставленные банками, коробками и рулонами бумаги. Несколько полотен были прислонены к стене, другие висели на противоположной.

– Боюсь, оригиналов тут нет, – послышался от дверей голос Майкла Марстона.

Люси, вспомнив о его существовании, обернулась.

– Удивительно, как хорошо сохранилась атмосфера. Как будто Эвелин минуту назад была здесь.

Майкл слабо улыбнулся. Он, как заметила Люси, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, отчего стал выглядеть чуть менее напряженным.

– Да, она всюду доминировала. Сильная личность.

– Вы ее помните?

Он кивнул:

– Очень хорошо!

– Наверно, скучаете по ней?

– Конечно. Она ведь моя бабушка. – Майкл сложил руки на груди. – Ну, кажется, вы увидели достаточно... – Он явно спешил ее выпроводить.

Люси огорчилась. Уже? Но она еще далеко не все посмотрела. Гостья неуверенно улыбнулась внуку художницы.

– Да-да, извините. Я сейчас уйду. – Она помолчала, набираясь смелости спросить разрешения сделать фотографии или даже прийти еще.

– А можно мне... – Она замялась. – Можно мне приехать снова, в более удобное время?

Майкл как раз направлялся к двери. У нее была всего доля секунды, чтобы решиться и поведать ему честно, зачем она приехала. Чтобы заручиться содействием Марстона, надо привлечь его внимание, но уместно ли начинать прямо сейчас, когда он устал и проявляет нетерпение? Майкл обернулся и впервые взглянул на нее с долей интереса.

– Позвольте объяснить, зачем я здесь, – проговорила наконец Люси. – Это не праздное любопытство. Я знаю, что вы хотите поскорее сплавить меня. Обещаю, я задержу вас всего на минуту. – Только бы не создалось впечатление, будто она лебезит перед ним.

Майкл со сложенными на груди руками прислонился к дверному косяку.

– Валяйте.

– Я по образованию историк искусства. Сферой моих профессиональных интересов являются художницы времен войны, такие как Лаура Найт, Дороти Коук, Мэри Кесселл и, конечно, Эвелин Лукас. Ваша бабушка особенно меня привлекает, потому что она родом из Суссекса и оставалась здесь во время Битвы за Британию^[2], а большинство военных художников, если не все, были, разумеется, мужчинами. Я собираю каталог работ Эвелин и хотела бы узнать о ней больше. Вообще-то я собираюсь написать о ней книгу. – Люси умолкла, глядя в лицо Майклу.

– Работаете над диссертацией? – В голосе у него прозвучали легкие покровительственные нотки.

Она улыбнулась.

– Я уже получила научную степень.

Когда он с едва заметным кивком признал свою ошибку, Люси почувствовала в душе проблеск недостойного ликования.

– Надеюсь собрать подробную биографию, – добавила она.

Какое-то время Майкл молча хмурился, потом сказал:

– Моя бабушка была очень замкнутым человеком. Ей не нравилось, когда кто-то совал нос в ее личные дела.

– Понимаю. – Люси бросила сумку на пол и присела на край стола, немного наклонившись вперед и даже не подозревая, что рубашка с широким воротом и закатанными рукавами выглядит по-своему соблазнительно, как и озаренное воодушевлением лицо. – Но разве сейчас этот так уж важно? В конце концов, ваш отец открыл мастерскую для публики. Вряд ли он считал это неуместным, иначе не поступил бы так, правда?

– Разумно. – Майкл переступил с ноги на ногу. – Я решил запретить посещения, потому что ценю неприкосновенность частной жизни. Я больше похож на бабушку, чем отец. Кроме того, он никогда здесь не жил, потому Эви и завещала дом мне. Отец следил за ним и действительно пускал людей посмотреть, где работала их знаменитая соотечественница, но после его смерти я стал приезжать сюда на выходные. И больше не желаю видеть здесь незнакомцев.

– Я вам не помешаю.

Майкл оглядел ее. Вид у него был смущенный.

– А вы тоже художница? – спросил он наконец.

Люси отрицательно покачала головой.

– Я писательница. Историк искусства. Мы с мужем держим... держали галерею в Чичестере.

– Держали? – Он заметил поправку со временем.

– Сейчас ею управляю я. Муж погиб в автомобильной аварии три месяца назад.

Она сама удивилась, что сумела ответить недрогнувшим голосом.

– Соболезную вам. – Марстон отодвинулся от дверного проема и резким движением снял галстук. – Значит, вы приехали вовсе не издалека.

– Я, собственно, такого и не говорила, – осторожно запротестовала Люси.

Майкл усмехнулся.

– Действительно не говорили. Извините. Пойдемте лучше в дом. – Наматывая галстук на кулак, он развернулся и шагнул за порог.

Люси подхватила сумку, вышла из мастерской и подождала, пока Майкл запрет дверь. Когда они вернулись в коттедж и направились в гостиную, она смущенно улыбнулась хозяину дома.

– Мне очень неудобно, что я испортила вам выходной. Я собиралась вам написать, после того как поговорю с миссис Дэвис и посмотрю мастерскую.

Майкл бросил галстук на книжную полку. В гостиной царила домашняя, со старомодным душком обстановка, и, по всей видимости, кроме разве что миссис Дэвис, женщины в жизни хозяина не присутствовали.

– И вы, вероятно, надеялись, что я располагаю богатыми сведениями об Эви и сумею помочь вам в работе?

Люси скорчила гримасу.

– Я не прошу вас писать вместо меня книгу, но, разумеется, буду благодарна за любые подсказки. Как я уже говорила, кроме каталога старой выставки, никаких материалов о биографии Эвелин нет. Даже в галерее «Тейт» не знают почти ничего, кроме дат написания произведений.

– Возможно, никакой информации нет и вы просто теряете время.

– Обязательно должно что-нибудь найтись. – Люси с удивлением расслышала в собственном голосе нотку отчаянной убежденности. – За ее работами должна стоять какая-то история. Серия, посвященная Битве за Британию, получила широкую известность. Аэродром в Уэстгемпнетте, «спитфайры» – не очень-то женские сюжеты.

– Ну, это легко объяснить. Бабушкин брат Ральф, мой двоюродный дедушка, был летчиком-истребителем в эскадрилье «спитфайров».

– Ясно. Я даже этого не знала.

Люси захлестнула волна разочарования. Значит, весьма вероятно, что молодой человек на портрете – брат Эвелин, а ей почему-то представлялось, будто это любовник, с которым связана тайная романтическая история. И кроме того, отпали все сомнения в авторстве картины. Жизнь Эвелин теперь будоражила воображение Люси с новой силой. Сначала интерес был чисто академическим, но после обнаружения под верхним слоем краски еще одного персонажа и визита в дом и мастерскую знаменитой художницы Эвелин стала для Люси реальным человеком.

А ведь она до сих пор ничего не сказала Майклу о портрете, хотя, именно заполучив предполагаемый оригинал Лукас, решила изучать биографию Эвелин: ей было интересно выяснить, какое место занимала картина в творчестве художницы, когда написано полотно и что за молодой человек так нежно положил руку ей на плечо.

– Во время войны она жила здесь? – Люси без приглашения присела на подлокотник стоявшего у окна дивана. Изначальная подозрительность хозяина дома по отношению к ней, видимо, ослабла, и гостья уже чувствовала себя в его компании более свободно и непринужденно.

Майкл покачал головой.

– Нет, с родителями. У них была ферма около Гудвуда. Эви унаследовала ее после их смерти, продала землю и купила этот дом. Если хотите, могу дать вам адрес фермы: сможете докучать нынешним владельцам. – Неучтивость слов слегка возмещалась улыбкой. Тут Марстон взглянул на часы и с досадой охнул. – Извините, но у меня больше нет времени. Я жду гостей. Оставьте мне ваш адрес и номер телефона. Если придумаю, с чего начать исследование, свяжусь с вами.

– То есть вы не против? – Люси обескуражила внезапная смена его настроения, но в то же время она обрадовалась, что Марстон вроде бы согласен помочь ей с изысканиями. Она нашла в сумке визитную карточку галереи и протянула ему: – Здесь указаны электронная почта и телефон.

– А зовут вас... – произнес он, изучая карточку.

– Люси Стэндиш. Я уже говорила. – Дважды, если быть точной.

Майкл широко улыбнулся, уловив в ее тоне легкую досаду.

– Извините, я не запомнил.

Он проводил ее к выходу и закрыл за ней дверь.

Неспешно подходя к парковке, Люси заметила машину, вставшую позади ее собственной. Оттуда вышла женщина, заперла дверцы и повернулась к Люси. По пути навстречу друг другу они обменялись неловкими улыбками незнакомок, оказавшихся в ситуации, когда нельзя избежать взаимных приветствий. Женщина была высокой, стройной и элегантной, в прямом коротком платье из бледного шелка и с большой дизайнерской сумкой в руке. Вынимая ключи, Люси не могла не заметить, что женщина водит «БМВ Z4»^[3], и, не удержавшись, бросила взгляд через плечо. Женщина поднималась по ступеням коттеджа Роузбэнк.

Значит, кто-то у Майкла все-таки есть.

Глава 3

6 августа 1940 года

– Эви? – Ральф нашел сестру в коровнике. Эвелин было девятнадцать, молодому человеку двадцать один, и он неизменно наслаждался ролью старшего брата. – Командир авиабазы разрешил тебе приехать в Уэстгемпнетт порисовать. Это, конечно, не Тангмир, как ты просила, а запасной аэродром, но он всего в паре миль отсюда. Командир говорит, на главном аэродроме полно шишек и ты будешь привлекать слишком много внимания. К тому же в Уэстгемпнетте безопаснее. Там базируется эскадрилья «харрикейнов».

– Опасность меня не пугает, Рейфи! – Эвелин метала глазами молнии.

– Я всего лишь подчиняюсь приказу! – Брат шутливо поднял руки, словно сдавался.

– Знаю. – Эви проглотила недовольство и, бросив пустое ведро, обняла брата за шею. – Спасибо, спасибо, спасибо, что договорился!

– Отстань! – Ральф беззлобно оттолкнул ее. – От тебя пахнет коровой. Только не говори ничего отцу. Вряд ли он одобрит эту затею, зато точно будет волноваться. Тебе придется сочинить другой повод, чтобы уйти с фермы днем.

– Да запросто. – Сестра светилась от радости; золотисто-белокурые волосы выбивались из-под головного платка. – Что-нибудь придумаю. У меня полно дел в Чичестере. В первый раз можно сослаться на необходимость сделать покупки, чтобы оправдать трату бензина, это даст мне какое-то время. А когда разузнаю дорогу, буду добираться на аэродром на велосипеде. – Она взъерошила брату волосы. – Как у тебя вообще дела? Мы видим вражеские самолеты, наблюдаем за сражениями в небе. Их ужас как много, Рейфи. Страшно подумать, что ты тоже там, в воздухе. Отец вчера слушал радио...

– У меня увольнительная всего пару часов, Эви, – перебил Ральф. – Брось это. Официальные сводки меня не интересуют.

– Извини.

Он покачал головой. Теперь, присмотревшись к брату внимательнее, девушка заметила утомление на лице, усталость в глазах. И, как всегда, когда Эвелин испытывала сильные эмоции, рука так и потянулась к карандашу; с раннего детства это был ее обычный способ справляться с трудностями. Пришлось решительно заглушить жажду рисовать.

– Я тут закончила. Пойду умоюсь. Иди в кухню. Мама, наверно, там. – Эви подняла брошенное ведро, поставила его у двери и вышла во двор. На солнце она сорвала с головы платок и тряхнула волосами. – Я получила письмо от сокурсницы, Сары Безант, – сообщила она через плечо. – Говорят, Королевский колледж искусств собираются эвакуировать. Надоело, что стекла в окнах постоянно вылетают! Сара считает, что их перевезут в Озерный край^[4].

Ральф издал отрывистый смешок.

– Представляю, как переполошатся местные жители.

– Да и студенты тоже, – улыбнулась Эви.

Брат нежно взглянул на нее.

– Точно не хочешь вернуться в колледж и закончить курс? Ты ведь всегда мечтала учиться там.

Эвелин сложила руки на груди.

– Я нужна здесь. А закончить учебу можно и после войны.

Ральф вздохнул. Сестра нужна на ферме, потому что его здесь нет. Ясно и понятно. Но не может же он разорваться. Теперь он не фермер, а прежде всего летчик. Отец в одиночку не потянул бы хозяйство, пришлось Эви прийти на помощь. Но сердце у Ральфа все равно ныло при мысли, что сестра застряла в коровнике, когда могла бы учиться в колледже, постигая основы своей обожаемой живописи.

– Маме и папе будет намного спокойнее, если ты уедешь подальше отсюда. В эвакуации намного безопаснее, – настаивал Ральф.

– Нет, Рейфи, ты меня не переубедишь. Нехорошо оставлять всю ферму на папу. А рисовать я могу и здесь. Уж как-нибудь справлюсь.

Эвелин подняла голову к небу. Брат проследил за ее взглядом, и некоторое время оба стояли молча. Бездонную ясную голубизну испещряли белые летние облачка.

Ральф поступил в военно-воздушные силы в 1938 году, к большому недовольству отца: после окончания школы единственный сын отверг возможность поступить в университет и вместо этого занялся работой на ферме, но внезапно отказался от своей судьбы ради сомнительного удовольствия службы в Королевских ВВС. Между отцом и сыном всегда были разногласия: Дадли предпочитал старинные способы ведения хозяйства («Если годилось для твоего деда, сгодится и нам»), а Ральф хотел изучать нестандартные подходы, использовать современную технику, то есть и тут отец с сыном не ладили. Потом объявили войну, и Дадли мгновенно изменил отношение к новой профессии сына и стал гордиться им. Он молча похлопал юношу по спине и снова взял управление фермой целиком в свои руки. А Ральфу было достаточно того, что отец поддерживает его. Мужчины заключили перемирие.

– Мне пора возвращаться, – внезапно сказал Ральф и поцеловал сестру в макушку. – Не беспокой родителей. Бог даст, увижусь с ними завтра.

Он усмехнулся. Оба подумали об одном и том же: прекрасный, безмятежный день не может длиться вечно. Вскоре отдаленный гул мотора возвестит о новом нашествии с юга вражеской авиации.

28 июня, ближе к вечеру

Майкл Марстон пребывал в задумчивом настроении, когда в коттедже Роузбэнк появилась Шарлотта Понсонби. Накануне вечером она по телефону сообщила, что неожиданно получила два выходных, и он сразу же согласился приехать в Роузбэнк, чтобы они могли провести время вдвоем. По этой причине ему пришлось чуть ли не вытолкать из дому Долли, а потом и Люси. Майкл и Шарлотта обнялись, и она прошла за ним в дом, а затем в сад.

– Ну, расскажешь мне, кто это был?

Майкл отвлекся от своих мыслей.

– Кого ты имеешь в виду?

– Женщину, которая только что вышла от тебя.

– А, эту...

Шарлотта сощурилась.

– Именно эту. Кто она такая, Майк?

Шарлотта знала, что она единственная его пассия, официальная подруга сердца, автоматически упоминаемая друзьями в приглашениях на вечеринки и разговорах о будущем, но все же чувствовала сомнения: Майк проявлял сдержанность, объяснения которой она никак не могла найти. Он так ведет себя со всеми женщинами или только с ней? Или еще не определился окончательно? Собирается ли он делать ей предложение? Следующий вопрос Майкла не прибавил Шарлотте уверенности.

– Почему тебя это так интересует?

– Потому что.

– Ревнуешь?

– Нет! Конечно нет. Еще чего. – Она коротко фыркнула и тряхнула головой. Волосы упали на лицо блестящей волной и скрыли его выражение.

У нее были узкие пронзительные глаза и острые черты с бесспорно красивыми скулами, но лицо в целом выглядело грубоватым, и Шарлотта, прекрасно отдавая себе в этом отчет, старалась почаще улыбаться.

– Вообще-то она довольно привлекательна, хоть и на любителя. – Ухмыляясь, Майк опустился на деревянную скамью и протянул руку, приглашая Шарлотту сесть рядом. – Интересная личность. Ее муж погиб в автокатастрофе три месяца назад. – Майк, слегка нахмурившись, помолчал, гадая, как людям удается справиться с подобными трагедиями. – Хочет написать книгу об Эви.

Повисла долгая пауза.

– А это хорошо? – Шарлотта внимательно изучала его лицо.

– Не знаю. – Он наклонился вперед, уронив руки между коленей, закрыл глаза, которые слепило солнце, а потом откинулся на грубую, поросшую лишайником спинку скамьи и вздохнул.

– Ну, твоя бабушка ведь очень знаменита. Удивительно, что никто еще не занялся ее биографией, – осторожно заметила Шарлотта.

– Наверно, рано или поздно это должно было случиться. Но Эви всегда с неохотой рассказывала о прошлом. Родители признавались, что почти ничего о нем не знают, даже папуля, представляешь? Крупные мазки, только и всего. – Майк хохотнул над собственным выбором слов.

Шарлотта улыбнулась. Она сбросила босоножки на танкетке и прислонилась к нему.

– Сидим здесь, как два придурка, в офисной одежде, – прошептала она. – Может, переберемся в местечко поуютнее?

Марстон ответил не сразу, и Шарлотта покосилась на него, не понимая, услышал ли он ее.

– Если она начнет разнюхивать, мы не сможем ее остановить, – произнес Майк в конце концов. – И неизвестно, какие скелеты она откопает.

– Почему обязательно скелеты? – Шарлотте уже надоел этот разговор. Она вскочила и протянула Майку руку. – А впрочем, чем больше скелетов, тем лучше. Так гораздо интереснее: портрет получается более выпуклым.

Майк поднял на нее глаза. Ему нравилось, когда она распускала тугой узел, в который скручивала волосы во время рабочего дня.

– Ладно, пойдем. – Он неохотно встал и позволил утащить себя в коттедж.

Наверху Шарлотта оглядела маленькую спальню с окнами причудливой формы и ситцевыми занавесками. Роузбэнк нуждается в мощном штурме модернизации и чертовски изобретательном архитекторе. Здесь даже душа нет, куда это годится? В ванной подтекала вода и хлопали дверцы шкафа. Майк всегда забывал, куда ставит гель для душа, да и все остальное, если уж на то пошло. Проблема в том, что коттедж служит всего лишь летним домиком. Он необустроенный, маленький и неуютный. Здесь нужно все вычистить, оставив только стены, и нанять дизайнера с хорошим вкусом, чтобы он провел современные удобства. После рациональной перестройки и существенного расширения из хибары может получиться неплохой жилой дом.

Отношения между Шарлоттой и Майком развивались преимущественно в Лондоне, и его квартира в Блумсбери отвечала всем критериям комфорта. Пара была знакома не так давно, но Шарлотта уже начала задумываться о замужестве, чего раньше с нею не бывало. От этой мысли ее снова стала грызть тревога по поводу глубины чувств любовника. Помышляет ли он о браке? Они никогда этого не обсуждали, но допустим – просто допустим, – что они свяжут себя священными узами. И что тогда?

Майк работал директором по рекламе в небольшой, но хорошо себя зарекомендовавшей компании с солидным списком клиентов. Умный и привлекательный, уверенный в себе и талантливый, в личной жизни Марстон оставался замкнутым. Ему было не скучно наедине с самим собой, и хотя он с явным удовольствием проводил время в обществе Шарлотты, порой она сомневалась, что он полностью предан ей и даже, если уж на то пошло, своей работе или Лондону.

Она вернулась к мечтам о будущем. Поездки в офис отсюда исключены – с ее точки зрения, слишком далеко, – но, как только появятся дети, она будет рада, скажем, проводить хотя бы несколько дней в неделю в сельском доме. Муж в городе, жена в деревне – неизбежный путь к катастрофе, Шарлотта это знала. Но ради утопающего в зелени коттеджа, местного детского сада, хороших школ можно рискнуть. Такой образ жизни предпочитали некоторые ее подруги, и приходилось признать, что Шарлотту он тоже прельщал.

Она на цыпочках подошла к доминирующему в комнате большому комоду, который косо громоздился на неровных половицах, и выдвинула верхний ящик. Сюрприз! Ящик был доверху набит пыльными книгами. Сколько лет прошло со дня смерти Эви Лукас, а дом все еще переполнен ее вещами, как дурацкое святилище. Ну, теперь нашлось решение. Шарлотта вспомнила мимолетную встречу на улице с гостьей Майка. Высокая стройная женщина с несколько болезненным цветом лица и темными длинными волосами; приятные черты, большие глаза – Шарлотта всегда обращала внимание на глаза других женщин, – даже красивые, но в целом визитерша не во вкусе Майка. Почему бы не позволить ей разобрать здешний хлам?

Когда они с Майком познакомились и Шарлотта узнала, что он внук знаменитой художницы, чьи работы висят в галерее «Тейт», она с восторгом представила дом, увешанный дорогущими картинами. Когда же она с горящими глазами принялась расспрашивать Майка, тот от души расхохотался. «Будь там ее полотна, я бы разбогател! К сожалению, никаких картин не осталось. Бог знает, куда они все подевались. Подозреваю, что некоторые Эви продала. Похоже, в старости она сильно нуждалась. Так ведь часто бывает, правда? При жизни художники бедствуют, и лишь по прошествии времени их произведения приобретают настоящую ценность. Честно говоря, вряд ли ее работы тогда пользовались спросом. Те, что еще оставались в коттедже, отошли по завещанию моему двоюродному брату».

Шарлотта бродила по комнате, прикасалась к мебели и намеренно переставляла статуэтки, прекрасно зная, что Долли в следующий свой приезд вернет все на место, как было заведено у Эви много лет назад. Проклятая Эви! Без ее вредного влияния, тяготеющего над всем домом, был бы такой милый коттедж. В идеале надо бы все барахло вынести в сад и сжечь к чертям. Но Майкл на это, конечно же, никогда не согласится.

Шарлотта осмотрела разнообразный старомодный скарб. Возможно, удастся убедить Майка хотя бы перенести хлам в мастерскую, чтобы у них появилась возможность купить по-настоящему красивую современную мебель и поменять саму атмосферу в доме. Для начала. Кто знает, может, этого окажется достаточно и сама Шарлотта перестанет считать Роузбэнк владениями Эви и станет воспринимать его как их с Майком общее гнездышко. Шарлотта улыбнулась. Вероятно, пришло время намекнуть, что ей не хочется начинать совместную жизнь с пыльных ситцевых занавесок и протертых ковриков.

– Майк! – окликнула она. – Майк, я тут кое-что придумала.

Она вошла в ванную и села на край старой овальной ванны с отбитой местами эмалью. В голове мелькнуло, что надо бы найти фирму, которая занимается реставрацией ванн. Шарлотта наклонилась и чмокнула в лоб Майка, который лежал в воде с закрытыми глазами и притянутыми к подбородку коленями.

– Мне пришла в голову прекрасная идея. Почему бы нам не разобрать старые вещи? Я тебе помогу. Прочешем дом, соберем пожитки Эви и отнесем в мастерскую. А потом сможешь пригласить свою вдовушку, чтобы она все рассортировала. Она получит источник сведений, которые ей нужны, а у тебя будет собственное пространство. Дом и так слишком маленький!

Она замолчала, затаив дыхание и водя пальцем по пене. Когда пауза стала невыносимой, Шарлотта наклонилась, чтобы поцеловать Майка в губы, и он с хохотом схватил ее и затащил в ванну, разбрызгивая по полу воду.

Позже, когда они лежали голыми на кровати и смотрели, как тускнеет вечерний свет, он наконец ответил на ее предложение.

– Знаешь, это, наверно, неплохая идея. Меня действительно угнетает присутствие здесь духа Эви. Дом во многом остается ее вотчиной, – задумчиво произнес он. – Может, оставить бабушке мастерскую? Это будет справедливо. Ведь ты права: она поглощает меня. Давай я позвоню на следующих выходных Люси Стэндиш и скажу ей, что она может приняться за дело, когда захочет. Если она будет приезжать на неделе, пока мы в городе, нам не придется с ней видеться и мы не будем друг другу мешать.

Только потом ему пришло в голову, что Долли Дэвис может не одобрить эту затею.

10 августа 1940 года

Вражеские самолеты атаковали остров с рассвета. Когда эскадрилья Ральфа взлетела в третий раз подряд, у него от напряжения застучало в голове. Живот свело, как всегда от гремучей смеси предвкушения, адреналина и старой доброй нервозности. Наземные команды готовили самолеты в рекордно короткое время – проверяли состояние, заливали горючее, загружали боеприпасы, заводили моторы. Личный механик Ральфа – человек, который поддерживал «спитфайр» в рабочем состоянии, – тоже был здесь, среди прочих техников. Ральф ловил их улыбки, замечал поднятые вверх большие пальцы; ничего не оставалось делать, как схватить спасательный жилет и шлем и, запрыгнув на крыло, скользнуть на кресло пилота, пристегнуться и толкнуть вперед рычаг управления. Самолеты быстро вырулили на взлетную позицию, один за другим повернулись против ветра, прогромыхали по полю и взмыли вверх. Ральф обожал этот миг: ладонь ощущает рычаг, вокруг раздается хриплый рев мощного двигателя «Роллс-ройс Мерлин», душу переполняет возбуждение от управления маленьким быстрым одноместным истребителем. Когда шасси аккуратно сложились и убрались на место, Ральф, как всегда, почувствовал внезапный прилив радости, а когда машины быстро встали в боевой строй и поднялись в небо, испытал неизменный восторг.

В ухе послышался трескучий голос командира:

– Эскадрилья в воздухе.

Сосредоточившись на своем месте в строю и время от времени осторожно корректируя положение, Ральф слегка расслабился, позволяя себе насладиться полетом. Снова раздался треск, на этот раз говорил диспетчер:

– Полторы сотни демонов приближаются. Высота двенадцать, вектор один двадцать. Конец связи.

Ральф мрачно усмехнулся. Ангелы против демонов. Двенадцать тысяч футов. Живот напрягся. «Спитфайр» поднимался выше и выше. Пора включать кислород. Впереди уже виднелось облако черных точек, которые становились все больше, летели рядами; сомкнутые линии бомбардировщиков – похоже, в основном «дорнье» и «мессершмиттов» – сопровождали истребители. И Ральф противостоял этому рою в рядах эскадрильи всего из двенадцати самолетов. Но они справятся. К ним присоединятся другие подразделения с соседних аэродромов, и они погонят мерзавцев прочь.

Обязательно.

Ральф чувствовал холод и ледяное спокойствие.

А потом они оказались среди врагов.

– Рассредоточиться! – прозвучал по радио приказ.

Никому из пилотов не требовалось об этом напоминать. Забудь о ровном строе. С этой минуты каждый сам за себя. Держа большой палец на гашетке, Ральф парил, преследуя неприятельский самолет, думая только о своей цели и прокладывая себе путь через сотню ныряющих, увиливающих, срывающихся в штопор самолетов, глядя вперед, влево, вправо, вверх, вниз, назад.

Далеко внизу, на ферме, Рейчел Лукас, которая развешивала стираное белье на веревку, замерла и уставилась в небо. Со стороны Саутгемптона доносились разрывы бомб и стрекот зениток. Глядя ввысь, женщина различала визг моторов, прерывистый рев пулеметов, видела прошивающие небесный свод трассирующие пули, клубы дыма. Там умирали люди – в большинстве еще совсем мальчишки. От места сражения отделился самолет и, беспомощно крутясь и оставляя за собой черный дымный след, стал быстро падать. Один из наших или проклятый супостат? Отсюда не видать. И все равно Рейчел прочитала тихую молитву за погубленную жизнь. Самолет вонзился в землю где-то в поле в районе Даунса.

Только бы Ральф выжил. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

Ее брат погиб двадцать три года назад на другой войне, далеко во Франции. Теперь жителям Суссекса приходилось смотреть, как молодые мужчины умирают здесь, в небе у них над головами. Несправедливо. Как все это несправедливо.

Летчики вскоре привыкли к худой светловолосой девушке в брюках и льняной рубашке и с завязанным на шее или вокруг талии джемпером. Она приезжала на летное поле уже два или три раза, оставляла старый велосипед около одного из ниссеновских бараков^[5], которые использовались как жилье для личного состава, или прислоняла к стене старого фермерского дома, где теперь размещалась офицерская казарма. Противогаз болтался на руле, а девушка брала с собой для работы только альбом, мягкий карандаш и уголь или цветные карандаши. Она рисовала самолеты, механиков, летчиков; с военными была приветлива и обменивалась шутками, но продолжала заниматься набросками, не позволяя себе отвлекаться. Консультативный комитет военных художников был очень строг в подборе сотрудников и еще большую строгость проявлял по отношению к женщинам. Эвелин знала: чтобы получить желанное место, следует рисовать рабочих на заводах или храбрых горожан, которые живут под угрозой вторжения, но ее увлекали именно самолеты, и, чтобы конкурировать с художниками-мужчинами и попасть в официальные списки, она должна проявить себя в разы лучше их.

С тех пор как Ральф испросил для нее разрешения делать зарисовки на летном поле, Эви все чаще пропадала в мастерской, которую после ее возвращения из художественной школы они с отцом и братом устроили на чердаке фермерского дома. У Эвелин появилось место, где можно было спокойно порисовать, побыть в одиночестве, а теперь еще и сосредоточиться на работе вдали от суеты фермы. В скате крыши они проделали слуховое окно, сейчас затемненное по вечерам, но со стропил свисали электрические лампочки, питавшиеся от стоящего в сарае генератора, и света было достаточно, чтобы на основе наброска написать картину.

У стены стояли привезенные из школы полотна. В основном портреты, хотя имелись и сельские сюжеты; некоторые были вдохновлены творчеством современных кумиров Эвелин вроде Джона Нэша и Грэма Сазерленда, другие носили более строгие черты ее собственного, явно крепнущего стиля. И еще было много птиц. Первые рисунки изображали в полете тех пернатых, которых она видела над полем фермы, над лесом, морем и любимым Даунсом. Когда она заметила первую эскадрилью истребителей, парящих в тесном строю над фермой и похожих на стаю ласточек, ныряющих за насекомыми на фоне ярко-синего неба, то с увлечением стала рисовать и их.

После восьмикилометровой поездки на велосипеде домой с летного поля девушка утомилась, но это было не оправдание: работы на ферме невпроворот. Эви взлетела в мастерскую, бросила на стол альбом с зарисовками и снова сбежала вниз на кухню. Мать, которая помешивала на плитке суп, подняла взгляд.

– Кажется, сегодня день выдался суматошный, – сказала она с легкой улыбкой.

Рейчел Лукас, высокая крепкая женщина, была неистово предана семье и обожала мужа и обоих детей, что старалась прятать под слоем грубоватого тона и недомолвок. Она никогда бы не призналась, что волнуется о Ральфе, не требовала, чтобы сын присылал ей весточку после каждого воздушного боя, и не выражала опасений по поводу поездок Эви на аэродром в самый разгар военной операции.

– Звонил Эдди. Он приезжает на несколько дней из Лондона и придет на ужин. Папа доит корову.

Эви чмокнула мать в макушку.

– Пойду предложу сменить его. – К ее облегчению, сейчас у них были только две дойные коровы.

– Хорошо бы, дорогая. Он не жалуется, но я знаю, что ему трудно справляться без Ральфа и работников.

– Потому я и здесь, мама. – Эви потянулась за комбинезоном, висевшим на задней стороне двери, и свистнула двум собакам, лежащим на плиточном полу. – Когда приедет Эдди?

Рейчел печально улыбнулась нарочитой небрежности вопроса.

– Ты успеешь помочь отцу.

Эдди Марстон, высокий, слегка сутулый парень двадцати восьми лет, отличался старомодными манерами. У него были темные прямые волосы и серо-зеленые глаза, увеличенные очками в тонкой металлической оправе. Его родители соседствовали с Лукасами – ферма Марстона-старшего граничила с их землей на востоке. Тем не менее Эдди не проявлял интереса к сельскому хозяйству и предпочел переложить управление фермой на плечи двух сестер и бригад Земледельческой армии^[6]. В войска его не призвали по состоянию здоровья – после перенесенной в детстве кори у Эдди испортилось зрение, – а вместо этого назначили на службу в Министерство информации. Все знали, что он неравнодушен к Эви, которая была почти на десять лет моложе. Ее отношение к нему не выражалось так ясно. Ей нравилось проводить с Эдди время, и его внимание ей льстило. Эви была не прочь пофлиртовать с ним, но о глубоких чувствах пока не думала.

Сидя рядом на кухне, они ждали, когда Рейчел нальет всем супа. Эдди шарил глазами по столу и вдруг удивил Эви вопросом:

– Помнишь, я обещал показать твои рисунки другу в Чичестере?

Девушка быстро подняла глаза. Она не хотела расставаться со своими работами, но Эдди умел быть очень убедительным.

– Ему понравилось. И, кажется, у него есть потенциальный покупатель. Я договорился, чтобы их поместили в рамки и вычли стоимость обрамления из вырученной суммы.

Отец Эви слегка прищурил глаза, через стол наблюдая за Эдди. Соседский сын стал слишком частым гостем у них в доме и вел себя здесь, на вкус фермера, больно уж по-хозяйски.

– Насколько я помню, Эви обещала только подумать насчет продажи своих рисунков. Некоторые из них, если не ошибаюсь, входят в ее учебное портфолио.

– Папа, я сама могу говорить за себя! – сердито воскликнула Эви.

Эдди взял с общей тарелки кусок хлеба и безразлично кивнул.

– Но помни: если передумаешь продавать их, получится некрасиво. Такого рода предложения в самом начале карьеры дорогого стоят. У вашей дочери талант! – улыбнулся он Дадли Лукасу. – Если она хочет добиться успеха в мире искусства – а у нее есть для этого все данные, – нельзя терять времени.

Рейчел встала, излишне порывисто оттолкнув стул.

– Конечно, она справится. У нее хватает целеустремленности, у нашей Эви, но Дадли прав: она сама должна решать. – Она бросила на Эдди из-под ресниц быстрый взгляд, далеко не дружелюбный.

– Что это вы разговариваете про меня так, будто меня здесь нет? – возмутилась Эви. – Я сама могу принимать решения! Я согласна, Эдди. Продай, пожалуйста, рисунки.

Эдди с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Ты не пожалеешь об этом, солнышко. – С затаенным ликованием он покосился на Дадли.

Уходя, молодой человек воспользовался тем, что родителей нет рядом, и остановил Эви в коридоре.

– Твои картины с аэродрома уже готовы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я еще работаю.

– Когда их можно забрать?

– Не знаю. – Девушка замялась. – Командир эскадрильи сказал, что следует соблюдать осторожность. Несмотря на его разрешение, мое пребывание там незаконно.

– Как наши поцелуи? – Эдди положил руки ей на плечи и привлек к себе.

Эви без колебаний уступила. Собственно, ей нравилось целоваться. Это возбуждало и казалось поступком на грани дозволенного. Эдди был намного старше ее и, без сомнения, гораздо искушеннее в любовных делах. Ее неумелое тисканье со студентом, даже «на полную катушку», как выражался один парень с их курса, обернулось глубоким разочарованием, и у нее не хватало опыта в отношениях, чтобы понимать: объятия человека, пусть влюбленного и настойчивого, но ничуть ее не привлекающего, могут сбить с толку. Эдди, крепко стоящий на ногах молодой мужчина приятной наружности, умел себя подать. Правильные черты лица, хорошая кожа и маленькие аккуратные усики придавали ему авторитетный вид, источающий уверенность в себе. Иногда Эви удивлялась, как это согласуется с его уверениями насчет хрупкого здоровья и плохого зрения – он носил очки бо́льшую часть времени, но и без них, кажется, видел вполне прилично, – однако членам медкомиссии лучше знать. К тому же Эдди, без сомнения, мог принести пользу любому подразделению министерства.

– Эви! – Властный окрик отца заставил ее отшатнуться от Эдди.

– Увидимся завтра, – прошептала она.

Эдди расплылся в улыбке и пропустил между пальцами прядь ее волос.

– Всего хорошего, солнышко.

Эви задумчиво проводила его взглядом. Молодой человек забрался в симпатичный маленький «уолсли» и уехал. Она прекрасно понимала, что у него на уме: Эдди хотел затащить ее в постель, а еще больше – наложить лапу на ее рисунки. Обе идеи имели определенную привлекательность, но Эви пока не знала, какой ответ готова дать.

Глава 4

Воскресенье, 30 июня

Люси внезапно проснулась и с колотящимся от страха сердцем уставилась в потолок. Сон – если это был сон – испарился. Она пошарила в туманной пустоте памяти и ничего не нашла, протянула руку к часам на столике и повернула циферблат к себе. Без четверти три. В комнате на третьем этаже под крышей было жарко, ночь дышала спокойствием. Мимо дома проехала машина; скрип шин и гул мотора быстро растаяли вдали. Со вздохом Люси вылезла из постели и подошла к окну. На улице, даже здесь, почти в центре города, стояла полная тишина.

Услышав скрип за спиной, Люси обернулась, широко распахнув глаза в темноте. Никого. Она усмехнулась: половицы в старом доме постоянно скрипели. В ночном безмолвии где-то вдалеке, в садах Епископского дворца, лаяла собака.

Вдруг Люси ощутила, что находится в комнате не одна. Краем глаза она заметила какое-то движение.

Она снова оглянулась, и дыхание перехватило: неясная, почти прозрачная фигура медленно появилась из-за кровати. Во рту у Люси пересохло.

– Ларри? – прошептала она.

В ответ ни звука.

– Ларри, дорогой!

Но это был не Ларри. На мгновение в сумрачном свете, падающем с площадки, она разглядела тонкое угловатое лицо и серо-синюю форму Королевских военно-воздушных сил. Потом призрак исчез.

Люси лихорадочно нащупала выключатель лампы и, полуослепленная светом, дико осмотрелась вокруг.

– Идиотка! – прошептала она. – Тебе уже привидения мерещатся.

Оказалось, что руки у нее трясутся.

Глаза наполнились слезами, и Люси вдруг обнаружила, что, несмотря на теплую ночь, безудержно дрожит.

– Ларри! – Голос сорвался в рыдания.

Прошлепав по узкой лестнице из уютной спальни на чердаке, которую они с мужем с таким увлечением обустраивали и с такой радостью делили, она спустилась в кухню на втором этаже и включила свет. Неподвижно постояла напротив закрытой двери мастерской. Не было никаких сомнений: фигура ей померещилась спросонья. Люси слишком увлеклась загадкой личности молодого военного на портрете и легла спать с мыслями о нем, вот он ей и приснился.

Не давая себе времени передумать, Люси решительно направилась к двери мастерской, открыла ее и включила свет. Эви смотрела на нее с холста с веселым недоумением. Молодой человек на заднем плане интересовался только сидящей на воротах девушкой: у него не было времени на персонажей за пределами картины.

Люси огляделась, почти опасаясь, что призрачная фигура из спальни может появиться и здесь, но в мастерской было пусто. Она вгляделась в молодого человека с ярко-синими глазами и оторопела, пытаясь собраться с мыслями. Этот юноша был светловолосым, с квадратным лицом и коренастой фигурой, а мужчина, которого Люси видела в комнате, – темноволосым и темноглазым, высоким и худощавым. Он показался всего на долю секунды, но она успела заметить, что это не летчик с картины. И не Ларри.

Люси вдруг затрясло от страха. Может, призрак и пришел из сна, но на какой-то момент она отчетливо увидела его. Люси попятилась из мастерской на кухню и налила себе стакан воды. Пока пила, она повернулась и посмотрела через порог в мастерскую. Пытаясь успокоить нервы, сделала глубокий вдох, поставила стакан на стол и осторожно вернулась к картине. В мастерской по-прежнему никого не было, кроме самой Люси. Эви так и смотрела на нее с холста еще более загадочными глазами. И вроде бы даже враждебно? Возможно. А молодой человек у нее за плечом? Эви как будто понятия не имела о его присутствии.

Так кто же тот другой, темноволосый, который был в спальне?

Люси снова остро ощутила, как пусто в квартире без мужа, и внезапно поддалась панике. Телефон оказался у нее в руке прежде, чем она успела сообразить, который час.

– Робин, мне страшно. Можешь приехать?

– Люси? Что случилось? – невнятным, сонным голосом спросил ассистент.

– Пожалуйста. – Она вела себя неразумно и отчасти осознавала это, но ею владел страх.

Едва нажав на отбой, Люси пожалела о своем звонке. Она совсем забыла, что на дворе ночь. Надо же быть такой эгоисткой!

Через десять минут Робин открыл дверь в галерею своим ключом.

– В чем дело, Люси? – Он взбежал по лестнице, за ним следовал его друг Фил.

Люси стояла посреди кухни, все еще дрожа.

– Я такая дура. Не надо было звонить тебе.

– Ты сказала, тебе страшно. Что произошло? – Робин обнял ее. – Ну все, успокойся, дядя Робин здесь.

– У меня был кошмар. Дурацкий ночной кошмар, – заикаясь, заговорила она. – Я внезапно проснулась, и мне показалось, что в спальне стоит незнакомый мужчина. Он исчез, и я решила, что это привидение.

Она спрятала лицо у товарища на плече. Присутствие другого человека рядом утешало, ободряло, и ей не хотелось отодвигаться от Робина. Он казался таким надежным. Наконец она с усилием собралась и отступила. Оба мужчины смотрели на нее.

– Это был призрак Лола? – прошептал Робин.

Люси потрясла головой. Однажды, когда ей было особенно тяжело, она призналась помощнику, что мечтает снова увидеть Ларри и не сомневается: муж обязательно к ней придет, расскажет, что с ним приключилось, и заверит, что безумно любит ее. Но он не пришел.

Люси заметила, как Робин и Фил переглянулись.

– Я чокнутая, знаю, совсем с ума сошла. Это был сон. Наверняка. Я и не сообразила, который час. Не надо было звонить тебе, извини.

– Я рад, что ты позвонила. Для чего еще нужны друзья? – ласково произнес Робин.

– А как выглядел этот призрак? – Фил выдвинул стул и сел рядом с Люси за стол, опершись на локти и изучая ее лицо. У него были волнистые рыжеватые волосы, широкие плечи, атлетическое телосложение. Здравомыслящий, практичный мужчина. – Ты его запомнила?

Ни он, ни Робин над ней не смеялись.

Люси снова объяснила, что произошло. Робин поставил чайник и, вынув из шкафа три кружки, обернулся и бросил взгляд в сторону мастерской. Дверь была закрыта.

– Ладно, – сказал он, передавая Люси чашку чая. – Давай мы с Филом проверим квартиру, просто чтобы убедиться, что никого нет, и успокоить тебя.

Люси слабо улыбнулась.

– Он был в спальне.

– Значит, там посмотрим в первую очередь. – Фил встал.

Наверху она оставила свет. В комнате было пусто, кровать в беспорядке, но ничего страшного не наблюдалось. Оглядев комнату и проверив вторую спальню и ванную, они все втроем снова спустились на второй этаж и вошли в мастерскую. Стекло на пересеченном балками потолке отражало свет лампы, за окном стояла темная ночь, портрет Эви безмолвно наблюдал за происходящим.

– Итак, если он не был похож ни на этого парня, ни на Лола, то как он выглядел? – Робин обернулся к Люси.

– Форма у него была такая же, но лицо совершенно другое.

– Он пытался заговорить с тобой?

Люси помолчала.

– Ты все-таки думаешь, что это был призрак? – прошептала она.

Робин, размышляя, склонил голову набок.

– Не знаю. Скорее всего, ты права и образ пришел из сна, но сны ведь иногда передают сообщения, правда?

Люси растерялась.

– Он ничего не сказал. У меня просто сердце в пятки ушло. Я была уверена, что вообразила себе летчика с портрета. Только когда я спустилась сюда и снова посмотрела на картину, стало ясно, что это был другой мужчина, и я похолодела от ужаса.

– Любопытно. – Фил с задумчивым видом медленно отхлебнул чай. – Как тебе кажется, может, он тоже есть на картине? Например, за другим плечом героини.

Робин с сомнением нахмурился.

– Здесь больше нет места. Посмотри на композицию: картина так и должна выглядеть. Без этого летчика женская фигура была слишком далеко сдвинута влево, а позади оставалось многовато пустого места. Наверняка Лол именно это и заметил, потому и заподозрил, что автор работы – вовсе не Лукас. Видимо, уже нарисовав мужчину, она передумала и закрасила его. Может, они поссорились. – Робин взял Люси за руку. – Ты понимаешь, что это значит? Ты должна раскопать всю историю: кем были эти мужчины и что они значили для Эви. Не исключено, что твой призрак хотел подтолкнуть тебя к написанию книги. – Покосившись на Люси и заметив ее бледность, ассистент одарил начальницу ободряющей улыбкой. – Сможешь остаться здесь до утра одна или поедем к нам? – Он вовремя прикусил язык, удержавшись от замечания: «Или призрак, наоборот, не хочет, чтобы ты выпускала книгу?»

Люси потрясла головой.

– Я не могу покинуть этот дом, Робин, ты же знаешь.

– Тогда мы останемся здесь. – Фил, как всегда практичный, потянулся к чайнику и налил Робину еще кипятка. – Ляжем в гостиной.

– А вам не трудно? – Вопрос сам слетел с языка, хотя она не собиралась и дальше эксплуатировать друзей. Люси не хотелось признаваться, что она до сих пор ошеломлена произошедшим. Одно дело сидеть рядом с двумя здравомыслящими мужчинами, а совсем другое – остаться одной в доме со скрипучей лестницей и поющими половицами.

– Конечно, не трудно. Если твой кавалер в мундире решит еще что-нибудь выкинуть, уж мы о нем позаботимся. – Фил издал короткий смешок.

Люси улыбнулась.

– Ты неисправим.

– Точно.

– Но спасибо.

13 августа 1940 года

Восемнадцатого июня Черчилль произнес речь, в которой объявил, что французская кампания закончена и начинается Битва за Британию. Вся страна неделями ждала в напряжении, и наконец 13 августа произошли первые массированные атаки. Огромные группировки немецких истребителей и бомбардировщиков безжалостно загрохотали над Ла-Маншем; часть из них направлялась к Лондону, часть к Дувру, Саутгемптону и Портсмуту, но большинство целенаправленно и безошибочно двигались к цепи аэродромов, защищающих Южную Англию, где в первых рядах сражался Ральф.

Эви сидела на пустой бочке из-под солярки, когда в бараке зазвонил телефон. Все мужчины вокруг бросили свои дела и замерли. Рука Эви зависла над листом бумаги, и девушка затаила дыхание.

Она услышала невнятный голос, потом трубку телефона со стуком положили, и раздался крик:

– На вылет!

Третий раз за день.

Эвелин глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руке, и продолжила рисовать. Она уже привыкла к летчикам и подружилась с ними; они улыбались ей, перебрасывались остротами. Некоторым из них определенно не суждено сегодня вернуться. В предыдущие три дня погибли одиннадцать пилотов, а большинство самолетов были повреждены или уничтожены. Выжившие валились с ног от усталости. Механики едва успевали залить топливо, подлатать истребители и перезарядить оружие. У летчиков не всегда хватало времени выпить чаю. Эви очинила угольный карандаш и открыла новую страницу, заставляя себя сосредоточиться на работе и стараясь не поддаваться тревоге. Нельзя показывать здесь свой страх. Следует быть невидимой, вести себя исключительно профессионально. Молниеносные зарисовки углем: один летчик надевает шлем, другой завязывает шарф вокруг шеи, буксировщик увозит с поля цистерну с топливом. Заводятся моторы, от колес убирают колодки, набирает силу гул пропеллеров – и оставшееся звено «харрикейнов», теперь уже далеко не в полном составе, взмывает в воздух, а в отдалении начинают выть сирены воздушной тревоги.

Позади Эви остановился, разглядывая рисунок, один из механиков.

– Днем прибывает новая эскадрилья, девятьсот одиннадцатая. Видела бомбардировщики «хэрроу», которые прилетели утром с квалифицированными механиками и всем инвентарем? – спросил он и указал на два больших самолета, стоящих у опушки леса. – Они из эскадрильи «спитфайров», твой брат служит в такой же. Сегодня у тебя появятся новые модели для рисования. Наши ребята будут рады передышке, бедняги. Гансы в последние дни долбят как заведенные.

Эви подняла на него глаза и выдавила улыбку.

– Наши справятся.

– Да, конечно. – Механик вынул из кармана военной формы промасленную тряпку и вытер руки, потом посмотрел в небо, где противники уже приближались друг к другу.

Пока они с Эви наблюдали за самолетами, аккуратный строй истребителей, летящих из Тангмира на помощь своим, рассредоточился, и мгновенно разгорелся бой.

– Думаю, лучше приготовиться к возвращению ребят, – со вздохом произнес механик.

Эви посмотрела ему вслед, разделяя его тревогу; быстрыми движениями угля она сделала набросок удаляющейся сутулой фигуры, закидывающей вверх голову. Эви проследила за взглядом механика и впервые заметила ласточек, которые носились и ныряли в воздухе над летным полем, не ведая о разворачивающейся высоко в небе драме. Девушка нарисовала в углу листа птичку.

Всего через несколько мгновений два самолета отделились от хаоса и вступили в воздушную дуэль. Высыпавшие из бараков люди следили за развернувшимся над самой головой противостоянием «харрикейна» и «мессершмитта». Пулеметы трещали, противники уворачивались от пуль и огибали друг друга; эмблема Королевских военно-воздушных сил и квадратные черные кресты были отчетливо видны. Эви невольно задержала дыхание. Сейчас самолеты были так близко, что девушка даже видела летчиков в кабинах; потом машины взмыли вверх и стали подниматься выше и выше к солнцу. Заключительная пулеметная очередь – и все закончилось. Немецкий истребитель отклонился и стал падать прямо на аэродром, оставляя позади огненный хвост. У Эви пересохло во рту, она не могла двигаться и как в тумане слышала рядом крики, топот бегущих ног, мучительный визг двигателя, и наконец «мессершмитт» рухнул, взорвавшись огненным столбом, меньше чем в пятидесяти метрах от нее, у дальнего конца забора. Девушку парализовал ужас. Она уронила альбом и карандаш и стояла не дыша. По полю в направлении сбитого самолета устремились люди, но летчик был обречен: у него не осталось ни единого шанса выжить. Эви сделала долгий глубокий вдох и зло смахнула с глаз слезы. Это враг, его не стоит жалеть.

Из британских самолетов из боя вернулись только пять; один упал брюхом вверх на аэродром почти перед ней. Эви вскочила на ноги, сердце колотилось в горле. К месту крушения помчались санитары с носилками, но пилот тем временем выпутался из ремней без посторонней помощи. Шатаясь и сжимая одной рукой другую, безвольно повисшую вдоль тела, он побрел прочь от машины. Сделав несколько неверных шагов, летчик остановился и покачнулся, явно теряя сознание, и в это время к нему подбежали медики.

Эви машинально потянулась к альбому, но рука так дрожала, что рисовать не получалось.

Девушка так и застыла в ошеломлении, когда появилась обещанная новая эскадрилья и покружила строем над летным полем, оглушительно гудя моторами. Пятнадцать «спитфайров» приземлились один за другим и встали под деревьями около бараков. Двигатели заглохли, и на аэродроме воцарилась пугающая тишина, нарушаемая лишь далекой песней жаворонка.

Пятница, 5 июля

Следующие ночи после появления призрака стали для Люси кошмаром. Робин предлагал пока пожить вместе с Филом у нее, но женщина отказалась.

– Нужно учиться справляться одной, – упрямо твердила она. – А то мне захочется, чтобы вы ночевали здесь каждый день. Надо посмотреть правде в лицо: я испугалась, но ничего страшного не произошло. Это была просто тень, скорее всего остаток сна или игра воображения. – Она взглянула прямо на Робина и слегка улыбнулась.

Заметив в ее глазах непреклонный вызов, ассистент не стал возражать.

– Молодец, храбрая девочка! – только и ответил он.

Люси, однако, не призналась другу, что не может выбросить из головы лицо незнакомца. В каком-то смысле его зыбкое присутствие было для нее более реальным, чем отчетливая фигура веселого летчика на картине. Нет, призрак появился неспроста. Он был посланцем Эвелин и, видимо, старался что-то сказать Люси. А раз ему не удалось передать сообщение, он наверняка явится снова.

В галерею приходило много посетителей, но в редкие минуты спокойствия Люси набрасывала план будущей книги об Эвелин, стараясь включать даже малейшие подробности, которые удалось накопать в каталогах и в Сети. Со времени знакомства с Майклом Марстоном прошла уже целая неделя, а от него не было вестей. Поначалу Люси надеялась, что он свяжется с ней, но теперь начала в этом сомневаться. Может, он посулил помощь, просто чтобы спровадить гостью? Все больше казалось, что именно так и было. Но если Марстон не собирается ей помогать, что же делать дальше?

Решительно отбросив мысли о призрачном госте, Люси снова прокрутила в уме встречу с Майклом. Дал ли он ей какой-нибудь материал хотя бы для начала работы? Люси пошла в мастерскую и встала перед картиной. Майкл упомянул ферму, где выросла Эвелин, и пообещал дать ей адрес. Можно постараться найти его самостоятельно, а пока почему бы не попробовать извлечь намеки на расположение фермы из картины?

Люси перевела взгляд с лиц на пейзаж. Забор, небо, горизонт. Нет ли здесь подсказок, которые удастся разгадать, учитывая, что портрет был написан на ферме родителей Эвелин? Ворота ничем особым не выделяются: деревянные, с пятью перекладинами, поросшие серым лишайником и холмиками мягкого бледного мха. Здесь зацепиться не за что. Но вот горизонт... Очертания Даунса. Если это место реальное, может, повезет найти человека, который его узнает; если же пейзаж воображаемый, очевидно, антураж ничего не значит. Но Эвелин рисовала с натуры. Она запечатлела любимый Даунс и пейзаж вокруг дома – это следовало из репродукций, которые Люси видела в каталогах, так что оставалась надежда определить местонахождение фермы.

Что еще говорил Майкл? Он упоминал брата Эвелин, Ральфа, служившего летчиком-истребителем.

Люси снова посмотрела на лицо молодого человека, стоящего на портрете позади Эвелин. Теперь не оставалось сомнений, что первое предположение – будто бы он любовник художницы – не было ошибочным. Слишком интимное прикосновение к плечу девушки, слишком заметна нежность во взгляде – нет, он ей не брат. Люси снова, прищурившись, стала изучать картину. Странное ощущение: словно бы выражения двух лиц постоянно меняются. Возможно, это свойство настоящего произведения искусства. Или просто игра света.

Так или иначе, по крайней мере одно имя у Люси есть: Ральф Лукас. С него и нужно начинать.

13 августа 1940 года

Тони Андерсон закончил обучение в июне. После падения Франции Черчилль отдал приказ сразу направлять всех курсантов-летчиков в авиационные полки, и Тони получил назначение в Эдинбург, где еще совсем недавно учился на третьем курсе юридического факультета. Первым местом службы, к его большому восторгу, оказалась эскадрилья самолетов «Спитфайр», базирующаяся в деревушке Дрем, расположенной примерно в двадцати километрах от города, и там Андерсон прошел дополнительный двухмесячный курс обучения в регулярных войсках и познакомился с ребятами, вскоре ставшими его друзьями. А 12 августа стало известно, что эскадрилью перебрасывают: им предстояло отправиться в Суссекс, где разворачивалась Битва за Британию.

Небо почти над всей страной затянуло тучами, и самолеты летели намного выше их, приземлившись только один раз для дозаправки. Когда приближались к южному берегу, небо наконец начало проясняться, и солнце осветило лежащий внизу пейзаж. Тони почувствовал радость на сердце. Но самый фантастический момент настал, когда они приближались к Лондону: города почти не было видно, только аэростаты выглядывали из темных облаков.

– Слева по курсу что-то происходит, парни, – услышал Андерсон трескучий голос командира в ухе, когда начали снижаться.

Тони повернул голову и, прищурившись, разглядел в отдалении самолеты. Десятки истребителей, пересекающих небо.

– Сейчас мы не можем вступить с ними в бой – мало горючего. Давайте на этот раз воздержимся, а скоро у нас появится возможность показать себя.

С высоты Тони видел запасной аэродром в Тангмире, затем, впритык к нему, Уэстгемпнетт – большое поле без взлетно-посадочных полос. На нем размещались несколько ниссеновских бараков, указатель ветра, автоцистерна и бетонные стоянки по периметру вдоль опушки леса. Посередине поля лежал на спине «харрикейн»; за забором в окружении завесы густого черного дыма валялся другой разбитый самолет. Андерсон почувствовал радостный толчок под ребрами. Наконец-то они оказались в самой гуще событий.

Наряду с другими самолетами он приземлился, подрулил к деревьям и остановил машину. Снимая шлем и отодвигая фонарь кабины, Тони никак не ожидал увидеть перед собой красивую и очень сердитую девушку с альбомом в одной руке и карандашом в другой.

Пятница, 5 июля, позже

Спустившись в галерею, Люси прошла в конец длинного узкого помещения на первом этаже, где размещалось выставочное пространство. В галерее было два окна: узкое и высокое, смотрящее в маленький сад в задней части, и выходящее на улицу выпуклое панорамное окно, которое сейчас освещалось двумя прожекторами, направленными на бронзовую цаплю на черном пьедестале. Хотя было довольно поздно, небо еще не полностью потемнело, но галерея уже погрузилась во мрак. Люси включила лампу в рабочей секции, где на восточном ковре располагался между двумя удобными кожаными креслами антикварный стол. Сев за него, она включила компьютер.

Люси пролистала обычные результаты запроса, предлагающие найти Ральфа Лукаса в соцсетях, связаться с Ральфом Лукасом на нескольких континентах, установить местоположение разнообразных Лукасов в десятках непонятных родословных, что-нибудь продать или купить и даже разыскать номера их телефонов, – и наконец нашла то, что искала. Запись была прискорбно короткой: «Ральф Джеймс Лукас, летчик-истребитель (260-я эскадрилья), родился в 1919 г., погиб в 1940 г.».

Люси откинулась на спинку кресла. Двадцать один год. Брат Эвелин умер совсем юным.

Больше никаких сведений добыть не удалось.

Люси глубоко вздохнула, выключила компьютер и свет и медленно поднялась по лестнице. Открыв дверь в мастерскую, она постояла на пороге, снова глядя на картину.

– Ральф?

В голосе прозвучали пустота и сомнение.

Ответа не последовало.

Итак, она уже решила, что светловолосый молодой человек на портрете – не брат Эвелин. Тогда не Ральф ли порождение ее сна, привидение, призрачная загадочная фигура, которую она видела в спальне? Он не является частью этой композиции, но, вероятно, все же находится поблизости, за кулисами, как éminence grise^[7], беспокойный дух. Человек в тени. И если это так, почему он появился сейчас? Что хотел сказать? Кого преследовал – Люси или Эвелин?

Люси снова затосковала, что Ларри нет рядом, что нельзя поговорить с ним, обсудить картину, поделиться своим непреодолимым желанием выяснить, кем был этот человек и какую роль играл в жизни Эвелин, а в первую очередь – почувствовать себя в безопасности, спрятавшись в крепких объятиях мужа. Люси в последний раз бросила взгляд на картину и, вздрогнув, выключила свет и закрыла дверь в мастерскую. В ту ночь она спала на диване в гостиной, завернувшись в старый красный халат Ларри.

13 августа 1940 года

– Но почему ты так сердишься? – Эдди, казалось, забавлял гнев Эви. – Ничего страшного не случилось. Это все равно только набросок, который ты потом перенесешь на холст. Подумаешь, бумага слегка запылилась.

– Он сознательно поехал в мою сторону. Остальные самолеты сели дальше.

– Может, он просто был последним, вот и пришлось ставить самолет в конце ряда. – Эдди засмеялся и коротко обнял ее за плечи. – Ты же сказала, что он извинился.

– Он решил, что это смешно. Некоторые парни такие нахальные! – Она чуть не топнула ножкой.

– Эти ребята сражаются на войне, Эви, – мягко напомнил Эдди. – Полагаю, они имеют право иногда быть нахальными. Может, пилот просто не заметил, что ты сидишь рядом на бочке.

– Он так и сказал.

– Ну вот.

Девушка сбросила его руку с плеч и подошла к столу, сосредоточенно и угрюмо изучая свой альбом с зарисовками.

– Я сегодня видела, как разбился самолет. Он упал, весь в огне, на краю летного поля. Пилот погиб, не успел катапультироваться.

Эдди вздохнул.

– Такое происходит сплошь и рядом, ведь война идет.

– Но это случилось прямо у меня на глазах. – Эви посмотрела на него. – Хотя я сама не понимаю, почему так расстроилась: это был вражеский самолет. Мне следовало радоваться.

Эдди сунул руки в карманы.

– Все-таки погиб человек. Ты не была бы собой, Эви, если бы плясала от радости. Но если бы его не сбили, он подстрелил бы одного из наших, ты и сама понимаешь. А то и нескольких. Возможно, твоего нового юного друга.

Эви посмотрела на него широко распахнутыми глазами.

– Да, наверно. – Она снова перевела взгляд на альбом. – Ты лучше иди, Эдди. Мне надо помочь маме по хозяйству, а потом, если останется время, я еще немного поработаю.

– Если? – переспросил он с почти серьезным негодованием. – Ты уж найди время. Не забывай, у меня большие планы на твои картины.

Когда Эвелин вернулась в свою импровизированную мастерскую, уже стемнело. Эви проверила маскировку и включила лампу, озарив стол холодным белым светом.

Девушка взяла карандаш. Со времени происшествия на аэродроме с юным светловолосым летчиком ей не терпелось нарисовать его, но она не собиралась доставлять ему удовольствие и показывать, что заметила его привлекательность. Альбом был открыт на изображении упавшего посередине поля «харрикейна» и дымящегося остова «мессершмитта» за забором. Эви перевернула страницу и уставилась на чистый лист. В прошлом году газеты уменьшили формат, но больше об экономии бумаги не упоминалось, и все же девушка старалась беречь каждый клочок.

Его наглость – вот что она запомнила лучше всего. Дерзкая улыбка, блестящие синие глаза, взъерошенные волосы, показавшиеся, когда он снял шлем и очки.

– Привет, красотка, – бросил парень, и она потеряла самообладание. Вместо того чтобы улыбнуться и приветствовать нового летчика в Суссексе, она обозвала его эгоистичным, бесцеремонным олухом, а то и выразилась покрепче – она уже не помнила.

Рука медлила над бумагой, пока Эви прокручивала в голове свою отповедь; стоя одна в пустой мастерской, она заливалась румянцем от этих воспоминаний. Почему? Почему она так разозлилась и стала грубить, если, как Эдди только что благовоспитанно напомнил ей, молодой человек легко мог погибнуть за свою страну?

Тони – так его звали, и это Эви тоже запомнила.

– Привет, я Тони. – И парень протянул ей руку.

– Большое спасибо, Тони, – с издевкой отозвалась девушка. – Вы испортили мне работу за целый день, Тони. Почему вам понадобилось рулить именно сюда, а не в другой конец ряда, Тони?

Эви заметила, как вытянулось у пилота лицо. Он покраснел. Тут, к счастью для них обоих, кто-то окликнул молодого летчика из барака позади, он пожал плечами и поднял руки, словно сдаваясь.

– Извините, – пробормотал он и, развернувшись, ушел.

Сейчас она могла представить в уме все черты его лица, каждую веснушку, каждый упругий завиток, выбившийся из курчавой светло-русой шевелюры, каждое насмешливое движение губ.

С нетерпеливым восклицанием Эви склонилась над столом, поставив локоть на лист бумаги, словно хотела пригвоздить его к месту, и быстрыми уверенными штрихами мягкого карандаша начала делать набросок.

Воскресенье, 7 июля

– Не могу найти ее визитную карточку. – Майк Марстон рылся в куче писем и газет, громоздящейся на кухонном столе в коттедже Роузбэнк.

– Чью? – Шарлотта ставила цветы в синюю керамическую вазу.

– Той женщины, которая хочет писать об Эви. Она дала мне свою визитку. Господи, как ее звали-то? Почему я все время забываю? – Он поднял со стула стопку журналов и посмотрел под ней. – Надеюсь, Долли ее не выбросила.

– Долли никогда ничего не выбрасывает, – язвительно возразила Шарлотта. – Иначе у нас было бы больше жизненного пространства. – Она раздраженно втиснула стебель ярко-синего дельфиниума в вазу.

Майк обернулся и с усмешкой взглянул на нее.

– Не стоит нападать на бедные цветы. Вот увидишь, они легко поместятся в вазу, если ставить аккуратнее.

Шарлотта выругалась себе под нос.

– Может, у тебя и поместятся. А меня они достали! У меня нет склонности к домашнему хозяйству, ты разве не заметил?

– Заметил. – Майк засмеялся.

Она с подозрением глянула на него.

– Непохоже, что ты шутишь.

– А я и не шучу.

Возникло секундное молчание. Майкл коснулся ее руки.

– Мне не нужна домохозяйка, Шарли, и тебе это прекрасно известно. – Он поймал ее ладонь, когда Шарлотта потянулась за розой и снова выругалась. – Знаешь, шипы можно срезать, тогда стебель не будет колоться.

Она вздохнула.

– И кто тебя этому научил? Ой, я знаю-знаю, не говори: Эви, да?

Майк печально кивнул.

– Она любила цветы.

Шарлотта обнаружила визитную карточку на буфете прислоненной к банке с черным перцем. Она повертела картонку в руках, рассматривая контурный рисунок фасада дома, изящный курсивный шрифт, название «Галерея Стэндиш» и написанное на обороте шариковой ручкой имя: «Люси Стэндиш». Шарлотта задумчиво нахмурилась. Майк искал совершенно не в том месте. Можно забросить визитку за ряд старых поваренных книг, и ее никогда не найдут. Но потом Шарлотта вспомнила унылое лицо и прямые темные волосы женщины и удовлетворенно усмехнулась. Исходит ли от нее опасность? Нисколько.

– Майк!

Он поднял голову, и Шарлотта протянула ему карточку. Он просиял и схватил трубку телефона, заметив:

– Хорошо, что хоть один из нас способен соображать.

Шарлотта наблюдала, как он ждет соединения, и по слегка опустившимся плечам поняла, что включился автоответчик.

– Здравствуйте, миссис... – Майк осекся, взглянул на визитку и перевернул ее обратной стороной, где было написано имя. – Миссис Стэндиш, это Майк Марстон. Я на днях вспоминал нашу беседу и подумал, не хотите ли вы снова заехать, чтобы мы разработали план действий. Извините, что долго не звонил. Был очень занят. – Он посмотрел на Шарлотту и подмигнул ей. – Позвоните мне, у вас есть мой телефон. – И он положил трубку.

– Номер мобильного ты ей тоже дал? – с подозрением поинтересовалась Шарлотта.

– Нет, она связалась с нами по домашнему телефону. Так и лучше, тогда она может договориться с Долли. – Он некоторое время постоял, оглядывая кухню. – Твоя затея перенести вещи Эви в мастерскую займет уйму времени. Может, приступим? – Он прошел в гостиную и окинул ее безнадежным взглядом. – Столько вещей. Не знаю даже, с чего и начать.

– Поручи это нам с Долли. – Шарлотта внесла в гостиную вазу с цветами, поставила ее на столик и сделала шаг назад, наслаждаясь видом. – Можно прямо сейчас поехать в супермаркет и купить картонные коробки. Собственно говоря, почему бы нам после выходных не доверить это дело Долли? Тогда, как ты и предлагал, миссис Стэндиш сможет приехать на неделе, когда нас здесь не будет. Жаль тратить на пустяки наши драгоценные выходные. – Она вынула из кармана бумажный платочек и тщательно промокнула каплю воды, которая упала на стол с розового лепестка. – Ты рассказал Долли о своих планах?

– Ну... – протянул Майкл.

– Ох, Майк!

– Только закинул удочку, чтобы посмотреть, какая будет реакция.

– И что сказала Долли?

Майк криво улыбнулся.

– Вообще-то много всего.

Глава 5

22 августа 1940 года

Должным образом их познакомил Ральф. Он наконец уломал Эви пойти с ним в паб.

– Эдди скорее эксплуататор, чем... – говорил он, когда они садились в его машину; старый трехколесный «морган» кремового цвета был радостью и гордостью молодого пилота. Посередине фразы он вдруг замолчал, и сестра вопросительно на него посмотрела.

– Чем кто? – отозвалась она.

– Я хотел сказать «бойфренд», – признался Ральф.

– А разве он мой бойфренд? – тихо повторила она. – Да, пожалуй. Извини, я знаю, что он тебе не нравится.

– Я такого не говорил.

– И не надо. – Эви лукаво улыбнулась. – Дорогой Рейфи, я могу читать тебя как книгу. Папе он тоже не нравится. Совсем. И ты прав: Эдди действительно заставляет меня много работать, и периодически я в самом деле чувствую себя рабыней, так что хочу поехать в паб со старшим братом и хорошенько отдохнуть.

Неделя выдалась тяжелой. На Тангмир был совершен налет, произошло несколько прямых попаданий. Часть аэродрома превратилась в развалины. Много самолетов разбомбили, пострадали бараки. Атаки шли сплошняком, вылеты совершались без передышки, но после сражений наступали благословенные минуты тишины. Для новой эскадрильи в Уэстгемпнетте это было боевое крещение. Однако ночных налетов пока не случалось, хотя все ожидали их совсем скоро, и потому свободный вечер, проведенный за кружкой пива в девичьей компании, позволял перевести дух утомленным пилотам и их механикам.

Ральф привез Эви в популярный у летчиков паб «Единорог» на Истгейт-сквер, заполненный до отказа шумной толпой. Внутри было душно и жарко, сигаретный дым стоял столбом. Брат купил Эви шенди^[8], они нырнули за светонепроницаемую штору, висевшую на двери бара, и вышли постоять на тротуаре. К ним сразу же присоединилась группа молодых ребят в форме ВВС.

– Так что, Ральф, – раздался за спиной Эви веселый голос с шотландским акцентом, – ты представишь меня своей даме или как?

Эви повернулась так резко, что часть пива из стакана выплеснулась ей на туфли.

– Привет, Тони. – Ральф хлопнул знакомого по спине. – Эви, это Тони Андерсон, один из парней с Уэстгемпнетта. Тони, моя сестра Эвелин.

– Твоя сестра? – повторил молодой человек, расплываясь в широкой улыбке. – Ух ты!

Ральф радостно улыбнулся, а Эви нахмурилась.

– Он хочет сказать, что мы уже знакомы. Военный летчик Андерсон испортил один из моих рисунков.

– Ой, перестаньте! Он не испорчен, – запротестовал Тони. – Чуток запылился, вот и все.

– Если картину, как вы выражаетесь, чуток запылить, когда краска еще не высохла, то пиши пропало, – безапелляционно заявила Эви.

– Кто спорит? – Тони задумчиво кивнул, подмигнув озадаченному Ральфу. – Но вы всего лишь делали быстрые наброски угольным карандашом. Я точно помню.

Эви вытаращила глаза.

– Вы что, заметили?

– Конечно. Чтобы искупить свою вину, я куплю вам пива. Но и только, – сурово добавил Тони. – Я не собираюсь заискивать перед вами до конца своих дней.

Он направился к двери и пропал в дымном пабе. Эви ошеломленно смотрела ему вслед.

Ральф засмеялся.

– Так, значит, вы уже встречались.

Эви кивнула.

– Но я не позволю этому прискорбному обстоятельству испортить мне вечер.

– Рад слышать. – Ральф поднял стакан, приветствуя группу направляющихся к ним военных летчиков. – Посмотрим, не повезет ли нам здесь. Ты знакома с командиром моего звена?

К тому времени, когда Тони протиснулся через толпу с напитком для Эви в руках, она была увлечена оживленным разговором с Аланом Ридом. Тони протолкался к девушке и сунул ей стакан.

– Спасибо. – Она взяла пиво и с улыбкой снова повернулась к Алану.

– Эвелин! – позвал Тони. Ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали.

Девушка взглянула на него.

– Если я соглашусь, что горстка пыли с аэродрома могла замарать ваш чистейший набросок, то смогу ли задобрить вас, позволив нарисовать свой портрет?

Эви, удивленно вскинув брови, уставилась на него.

– Соглашайтесь, – сверкнул улыбкой Тони. – Неразумно отказываться от такого предложения.

Девушка сдержала улыбку.

– А если я скажу вам, что уже нарисовала ваш портрет?

Тони искоса взглянул на Ральфа и Алана.

– Ну что ж, значит, я неотразим. Чего уж тут удивляться.

Ральф весело фыркнул.

– Сдавайся, Эви. Кажется, ты наконец нашла достойного соперника!

Понедельник, 8 июля

Люси с улыбкой проводила очередного клиента к выходу из галереи. Тот мучился от нерешительности и никак не мог выбрать между двумя картинами, сомневаясь, какая из них понравится человеку, которому он хотел сделать подарок, и вымогая обещание вернуть деньги, если придется нести покупку назад. Люси, конечно, и так вернула бы деньги, но не собиралась облегчать клиенту жизнь. Небольшая акварель, которую он держал под мышкой, была одной из нескольких картин, которые Ларри купил на аукционе перед самой смертью. Люси со вздохом посмотрела на пустое место на стене, где висела картина. Нужно пополнить коллекцию, и поскорее. В пятницу она, возможно, поедет на распродажу имущества в один сельский дом – утром она видела в газете объявление, где особо упоминались картины. Возможно, удастся что-нибудь приобрести.

Люси положила чек, который выписал клиент, в небольшой сейф, хранящийся в ящике стола. Робин расстроится, что она позволила забрать картину, не дождавшись поступления денег на счет. Ларри бы тоже это не понравилось. Покупатель выглядел честным человеком, но ни покойный муж, ни помощник не стали бы судить по внешности. Не такое сейчас время. Ну, а она стала.

Вдруг Люси заметила, что лампочка автоответчика мигает, и нажала на кнопку. Это было сообщение от Майкла Марстона. Она перезвонила сразу же, но трубку никто не взял. Только на следующее утро она смогла поговорить с Долли Дэвис. Мистер Майкл, услышала Люси, проведет в Лондоне следующие две недели, но он оставил указания пустить ее в мастерскую в саду. Договорились, что Люси приедет завтра днем.

– Ему вдруг взбрело в голову, чтобы вы разобрали вещи, – проворчала Долли с угрюмым недоумением, широко распахивая дверь мастерской.

Моросило, и в саду пахло свежей травой, розами и жимолостью. Домработница включила свет и провела Люси внутрь. Огромный стол, на котором раньше лежали только открытый пустой альбом и старые тюбики с краской, теперь отягощали пыльные коробки и стопки книг. Другие коробки громоздились вдоль стен в компании чемоданов и даже пары шляпных картонок.

– Можете все просмотреть, но забирать ничего нельзя, – продолжала Долли и по решительности на лице Люси поняла, что это указание исходит лично от домработницы. Внезапно развеселившись, она подумала, не собирается ли пожилая дама каждый день обыскивать ее перед уходом.

Долли повернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Через окно Люси видела, как ее сутулая фигура топает по влажной траве к двери кухни.

Люси с трепетом огляделась. Еще недавно она не располагала буквально никакими сведениями об Эвелин Лукас и вот теперь получила доступ, возможно, ко всему ее существующему архиву.

Когда примерно через час Долли вернулась с чаем и ломтиками лимонного кекса с глазурью, Люси невольно задалась вопросом, прошла ли она первое испытание. Она сложила книги отдельно – романов, как она заметила, было мало, в основном издания по искусству, технические инструкции, каталоги выставок, буклеты, биографии знаменитых художников, – а бо́льшую часть картонных коробок, корзин и сумок переместила на стеллаж и на пол около него. Таким образом ей удалось снова освободить стол, чтобы появилось место для работы. Здесь были сотни, если не тысячи писем – к сожалению, не от самой Эвелин, по крайней мере на первый взгляд, но ответы от ее корреспондентов, что тоже неплохо; имелись также квитанции и выписки из банковских счетов (которые в основном демонстрировали недостаток средств) и другие свидетельства насыщенной жизни. Два дипломата, составленные один на другой у стены позади двери, к огромному разочарованию Люси, оказались пустыми.

Люси подняла глаза на входящую домработницу. Долли поставила в центре только что расчищенного стола поднос с двумя чашками и двумя кусками кекса.

Люси улыбнулась.

– Поразительно, что мистер Марстон доверил мне разборку вещей. Я искренне польщена.

– Наверно, вы ему понравились. – Долли тяжело опустилась на один из двух стульев с прямой спинкой, стоявших у забрызганного краской стола. На вид домработнице было за восемьдесят, но у нее хватало энергии и сил, чтобы содержать коттедж в безупречном порядке. – Он все время откладывал ревизию. И если бы не эта дамочка, откладывал бы и дальше.

Люси не поняла, о ком речь, и нахмурилась.

– Дамочка?

– Шарлотта Футынуты. – Долли скорчила гримасу. – Уж не сомневайтесь, это ее рук дело. Ничего святого. Бедная Эви ей до лампочки. Только бы освободить место, чтобы переделать коттедж. Она даже из комодов все выгребла. – Долли указала на два стоящих под столом чемодана: – Личные вещи бедняжки Эви. Вот не терпится Шарлотте от них избавиться. Конечно, рано или поздно это пришлось бы сделать, поймите меня правильно. Но заниматься этим должен человек, которому не все равно. Я предлагала свои услуги, но нет: она уже все обстряпала. Покидала в кучу и бумаги, и одежду. Можно не сомневаться: в следующий раз она побросает сюда все, что осталось в доме.

Люси рассудила, что лучше промолчать, и потянулась к своей чашке.

– Даже не знаю, с чего начать. Здесь намного больше, чем я ожидала. Придется потратить недели, даже месяцы, чтобы все разобрать.

Долли кивнула.

– Я же говорю, пора этим кому-то заняться. Эви достойна признания. Я ведь, знаете ли, провела рядом с ней последние сорок лет ее жизни. Следила за хозяйством, чтобы Эви могла рисовать. Она работала до самого конца. Зрение у нее было такое острое, что и молодые позавидовали бы.

Люси, рассеянно нахмурившись, опустила взгляд на тарелку с куском кекса.

– Я не имела представления, что она так долго рисовала. Почему-то известно очень мало ее работ. Вы не знаете, что с ними случилось?

– Их забрал Кристофер. – Долли поморщилась.

– А кто это?

– Кристофер Марстон, ее другой внук, двоюродный брат мистера Майкла.

Люси улыбнулась про себя. Кристофер, по мнению домработницы, явно не заслуживал обращения «мистер».

– Он забрал все картины, – повторила Долли. – Мистер Майкл получил коттедж. Такова была договоренность. – Пожилая женщина поджала губы.

Люси с разочарованием переварила новость, которая объясняла отсутствие картин и рисунков в доме.

– И дневники тоже заграбастал. Наложил лапу на все, что не приколочено, – продолжала Долли. – Я пожаловалась мистеру Майклу, но он и слушать не стал. Сказал, пускай забирает. Так якобы хотела Эви. Говорит, ему важен сам коттедж, потому что здесь он был счастлив. А Кристофер сразу пустил бы Роузбэнк с молотка.

Изучая лицо собеседницы, Люси заметила искренний гнев и раздражение.

– Значит, Кристофер и картины продал? – тихо спросила она.

Долли с сомнением покачала головой.

– Возможно, хотя точно не знаю. Больше о них не упоминали. Но готова поспорить, эта мадам, – она указала за плечо в сторону коттеджа, – непременно заинтересуется, когда поймет, сколько они стоят.

Под «мадам» старушка, конечно, подразумевала Шарлотту Футынуты. Люси скрыла улыбку.

Когда Долли унесла поднос, Люси проработала еще несколько часов, разбирая различные коробки. Содержимое чемоданов было сугубо личным: одежда, нижнее белье, ночные рубашки. Люси могла понять недовольство Шарлотты, если все эти вещи до сих пор хранились в главной спальне коттеджа. На второй этаж Люси не поднималась, но снаружи создавалось впечатление, что там больше двух комнат. Она придвинула чемоданы к стене. Прикасаться к одежде Эви почему-то было невыносимо грустно, хотя одновременно Люси почувствовала себя ближе к художнице. Она принялась за следующую коробку. В ней, похоже, хранилось содержимое стола – возможно, того, который она видела в гостиной. Канцелярские принадлежности: чистая бумага для записей, конверты, визитные карточки, старые авторучки, ключи, марки, сколотые скрепкой счета и квитанции, датированные – Люси осторожно их пролистала – летом, предшествующим смерти Эви. И жестяная банка. Открыв ее, Люси обнаружила множество черно-белых фотографий молодого человека. Два верхних снимка изображали его в форме ВВС.

На одном парень опирался о маленький трехколесный автомобиль, на другом стоял около одноместного самолета, выкрашенного в знакомый коричнево-зеленый камуфляжный цвет с эмблемой военно-воздушных сил и большим номером на борту. «Спитфайр». Люси долго смотрела на незнакомца, слегка водя пальцем по его лицу, потом дрожащей рукой стала переворачивать снимки обратной стороной. Надпись была только на одном: «Рейфи. Лето 1940-го».

Люси подняла полные слез глаза. Она сразу узнала его.

– Ральф? – прошептала она.

Ответа не было.

И все же ее догадка оказалась верной. Призрачная фигура, которую она видела в своей спальне, была привидением брата Эви.

Люси снова посмотрела на юношу возле самолета и с трепетом стала перебирать другие снимки. На них Ральф был изображен младенцем, ребенком, школьником в форме. Всегда одна и та же печальная улыбка, спадающая на глаза челка и ласковый взгляд, обращенный на того, кто делал кадр.

Она не услышала, как вернулась Долли, пока женщина не подошла к столу.

– Извините. – Люси смахнула слезы.

Домработница посмотрела на фотографии.

– Это мистер Ральф?

Люси кивнула.

– Он погиб на войне. – Долли покачала головой. – Знаете, Эви никогда о нем не говорила. – Она с любопытством взглянула на Люси.

Та, словно извиняясь, улыбнулась, внезапно осознав, что ее слезы могут удивить домработницу.

– Так грустно. Этот снимок, наверно, сделан перед самой его смертью. Юноша выглядит таким счастливым.

Или нет? Может, это не радость, а тоска из-за предвидения будущего? Люси закусила губу.

– Где вы их нашли? – нахмурилась Долли.

Люси указала на картонную коробку.

– Значит, и в столе она покопалась, – сердито буркнула старушка.

– Извините. Это слишком личное?

– Вам можно.

Они молча посмотрели друг на друга, и Люси поняла, что ее слезы растопили сдержанность Долли. Теперь женщины стали союзницами, объединившимися против Шарлотты Футынуты.

Домработница будто почувствовала, что слишком открылась, и выпрямила спину.

– Боюсь, вам пора, – сказала она. – Я уезжаю домой и должна запереть коттедж.

У Люси упало сердце.

– Конечно. – Она окинула мастерскую взглядом. – Я еще даже толком не начала, – беспомощно произнесла она.

– Обычно я прихожу по вторникам и пятницам, – твердо сказала Долли. – Приезжайте в любое время. Я здесь с девяти до половины пятого.

Пятница. День аукциона.

С помощью Робина, обещавшего подхватить дела в галерее, Люси рассчитывала выделить на разбор архива неделю или две. Если же она сможет работать только один-два раза в неделю, понадобится целая вечность.

– Я очень постараюсь успеть, – пообещала Люси. – Если не получится в пятницу, тогда приеду на следующей неделе.

24 августа 1940 года

Эдди отсчитал четыре пятифунтовые банкноты и вложил их в руку Эви.

– Будет еще. Продолжай усердно работать, солнышко. – Он привлек ее к себе и обнял. – Люди готовы взять сколько угодно твоих маленьких картин.

Эви отстранилась. От молодого человека пахло сигаретным дымом и легким перегаром, хотя еще не было и пяти часов.

– Прекрасно, Эдди, спасибо. – Она сунула купюры в карман комбинезона. – Останешься на ужин? – Когда он приехал, девушка только закончила доить коров.

Эдди мотнул головой.

– Лучше поеду домой. – Он чуть помолчал. – Ты пару дней не была на аэродроме. – Он бросил на нее проницательный взгляд. – Что-то случилось?

Девушка развела руками.

– На ферме много работы. Сутки очень короткие, Эдди.

– Да, но там тоже немало надо сделать. Не забудь: я должен показать твое портфолио сэру Кеннету Кларку в Консультативном комитете военных художников.

– Не волнуйся. Я постараюсь. – Она игриво подтолкнула его: – Ладно, иди домой. Вымою коровник и сразу пойду рисовать.

Неужели он не понимает, думала Эви, махая ему на прощание, как она надрывается на этой проклятой ферме, трудясь как минимум за двоих женщин, и что немыслимо подготовить портфолио, если он продает ее рисунки в тот же миг, как они выходят из-под карандаша?

Уже почти стемнело, когда она, выжатая как лимон, наконец побрела в дом и открыла дверь.

За кухонным столом сидел Тони Андерсон и пил чай с ее матерью. Эви остолбенела и уставилась на нежданного гостя.

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал, чтобы ты нарисовала мой портрет.

– Кто тебе позволил являться ко мне домой!

Тони взглянул на Рейчел.

– Скажите же ей. Куда мне деваться? Я почти все время в небе. Сегодня было пять вылетов. Свободный вечер образовался случайно, потому что мы основательно потрепали гансов и они убрались восвояси зализывать раны. Но если ты не хочешь... – Он встал.

– Эви! – воскликнула Рейчел. – Не отказывай ему. Бедный мальчик прождал несколько часов. Сделаешь набросок прямо здесь, на кухне, пока я разогреваю вам суп. А можешь рисовать и за едой, ты ведь уже так делала.

– Ты не приезжала на аэродром, – с укором подхватил Тони, не давая Эви вставить слова. Он не отрываясь смотрел ей в глаза. – Учитывая твое обещание, могла бы и навестить меня.

– Какое еще обещание? – резко спросила Рейчел. Она вышла из кладовки, держа в руках большой глиняный горшок, накрытый муслиновой тряпицей.

– Нарисовать его портрет, – отрывисто бросила Эви матери и повернулась к Тони: – Я не могла уйти с фермы. Очень много работы. – Она почему-то почувствовала себя загнанной в угол, смущенная и рассерженная вниманием молодого летчика, да еще под насмешливым взглядом матери. Эви преувеличенно вздохнула. – Ладно, сделаю набросок, хотя уже поздно. – И она вздохнула еще громче.

– Спасибо. – Тони теперь пытался выглядеть безропотным, но в глубине глаз плясала улыбка.

Альбом лежал на буфете. Девушка схватила его и открыла на чистой странице.

– Садись. Сюда, под лампу.

Он покорно сел, поставил локоть на стол и положил подбородок на руку, повернувшись к свету в профиль.

– Так пойдет?

– Пойдет.

Эви внезапно стало весело, и раздражение как ветром сдуло. Она не могла понять, как относится к этому мужчине. Таких Эви еще не встречала. Его лукавые синие глаза, чувство юмора, мягкий шотландский акцент, ошеломительная привлекательность и жизнерадостность перед лицом опасности интриговали ее. Неужели он настолько глуп, что не осознает нависшей над ним угрозы? Неужели не боится? Вот Ральф боится – и потому он такой храбрый.

Потом она догадалась, чем отличается Тони от Эдди и Ральфа: они уже мужчины, а Тони – все еще мальчишка.

– Иди спать, мама!

Была полночь. Они давным-давно доели суп, а Рейчел все сидела в углу с книгой. Глаза у нее то и дело слипались, и она клевала носом, клоня голову все ниже и ниже к лежащему на коленях тому. Уже полчаса она не переворачивала страницы.

Тони бросил быстрый взгляд через плечо и снова принял прежнюю позу.

– Честное слово, миссис Лукас, мне не нужна дуэнья. Уверен, что справлюсь с вашей дочерью в одиночку.

– Тони! – Эви, прищурившись, смотрела на лист бумаги. – Не вертись.

Он широко улыбнулся.

– Можно уже посмотреть?

– Да. – Девушка вздохнула и бросила карандаш. – Теперь можно.

Он встал и обошел стол, а Рейчел со стоном закрыла книгу и поднялась со стула. Оба уставились на рисунок.

– Блестяще! – воскликнул Тони. – Почти такой же красавец, как в жизни. Не совсем, конечно, ведь такое невозможно передать, но близко к натуре. Когда ты перенесешь портрет на холст?

Эви, хлопая глазами, уставилась на него.

– Что значит «на холст»?

– Ну, нарисуешь в красках.

Девушка вовремя заметила, как блестят у него глаза и чуть дергается уголок рта, и шлепнула молодого человека по руке.

– Когда сочту, что ты этого заслуживаешь. А пока придется обойтись законченным карандашным рисунком Эвелин Лукас, которая вскоре станет знаменитой, и однажды этот листок, возможно, будет стоить сотни фунтов. Вот. Забирай и отправляйся на базу. Наверняка ты должен был вернуться еще несколько часов назад.

– Прямо как в школе. Ты права. – Он энергично закивал. – Но я покажу воспитательнице рисунок, чтобы она не била меня линейкой. – Он взял у Эви альбомный лист. – Извините, что заставил вас сидеть так долго, миссис Лукас, мне правда очень неловко. – Он плутовски улыбнулся. – Но дело того стоило. Я отправлю рисунок родителям, и они будут в восторге. – На мгновение молодой летчик посерьезнел. – Если со мной что-нибудь случится... – Он умолк, так и не закончив фразу.

Эви проводила его до двери. Из сарая появились собаки, и она щелчком пальцев отправила их назад. При скудном лунном свете девушка увидела маленький автомобиль с открытым верхом, припаркованный у амбара. Тони проследил за ее взглядом.

– Взял взаймы. Чудесная малолитражка, «Моррис Каули» двадцать седьмого года. Один парень с базы просит за нее шесть фунтов. Когда куплю, прокачу тебя. Если будешь хорошо себя вести. – Он вздохнул. – Ладно, надо ехать. В последнее время нас поднимают на вылет в четыре утра. Спасибо, Эви. – Он положил руки девушке на плечи.

Она не успела отвернуться, как Тони наклонился и легко поцеловал ее в губы, после чего помчался к машине. Эви видела, как бережно он спрятал рисунок, потом подошел к капоту и стал крутить рукоятку стартера. Мотор завелся почти сразу же, и Тони запрыгнул на водительское сиденье.

Когда он подал назад и выехал за ворота, затемненные с целью маскировки фары почти не освещали дорогу.

Глядя ему вслед, Эви приложила пальцы ко рту. Прикосновение губ молодого человека вызвало во всем теле взрывную волну, и некоторое время девушка была неспособна связно мыслить.

Глава 6

Пятница, 12 июля

– Вы вроде бы не собирались приезжать в эти выходные. – Долли открыла Майку дверь, держа в руках метелку для пыли. Было четыре часа дня.

– Шарлотте пришлось отменить нашу поездку за границу. Ее направили на конференцию, от которой нельзя отказаться. Жаль, но мы меняем планы на отпуск. – Майк поставил на пол чемодан и дорожную сумку и огляделся. – Люси Стэндиш здесь? Я не видел ее машины на парковке. Мне подумалось, это удачная возможность поговорить с ней и посмотреть, как продвигается дело.

Долли нахмурилась.

– Она сегодня не смогла приехать. Там какой-то аукцион, на котором она должна присутствовать.

– Ах вот как. – Майк не смог скрыть разочарования. – А какое у вас сложилось о ней впечатление?

– На первый взгляд, милая женщина. – Долли была осторожна. – Пока она только расставила коробки и заглянула в некоторые из них.

– На большее у нее, полагаю, не хватило времени.

Старушка недовольно засопела.

– А может, она сообразила, что ничего ценного здесь нет.

Майк одарил домработницу пронзительным взглядом.

– Что вы имеете в виду?

– Просто не нужно забывать, что она торгует картинами.

– Вы не верите, что Люси пишет книгу? Думаете, у нее есть тайный умысел?

– Не знаю. – Долли выразительно вздохнула. – Насколько я заметила, она не привезла ничего, чтобы делать записи.

Майк вгляделся ей в лицо.

– Может, позвонить и уточнить?

Он дождался, когда Долли уйдет в дом, вынул из бумажника визитку Люси и, достав мобильник, углубился в сад.

– Жаль, что меня не было здесь во время вашего последнего приезда, – сказал он, когда галеристка наконец ответила. – Моя домработница сообщила, что вы сегодня должны быть на каком-то аукционе.

– Да, к сожалению. Не удалось вырваться. – Голос у нее был сдавленный, словно от волнения, хотя на самом деле она пыталась удержать телефон, открывая дверцу машины с тремя аккуратно завернутыми картинами под мышкой, одна из которых довольно большая. Наконец Люси сунула картины за сиденье и бросила сумку у ног. – Извините. Вот, я освободила руки. Я не знала, что смогу работать только по вторникам и пятницам. Это немного замедлит мои исследования.

– А завтра вы, наверно, не сможете приехать? – Майк улыбнулся сам себе. Значит, Долли собиралась лично следить за процессом. Он ведь не говорил, что Люси нельзя пускать в дом в другие дни. Майк поморщился. Наивно с его стороны? Возможно, Долли права и ему не стоит быть таким доверчивым. До завтрашнего дня нужно сделать то, чем следовало заняться в первую очередь, когда владелица галереи только связалась с ним: узнать побольше о Люси Стэндиш через интернет. Он отвлекся от своих мыслей и сосредоточился на том, что она говорит.

– Я приеду пораньше, если можно.

Только нажав на отбой, Майк задумался, во сколько это – пораньше.

Люси прибыла в самом начале десятого. Как и в прошлый раз, она была в джинсах, но теперь надела симпатичную темно-красную блузку и распустила волосы по плечам. Она прошла следом за хозяином в кухню и послушно села за стол, ожидая, когда он сварит кофе.

– Я должен извиниться за то, что меня не было здесь во вторник, – сказал Майк. – Я работаю в Лондоне и поручил Долли встретить вас. Надеюсь, она не слишком лютовала? – Он придвинул к гостье кружку и сел напротив, умным цепким взглядом глядя ей в лицо. Сегодня он был в повседневной одежде – в джинсах и черной футболке. Этот наряд подходит ему намного больше, решила Люси: сейчас Марстон выглядел более доброжелательным и открытым.

– Думаю, она не вполне мне доверяет, – с сожалением заметила она. – Все время приходила посмотреть, чем я занимаюсь. Да и неудивительно: Эвелин ей как родная.

– Долли считает, раз вы писатель, то должны все время что-то писать. Ей показалось подозрительным, что вы приехали без пачки блокнотов и гусиных перьев.

Майкл успел выяснить, что галерея Люси пользуется уважением, что у хозяйки действительно есть степень по истории искусства, а ее муж погиб в чудовищной автокатастрофе четыре месяца назад.

Люси не удержалась от смеха.

– Мне такое не приходило в голову. Вообще-то вон там, – она указала на сумку-мешок, которая лежала у ее ног на полу, – у меня есть ноутбук. Во вторник мне так и не пришлось достать его. Только я определилась, по каким категориям буду сортировать вещи, как Долли попросила меня на выход.

– Выпроводила вас?

– Только потому, что уезжала сама. – Люси снова засмеялась. – Подозреваю, старушка решила, будто я охочусь за семейным серебром. Поэтому она вызвала вас?

Майкл потряс головой. Ему нравилось, как смеется его гостья. У нее было живое, веселое лицо, пусть не обладающее классической красотой, как у Шарлотты, но утонченное, с выпуклыми скулами; она часто убирала за уши волосы, словно не привыкла носить их распущенными. Сегодня Люси уже не выглядела такой утомленной и грустной, как в прошлый раз, и глаза у нее просветлели.

– Я так понял, вчера вы были на аукционе.

Люси кивнула.

– Каюсь, была, но даю честное слово, что не сбывала там краденое. Я покупала новые картины для галереи.

– Нашли что-нибудь?

Она снова кивнула.

– Теперь, когда Ларри нет, непросто выкроить время на пополнение коллекции. Ларри – это мой муж. – Глаза у нее потускнели, и лицо омрачилось печалью. – А у Робина нет необходимых знаний, чтобы заниматься закупками, – продолжила Люси. – Робин Касселл – мой ассистент. Он сейчас присматривает за галереей, поэтому я смогла приехать. Работа по субботам – еще одна проблема для нас, но часто это самый продуктивный день, поэтому приходится выкручиваться.

– Понятно.

– Нет, погодите. – Снова журчащий смех. – Что бы ни думала миссис Дэвис, я пришла сюда не для того, чтобы клянчить, одалживать или красть работы Эвелин. И в мыслях не было. Галерея принадлежала Ларри. Я даже не уверена, что хочу сохранить ее. – Люси умолкла, словно сама удивилась сказанному.

Майк по-прежнему не отрываясь смотрел на нее, и Люси начало это смущать, но она почему-то болтала без умолку и не могла остановиться.

– Я мечтала стать писательницей, биографом, и мы оба интересовались Эвелин как представительницей суссекских художников. После смерти Ларри я сначала отбросила эту затею, но потом получила грант и решила, что нужно отдать должное нашей мечте. – Голос ее увял, и она молча уставилась в кружку с кофе. – Возможно, у меня не получится заниматься и тем и другим. Я не знаю. – Она подняла взгляд: Майк по-прежнему смотрел на нее. – Извините, что гружу вас своими проблемами.

– Ну, вы можете отказаться от Эви, – мягко произнес он.

– Я не откажусь от Эви. – Она взяла кружку. – И от Ральфа.

Имя надолго повисло в воздухе.

Люси отхлебнула кофе и поверх кружки бросила взгляд на Майка:

– А их призраки вас не беспокоят?

Настала его очередь смеяться.

– Ну, Ральф никогда здесь и не был, поэтому вряд ли будет являться в Роузбэнк. А вот Эви... – Он наморщил лоб. – Скажем так: она определенно оставила отчетливое ощущение своего присутствия.

Люси, казалось, задумалась, и Майк поставил свою чашку на стол.

– Вы ведь пошутили?

– Да, конечно, – торопливо произнесла она, – но, как вы и сказали, ваша бабушка оставила явное ощущение своего присутствия. Нужно быть очень толстокожим человеком, чтобы не почувствовать этого.

– Она любила Роузбэнк. Если честно, перемещение ее вещей кажется мне предательством.

– Миссис Дэвис тоже так думает. Но я понимаю, почему ваша невеста хочет...

– Она мне не невеста, – резко перебил Майк.

– Извините. Подруга. Ну, не важно. – Люси поспешно сменила тему: – Мне легче, когда все вещи сложены в мастерской, так их проще разбирать. – Она замялась. – Я поняла со слов миссис Дэвис, что дневники, которые, возможно, были в доме, унаследовал ваш кузен?

Майк нахмурился.

– Сомневаюсь, что Эви вела дневники.

Люси растерялась.

– Наверно, я что-то перепутала. Ну ладно. Зато осталось огромное количество писем от друзей. Наверняка я смогу найти там полезные сведения. Эви ничего не выбрасывала! – Она улыбнулась.

– Действительно. – Майк внезапно встал. – Давайте наведаемся в мастерскую и посмотрим, что там есть.

Они вышли в роскошный сад с калейдоскопом цветов и травой, которую уже следовало подстричь. За ними оставались влажные следы, и ноги Люси в босоножках промокли. Интересно, есть ли у них садовник, или Майк сам косит газон по выходным? Она почувствовала укол вины: прелестный маленький садик позади ее галереи совсем зарос, лишенный любви и заботы. Ни у нее, ни у Робина больше нет на него времени.

Майк вынул ключ и, открыв дверь мастерской, вошел и огляделся.

– Тут навели порядок. Это вы или Долли?

– Я! – Люси подошла к столу. – Мне нужно было освободить место для работы. Здесь умопомрачительное количество вещей. Даже одежда. – Она приблизилась к двум большим картонным коробкам. – Обувь. Шляпы. Сумки.

– Ой. – Майку стало неловко. – Шарлотта, наверно, неправильно меня поняла. Я сказал, что нужно перенести сюда бумаги, а она, похоже, притащила вообще все.

– Дом маленький, – сочувственно произнесла Люси. – Конечно, вам двоим нужно место. Я все переберу, и тогда вы решите, что следует сохранить. Для архива, – поспешно прибавила она, испугавшись, что переступила черту.

– Хорошо. – Майк беспомощно осмотрелся. – Здесь гораздо больше вещей, чем я предполагал. Как же вы найдете время, чтобы все это перебрать?

– Если я буду приезжать только раз или два в неделю, то с большим трудом. – Она открыто взглянула на него.

Майк покачал головой.

– Это я понимаю. Возможно, мы найдем способ обойти надзор Долли.

Люси опешила:

– Значит, именно она здесь распоряжается?

Хозяин дома насмешливо сморщился.

– По большей части. Я во всем полагаюсь на нее. Да и чему удивляться: я здесь почти не появляюсь, а она ухаживает за коттеджем больше сорока лет. Дом и сад без нее не выжили бы.

– Ясно. – Люси вздохнула. – Извините, это не мое дело. Значит, отделить бумаги от остальных вещей будет нетрудно. – Она неохотно улыбнулась. – Потом я постараюсь расположить документы в приблизительном хронологическом порядке. Надеюсь, Долли не расстроится, если я воспользуюсь компьютером, а не блокнотом и гусиными перьями?

– Да ладно вам, – мягко упрекнул Майк. – Уверен, что все будет в порядке. Мы по мере сил поможем вам.

Люси внутренне сжалась.

– Извините. Мне просто не терпится приступить поскорее.

– Так приступайте. Не стану вам мешать. Может, во время ланча сделаете перерыв и сходим в бар, чтобы сверить впечатления? – Он помолчал. – Не знаю, как вам сказать, но, боюсь, в доме осталось еще больше вещей.

Люси скорчила гримасу.

– Конечно, это же целая жизнь, Майкл. Можно вас так звать? Миссис Дэвис, Долли, держится очень официально. Но пока в мастерской есть место, можно все относить сюда и аккуратно расставлять. – Она немного замялась. – У вас ведь нет сомнений насчет этой затеи? Вы не передумали позволить мне работать здесь?

Он отрицательно покачал головой.

– Вряд ли нам есть что скрывать. Будь у меня хоть малейшие опасения, я бы вас и за километр сюда не подпустил. Пожалуйста, не позволяйте Долли вас выгонять. И лучше зовите меня Майк.

Он направился через лужайку к сараю в дальнем углу. Ага, похоже, сейчас она получит ответ на свой вопрос по поводу стрижки травы. Майк наклонился за стоящей у самой двери красной канистрой, потряс ее, проверяя, достаточно ли бензина, удовлетворенно кивнул и вытащил на свет газонокосилку.

Оставив дверь открытой, чтобы солнце прогрело помещение, Люси принялась за работу. Почти сразу она наткнулась на сокровище – маленький потертый дипломат, втиснутый в большую коробку вместе с несколькими потрепанными кожаными сумками.

Люси собиралась отложить все это в сторону, как вдруг заметила, что один замок на дипломате открыт. Она вынула чемоданчик и положила его на стол. Другой замок оказался тугим, но после некоторых усилий со стороны Люси неохотно отскочил, выпуская затхлый запах старой кожи. На внутренней стороне крышки имелось несколько замшевых карманов, рваных и испещренных дырочками, словно их погрызли насекомые; в одном лежали чистые конверты, а в остальных – листы бумаги, убористо покрытые небрежным почерком; многое было зачеркнуто и переписано.

Вынув пачку, Люси стала рассматривать бумаги. Это почерк Эвелин? Она положила стопку на стол и выбрала один лист, стараясь расшифровать слова. «Мне стало известно, что...» – продолжение было вымарано. Люси прищурилась. «...Ты был нечестен», потом снова более отчетливые строки: «Как ты мог поступить так со мной?» Люси подтащила ногой стоявшую за спиной табуретку и села, не отрывая глаз от исписанного листка. Это был черновик письма. Она внимательно прочитала его. Всё примерно в одном духе: обвинения, негодование, разочарование; самые гневные пассажи по нескольку раз зачеркнуты, смягчены, сформулированы иначе. Она перевернула последний лист. Ничего. Перебрала всю стопку. Не нашлось ни начала, ни конца письма. И, к ее глубочайшему разочарованию, не представлялось возможным узнать, кому оно было адресовано и когда.

Другие бумаги, которые она вынула из кармана дипломата, содержали разрозненные, хаотичные записи, но некоторые заметки, к ее полному восторгу, посвящались картинам Лукас.

– Ура! – прошептала Люси. Именно это ей и хотелось найти.

Она бросила взгляд через плечо. В отдалении Майк размеренно шагал за газонокосилкой, частично скрытый двумя старыми яблонями. Первым побуждением было окликнуть его и показать свою находку, но что-то остановило Люси. Несмотря на его заверения, она все же сомневалась, что внук художницы целиком приветствует идею написания биографии. «Будь у меня хоть малейшие опасения, я бы вас и за километр сюда не подпустил» – эти слова сразу всплыли у нее в голове. В них слышалось предупреждение, даже угроза. А вдруг она раскроет пикантные личные обстоятельства и Майк захочет конфисковать у нее найденные документы или, того хуже, сжечь их? Ей уже приходилось слышать, что наследники знаменитых людей частенько реагируют на обнаруженные факты из жизни своих предков именно так. Люси колебалась в нерешительности, испытывая соблазн сунуть любопытные листки в сумку. Нет, это будет непростительный поступок, воровство. Пока она решила тихо отложить их в сторону и поискать еще что-нибудь интересное.

В начале второго Майк просунул в дверь голову:

– Готовы прогуляться до паба? – Он вошел в мастерскую и, покопавшись в кармане, вынул обрывок бумаги. – Пока не забыл: это адрес фермы, где выросла Эви. К сожалению, номера телефона у меня нет, но сейчас там живут люди по фамилии Чаппелл.

Люси сунула записку в сумку, вынула оттуда кошелек и пошла за Марстоном по улочке к деревне. Дома, в основном облицованные галькой, как и Роузбэнк, между которыми попадались старинные особняки из красного кирпича и фахверковые здания, теснились вокруг небольшой лужайки, служащей церковной площадью. Сельская гостиница открыточного вида, с соломенной крышей и отделанным керамической плиткой верхним этажом, находилась в пяти минутах ходьбы от коттеджа.

– Ну как, нашли что-нибудь полезное? – спросил Майк, представив Люси паре, управлявшей пабом. Заказав напитки в баре, они нашли столик на террасе со стороны двора.

– Я пока только сортирую вещи. – Люси села в тени перголы, пышно увитой розами. – Такое впечатление, что Эвелин хранила каждую квитанцию, все чеки и выписки с банковского счета.

Майк засмеялся.

– На таком материале получится небывало скучная биография.

– Если я больше ничего не найду, то да. – Люси опустила темные очки с макушки на переносицу. – Надеюсь, вы сможете рассказать мне много историй о вашей бабушке, чтобы заполнить промежутки между ее отчетами о походах в банк. Сплетни, скандалы, семейные ссоры – всякое такое.

Глядя на Майка из-за очков, она заметила, что он внезапно отвел взгляд. Он довольно привлекателен, решила она, хоть и не в общепринятом смысле.

– Во всех семьях есть секреты, – ненавязчиво продолжила она, – и часто причины замалчивать их отпадают сами собой. Время идет. Участники событий умирают. – Она с надеждой умолкла и отхлебнула вина.

Майк со вздохом откинулся на спинку грубо отесанного стула. Дерево под ним сочувственно скрипнуло.

– Думаю, семейные ссоры случались. Беда в том, что я тогда был слишком мал и не понимал, в чем суть, а когда у меня появилась собственная жизнь – ну, знаете, как бывает с детьми, – меня это уже не занимало. Я любил бабушку, но, увы, больше интересовался собой. И она тоже. Эви выглядела фантастически современно и никогда не говорила о прошлом. – Майк резко взглянул на собеседницу. – Если честно, я бы предпочел, чтобы вы изучали только ее творчество. Вы знаете, что, прежде чем стать военной художницей, она училась в Королевском колледже искусств? Нынешних читателей это должно заинтриговать. Из-за войны она так и не закончила курс. Вместо этого работала на семейной ферме. Разрешение ходить на аэродром она получила через брата, Ральфа, и между доением коров занималась рисованием.

27 августа 1940 года

День по сравнению с двумя предыдущими выдался спокойным; Тони сидел за ланчем дольше обычного, слушая дискуссию в офицерской казарме по поводу причин затишья. Немцы зализывают раны или готовят еще более смертоносный налет?

Все в основном склонялись к последней точке зрения, но между тем некоторые планировали провести вечер за ужином в «Дельфине» в Чичестере. Тони поймал себя на том, что мысли у него блуждают. Он думал об Эви. Снова. Не получалось выбросить ее из головы. Тот поцелуй три дня назад, такой стихийный, такой электризующий, оставил в душе глубокий след. Такого с ним еще никогда не случалось. Он привык к тому, что девушки сами падают к его ногам, по крайней мере метафорически, и раздраженная реакция Эви поразила Тони. Эта девушка была живой, загадочной, необузданной. Подобных ей он еще не встречал, и хотелось увидеться с нею снова, ужасно хотелось.

– Пойдешь сегодня в «Дельфина», Тони? – Один из друзей хлопнул его по спине.

Он покачал головой.

– Мне надо кое с кем встретиться.

По столовой пронесся одобрительный стон.

– Я так и думал. Парень втюрился! – раздался голос с дивана у окна. – Спорю на деньги, что это наша маленькая художница!

Тони заулыбался и приложил палец к губам:

– Военная тайна.

– Тогда тебе точно надо покупать Эсмеральду, – заметил Дэвид Браунлоу, у которого он занимал машину.

Тони еще не принял решение по поводу маленького «морриса», но внезапно покупка приобрела смысл.

– Так ты говорил, пять фунтов?

– Речь шла о шести.

Тони скривился.

– Хочешь последнюю рубашку с меня снять?

– Не жадничай. У тебя богатый отец. – Насмешка была добродушной.

Молодые люди встали. Пора было идти в барак.

– Леди ее полюбит.

Тони улыбнулся.

– Леди любит меня!

Еще один общий стон.

– Цыплят по осени считают, – рассудительно заметил Дэвид. – Даже ты не мог обольстить девушку так быстро. – Он вынул из кармана ключи от машины и поводил ими перед носом Тони. – Сначала деньги покажи.

Тони полез в карман формы.

– Полагаю, бак заправлен?

Настала очередь Дэвида юлить.

– Достаточно, чтобы добраться куда хочешь! – Он расхохотался. – И ты, конечно, подбросишь меня в Чичестер по пути на ферму маленькой леди.

В то утро они дважды вылетали на воздушное патрулирование; в небе было пусто. Тони отправился на ферму в приподнятом настроении, рядом с ним на сиденье лежал букет цветов. Эви в тот день не появлялась на летном поле, но ему не приходило в голову, что дома ее тоже нет. Когда он приехал и остановился около хлева, Рейчел шла по двору с кувшином молока в руках.

– Увы, Тони, отец увез Эви в Саутгемптон. – Рейчел с любопытством повела рукой. – Хотела порисовать там и напросилась ехать вместе с ним. – Женщина улыбнулась молодому человеку и заметила, как омрачилось его лицо.

Тони ничего не оставалось, как развернуть машину и поехать назад на аэродром.

1 сентября 1940 года

Держа в руке письмо, Эдди схватил Эви за запястье и потащил к кухонному столу.

– Сядь.

Девушка, удивившись, села.

– Что случилось?

– Я получил письмо из офиса сэра Кеннета Кларка.

– Обо мне? – Глаза у нее заблестели.

Он кивнул.

– Консультативный комитет военных художников хочет посмотреть другие твои работы. Но... – Эдди поднял руки, поскольку она восторженно вскочила с места, – они должны быть в жанрах, одобренных для женщин-художниц.

Эви, надувшись, снова села.

– Я не собираюсь рисовать домохозяек в передниках.

– Им не нравится, что ты делаешь наброски на аэродроме, особенно таком, который регулярно бомбят и обстреливают. Это слишком близко к боевым действиям. Пусть наших орлов из ВВС рисуют мужчины, этого достаточно. Я объяснил, что ты живешь около летного поля и, строго говоря, находишься в такой же опасности дома, а в Уэстгемпнетт ездишь с братом, который за тобой присматривает, и это вовсе не опасно, но...

– Что ты сказал?! – Теперь Эви полыхала от гнева. – Как ты посмел!

– Это же правда, Эви, ну, более или менее. О тебе заботятся, как ты не понимаешь. – Он сложил руки на груди. – Дело твое. Остальное не в моих силах.

Какое-то время они сердито смотрели друг на друга, потом девушка наконец отвела взгляд.

– Значит, они больше не хотят видеть мои рисунки самолетов и летчиков?

Эдди пожевал губу.

– Думаю, стоит попробовать заново с другим портфолио. Мы сглупили; надо было подписывать работы инициалами, тогда, может, никто бы и не узнал, что ты женщина, по крайней мере пока не приняли бы тебя. Полагаю, теперь лучше всего победить их твоим несомненным блестящим талантом. – Он улыбнулся ей. – Итак, солнышко, у тебя есть что-нибудь новое? – Эдди встал и подошел к буфету, где лежал альбом. Открыв его, молодой человек стал листать страницы. – Тут вырван лист.

– И что? – Она все еще злилась.

– А то, что нельзя тратить напрасно бумагу. В мастерской есть что посмотреть? – Он взглянул на нее. – Эви, ты не можешь позволить себе филонить. Если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, придется вкалывать.

– Я вкалываю!

– Тогда покажи, что ты сделала. – Он направился к лестнице.

На мольберте стояла незаконченная картина. Эдди несколько секунд молча изучал ее.

– Хорошо, правда? – сказала Эвелин, вставая позади него.

– Кто это? – Он подошел ближе, сосредоточенно рассматривая живопись.

Посреди летного поля стоял человек в форме ВВС, держа под мышкой шлем и очки, мальчишеская ухмылка и развеваемые ветром волосы сразу же привлекали к себе внимание и создавали впечатление беспечности. Вдали на траве стоял «спитфайр».

– Тони Андерсон. Он из эскадрильи, базирующейся в Уэстгемпнетте.

Мать рассказала дочери о его недавнем визите, о подвядших цветах на сиденье автомобиля. Рейчел глубоко тронуло его печальное замечание о родителях. Эви тоже не могла выбросить парня из головы и, почти не отдавая себе отчета, начала писать портрет для матери Тони. Воспоминания о его поцелуе переполняли ее радостью. Девушка надеялась, что молодой пилот приедет снова, но о нем ничего не было слышно.

– Ты права, это очень хорошо. – Эдди отошел от картины. – Превосходно, ее можно включить в портфолио. Здесь не батальная сцена, а хороший портрет, полный теплоты и воодушевления. Им понравится.

– Нет. – Эви сложила руки на груди и встала перед картиной. – Это не для продажи.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Эдди.

– То, что сказала: картина не для продажи и не для портфолио.

– Все, что ты рисуешь, идет на продажу, Эви, – неожиданно резко заявил Эдди. – Мы так договаривались.

– Мы не так договаривались, Эдди. Никакого официального соглашения между нами нет. – Она сердито зыркнула на него. – Портрет предназначается для родителей Тони, это мой подарок им.

Эви смело выдержала его взгляд, и Эдди первым отвел глаза.

– Странно, что ты считаешь, будто можешь позволить себе такую щедрость, – холодно проговорил он. – С твоим-то недостатком времени и материалов. Могу добавить, что материалы достаю для тебя я. Если собираешься подарить эту картину, придется возместить мне стоимость красок и холста.

От удивления у Эви отвисла челюсть.

– Не верю своим ушам, – сердито прошептала она. – Из всех бесчувственных, жесткосердных, подлых...

– Достаточно, Эви! – крикнул Эдди. – Это не игрушки!

– В самом деле, – согласилась она. – Не игрушки. – Голос у нее был суровый.

Девушка развернулась и пошла к двери.

Эдди вздохнул.

– Нет, вернись, Эви. Прости меня. Ты права. Не стоило тебя попрекать. Конечно, ты имеешь право подарить картину. Просто мы не можем позволить себе разбазаривать материалы. Но ты и так это знаешь. – Он догнал ее и схватил за руку. – Солнышко, подожди, не сердись. Ну прости.

Она чуть улыбнулась.

– Конечно, я тебя прощаю. Я еще нарисую много картин, честное слово.

Эдди спустился следом за ней в кухню. Рейчел только что вернулась из курятника и несла в руках миску с яйцами.

– Дать тебе немного с собой, Эдди? Кажется, твоя мама говорила, что вы больше не держите кур. – Она перевела взгляд с соседа на дочь. – Что-то случилось?

– Все хорошо, мама, – нетерпеливо ответила Эви. – Эдди уже уходит, а мне нужно заняться делами. – Она взглянула на часы. – Увидимся на следующей неделе, Эдди.

– На следующей неделе? – отозвался он с явным негодованием в голосе.

– Ты говорил, что тебе нужно съездить в Лондон. И, по твоим же словам, мне следует поехать на аэродром и сделать побольше зарисовок. Чтобы не уклоняться от своих обязанностей, – холодно добавила девушка.

Она протиснулась мимо него и вышла во двор.

Эдди взглянул на Рейчел.

– Она иногда бывает такой обидчивой, ваша Эви, – сказал он с неловким смешком. – Думаю, я ее расстроил.

Рейчел неприветливо взглянула на него.

– Жаль это слышать, Эдди. – Она положила три яйца в старый коричневый бумажный пакет и вручила ему. – Передай от меня поклон своей маме.

В окно она видела, как сосед пересек двор и сел в машину. Едва он уехал, мать набросила на плечи кофту и пошла в амбар искать мужа.

Чем больше она наблюдала за Эдди Марстоном, тем больше он ей не нравился. Да, он был довольно привлекательным и обладал определенным очарованием, но было в нем и что-то раздражающее. Рейчел, конечно, знала его с детства, но этот новый, уверенный в себе, взрослый Эдди начинал действовать ей на нервы.

– Медовый месяц, кажется, подошел к концу, – сказала она Дадли, когда тот со стоном разогнулся. Он возился с двигателем трактора, который убедил его купить Ральф. – Они поругались. – Рейчел погладила круживших у ее ног собак.

– Не знаешь из-за чего?

– Он снова пытается эксплуатировать девочку. Она наконец дала ему отпор. Я слышала, как они кричат друг на друга в мастерской.

Дадли сморщился.

– Этот прохвост своей выгоды не упустит. Будем надеяться, что Эви одумается. Беда в том, что он завлекает перспективами, не говоря уже о деньгах. У него есть связи. Эвелин считает, что он может исполнить ее мечту.

Оба помолчали, и в тишине издалека послышался знакомый гул самолетов. Муж с женой вышли из амбара и посмотрели в небо.

– Это наши, – тихо сказал Дадли, прикрывая рукой глаза от слепящего солнца. – «Спитфайры». Интересно, не с ними ли наш Рейфи.

Суббота, 13 июля

Когда собирались уходить из паба, Майк в задумчивости остановился.

– Знаете, а я могу вам немного помочь. Давайте я попрошу Долли разобрать вещи в мастерской и выбросить всю обувь, шляпы, сумки и прочие пожитки? Пусть возьмет себе что хочет, а остальное упакует для сдачи в благотворительный магазин. Некоторые из этих вещей, наверно, сойдут за винтаж, и за них можно выручить некоторую сумму.

Люси застыла.

– Думаю, это неплохая идея. – Она повернулась к Майку лицом. – Вот только в сумках могут быть бумаги и письма. Люди часто прячут личную переписку подальше: моя прабабушка, например, хранила ее среди старых платьев. Вдруг Долли что-нибудь случайно выбросит?

– А мы проинструктируем ее, чтобы не трогала никакие письма. Я позабочусь о том, чтобы она уяснила задачу. Попрошу складывать все бумаги в отдельную папку, чтобы вы потом их просмотрели.

Майк вошел с террасы в бар и направился к выходу. В пабе было темно, и спешащей следом за ним Люси пришлось щуриться, пробираясь между столиками. Она догнала своего спутника уже на улице.

– Знаете, Майк, я бы предпочла, чтобы Долли вообще не шарила в мастерской. – Под его взглядом Люси смущенно улыбнулась. – Мне кажется, у нее есть свои намерения в отношении наследия Эви. Очевидно, что она вовсю старается защитить память своей хозяйки. Если Долли попадутся важные документы, не исключено, что она сочтет за лучшее потихоньку спрятать их куда-нибудь подальше от моих глаз.

Марстон остановился.

– Почему вы так думаете?

Она вздохнула.

– Не знаю, интуиция.

– Домработница что-нибудь говорила?

Люси покачала головой.

– Но знали бы вы, как она смотрит на меня, как постоянно проверяет, чем я занимаюсь.

Майк засмеялся.

– Боюсь, это неизбежно. Послушайте, допустим, я разрешу вам приходить в любое время, даже в отсутствие домработницы. Только я бы попросил избегать выходных, когда нам с Шарлоттой хочется провести время вдвоем, но в любой другой день – пожалуйста. Я дам вам ключ от мастерской. Как вам такое?

По телу Люси прокатилась волна облегчения.

– Мне так будет очень удобно. Спасибо.

Они дошли до ворот коттеджа и поднялись по ступеням.

– Вы сегодня еще планируете что-то разбирать? – спросил Майк, открывая входную дверь.

– Если можно, я останусь еще на пару часов. Потом мне надо возвращаться. – Она посмотрела в небо. – Кажется, будет гроза.

На западе действительно собирались тучи.

– Что ж, когда будете уходить, заприте дверь и ключ оставьте себе. У меня есть запасной. И не стесняйтесь приходить, когда вам угодно. Мне сейчас нужно идти, поэтому я оставлю вас. – Майк тепло ей улыбнулся. – Держите меня в курсе, если найдете что-нибудь интересное, и вообще сообщайте, как идут дела. – Он помолчал. – Погодите. Лучше я дам вам и ключ от коттеджа, вдруг вам понадобится в туалет или на кухню. Сможете попить чаю. Чувствуйте себя как дома. Думаю, не стоит вам напоминать, чтобы вы все тщательно за собой запирали. – Он вошел в коридор и, выдвинув ящик дубового столика, стоящего у лестницы, достал запасную связку ключей.

Люси взяла ее и подняла на него глаза.

– Спасибо за доверие, Майк. Я вас не подведу.

– Не сомневаюсь. – Он широко улыбнулся. – Я горжусь тем, что умею разбираться в людях.

– В отличие от Долли.

– О, старушка по-своему проницательна. – Он на некоторое время задержал взгляд на собеседнице, словно убеждая себя в собственных словах, и направился к входной двери. – Скоро увидимся, да?

Люси немного постояла в тишине коридора, слушая шаги Марстона, пока он шел к воротам. Только когда они захлопнулись за ним, она направилась в мастерскую.

Тучи уже густо заволокли небо, и когда Люси стала собираться домой, начался дождь.

Люси освободила стол, взяла свой ноутбук и блокнот – настоящий, бумажный, который мог произвести впечатление на Долли, – и пошла выключать свет. В самую последнюю минуту она остановилась и оглянулась. Они с хозяином все-таки договорились, что Долли заберет вещи, которые ей понадобятся? Прозвучало как-то невнятно. Люси задумчиво изучила картонную коробку, стоящую около стола. Наверху лежал дипломат с черновиками писем. Наверняка это вполне законно, если она заберет их с собой и отсканирует дома на компьютере, а потом вернет. Майк ведь не говорил, что нельзя ничего выносить. Он доверяет ее решениям.

Чтобы открыть дипломат, вынуть содержимое и сунуть чемоданчик на дно коробки, ушла всего пара минут.

3 сентября 1940 года

– Эви!

Эдди нашел ее в коровнике. Она закончила вечернее доение и делала уборку.

Девушка с улыбкой обернулась к нему и со вздохом стащила с головы платок. Теперь, когда Дэйзи вынашивала теленка, доить нужно было только одну корову, что облегчало ей заботы, но Эви все равно смертельно устала. Из двора доносился шум генератора.

– Ты же говорил, что поедешь в Лондон, – сказала она, толкая ногой в угол табурет.

– Я передумал. У меня тут есть работа. – Эдди, как всегда, туманно выражался по поводу своих обязанностей в министерстве. – Господи, как тебе идет этот комбинезон! – Он подошел к ней и сграбастал в объятия. – Ты неотразима.

– Отстань! – Эви попыталась оттолкнуть его.

– Почему? Тебе же это нравится. – Эдди схватил ее за руку и потащил к сеновалу. – Пойдем немного поваляемся. Ты наверняка работаешь весь день.

– Вот именно, Эдди, и я устала.

– Всего пять минут, а? У меня в машине есть для тебя подарок. Подожди, и увидишь.

Он закрыл за ними дверь и стал отстегивать лямки комбинезона Эви.

– Твоя мама ушла, я проверял. – Он уткнулся носом ей в шею, прижался щекой к лицу и начал расстегивать блузку.

Обычно Эви не сопротивлялась, ей нравился секс, если не считать возни с презервативами, которые она ненавидела, но настаивала на их использовании. Может, она и студентка, но не наивная девочка и не собирается беременеть. Но сегодня ей вдруг расхотелось, чтобы Эдди прикасался к ней.

– Не сейчас, Эдди!

– Ой, ну перестань, ты тоже этого хочешь. – Он схватил ее запястье и потянул девушку к себе.

– Нет, не хочу! – Она внезапно разозлилась и сильно оттолкнула его. Как ни странно, Эдди ее отпустил.

– Эви!

– Нет, Эдди, я не в настроении!

– А как же твой подарок?

– Хочешь сказать, что я не получу подарка, если не оплачу его натурой? – Голос у нее угрожающе понизился.

Эдди покачал головой.

– Не глупи. Я не это имел в виду. – Он, казалось, обиделся, отвернулся и глубоко вздохнул. – Я думал, тебе это нравится так же, как и мне.

Эви застегивала лямки комбинезона.

– Мне некогда.

Он пожал плечами.

– Ладно. Будь по-твоему. – Ему удалось выдавить из себя улыбку. – Пойдем к машине, и я покажу тебе подарок.

Он привез ей деревянный ящичек с масляными красками. Эви широко раскрытыми глазами уставилась на эту роскошь.

– Где ты их достал? Просто чудо.

– Оказал одному приятелю услугу, – Эдди своим обычным раздражающим жестом постучал себя по носу, – и он спросил, чем меня отблагодарить. Я знал, что он едет в столицу, и попросил достать там масляные краски. Должен сказать, я не рассчитывал на такой богатый набор. – Он наклонился и поцеловал Эви в макушку.

– Эви! Эдди! – раздался от кухонной двери строгий голос матери.

Они стояли у машины и не заметили, что велосипед Рейчел прислонен к стене. Оба отскочили друг от друга.

– Мама, посмотри, какие фантастические краски! – крикнула Эви и понесла подарок в дом.

– Чудесно, – ответила Рейчел, однако взгляд, который она бросила на соседа, ставил под сомнение энтузиазм в ее голосе. – Останешься на ужин, Эдди?

– Наверно, нет. Но спасибо за приглашение. – Он глянул на Эви. – Наслаждайся красками. Я зайду через денек-другой посмотреть, какое ты нашла им применение. Только не трать все на шотландского херувимчика!

Эви от этих слов застыла и открыла рот, чтобы возразить, но Эдди уже шел к машине.

– Кажется, он ревнует, – язвительно заметила Рейчел.

– Ему не понравилось, что я рисую портрет Тони в подарок его родителям.

– Еще бы. – Рейчел, сощурив глаза, посмотрела на дочь. – Судя по соломе у тебя в волосах и кое-как застегнутому комбинезону, подозреваю, что у Эдди к тебе не только профессиональный интерес. Будь осторожна! Не дай бог навлечешь позор на семью. Отец этого не вынесет.

И она ушла в кухню, чтобы не видеть, как щеки дочери запылали от гнева.

Суббота, 13 июля, вечер

Когда Люси выехала из коттеджа Роузбэнк в сторону Чичестера, небо потемнело еще больше, и грозовые тучи сгустились над самой головой. В воздухе пахло металлом, и, едва Люси свернула на шоссе, в ветровое стекло забарабанили крупные капли дождя.

Почти у самой галереи она нашла место для парковки и быстро нырнула в здание. Ливень уже разошелся не на шутку. Робин, уходя, включил подсветку в витрине, запер дверь и поставил ее на сигнализацию. Люси прочитала оставленную на столе записку: «Удачный день! Бабок навалом. По пути домой заскочу в банк. Приезжай завтра ко второму завтраку. Я приготовлю. Спокойной ночи, дорогая».

Люси тихо засмеялась и побежала наверх в кухню. Она включила свет, когда по улице прокатились первые раскаты грома.

На кухне было жарко и душно с закрытыми окнами. Она чуть приотворила створку, и помещение сразу же наполнилось запахом влажной земли, сырого асфальта и шумом ливня, льющего с крыши и отскакивающего от плитки в садике.

Нечаянно Люси бросила взгляд на дверь мастерской. Она была приоткрыта. Видимо, Робин днем заходил туда. Люси направилась в ту сторону и потянулась к ручке двери, но в последний миг заколебалась.

За спиной стихал шум дождя, перед ней находилась мастерская, погруженная в гнетущую тишину. Люси открыла дверь и, затаив дыхание, заглянула внутрь. Интуиция подсказала: тут что-то неладно. По коже побежали мурашки.

Ей с трудом удалось заставить себя войти и нащупать выключатель слева от входа. В мастерской было темно из-за ненастья на улице, по стеклам слуховых окон бежали струи воды. Включив свет, Люси подошла к стоящей на мольберте картине и ахнула. Кто-то закрасил фигуру позади Эви. Молодой пилот пропал.

– Нет, не может быть.

Люси коснулась холста. Краска была сухой. Отрывисто и с затруднением дыша, Люси оглядела мастерскую. Стол с красками и растворителями не тронут. Кисти, мастихины и ватные палочки, чистые и сухие, аккуратно разложены. Ничто не свидетельствовало о чьем-то присутствии. Робин? Мог он такое сделать? Она снова посмотрела на картину. Но у ассистента нет склонности к такой работе, не говоря уже о необходимых умениях.

Люси беспомощно обернулась.

Слуховые окна вдруг осветились ослепительной молнией, оглушительный раскат грома пролетел по мастерской – и тогда Люси увидела его. Высокий молодой человек, который раньше появился в ее спальне. В синей униформе и с печальным взглядом. Он смотрел прямо на нее.

– Ральф? – прошептала Люси.

Раздался еще один раскат грома, на этот раз издалека. Свет на мгновение погас, а когда включился снова, в мастерской никого уже не было.

4 сентября 1940 года

Тони приехал на ферму, когда Эви выходила из конюшни. Она остановилась и посмотрела на маленький автомобиль, который, чихая мотором, затормозил у ворот. Тони неподвижно посидел, утомленно наклонив голову, потом поднял глаза и увидел стоящую в дверях девушку. Лицо у него просияло, и он выбрался из машины.

– Не хочешь поужинать со мной? – широко улыбнулся он. – Пожалуйста. А то без тебя я просто умру с голоду.

Эви засмеялась.

– А что, ты хочешь съесть меня?

Он кивнул.

– Я бы с большим удовольствием. – И юноша дерзко ухмыльнулся. – Нет, я думал, мы пойдем в паб. День выдался довольно тяжелый. Мы почти все время провели в воздухе. Гансы все никак не уймутся. – Он посмотрел в небо. – Но пока нас не подняли по тревоге, а значит, у меня есть пара часов.

Стоя во дворе фермы, они слышали отдаленный грохот взрывов, доносившийся с запада.

– Портсмут сегодня снова принимает огонь на себя, – печально сообщил Тони.

Эви посмотрела ему в лицо и заметила, как он устал, как круги под глазами омрачают его улыбку.

– Я с радостью поеду с тобой, – сказала она. – Подожди, предупрежу маму, что не буду ужинать дома.

Они сели напротив друг друга за столиком в прокуренном обеденном зале паба «Виктория» в Богноре.

– Расскажи про себя, – попросила Эви. Она потягивала шенди, все еще изучая лицо пилота. Ужасно хотелось достать карандаш и нарисовать его.

Тони осклабился.

– Особо нечего рассказывать. Я... я был студентом... изучал право. Единственный ребенок в семье, обожаемый родителями. – Он, как будто извиняясь, тряхнул головой.

Эви кивнула. Она пока не упоминала о портрете – готовила сюрприз. И вдруг ни с того ни с сего засмущалась, когда Тони посмотрел ей в глаза. Пилот улыбнулся.

– Ты очень красивая.

Она засмеялась.

– Вряд ли. Вся неприбранная, руки в мозолях, ужасный вкус в одежде.

– У тебя прекрасный вкус. – Он осмотрел ее платье, темно-синее, с марказитовой брошкой на вороте. Эвелин переоделась, пока он разворачивал машину во дворе. – Когда-нибудь я одену тебя в меха и бриллианты!

Она захихикала.

– Звучит чудесно. Только это не для меня. Я всегда вымазана угольной пылью и забрызгана пятнами краски.

Девушка вытянула руки, чтобы доказать свои слова. Это были крепкие руки, загрубелые от тяжелого труда на ферме, с синеватой каймой под ногтями. Тони посмотрел на них и взял в ладони. Она подумала, что он их поцелует, но он неподвижно сидел, глядя ей в лицо мечтательным взглядом. У Эви вдруг перехватило дыхание. Сердце неровно стучало в груди, и она потерялась в синеве его глаз. Прошло несколько минут, прежде чем юноша отвел взгляд, легко сжал ей пальцы и отпустил. Вдалеке раздалась сирена воздушной тревоги.

Глава 7

Воскресенье, 14 июля

– Почему ты не позвонила нам? – Фил сунул ей в руки стакан крюшона. Было утро следующего дня. Они стояли около плиты на кухне у Робина. – Мы бы обязательно приехали.

Стол позади них был завален воскресными газетами, и вкусно пахло жареной колбасой: Робин стряпал в огромной сковороде яичницу со всем, что нашлось в холодильнике.

– Не могу же я звонить вам каждый раз, когда мне чудятся привидения, – проворчала Люси. – Просто не могу. – Она заметила, как мужчины переглянулись, и сердито зыркнула на них. – Я начинаю думать, что схожу с ума. Признаю, что немного одержима картиной и жизнью Эви, но я видела летчика совершенно отчетливо. – Она умолчала о том, что ей показалось, будто кто-то закрасил фигуру на портрете: утром картина снова была в прежнем виде, и молодой пилот радостно улыбался из-за плеча Эвелин. – Как вы думаете, это призрак? – Она поджала губы. – Да ну, бред какой-то. Наверно, виновата гроза. Ненавижу грозу, у меня всегда из-за нее голова раскалывается, к тому же я вчера устала. Видимо, это была галлюцинация. Вообще-то он выглядел довольно дружелюбно. Ничуть не страшно. – Люси замолчала и задумалась.

– Но ты считаешь, что это был Ральф. Ты пыталась заговорить с ним? – Робин отложил лопатку и схватил свой стакан.

– Кажется, я окликнула его по имени.

– И он не ответил?

– Нет, но... – Она неуверенно нахмурилась. – Я чувствовала, что ему хочется что-то сказать. Он смотрел прямо на меня. – Она бросила взгляд на Робина, потом на Фила. – Кто-нибудь из вас сталкивался с привидениями?

Оба помотали головой.

– Моя мама верила в них, – сказал чуть погодя Фил. – И даже видела призраков пару раз. Но она была ирландкой. – Он широко улыбнулся.

– Разве ты тогда не должен тоже быть ирландцем? – Люси выдавила жалкую улыбку.

– Ну что ты, конечно нет. – Фил посерьезнел. – Но, думаю, привидения могут существовать. Многие рассказывают, что встречались с ними.

– Я о таком не слышала, – призналась Люси. – Образ не был прозрачным или колеблющимся. Но если это не призрак, то кто? Он выглядел совсем как реальный мужчина, но возник совершенно внезапно и так же внезапно пропал. – Она вздохнула. – Как еще объяснить его появление?

– Но это и не галлюцинация, сколько бы ты ни пыталась убедить себя. – Робин поставил стакан на стол и снова повернулся к сковороде. – Значит, нужно обратиться к специалисту в этой области. Например, к экзорцисту.

– Нет, – резко ответила Люси. – Я не хочу его изгонять. – Она села за стол и отодвинула газеты. – Если это призрак, надо узнать, чего он хочет.

– Тогда тебе нужен медиум, – вставил Фил. Он взял бутылку и долил ей в стакан крюшона. – Тот, кто сумеет вступить с привидением в контакт и задать ему вопросы. Моя мама раньше все время ходила к медиуму. – Он сел напротив Люси. – Чем тебе не нравится такое предложение?

– Я думаю, он хочет поговорить именно со мной. Это как-то связано с картиной, пусть даже Ральфа на ней и нет.

– Ты рассказала парню в Роузбэнке, что видела призрак?

Она покачала головой:

– Не нашлось подходящего момента.

– А что такого? Кажется, Ральф был его родичем.

Люси кивнула:

– Двоюродным дедушкой.

– Возможно, он и Марстона навещает.

– Нет. Я спрашивала.

Мужчины снова переглянулись.

– Так, значит, он преследует только тебя? – уточнил Фил.

– Похоже, что так. – Люси слабо улыбнулась. – Повезло мне, правда?

– Однако он не пытается напугать тебя. И явно хочет тебе что-то сказать.

– Это если предположить, что «он», – Робин нарисовал в воздухе двумя пальцами кавычки, – вообще существует.

Фил и Люси уставились на него, а Робин невозмутимо перевернул на сковороде ломтик бекона.

– Люси первая предположила, что это галлюцинация, – объяснил он. – Согласитесь, выглядит и впрямь неправдоподобно.

– Люси считает, что он реален, – заметил Фил.

– Нет, не считаю! – уперлась Люси. – А может, и считаю. И вообще, что значит «реальный»?

– Ну да. Так, прекращаем пустой разговор. – Робин отложил лопатку и хлопнул в ладоши. – Завтрак готов. Это, Люси, наше любимое лакомство, которое мы позволяем себе раз в месяц в награду за то, что все остальное время едим на завтрак здоровую овсянку, поэтому никаких возражений. Ешь и не сопротивляйся, ладно? Садитесь, леди и джентльмены, и приступим к трапезе. На полный желудок мозги будут работать гораздо лучше!

– Мы уже сидим. – Люси засмеялась. – Ты не заметил?

– Молодцы. – Робин перенес сковороду на стол. – Прошу откушать. Бекон, яйца, сосиски, грибы, помидоры; тосты сейчас будут. Наливайте кофе, крюшон. – Он сел напротив них. – Да здравствует повар?

– Несомненно. – Фил наполнил тарелку едой и поставил ее перед Люси. – Готов поспорить, что вчера вечером ты не ужинала.

– Угадал.

Вчерашний призрак действительно был нестрашным, но что-то все-таки ее напугало. Когда Люси закрыла дверь мастерской, ее обуял холодный ужас. После этого она пошла в гостиную, повалилась на диван, обнимая подушку, и лежала так, пока не заснула беспокойным сном.

– Знаете, тут все же есть одна странность. – Люси взяла нож и вилку. – Он никогда не двигается и не улыбается, просто... присутствует. Я чувствую, что он видит меня, но, если подумать, – а вдруг нет? Может, ему неважно, кто перед ним стоит. Вчера вечером я пыталась убедить себя, что, даже если Ральфа нет на картине, он все равно является ее частью. Как запах еще не высохшей масляной краски и скипидара. Вдруг он как-то проник в портрет, когда Эвелин его писала, и остался на полотне вечной тенью?

Все долго молчали.

– Звучит просто душераздирающе грустно, – произнес наконец Робин. – Я бы предпочел, чтобы это был обычный призрак.

– Но тебе не приходится жить с ним в одном доме, – раздраженно возразила Люси.

– Тут ты права. – Робин встал и вынул из тостера, стоящего на разделочном столе, четыре кусочка равномерно поджаренного хлеба. Три он ловко разложил по тарелкам, а лишний бросил на сковородку.

– Мне все-таки кажется, что тебе стоит с кем-то об этом поговорить, – повторил Фил. Он потянулся к банке с апельсиновым джемом и щедро размазал его по своему тосту.

Друзья удивленно захлопали глазами.

– Ты будешь есть джем с беконом? – чуть помолчав, спросил Робин.

– А почему нет? Американцы все время так делают. Фантастически вкусно. Попробуйте. – Фил зачерпнул ложкой джем и поднес ее к тарелке друга.

– Ни в коем случае! – Робин поспешно отодвинул тарелку. – Иначе не миновать скандала.

Фил засмеялся.

– Не хочешь – не надо. – Он уронил ложку в банку и взглянул на Люси: – Серьезно. Думаю, тебе надо обсудить ситуацию со знающим человеком. По многим причинам.

Она потянулась за кофейником.

– Хочешь сказать, из-за Ларри? Но это же был не Ларри. А я бы так хотела увидеть его... – Люси налила себе кофе и стала медленно его потягивать. Лицо у нее снова стало несчастным.

Робин легко коснулся ее руки.

– Он обрел покой, Люси. Отпусти его. А тот парень, вероятно, так и скитается. Если он призрак. – Робин повернулся и включил радио. – Так, давайте сменим тему. После своих праведных трудов я надеюсь увидеть твою пустую тарелку. Не желаю смотреть, как ты чахнешь. – Он подмигнул Филу. – И тебя это тоже касается.

Только в начале пятого Люси наконец вернулась в галерею. Трудно было покинуть теплый дружелюбный дом на Лайон-стрит, где она чувствовала себя обласканной и в безопасности. Но не оставаться же там навсегда. Она поднялась по лестнице, направилась к двери мастерской и открыла ее. Комнату заливало солнце, картина стояла в прежнем виде: Эви и молодой летчик у нее за плечом, нетронутый. Ральфа не было видно. Люси помедлила, чего-то ожидая, потом развернулась и пошла в гостиную, оставив дверь открытой.

Кипа бумаг, которые она прихватила из коттеджа Роузбэнк, лежала на столе у окна. Придвинув стул, Люси села и начала читать заметки Эви, на этот раз медленно и внимательно, изучая каждое слово.

Почти каждая страница представляла собой черновик отдельного письма. Люси заподозрила, что тексты давались Эви нелегко. Она переживала по поводу формулировок, и часто художнице казалось, что ей не удается правильно передать свою мысль, а потому она переписывала послания, пока не добивалась безликости и невыразительности стиля. Единственным длинным письмом было то, на которое Люси сразу обратила внимание, когда стала перебирать корреспонденцию, – оно занимало три страницы. Жутко раздражало, что адресат оставался неизвестным. Люси откинулась на спинку кресла и вздохнула. Возможно, в мастерской Эви есть и другие письма, пока не обнаруженные.

За час Люси отсканировала все листы и сложила послания в коричневый бумажный пакет, чтобы вернуть в Роузбэнк. Теперь нужно было подумать, как распределить найденное по категориям. Напрасно она волновалась из-за решения взять бумаги с собой. Как иначе разобрать их и написать книгу? Может, Долли Дэвис и относится к ней с подозрением, но Майк определенно ей доверяет.

Глубоко погрузившись в размышления, Люси выключила сканер и с конвертом в руках встала. Сотрудничать с Майком тоже не так-то просто. Как бы приветливо он ни вел себя вчера в мастерской и за ланчем – за который заплатил, не позволив ей внести свою лепту, – Люси чувствовала, что он держит ее на расстоянии. Он, без сомнения, очарователен и привлекателен, но есть в нем какая-то замкнутость. Обычно интуиция не обманывала ее насчет людей, и Люси все время вспоминала неловкость, которую почувствовала во время их прощания. Майк пообещал вернуться домой к ужину и попросил ее остаться, но Люси показалось, что он говорит неискренне. На словах он проявил заботу: как она поедет домой во время грозы? – но она была уверена, что на самом деле он хочет поскорее выпроводить гостью из коттеджа. Может, он боялся вызвать недовольство своей девушки, когда та узнает о его общении с другой женщиной? Вряд ли. Всем очевидно, что после смерти Ларри Люси не стремится и никогда не будет стремиться к новым отношениям. Значит, настороженность Майка связана с ее интересом к жизни Эви. Но если он возражает против изысканий, достаточно просто сказать ей об этом. Люси опять пришли на ум его слова: «Будь у меня хоть малейшие опасения, я бы вас и за километр сюда не подпустил».

Намекает ли обнаруженный ею черновик письма на некий секрет, или это всего лишь перебранка с местным торговцем?

Но с другой стороны, Майк пригласил ее посещать коттедж когда угодно и даже дал ключи. Человек, который что-то скрывает, не станет так поступать.

Люси положила конверт на стол.

Провожая ее с Лайон-стрит, Робин взял Люси за руки и сказал: «Послушай. Мы поговорили и пришли к соглашению: начиная с завтрашнего дня я буду работать в галерее каждый день, чтобы у тебя появилась возможность разобрать архив Эви. Мы считаем, что сбор материала для книги давит на тебя, поэтому надо закончить с ним как можно скорее. Ладно? Только не возражай. Все решено».

Решено так решено. Завтра она снова поедет в коттедж, и у нее будет возможность походить по дому одной, чтобы прочувствовать атмосферу творческой обители и заглянуть в личные вещи Эви прежде, чем Долли заберет их.

5 сентября 1940 года

Когда на следующий день Тони Андерсон приехал на ферму, Рейчел дома не было.

– Мне дали увольнительную на несколько часов. – Он затормозил около кухонной двери и выпрыгнул из машины.

Эви только что вышла, чтобы покормить кур, и остановилась, держа в руке миску с объедками. Собаки ушли вместе с отцом в поле.

– Извини, – продолжил Тони, заметив вспышку раздражения у нее на лице. – Я не вовремя?

Она покачала головой.

– Для меня всегда не вовремя! – Эви вздохнула и замялась: – Я не то хотела сказать. Просто я вечно занята. Дела на ферме никогда не переделаешь, Тони, – она улыбнулась гостю, – а вчера был такой замечательный вечер. Спасибо за ужин.

Он привез ее домой около десяти часов и быстро, словно извиняясь, чмокнул в щеку. Некоторое время оба помедлили, думая о предыдущем поцелуе. Но момент был упущен, Эви открыла дверцу и вышла. «Спасибо, Тони, – прошептала она. – Мы еще увидимся?»

Ей показалось, что Тони кивнул, и они задержали взгляд друг на друге, ничего не говоря в темноте, потом он нажал на газ, и маленький автомобиль с ревом выехал на улицу.

Сейчас Эвелин смотрела на парня, обуреваемая желанием прикоснуться к его лицу. Пришлось усилием воли подавить чувства.

– Раз ты здесь, хочу тебе кое-что показать.

Она вернулась в дом и поставила миску на стол.

– Пойдем со мной.

Тони последовал за ней. Она взбежала на два лестничных пролета на чердак и открыла дверь мастерской.

– Господи, здесь изумительно! – воскликнул Тони, когда они вошли. Комната через слуховые окна освещалась дневным светом и была нагрета солнцем. Пахло деревом старого покоробленного каркаса крыши, краской и скипидаром. Молодой человек огляделся. – Ух ты! Прекрасные картины, а это... – Он в удивлении остановился. – Это же я!

– Несомненно, это ты. – Эви засмеялась. – Подарок твоим родителям. Думаю, им будет приятно.

– Ах, Эви! – Он так и стоял, не отрывая глаз от мольберта. – Ах, Эви!

– Ты повторяешься. – Внезапно она забеспокоилась: – Тебе действительно нравится?

– О да. – Он повернулся к ней и простер руки. – Да, да, да!

Она шагнула к нему, и он заключил ее в крепкие медвежьи объятия.

Была доля мгновения, когда Эви могла отойти назад, засмеяться, развернуться и сбежать вниз по ступеням. Но она этого не сделала, а закрыла глаза и прижалась к нему. Эви уже знала, что пропала. Словно загипнотизированная, она подняла к нему лицо.

Поцелуй длился, казалось, целую вечность. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба молчали. Тони взял ее за руку и подвел к картине.

– Ты нарисовала своего будущего мужа, – прошептал он.

У нее распахнулись глаза. Тони, конечно, смеялся над ней, но в кои-то веки выглядел серьезным. Поначалу Эви почувствовала приступ паники, потом почти против воли кивнула.

– Мне кажется, я знала это с самого первого взгляда.

– Когда осыпа́ла меня проклятиями?

– Именно. – Она улыбнулась и снова посмотрела ему в лицо. Все тело охватила внезапная тревога. – Ты ведь шутишь?

– Нет, не шучу, – медленно проговорил он. Но в его глазах снова заиграли веселые огоньки.

– С тобой такое было раньше? – спросила она.

Юноша отрицательно покачал головой.

– Никогда. – Он снова обвил ее руками и спрятал лицо у нее в волосах. – Ты чудесно пахнешь. Краской, сеном и, хм, коровой.

– Ну спасибо! – Эви оттолкнула его и шлепнула по плечу.

– Нет, серьезно. – Он поймал ее за руки и снова привлек к себе. – Это самый приятный запах в моей жизни. Можно мне спросить у твоего отца разрешения жениться на его дочери?

Она захихикала.

– Нельзя.

– Почему? Наверняка он этого ожидает.

– После одного поцелуя?

– Двух.

– Тони, мы совсем друг друга не знаем.

– Ну и отлично. Будем изучать по дороге. Вступим вдвоем в таинственный мир. «Тебя открою, как Америку, как неизведанные земли». Ты читала Джона Донна? Ты все узнаешь обо мне, я все узнаю о тебе. – Он замолчал, и девушка, к своему изумлению, увидела у него в глазах слезы. – Времени так мало, Эви. Кто знает, что будет завтра? Мне страшно.

Они надолго приникли друг к другу. Солнце зашло за облако, и в мастерской потемнело. Было очень тихо. В воздухе висел крепкий запах нагретых дубовых балок.

Наконец Тони отступил назад.

– Поедем сегодня со мной на танцы в Чичестер, в сквош-клуб. Пожалуйста.

– Хорошо. – Эви засмеялась. – С радостью.

Пока Тони ждал на кухне, попивая чай, она вымыла волосы и переоделась. Когда она появилась, молодой человек потерял дар речи от восхищения и не смог отвести от нее глаз. Волосы были еще влажные, неукротимые, хотя Эвелин и попыталась уложить их крупными модными локонами, прыгающими на плечах. Яркое сине-белое платье с высокими плечами и пышной юбкой подчеркивало узкую талию. Увидев его лицо, она захихикала.

– Ну как?

– Годится.

Эви пошла за ним к машине.

– У меня на голове будет бедлам, – пожаловалась она, усаживаясь с его помощью на тесное переднее сиденье.

– Ты все равно будешь выглядеть божественно. Зато волосы высохнут. – Он поднял бровь, нежно погладил Эви по голове, и рука оказалась мокрой.

Зал в клубе украшали цветы и флаги, на сцене в дальнем конце сидел оркестр. Когда Тони и Эви приехали, помещение уже было забито.

– Ты умеешь танцевать? – Он схватил ее за руку и потащил к танцполу.

Она засмеялась и кивнула.

– А ты?

– О да.

Тони действительно оказался превосходным танцором. Оркестр играл фантастически, и Эви была на седьмом небе от счастья. Они танцевали под модные джазовые композиции, прерывались, чтобы попить тепловатого фруктового сока, и снова танцевали под ритмы свинга и буги-вуги. Потом оркестр заиграл вальс. Обвивая девушку руками, Тони посмотрел ей в глаза.

– Все еще собираешься за меня замуж?

Она засмеялась.

– Ну, можно подумать об этом.

– Хорошо. – Он поцеловал ее в губы.

Эви закрыла глаза, положила голову партнеру на плечо и утонула в мечтах. Ей было спокойно, тепло и радостно. Хотелось, чтобы танец длился вечно, но непростительно скоро утомленный оркестр грянул национальный гимн. Все военные встали по стойке смирно. Эви нежно прислонилась к Тони.

На улице было очень темно. Тони взял девушку за руку.

– Пойдем искать машину. Я отвезу тебя домой, а потом мне нужно вернуться на аэродром.

Эви кивнула.

– Я знаю.

– Когда в следующий раз у меня выдастся свободное время, я приеду навестить тебя, но ты можешь сама к нам приехать. Нарисуй меня в моем «спитфайре». Запечатлей для потомков, какие бравые летчики у нас в эскадрилье. Дай мне стимул вернуться живым.

– Хорошо. Я приеду завтра. – Она принужденно улыбнулась.

Какое-то время оба не могли произнести ни слова. Тони открыл для нее дверцу машины, Эви скользнула на сиденье, и они покатили по темным дорогам; затемненные фары едва освещали узкие тропы и нависающие живые изгороди. На ферме Тони остановил автомобиль у задней двери. В кухне залаяли собаки.

– Мама еще не спит, – прошептала Эви.

Он кивнул. Девушка повернулась к нему.

– Спасибо за чудесный вечер. Не выходи. Я не хочу прощаться. – Она наскоро поцеловала его в лоб, выбралась из машины и, не оглядываясь, побежала к двери.

Понедельник, 15 июля

Под дождем коттедж Роузбэнк казался унылым. Вставив ключ в замок и войдя в коридор, Люси огляделась.

– Привет! – нервно окликнула она. – Кто-нибудь есть?

Она бы не удивилась, увидев Долли, но в доме никого не было. Свет погашен, двери и окна закрыты, и единственные признаки жизни демонстрировала муха, которая, сердито жужжа, билась в оконное стекло.

Люси вошла в кухню. Тишину нарушали медленно падающие в раковину капли. Люси подошла и закрутила кран. Создавалось впечатление, будто кто-то только что вышел из помещения. В воздухе царило напряжение, дом казался живым. Люси осторожно прикоснулась к чайнику, почти уверенная, что он теплый, но он был совершенно холодным. Это не Долли она боялась встретить здесь, внезапно пришло в голову Люси, а бывшую владелицу коттеджа.

– Эви? – вслух произнесла она, ожидая ответа.

Никто не откликнулся. И все же не оставляло чувство, будто Эви где-то здесь, притаилась и ждет, пока ее позовут.

Люси прошла по коридору и остановилась у лестницы, глядя вверх. Узкие неровные ступени из полированного дуба на середине марша резко поворачивали, так что площадки видно не было. Женщина сделала глубокий вдох и поставила ногу на ступеньку, поморщившись, когда та издала мучительный скрип.

С площадки двери вели в две маленькие спальни и в ванную. Люси снова помедлила, чувствуя себя бесцеремонным гостем, одолеваемым нездоровым любопытством, но заглянула сначала в одну комнату, потом во вторую. С другой стороны, Майк разрешил ей пользоваться туалетом и сказал, что в спальнях нет ничего ценного для изучения жизни прежних жильцов. Комнаты были аккуратные и чисто убранные, совершенно обезличенные. Не потому ли, что пожитки Эви сейчас загромождали мастерскую? Люси ощутила прилив печали оттого, что невольно стала причиной выселения художницы из родного дома. Она стояла в той спальне, что чуть больше, и осматривалась. Потом осторожно подошла к комоду и слегка выдвинула верхний ящик. Он был пуст, как и нижний. Изнутри едва уловимо тянуло затхлостью. Разумеется, ящики освободили буквально на днях.

Повернувшись и взглянув на картины на стенах, Люси почувствовала мгновенный укол разочарования. Работ самой Эви здесь не было. Люси осмотрела каждую картину по очереди: одна у двери, две на противоположной стене и несколько небольших гравюр около окна. На обоях ниже гравюр остались бледные следы: там висели другие картины, и сняли их совсем недавно. Дело рук таинственного Кристофера? Если так, то он, несомненно, весьма педантичен: пропавшие картины были очень маленькими. Люси испустила тихий стон. Надо расспросить Майка про его кузена и попробовать добыть адрес. В его владении явно оказались произведения, которые никогда не находились в публичном поле, и совершенно необходимо включить их в полное описание работ Эви.

Лестница заскрипела, и Люси резко обернулась.

– Кто там? – нервно окликнула она.

Ее снова охватило чувство вины, а также ужас при мысли, что ее застукают за неблаговидным занятием, шныряющей в доме, хотя она и получила разрешение находиться здесь. Люси на цыпочках подкралась к двери и выглянула наружу. Там никого не было. Она вышла на площадку и посмотрела вниз. Из-за изгиба лестницы она не могла видеть нижний этаж. Дом снова погрузился в безмолвие.

– Тут кто-нибудь есть? – опять крикнула Люси.

Звук ее голоса прозвучал в тишине слишком громко и навязчиво. Ответа не последовало. Люси осторожно поставила ногу на верхнюю ступеньку и начала медленно спускаться, морщась от скрипа и стона лестницы. В коттедже было пусто.

Люси проработала в мастерской два часа, потом сделала перерыв, чтобы заварить себе кофе. Она собрала массу бумаг и записных книжек и понемногу начала соображать, как развивались события. Кристофер – или тот, кто делал предварительную ревизию вещей Эви, – забрал все, что очевидно могло представлять ценность; это было понятно. Насколько успела заметить Люси, не осталось ни этюдов, ни картин, ни рисунков, ни блокнотов с описанием произведений, ни беглых эскизов, ни набросков на клочках бумаги или хотя бы каракулей. Но сохранились другие ценные, по крайней мере для исследователя, свидетельства: заметки, черновики писем самой художницы и послания от разных людей, включая торговцев произведениями искусства, где упоминались картины, о которых Люси никогда не слышала, порой с достаточно подробными характеристиками.

Она начала складывать бумаги в картонные папки и добавила к ним те, что привезла назад из галереи. Она решила каждый раз забирать с собой небольшую порцию документов и сканировать их, чтобы составить полный архив на компьютере. Через некоторое время Люси остановилась и, распрямив поясницу, огляделась. Она едва приступила к работе, которую предстояло выполнить, но в то же время стала чувствовать, что начало положено. Завтра она займется стопкой коробок у дальней стены.

Когда, прибравшись в мастерской, Люси выключала свет, то услышала на тропинке в саду шаги. Она замерла, затаила дыхание и уставилась на дверь. В доме стояла тишина. Откуда-то издалека раздался пронзительный крик потревоженного черного дрозда и разнесся эхом по саду. На цыпочках Люси подошла к двери и взялась за ручку. Несколько секунд подождала, прислушиваясь, и распахнула створку. Никого. Позади нее от внезапного сквозняка перевернулась банка с кистями, покатилась по столу и с грохотом упала на пол.

6 сентября 1940 года

Ральф стоял на кухне, переводя взгляд с отца на мать и обратно.

– Нужно рассказать ей. Эдди обокрал ее на крупную сумму.

Он выдвинул стул и сел за тщательно вычищенный стол из сосновых досок, с серьезным видом опершись на локти.

Дадли опустился на стул напротив него. Собаки, Джез и Сэл, бросились к его ногам.

– А как ты об этом узнал, сын?

Ральф почувствовал прилив старой враждебности по отношению к отцу. Всегда-то тот сомневается в сыне, не верит его словам.

– Я был в Чичестере и видел в витрине маленькой галереи в Уэстгейте работы Эви. Они продаются по астрономическим ценам, а он платит ей гроши.

Рейчел оперлась спиной о раковину.

– Откуда мы знаем, сколько он ей платит?

– Она сама сказала мне. Так радовалась, дурочка. Он выдал ей два фунта за картину с изображением сарая с розами вокруг него, а в витрине написана цена пять гиней^[9].

Дадли фыркнул.

– Я всегда считал, что этому прохвосту палец в рот не клади. – Он вздохнул.

– Хорошо же он нажился на ее работах, да и галерея тоже, – вставила Рейчел.

– Представляете? – Возмущенный Ральф посмотрел на мать. – Я бы поговорил с хозяином галереи, но было закрыто. В следующий раз я обязательно зайду и узнаю, что у них за дела с Эдди. Не позволю водить мою сестренку за нос. Кстати, где она?

– Поехала на аэродром. Эдди жаловался, что она мало рисует для портфолио, которое надо предоставить в Комитет военных художников. Ты же знаешь, как она стремится заслужить их признание. – Рейчел задумчиво помолчала. – А рисунков аэродрома в галерее нет?

Ральф покачал головой.

– Только пейзажи с фермы. Картинки для коробок шоколада.

– Я так и думала.

– Вряд ли ей позволят продавать изображения летного поля, – поразмыслив, сказал Ральф. – Она даже не имеет права там находиться. Эдди, кажется, уверен, что сможет переубедить членов комитета, но им не нравится, что женщины занимаются таким творчеством. Художницам положено изображать бытовые сцены, а не воздушные бои.

Рейчел вздохнула.

– А ее привлекают как раз серьезные сюжеты. Вряд ли мы сможем ее остановить. И с Эдди она ссориться не станет – не захочет упускать свой шанс попасть в списки комитета. Он, похоже, имеет влияние в различных областях. Мне это не нравится, но, думаю, вмешиваться не стоит. Девочка сама разберется.

Ральф отодвинул стул и встал.

– Я поговорю с ней, когда представится возможность съездить в галерею. Не волнуйся, – добавил он, когда мать хотела что-то возразить, – я не стану давить. Кроме того, сдается мне, Эдди уже не пользуется ее расположением, как раньше. Наша Эви положила глаз на другого кавалера. – Он улыбнулся.

Дадли грубо хохотнул.

– На того светловолосого шотландца? Я видел, как она на днях строила ему глазки.

– И неудивительно, – с улыбкой сказала Рейчел. – Парень просто очаровательный. – Она подошла к плите и сняла чайник с конфорки. Налив воды из-под крана в раковине, она снова поставила чайник на плиту. – Я не буду жалеть, если она захочет отдалиться от Эдди, но в то же время с ним надо быть осторожнее. Он может загубить ее надежды стать художницей щелчком пальцев. Стоит ему только сказать про Эви что-нибудь нехорошее в Консультативном комитете, или в одной из рецензий, или даже в местных галереях – и для нее все будет кончено. Я знаю, что у дочки есть талант, и уверена, что однажды она сумеет попасть в мир искусства, но сейчас девочка юна и неопытна и не знает людей, по крайней мере так, как Эдди. Пока он считает, что Эви его уважает и увлечена им, он будет ей хорошим другом.

– Ты понимаешь, что говоришь, Рейчел? – взорвался Дадли. – Только послушай себя! Считаешь, у нее нет гордости? Ты как будто предлагаешь ей продаться этому человеку.

Рейчел поджала губы.

– Я ничего такого не говорила. Просто волнуюсь, что она может упустить свой шанс на успех. – Щеки у нее слегка зарумянились, и она повернулась к сыну: – Ты надолго, Ральф? Хочешь чаю?

– Не откажусь. – Ральф любовно улыбнулся матери. – Мне скоро надо возвращаться. Но чашечка чаю с мамой и папой – в первую очередь, а гансы со своими ежедневными атаками пусть подождут. – Он притворился, будто не заметил, как Рейчел отвернулась, пряча лицо. – Сейчас они громят Портсмут, но уверен, что парни без меня справятся. – Он увидел, как отец поднял брови. – Да ладно, шучу, мне дали пару часов. Мы сейчас получаем короткие увольнительные. Не беспокойся, пап, я не отлыниваю. – Ральф помолчал. Ему нужно было еще улучить время для другого визита – к симпатичной юной сотруднице Женской вспомогательной службы ВВС по имени Сильвия, с которой он познакомился на танцах в Богноре. Но есть еще минутка выпить чашку чая. Молодой человек достаточно знал мать и догадывался: стоит ему упомянуть о девушке, и его не выпустят из дома без допроса с пристрастием. Он вздохнул. – Ты ведь понимаешь, что меня в любое время могут перевести на другое место службы? – мягко спросил он у матери. – Невероятная удача, что наша эскадрилья размещается в Тангмире. С тем же успехом это могла быть любая другая авиачасть в Англии.

Рейчел кивнула.

– Постараемся видеться как можно чаще, пока ты здесь, – прошептала она. Потом откашлялась и, отвернувшись, быстро пересекла кухню. – У меня припасен фруктовый кекс. Думаю, ты заслужил кусочек, раз уж у нас чаепитие.

Некоторое время из кладовки слышался грохот банок. Потом мать появилась с тарелкой в руках и с подозрительно блестящими глазами.

Эви провела утро, рисуя с натуры бараки и механиков из наземной команды. Эскадрилья поднялась в воздух до ее прибытия, ненадолго приземлилась, чтобы пополнить топливные баки и боеприпасы, и взлетела снова. Повидаться с Тони возможности не представилось. Девушка сосредоточилась на работе, лихорадочно делая наброски и заметки для задуманной серии картин. Командир звена Б пригласил ее в офицерскую столовую пообедать и полюбоваться фарфоровым сервизом, который военным подарили в дополнение к мебели, презентованной летчикам, чтобы улучшить их быт. Эви приняла приглашение в надежде, что появится Тони, но, как ей сообщили, он сел в Тангмире из-за протечки в топливопроводе, после того как фюзеляж самолета пробило шрапнелью.

Они встретились только ближе к вечеру, когда юноша с перевязанной рукой приехал на ферму.

– Чепуха, – бодро отмахнулся он, когда Эви выскочила во двор ему навстречу. – Царапина.

Девушка бросилась ему на шею, и он вскрикнул:

– Ой! Осторожно!

– Извини, извини! – Эви в ужасе отпрянула. – Тебе больно? Ах, Тони, прости.

Лицо у него было белым.

– Да нет, ничего страшного. – Он натужно улыбнулся. – Местный франкенштейн меня подлатал. Рана уже затягивается. Но мне запретили летать пару дней, чтобы я ненароком не сбил наш самолет. Так что я в твоем распоряжении.

Эви подняла на него глаза.

– Родители на дальнем поле, вяжут последний ячмень в снопы. Они не вернутся до темноты. Я тоже должна туда идти. – Она улыбнулась и взяла его за руку. – Пойдем в дом, угощу тебя пивом. Потом, если хочешь, можем подняться в комнату.

Он удержал ее.

– Может, сначала прогуляемся? Ты не против?

Она удивленно взглянула на него.

– Не хочешь пива?

Он улыбнулся, и в глазах заиграли озорные огоньки.

– Конечно, хочу. Мечтаю остаться с тобой наедине, ты же знаешь. Просто давай сначала пройдемся и поговорим. Последние дни меня совсем измотали. – Он вдохнул, как будто собирался сказать что-то еще, но передумал. – Если бы мы... – он повел здоровой рукой, словно не находя слов, – ну, занялись любовью... – Он снова замолчал, потом снова сделал глубокий вдох. – Я уважаю твоих родителей, Эви, и тебя саму, поэтому стараюсь не омрачить наше счастье. Очень важно, чтобы все произошло как надо.

Эви широко улыбнулась.

– Старый романтик! Ничто не может омрачить наше счастье, Тони. Я знаю, что еще молода, но я училась в художественной школе. – Она осторожно добавила: – И до войны жила в Лондоне.

Он словно опешил, потом его лицо озарилось обычной безудержной улыбкой.

– Вот как? – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. – Тогда пойдем. – Он взял девушку за руку и потащил куда-то.

Они прошли через двор, мимо пруда с утками, и выбрались на тропинку, ведущую к склону холма, где принадлежащее семье стадо саутдаунских овец щипало под лучами солнца травку. За холмом к западу и к востоку от фермы расстилался Саут-Даунс, а к югу лежали равнины Суссекса, тянущиеся к Ла-Маншу. Ферма находилась в складке невысоких холмов с поросшими лесом косогорами; в нежной траве блестели полевые цветы, сжатые поля под вечерним солнцем сверкали золотом. Этот идиллический пейзаж Эви с такой любовью рисовала на картинах, запечатлевших Англию в более счастливые времена, до войны. Англию, которую она больше не хотела изображать.

– Так. – Тони остановился, повернулся к ней лицом и протянул руку. – Начнем сначала. Если мы собираемся пожениться, то должны быть представлены как положено, как будто здесь присутствуют наши родители. Рад познакомиться с вами, мисс Лукас. Можно я расскажу вам о себе?

Эви захихикала и пожала протянутую руку.

– Рада знакомству. Расскажите мне все.

– Мне двадцать один год, и я прошел три четверти курса юриспруденции в Эдинбургском университете. Если я выживу в этой войне, – Тони сделал глубокий вдох и продолжил: – ...То хочу вернуться и закончить обучение. Это моя мечта – стать юристом. И я от нее не отказался. – Он помолчал.

Эви ничего не ответила. Она изучала его лицо.

– Я единственный сын Алистера и Бетти Андерсон, которые живут около Уигтауна в Юго-Западной Шотландии. Они такие же фермеры, как твои родители, но владеют гористыми, а не равнинными землями. У нас уютный каменный дом, принадлежавший нескольким поколениям нашей семьи, – медленно рассказывал Тони. – Мама с папой очень расстроились, что я не захотел стать фермером, но вдохновили меня следовать велению своего сердца. – Он замолчал и снова глубоко вздохнул. – После войны мне придется вернуться в Шотландию и получить диплом юриста, так что ты поедешь со мной и будешь жить в Эдинбурге. – Молодой человек снова сделал паузу. – Но мои родители тебе понравятся, я не сомневаюсь, и они тебя тоже полюбят. Мы будем часто их навещать.

– Тони, подожди. – Эви приложила палец к его губам. – Дело принимает слишком серьезный оборот.

– А я и говорю серьезно. – Через ворота в живой изгороди они вышли к поросшей травой обочине, тянущейся вдоль взбирающихся по крутым склонам зарослей орешника, сквозь который овечьи тропы вели к простроченной колокольчиками и пазником вершине. Тони взял девушку за руку и повел за собой.

– Пойдем. Хочу посмотреть на долину с холма.

В скрытой от ветра мелкой ложбине под песни жаворонка, порхающего высоко в небе, они занялись любовью. Потом Эви лежала на спине, закрыв рукой глаза, сонная и довольная, и вдыхала запах мягкой травы, а Тони сидел, глядя вдаль. Монотонное тарахтение сноповязалки, доносимое ветром с ячменного поля внизу, где работали родители Эви, убаюкивало обоих в теплом гнездышке. Они долго и нежно целовались, потом снова приникли друг к другу, и только отдаленный рев мотора самолета где-то на юге заставил их разомкнуть объятия и сесть. Эви, дрожа, натянула блузку.

– Первый налет сегодня.

Тони поспешно оделся и, качая головой, снова сел рядом с ней.

– Мне положено быть на аэродроме. Стыдно, что ребята там без меня.

– В этот раз они справятся сами. – Она обняла его за плечи, избегая касаться раненой руки. – Кажется, я в тебя влюбилась, Тони Андерсон.

Он рассмеялся.

– Надеюсь, после всего, что между нами было. – Он сорвал в траве синий цветочек и продел ей в волосы. – Я куплю тебе кольцо.

– С меня достаточно и цветка. – Она поцеловала его в губы. – Знаешь, как он называется? Истод. Это символ вечной любви.

– Неужели?

Эви улыбнулась.

– Ну, вообще-то нет. Но для меня так и будет. Я его засушу и сохраню навсегда. – Она замолчала: черные точки в небе становились крупнее и надвигались плотной тучей.

– «Юнкерсы» и «мессершмитты». Где же наши парни? Чего они ждут? – Тони встал на колени.

Эви потянула его к земле.

– Осторожно. Они могут нас увидеть!

Он невесело усмехнулся.

– Думаю, у гансов на прицеле более крупная мишень, чем парочка любовников в поле. Например, Саутгемптон. А вот и наши! – удовлетворенно воскликнул он, когда на востоке появилось звено самолетов. – Наконец-то. – Он, прищурившись, вглядывался в приближающиеся самолеты. – Интересно, это с нашего аэродрома или из Тангмира? Видимо, и те и другие. Вон еще. Слава богу!

Эскадрилья, развернувшаяся над лесом, разделилась: одно звено устремилось за бомбардировщиками, направляющимися на запад, другие врезались в гущу сопровождающих немецкую эскадрилью истребителей. За несколько мгновений небо превратилось в месиво пикирующих и кружащих самолетов, рев моторов прорезал дневную тишину.

Эви и Тони сидели бок о бок, завороженно наблюдая за разгоревшимся у них над головой боем.

– Битва за Британию, – с благоговейным трепетом произнес наконец Тони. – Ты слышала, как Черчилль сказал об этом по радио? Сражение в полном разгаре, а я в стороне!

– Ты не в стороне, Тони. Ты в первом ряду, – немного погодя ответила Эви. – Относись к этому как к боевой подготовке. Ты изучаешь их маневры и тактику, чтобы знать, как вести себя, когда тоже окажешься в небе.

Оба испытывали безотчетное возбуждение и, затаив дыхание, напряженно следили за воздушным сражением. И вдруг так же внезапно, как началось, все закончилось. Немецкие самолеты один за другим развернулись и направились к югу, два из них оставляли в воздухе черный дымный след, один спиралью ушел вниз и вдали исчез из виду, видимо упав в воду. Два «спитфайра» преследовали отставших, пытаясь расправиться с ними; другие британские самолеты, у которых, вероятно, закончились патроны и подходило к концу топливо, возвращались на базу. Некоторое время в небе было пусто, затем низко над полем вспорхнули две ласточки.

Эви повернулась к Тони и спряталась в его объятиях.

– Ты скоро вернешься в строй, – ободряюще сказала она. Все ее существо кричало, противясь этому. Она не хотела отпускать любимого, мечтала, чтобы он остался здесь, на земле, рядом с ней, в безопасности, но знала, что не сможет удержать его: такого мужчину нельзя приручить. Наконец она встала, потянула его за руку и прошептала: – Надо возвращаться на ферму.

Глава 8

Вторник, 16 июля

Долли Дэвис стояла у кухонного окна с полотенцем в руках и смотрела на улицу. Через десять минут ей надо было выходить из своего маленького коттеджа в Мидхерсте и шагать в конец застроенной однотипными домами улицы к остановке автобуса, который, поплутав по окрестным деревушкам, в конце концов высадит ее у коттеджа Роузбэнк.

Она думала всю ночь и по-прежнему прокручивала в голове ту же мысль: можно ли доверять Люси Стэндиш? Мистер Майкл, похоже, ей доверяет. Он сообщил домработнице по телефону, что дал миссис Стэндиш ключи от дома и мастерской и разрешил приезжать в любой день. Хозяин довольно ясно попросил Долли не вмешиваться и не ставить под сомнение работу галеристки, а, наоборот, оказывать любую необходимую помощь. Поэтому Долли записала для Люси некоторые числа и факты, сидя предыдущим вечером над тетрадкой и тщательно составляя аккуратным почерком список дат, которые помнила, начиная с того дня, как Эви купила коттедж Роузбэнк. Домработнице предстояло перечислить на бумаге имена и адреса всех, кто, по ее мнению, мог помочь в сборе материала для книги, а также все известные ей подробности о семье. Мистер Майкл обещал сделать то же самое, но подчеркнул, что ей, скорее всего, известно об Эви гораздо больше, чем ему. Домработница понимала, что хозяин ей льстит, – не вчера родилась. Но, с другой стороны, он, по всей видимости, искренне рассчитывал на ее содействие.

Долли записала имена родителей Эви, ее бабушек и дедушек, название улицы в Лондоне, где художница жила до переезда в Роузбэнк, – номера дома пожилая женщина не помнила, – фамилии нескольких подруг Эви, которые приезжали навещать ее. Их адресов она не знала, но все, что помнила, занесла в тетрадку. А вот адрес Кристофера Марстона включать в список не стала. Пусть мистер Майк решает, хочет ли он рассказывать миссис Стэндиш об этой ветви своей семьи.

Наконец Долли отложила тетрадь и встала. Проклиная ревматизм, она с болью поднялась по узкой лестнице и вошла в маленькую запасную спальню под крышей. С тех пор как ее муж Рональд умер, она с удовольствием перебралась в эту комнату, которая так долго принадлежала ему. Он молча, как делал все остальное, переносил продолжительную болезнь и однажды ночью семь лет назад умер. Она нашла его, неподвижного и умиротворенного, только утром, когда тело уже остыло.

Выждав, как положено, год, Долли сложила вещи мужа в мешки, чтобы отдать в благотворительные магазины или старьевщикам, и перенесла часть своих пожитков в эту комнату, не спеша разложила их на свой вкус, а кроме того, перетащила сюда удобное кресло, стол и маленькую электрическую швейную машину, шкафы и лампу, чтобы можно было шить здесь, в собственных владениях. В одном из шкафов стояла картонная коробка. Старушка сняла ее с полки и села, поставив коробку на колени.

Как только Долли поняла замыслы Кристофера Марстона, грузовиками вывозившего личные вещи Эви из Роузбэнка, то спасла все, что могла. Удалось сберечь немного: дневники, спрятанные в комоде в спальне Эви, два небольших альбома с зарисовками и старый журнал для записей, лежавший под дневниками. Она взглянула на журнал и нахмурилась от разочарования: Долли думала, что он принадлежал Ральфу, но оказалось, в нем делал записи неизвестный ей человек. Тем не менее домработница сунула журнал в коробку и в тот же вечер, когда Кристофер с женой уехали, набив машину всеми ценными вещами, которые только можно было найти в доме, потихоньку вытащила коробку из коттеджа и отвезла домой на автобусе.

Старушка задумчиво пожевала губу. Что же делать? Она не хотела спрашивать совета у мистера Майкла: он разозлится, что она вообще вынесла вещи из дома. Но совесть верную домработницу не мучила, ведь все делалось ради Эви. Чутье подсказывало: хозяйке бы не понравилось, что кто-то, а тем более проблемный и грубый внук, роется в ее дневниках.

Долли бросила взгляд на часы и сняла фартук. Пора ехать. Подумать и принять решение можно в течение дня.

Когда ровно в девять Долли прибыла в коттедж, Люси уже была там. Домработница слегка насупилась, но, быстро оглядевшись, с удовлетворением отметила, что в доме ничего не тронуто и на кухне царит порядок. Пожилая женщина открыла шкаф под раковиной и достала тряпки и средства для уборки. В половине одиннадцатого она пойдет в мастерскую и принесет гостье чашку кофе. А до тех пор пусть Люси заботится об этикете: если она достаточно воспитанна, чтобы зайти и поздороваться, это будет говорить в ее пользу.

Тем утром, приехав в коттедж после бессонной ночи, Люси с трепетом открыла дверь мастерской. Она встала на пороге и оглядела разбросанные по полу кисти. Когда накануне банка упала, Люси не стала возвращаться, чтобы собрать инструменты, и заперла дверь. Садясь в машину, она с изумлением обнаружила, что руки у нее дрожат.

Люси сделала глубокий вдох, поставила сумки на пол и принялась поднимать разбросанное содержимое банки. Положила кисти на стол и, решительно подвинув их на середину, подальше от края, нервно оглядела помещение. Все выглядит так же, как вчера вечером. Или нет? Люси посмотрела на стопку коробок у стены: они как будто переставлены иначе. Она нахмурилась. Может, Долли приехала пораньше? Подойдя к стене, Люси сняла верхнюю коробку. Такой она не помнила. Сердце быстро застучало. Люси отнесла находку на стол, открыла верхние клапаны и позабыла обо всем на свете. Среди потертых картонных папок обнаружились две или три бледные копии писем Эви, сделанные через копирку. Текст был размазанным и нечетким, а местами слова отпечатались так слабо, что прочитать их не получалось. По-видимому, Эви использовала копирку слишком много раз, но все равно было понятно, что это письма, которые художница рассылала владельцам галерей и устроителям выставок с предложениями представить ее работы. У Люси захватило дух, когда она увидела названия различных картин, еще и еще; пару из них она узнала, но многие видела впервые. Это, вероятно, был список основных работ Лукас, посылаемых на выставки в музеи по всей стране. Наверху каждого письма указывались название организации и адрес получателя. Нашелся также перечень дат, охватывающих пятилетний срок, в течение которого проводились основные выставки работ Эвелин. Возможно, где-то в мастерской отыщутся и сами каталоги. О Долли Люси больше не думала. Она наткнулась на золотую жилу.

Примерно через час пришла домработница с подносом. Сегодня на нем стояла только одна чашка.

– Не хочу вам мешать, – холодно произнесла пожилая женщина.

Люси подняла глаза и посмотрела на часы: почти десять. Нужно было сразу заскочить в коттедж, чтобы поздороваться. Она неохотно отодвинула папки в сторону.

– Вы мне не мешаете, честное слово. Но вы не принесли чашку для себя. Давайте я сбегаю, чтобы мы выпили кофе вместе.

Долли с подозрением посмотрела на нее.

– Я думала, вы не заходите, потому что хотите остаться одна.

Люси помотала головой.

– Извините. Я тоже не хотела вам мешать. Вы, наверно, привыкли быть хозяйкой в доме, что ж я буду болтаться у вас под ногами. Но я бы с удовольствием с вами поговорила, когда у вас выдастся свободная минутка. Хочется услышать ваши воспоминания об Эви. Вы ведь с Майком единственные из моих знакомых, кто помнит ее, к тому же вы были так близки с ней. – Мысленно Люси отругала себя за то, что снова злит Долли. Она с улыбкой соскользнула с табурета. – Давайте я все-таки сбегаю за чашкой. Тут в кофейнике хватит на двоих. Пахнет, кстати, роскошно.

Долли, помедлив, кивнула.

– Нет, не надо, я сама принесу.

Вместе с чашкой она захватила и тарелку с печеньем.

Покидая коттедж в тот вечер, Люси увозила с собой блокнот, исписанный историями из жизни Эви, и тетрадь Долли, но так и не узнала о коробке с дневниками. Старая домработница все еще опасалась откровенничать.

9 сентября 1940 года

Седьмого сентября Черчилль заявил, что вторжение неминуемо. Верховное командование наконец начало использовать кодовое слово «Кромвель»^[10], и военнослужащих снабдили личным оружием и боеприпасами. На юге перекрыли дороги и укрепили береговую охрану. Все увольнительные отменили. Ральф звонил несколько раз домой, чтобы приободрить мать, но патрулирование велось теперь постоянно, летчики совершенно измотались, а отдыха не предвиделось. От Тони вестей не было.

Эви с детства хранила дневник под матрасом. Вряд ли мама стала бы обыскивать ее комнату, но девушка не хотела рисковать, особенно теперь, когда у нее появилась новая восхитительная тайна, целиком поглощавшая все ее мысли. Она была влюблена, безумно, умопомрачительно влюблена. Эви не могла выбросить Тони из головы ни на секунду, думала о нем каждый миг, когда днем работала на ферме, и ночью тоже мечтала о нем. Поэтому теперь места себе не находила от тревоги: они не виделись и не разговаривали три дня, хотя рано утром Эви приехала на велосипеде в Уэстгемпнетт и провела там весь день, слоняясь по полю и притворяясь, будто делает наброски. Хотя нет, она не притворялась, а действительно рисовала, но то и дело отвлекалась, надеясь, что Тони вот-вот появится. Местный врач признал его годным к полетам, и пилот снова вернулся в строй. Эскадрильи сражались почти без перерыва, приземляясь всего на несколько минут. Обеда не было, в разбросанных по полю бараках для летчиков накрывали чай, и дамы из Женской вспомогательной службы подкатывали свои фургоны прямо к пилотам, пока те ждали дозаправки самолетов. Эви дважды видела вдалеке Тони, и каждый раз он улыбался и махал ей, но оставался рядом с товарищами, и она понимала, что не следует отрывать его и привлекать к себе внимание.

Было почти шесть часов, когда на аэродром приехал Эдди. Оставив машину у ворот, он прошел мимо охраны.

– Эви! – Молодой человек встал позади нее и заглянул через плечо в альбом. Набросок был беглый, сфокусированный на фигуре Тони – его лицо выделялось среди других, чьи контуры были едва обозначены. Эдди промолчал. – Твоя мама попросила меня привезти тебя домой, – произнес он через некоторое время.

Эви не повернулась к нему и не поздоровалась.

– Ты задержалась, корова не доена, и Рейчел сказала, что сегодня ты ничего не делала по хозяйству. Она волнуется.

Эви насупилась.

– Я приеду, когда закончу тут.

– Нет, Эви, поедем сейчас. Уже поздно. – Эдди увидел, как патрульный направляется от ворот к нему, и издал недовольный стон. – Сейчас меня отчитают за то, что я приехал. Обеспечение безопасности на этом аэродроме никуда не годится. Нужно пожаловаться командованию, чтобы тебе запретили приезжать сюда.

Эви со скрытой угрозой во взгляде уставилась на него.

– Ты этого не сделаешь.

– Не хотелось бы. – Он вздохнул. Не было смысла злить ее еще больше, упоминая, как он относится к ее поездкам сюда с целью рисовать Тони. – Пойдем, Эви.

– Я потеряла счет времени. Меня не надо подвозить, я на велосипеде.

– Оставь его здесь. Ничего с ним не случится. На машине будет быстрее.

– Нет! – сердито крикнула Эви. – Я сама приеду, когда закончу.

Она не хотела говорить с Эдди. Не хотела его видеть. И жалела, что когда-то спала с ним. Если бы не его помощь в карьере, Эви бы попросила его уйти и не возвращаться. Как бы она ни относилась к нему раньше, это было ничто в сравнении с ее чувствами к Тони. Все ее тело тосковало по юному летчику. Ничего подобного с ней раньше не случалось: ее одолевало страстное желание. В противоположность этому, мысль о том, чтобы сесть в машину с Эдди, внезапно показалась отвратительной.

Эдди наклонился и взял у нее из рук альбом и карандаш.

– Ты поедешь сейчас, Эви. Я обещал твоей маме привезти тебя.

Девушка обернулась, и он строго взглянул на нее.

– Нет!

Едва сдерживая гнев, Эдди поднял руку с блокнотом, чтобы предупредить возражения.

– Ты вообще представляешь, как она волнуется, когда ты ездишь сюда? Здесь ты каждую минуту в опасности. Немцы бомбят аэродромы. Удивляюсь, что тебе вообще позволено находиться на военном объекте. Рейчел с ума сходит от беспокойства. Она ничего не говорит, потому что не хочет мешать тебе внести лепту в оборону страны, но ты должна хотя бы приезжать домой вовремя. Мало ей ежедневных волнений за Ральфа. – Он повел рукой в сторону облаков, над которыми кружили около дюжины самолетов, маленькие черные точки, внезапно устремившиеся к горизонту, когда приказ с земли послал их навстречу противнику.

Эви тяжело опустилась на старую бочку из-под топлива, которая стала ее любимым сиденьем.

– Извини. Об этом я не подумала.

Эдди улыбнулся ей.

– Ну, теперь-то ты поняла. Так что давай вернемся и избавим Рейчел от переживаний хотя бы за тебя. Ладно?

Среда, 17 июля

На следующий день Люси, трепеща от предвкушения, поехала в расположенную в десяти километрах деревню Чилверли, где когда-то находилась ферма Лукасов. Остановившись, чтобы заглянуть в карту, Люси свернула на узкую дорогу в дальнем конце и проехала еще несколько сотен метров к воротам. Там она припарковала машину и вышла. Перед ней был Бокс-Вуд – ферма родителей Эви, дом, где она жила в детстве и юности. Как и Ральф. Люси охватило волнение. Она чуть постояла на гравийной подъездной дорожке, изучая фасад. В горле внезапно встал ком. Симпатичный старинный фермерский дом угнездился в залитой солнечным золотом уютной котловине Даунса; верхние этажи с деревянным каркасом были выкрашены белой известкой, первый этаж из кирпича мягкого терракотового цвета от времени порос лишайником. Майк упоминал, что дом уже много лет отделен от прежних территорий и теперь может похвастаться только акром красивого сада с фруктовыми деревьями, но холмистые пастбища за садом все еще были населены овцами, как, вероятно, и во времена Эви, а поросшие короткой травой склоны тут и там усеивали рощицы. Фасад дома закрывал занавес из глициний, крыльцо украшали вазоны с геранями и пестрым плющом. Ласточки порхали над головой, оглашая окрестности тонким щебетом, наверняка тоже как при Эви.

Открылась дверь, и на крыльце появилась высокая стройная женщина.

– Люси Стэндиш?

Люси сделала глубокий вдох и улыбнулась. Подошла ближе и протянула руку.

– Миссис Чаппелл? Большое спасибо, что согласились принять меня.

Элизабет Чаппелл была старше, чем казалась на первый взгляд: ей скорее семьдесят, чем пятьдесят, догадалась Люси. Но тонкие кости и английский розовый цвет лица придавали ей сияние молодости, которое женщина, скорее всего, не растеряет и к восьмидесяти, и к девяноста годам. Гостья прошла следом за хозяйкой в просторную, изящно обставленную кухню и огляделась.

Элизабет улыбнулась.

– Типичная кухня на ферме, какой она и была, когда мы купили дом. Тут осталась жуткая свалка. Мы покупали ферму, конечно, не у Эвелин Лукас. После ее семьи у дома были еще как минимум два владельца, но мне хочется думать, что сейчас художница снова узнала бы его.

Люси осмотрела прямоугольную раковину, темно-зеленую плиту «Ага», шкафы для посуды ручной работы и про себя усомнилась, что Эви пришелся бы по душе такой интерьер. Судя по коттеджу Роузбэнк, художница не слишком ценила изящество в быту. Но с другой стороны, в те времена на кухне хозяйничала ее мать, а про Рейчел Лукас Люси совсем ничего не знала. Пока. В письмах о ней еще не упоминалось, так что о характере Рейчел Люси не могла даже догадываться. Удалось только выяснить имена родителей по небрежным замечаниям Майка и составленному Долли небольшому, но полезному списку.

Элизабет Чаппелл показала Люси дом, как агент по продаже недвижимости: провела полную экскурсию из комнаты в комнату и наконец поднялась вместе с гостьей на чердак.

– Как я поняла, здесь у Эвелин была мастерская, – объяснила она, когда они вошли. Сейчас в помещении под крышей располагалась детская игровая комната, на полу стояла модель железной дороги. – Внуки, – через плечо Люси сообщила хозяйка дома, – живут в Лондоне, но любят приезжать сюда. Целый день тут резвятся.

Люси улыбнулась.

– Можно себе представить. Очень приветливое место.

Где же тут Эвелин? Где отголоски, воспоминания, намеки на творческое прошлое? Потолочные балки все те же, но стены между крепкими опорами крыши бледно-голубые, пол отшлифован и покрыт золотистым лаком, а в слуховых окнах – новые деревянные рамы с элегантными металлическими шпингалетами.

– Дух Эви, случайно, не наведывается сюда? – осторожно поинтересовалась Люси. Или Ральфа, мысленно добавила она. Почему ее так и тянет спрашивать об этом у всех подряд? Она смягчила вопрос грустной улыбкой, давая понять, что шутит.

К ее изумлению, Элизабет кивнула, и лицо у нее внезапно напряглось от тревоги.

– Странно, что вы вдруг спросили. Нам часто приходит такое в голову. Иногда, представляете, слышатся шаги, а Джорджи, мой старший внук, когда ему было около семи, как-то сказал, что чувствует здесь запах красок. А вы не чувствуете? – Она задержала взгляд на Люси. – Нет. И я нет, но порой Джорджи утверждает, что пахнет очень отчетливо. Мы водили его в магазин художественных товаров, и он узнал запах масляной краски. Никто из нас не занимается живописью, поэтому мы не унюхали бы здесь краски, да и в доме недавно был ремонт, но все равно краска для стен пахнет не так, как масляные краски для рисования.

Люси почувствовала тревожный толчок под ложечкой.

– Никто не испугался? – с опаской спросила она.

Элизабет ответила не сразу.

– Нет, запах нас не пугает. – Элизабет поднесла руку к бусам, надетым поверх хлопкового джемпера, и нервно стала крутить их. Она отошла от гостьи и встала около игрушечных железнодорожных путей, словно прогрузившись в свои мысли. – Я часто бываю здесь одна, – произнесла она наконец. – Муж много путешествует. – Она замолчала, словно пожалела о своей болтливости.

Люси замялась.

– Мой муж умер несколько месяцев назад, – призналась она. – Мне известно, что такое одиночество.

– Господи, сочувствую вам. – Элизабет взглянула на нее, словно увидела в первый раз. – Значит, вы меня понимаете. Муж собирался выйти на пенсию, но его фирма дает советы по приобретению недвижимости за границей, и... – Она неуверенно помолчала и тихо продолжила: – Ночью мне иногда мерещится, что я слышу голоса. Дом слишком велик для одного человека. – Она смущенно улыбнулась. – Если приезжают мои родные: дочь, дети, их собаки, – он оживает, становится приветливым к нам. Но когда я остаюсь одна, мне чудится, что ферма все еще принадлежит Лукасам. Здесь ведь жили многие поколения их семьи.

Люси остолбенела.

– Но вы ведь сказали, что после них здесь поселились другие люди, – проговорила она после паузы.

– Да, сменилось несколько владельцев. – Элизабет покачала головой. – Но это не они. Вы знаете, что брат Эви погиб во время Битвы за Британию? В местной церкви ему посвящена памятная доска. Думаю, его мать сошла с ума от горя.

Люси затаила дыхание, в ужасе глядя на миссис Чаппелл и вслушиваясь в странную тишину вокруг.

– Я слышу, как она плачет, – почти шепотом произнесла Элизабет. – Убеждаю себя, что это ветер гуляет в трубах или сова кричит в ночи, но ничего подобного. Я слышу Рейчел. Порой мне кажется, я этого не вынесу. – Она грустно улыбнулась. – Извините, дорогая. Вы, наверно, думаете, что я тронулась умом.

– А откуда вы знаете, что это Рейчел? – спросила наконец Люси сиплым голосом.

– Знаю, и все, – еле слышно ответила Элизабет и задрожала. – Давайте спустимся на кухню. Вы не возражаете? Я заварю чаю. Потом вам надо посмотреть дворовые постройки. – Внезапно голос у нее окреп. – Во времена Эви это были служебные сооружения фермы, и я думаю, они изменились намного меньше, чем дом. Собственно, сомневаюсь, что они вообще изменились за последние несколько сотен лет. Земля сейчас принадлежит огромной компании. Управляющий фермой живет в поместье на другом конце Чичестера.

Люси спустилась следом за хозяйкой дома по лестнице. Пока они ждали, когда на плите закипит чайник, Элизабет исчезла в старомодной кладовке, чтобы поискать печенье, и Люси огляделась вокруг. Она невольно прислушивалась, боясь услышать плач Рейчел.

Кухня выглядела безупречно чистой. У дома стояла только одна машина – красивый новенький «мини». Было очевидно, что муж Элизабет уехал в очередную командировку. Женщина жила одна в доме, где компанию ей составляли лишь призраки прошлого.

Люси подняла глаза. Хозяйка поставила перед ней тарелку с печеньем.

– А в деревне кто-нибудь помнит Лукасов? – спросила гостья, пытаясь переменить настроение беседы.

Элизабет отрицательно покачала головой.

– Вряд ли. Не знаю. Честно говоря, мы теперь мало общаемся с местными. – Она сняла с полки заварной чайник и поставила его на плиту, чтобы подогреть.

– Но ваши родные приезжают вас навестить? – Люси сразу же пожалела о своих словах, догадавшись, каким будет ответ.

– Раньше приезжали постоянно. Но сейчас у них другие проблемы. Дети выросли в городе, им сельская жизнь неинтересна. Они хотят проводить каникулы за границей с друзьями. Знаете, как это бывает. – Элизабет взяла печенье, разломила его пополам, рассыпав крошки по сосновому столу, и отложила, не попробовав. Видимо, она даже не заметила своего странного поведения. – В былые времена я могла бы предложить вам домашнее печенье. Теперь уже нет. Какой смысл печь для себя? Я, конечно, готовлю на деревенские праздники. Вношу свою лепту, но даже эту традицию сейчас перехватили молодые семьи. Юные матери такие расторопные, такие властные. – Она тихо засмеялась. – Любят устанавливать свои порядки.

Люси сочувствовала ей всем сердцем.

Чайник у них за спиной засвистел. Элизабет резко встала и подошла к плите. Заварив чай, она вернулась к столу.

– Вот, моя дорогая. Простите, вы, наверно, считаете меня жалкой. Пейте и пойдемте во двор. Я люблю сад. Он только мой. Там я совсем не чувствую Рейчел. В саду мне кажется, что и от меня миру есть какая-то польза. Я вам покажу.

Рейчел. Снова она говорит про Рейчел. Только в мастерской осталось эхо Эви.

Люси еще с дороги заметила, что сад чудесный – тщательно, геометрически правильно распланированный и ухоженный любящими руками. Она в восторге огляделась по сторонам.

– Вы меня пристыдили. А у нас, вернее у меня, сад совсем крошечный. – Когда она привыкнет говорить в единственном числе? – Мы с мужем очень ценили сад, но после смерти Ларри я его ужасно забросила, теперь на цветы совсем нет времени.

Элизабет кивнула.

– Одиночество переносится тяжело.

Люси закусила губу. Не особенно понимая почему, она осознала, что проявила бестактность. В голову вдруг пришло: в одиночку ли муж Элизабет отправился в командировку? – и она немедленно догадалась, что нет.

– Эви одобрила бы ваш сад, – мягко произнесла она, стараясь сменить тему. – Она любила цветы. У нее самой в Роузбэнке был красивый садик, хотя нерегулярный. Типичный классический сад при коттедже, но видно, что за ним ухаживали с любовью и заботой. Эвелин, наверно, годами холила и лелеяла его.

– Говорите, вы знаете ее внука? – Элизабет вынула из кармана секатор. Вероятно, она все время носила его с собой, догадалась Люси, на случай если понадобится отрезать сухую ветку. – Он приезжал сюда однажды, хотел узнать, не осталось ли на ферме картин Эви.

– Майк приезжал повидаться с вами? – нахмурилась Люси. – Извините, он не говорил, что вы с ним знакомы.

– Кристофер Марстон. Приятный мужчина. Мы время от времени созваниваемся. – Элизабет наклонилась и срезала сломанный стебель розы.

– Кристофер, – задумчиво повторила Люси. – Майк – его двоюродный брат, он владелец коттеджа Эви. Я так поняла, что по завещанию Майк получил дом, а Кристоферу достались картины.

Элизабет кивнула.

– Вроде бы он что-то такое упоминал. Мне показалось, Кристофер чувствует себя обделенным. По его словам, много картин пропало, и он подозревает, что они заныканы – это он так выразился – где-то здесь. – Она грустно улыбнулась. – Боюсь, мне пришлось его разочаровать. Когда мы купили дом, он был совершенно пустым и почти разваливался.

– Картины Эви имеют большую ценность, – заметила Люси, – тем более что осталось их действительно мало.

– И вы тоже надеялись, что они здесь спрятаны?

– Нет! – Люси в ужасе вытаращила глаза. – Конечно нет! Я вовсе не затем приехала. Вы же помните, я пишу биографию Эви.

– Да, вы говорили. Извините, моя дорогая. Скептицизм – один из самых отвратительных моих недостатков. – Элизабет вздохнула и потянулась к высохшему розовому бутону, чтобы срезать его, но остановилась и решительно сунула секатор в карман. – Пойдемте со мной. Заглянем в сараи. Вы сможете описать их в своей книге.

Люси последовала за ней через лужайку к ряду аккуратных построек, вытянувшихся вдоль заднего фасада дома, тщательно ухоженных, с чистыми стеклами, стенами из черных досок и черепичными крышами. Около каждой двери стояла кадка с алой геранью. Элизабет открыла дверь первого сарая.

– Мне сказали, что здесь, скорее всего, была молочня. Большинство служб снесли, когда землю продали. Видимо, они были слишком малы для современного оборудования, но эти, поскольку все они группируются вокруг заднего двора, продали вместе с домом, чему я очень рада. Домики симпатичные и, как видите, очень старые.

Она жестом пригласила Люси войти.

Внутри гравий, которым был засыпан двор, уступил место круглому булыжнику. Вдоль стен висели широкие низкие полки, а из потолочных балок торчали длинные гвозди, на которых раньше, видимо, подвешивали разные предметы. Строение было совершенно пустым. Люси сделала еще один неуверенный шаг вперед и остановилась как вкопанная – ее окутала холодная волна несчастья. Оно, казалось, сочилось из всех стен, со всех сторон и прилипало к коже, словно влажная плесень. Люси задрожала. Поспешно повернувшись к двери, она вспомнила о своей камере.

– Можно сделать фотографии? – окликнула она хозяйку.

Ответа не было.

Люси нащелкала несколько снимков и торопливо вернулась к двери. На улице она глубоко вдохнула свежий сладкий воздух двора. К своему удивлению, убирая камеру в карман, она обнаружила, что руки у нее дрожат.

– Вы тоже почувствовали, правда? – Элизабет оперлась о стену чуть поодаль, глядя на кадку с цветами у ног. Когда Люси вышла, хозяйка подняла взгляд.

Люси глотнула еще воздуха, стараясь прийти в себя.

– Что там произошло?

Элизабет пожала плечами.

– Большинство людей ничего там не ощущает. Вы, наверно, очень чувствительная особа.

– Это Рейчел?

– Я полагаю, что да. Мне представляется, что ей пришлось управлять фермой. Шла война, и каждая капля молока была на учете. Должно быть, они производили здесь продукты – масло, сыр.

– Вы не возражаете, если я сделаю заметки? – внезапно спросила Люси. – Вы гораздо больше меня знаете об этой семье. Я начала буквально с пустого места. Майк рассказывает мне кое-что, но, если честно, он не очень интересуется семейной историей. Время от времени к нему приходят запоздалые воспоминания. Мне позволено рассортировать все, что осталось от бумаг Эви, но там очень мало личного, в основном выписки из банка и тому подобное.

– Значит, она была богата?

– Вы так решили из-за упоминания банковских выписок? Нет. Насколько я могу судить, она, собственно говоря, перебивалась кое-как. С художниками при жизни так часто бывает, правда?

Женщины медленно пошли вдоль ряда служебных строений. Среди них было несколько конюшен, все одинаково аккуратные и пустые; пара зданий побольше, в одном из которых стояли самоходная косилка и тачка, а на стенах висели грабли, лопаты, вилы – здесь явно располагалось самое сердце садоводческой империи; был и открытый сарай для телег с причудливо покореженными от времени балками. В отдалении виднелся маленький пруд, обнесенный аккуратным заборчиком. По воде беспокойно метались туда-сюда камышницы, издавая короткие тревожные крики.

– Ну, вот и все. – Элизабет остановилась.

– Большое спасибо, что показали мне дом и службы. Вы очень добры.

– Пожалуйста, побудьте еще немного. – Элизабет, казалось, была в панике. – Вы ведь собирались сделать заметки и пофотографировать. И еще нужно запечатлеть мастерскую. Почему бы вам не остаться на ужин? Пожалуйста. Можете походить тут сами, сколько хотите.

Люси засомневалась: атмосфера на ферме Бокс-Вуд ее угнетала, как и беспомощность Элизабет, но она понимала, что предложение слишком заманчивое, чтобы от него отказываться.

Она кивнула.

– С удовольствием. Спасибо.

Люси отсняла десятки кадров, заглянула почти в каждую комнату и задержалась в мастерской, стараясь уловить запах красок и скипидара, как это было в Роузбэнке. Ничего не получилось. Воздух был чуть ли не стерилен, не считая почти неощутимого аромата сухого дерева, исходящего от потолочных балок.

Потом женщины ужинали на кухне. Элизабет разогрела вынутую из морозилки куриную запеканку, и они ели ее с листьями салата, сорванными в саду, запивая белым совиньоном. Люси положила рядом с тарелкой блокнот и время от времени, пока Элизабет рассказывала, делала заметки.

– Сама я с ними, конечно, не успела познакомиться, но когда мы купили дом, жители деревни часто говорили о Лукасах. Меня это заинтриговало. Раньше у меня не было никаких связей со знаменитостями, а тут люди стали вдруг приходить, стучать в дверь и спрашивать про Эвелин.

– Когда она переехала?

Элизабет задумалась.

– После смерти ее отца мать оставалась здесь одна. Они продали овец и лошадей – кажется, после войны на ферме еще использовали лошадей. И, разумеется, у них были коровы. Потом Рейчел продала землю. Жаль, но в то время она, скорее всего, недорого стоила. После того как мать умерла, Эви продала дом с участком и, насколько я знаю, больше сюда не возвращалась. В деревне мне рассказали, что она даже прислала кого-то упаковать и забрать вещи. Местные были очень разочарованы. Говорили, что она к тому времени стала слишком важной персоной, чтобы появляться в родных местах. Жила, кажется, в Лондоне. Односельчане негодовали от обиды.

Люси лихорадочно записывала ее рассказ.

– Как странно. А у меня почему-то возникло впечатление, что Эви была скромной и уж точно не кичливой.

Элизабет вздохнула.

– Кто знает, почему люди поступают так или иначе? Возможно, для нее здесь скопилось много болезненных воспоминаний. К тому же историю Эвелин я слышала очень давно, когда мы только переехали сюда. Вряд ли кто-то из знавших ее лично остался в живых.

Элизабет сварила кофе и пригласила Люси пройти в комнату, которую называла уютным закутком. Двойные двери открывались на лужайку. Женщины сели бок о бок и стали смотреть в сад.

– Волшебное место, – чуть погодя произнесла Люси.

– Правда же?

Где-то на улице запел черный дрозд, и Люси так заслушалась, что не сразу уловила отдаленный плач, доносящийся из глубин дома. Она отхлебнула кофе, как вдруг Элизабет, с белым лицом и дрожащими руками, резко наклонилась вперед.

– Что это?

– Слушайте. – Элизабет жестом попросила ее замолчать. – Это Рейчел. – Часто дыша, женщина обернулась к двери. – Она здесь.

В животе у Люси все перевернулось. Поставив чашку кофе, чтобы не расплескать, она подалась вперед и прислушалась.

Элизабет с глубоким вздохом встала.

– Снова будет плакать. Она всегда плачет.

У Люси пересохло во рту.

– Давайте выйдем на улицу. – Она взглянула на открытые двери в сад, которые находились всего в двух шагах. Теперь ей было по-настоящему страшно.

Элизабет стиснула кулаки.

– Это теперь мой дом. Я не позволю ей выгонять меня! – упрямо произнесла она. – Если хотите, можете выйти.

Люси очень хотелось сбежать. Несмотря на браваду, первобытный страх Элизабет был заразителен. Люси понадобилось собрать всю силу воли, чтобы остаться на месте.

И вдруг плач раздался снова. Далекий, жуткий, но, несомненно, женский голос, и его обладательница сильно страдала. Стон эхом отозвался на лестнице и пронесся по коридору за дверью «уютного закутка». Наступила короткая тишина, и опять послышались рыдания, на этот раз издалека; теперь они почти не отличались от свиста ветра в водосточных трубах. Затем все стихло.

Люси не могла больше сдерживаться. Глаза у нее наполнились слезами. Она беспомощно взглянула на Элизабет, которая, казалось, приросла к месту. Неизвестно откуда взяв смелость, Люси шагнула вперед и открыла дверь, ведущую в коридор. Там никого не было.

– Кто здесь? – крикнула она дрожащим голосом. – Где вы?

Элизабет с ужасом смотрела на нее, крепко прижав кулаки ко рту.

Люси вышла в коридор и встала у лестницы, глядя вверх.

– Рейчел? – Голос ее, гулко отдававшийся на втором этаже, показался странным даже ей самой. – Рейчел! – повторила она. – Мы можем вам помочь?

Ответа не последовало. Женщины несколько минут подождали, потом Элизабет наконец тряхнула головой.

– Она ушла.

Люси вернулась в закуток, резко села на диван и, машинально взяв свою чашку кофе, осушила ее одним глотком. Руки так дрожали, что фаянс стучал о зубы.

Элизабет подошла и села рядом.

– Вы очень смелая.

Люси поискала в кармане платок.

– Как вы можете здесь жить?

Хозяйка дома ответила не сразу.

– Я привыкла. Такое случается очень редко. Мне кажется... – Она помолчала и продолжила: – Мне кажется, я догадывалась, что сегодня это произойдет.

– Из-за меня?

Она кивнула.

– О господи, извините. Я не представляла...

– Конечно, как вы могли знать?

Женщины посидели молча, потом Люси встала и снова подошла к двери в коридор. Подозрительно все это. Стоны и рыдания показались ей слишком нарочитыми. Не могут ли они быть жестоким розыгрышем? Если и так, то кто-то издевается над Элизабет, а не над ней. Страх женщины был слишком реальным, слишком душераздирающим и не походил на притворство. Люси посмотрела вверх и, не давая себе времени подумать, взлетела по лестнице на второй этаж.

– Рейчел! – крикнула она. – Вы там?

Голос прозвучал монотонно; дом был пуст. Она оглядела площадку, чувствуя, что собственный страх готов вырваться наружу, что она с ужасом ждет нового плача. Но этого не случилось. Вокруг стояла тишина. Слышно было только, как вдалеке в окружающих лужайку деревьях воркует горлица.

Люси задумчиво спустилась по лестнице и с извиняющимся видом улыбнулась хозяйке.

– Простите. Мне вдруг пришло в голову: что, если... – Она помолчала. – Боже мой, Элизабет, простите, но я подумала, что это розыгрыш.

– Розыгрыш? – Элизабет удивленно посмотрела на нее и рассмеялась. Это был дрожащий, слабый, но искренний смех. – То есть вы предположили, что Деннис пытается свести меня с ума, как в фильме «Газовый свет»? Будто бы муж и его подружка пытаются избавиться от меня, чтобы предаваться своей гнусной связи без помех? В некотором смысле мне бы хотелось, чтобы так оно и было. Но нет, Деннис на это не способен. Он знает, что мне известно о его романе и что, если он захочет, я дам ему развод. Он свободен вести себя как ему заблагорассудится. Дело в том, что жениться на своей любовнице он не хочет, а я служу оправданием. Он использует меня как предлог отказать ей в серьезных отношениях, но держать на крючке. Взамен я получаю дом. Это взаимная договоренность. Ему невыгодно избавляться от меня.

– У вас есть дом, но в нем живут привидения.

– Рейчел мне не вредит. К тому же я никогда ее не вижу. – Голос Элизабет внезапно окреп, словно спора с реальной женщиной было достаточно, чтобы придать ей сил при столкновении с призраком.

Люси нервно поерзала в углу дивана.

– Вы очень смелая женщина.

– Вы тоже, моя дорогая. Вы были готовы противостоять даже мужчине с предположительно преступными намерениями, хотя могло оказаться, что это чокнутое привидение. Впечатляет.

Они улыбнулись друг другу.

– У меня в галерее есть собственный призрак. – Признание само собой слетело с языка, Люси не успела даже подумать. – Он не издает звуков, просто стоит и смотрит на меня. – Ей все же удалось остановить себя, пока она не выболтала, чей это призрак. Может, со временем она и расскажет о привидении Ральфа, но не сейчас. И не здесь. Это будет нечестно по отношению к Элизабет и может снова расстроить Рейчел. Теперь ей хотелось как можно скорее вернуться домой и обдумать из ряда вон выходящие события этого дня.

– Значит, вы немного разбираетесь в призраках, – кивнула Элизабет. Лицо у нее было изможденным.

– Ничуть. – Люси снова замолчала. – Не хочу уезжать и оставлять вас одну после всего произошедшего, – сказала она наконец.

Элизабет улыбнулась.

– Дорогая, мы с Рейчел довольно мирно уживаемся в течение двадцати лет. Не волнуйтесь за меня. Когда ее слышно, я пугаюсь, но, как только она уходит, бояться больше нечего. Я испытываю только чувство очищения, как после грозы. Она такая же женщина, как я, – мать, которая невероятно страдает. Я это понимаю. Она поплачет, снова смирится со своей судьбой и обретет покой. – Хозяйка дома поколебалась. – Если захотите еще поговорить об этой семье, нам, наверно, лучше встретиться в городе, чтобы не расстраивать Рейчел. Пожалуй, я попробую поспрашивать о Лукасах в деревне. Узнаю, помнит ли кто-нибудь события военных лет. Хоть делом займусь.

На том и договорились. Элизабет записала номер мобильного телефона Люси и согласилась поддерживать связь. Уезжая, Люси бросила взгляд на машину, стоящую на гравийной дорожке у дома. Странный выбор для такой женщины, как Элизабет, подумала она, садясь в свой пыльный, потертый хетчбэк. А может, этот современный ярко-красный кабриолет – покаянный подарок мужа?

Отъезжая от дома по узкой улочке, Люси посмотрела в зеркало заднего вида. Что это за фигура прислонилась к воротам? После того как малознакомые женщины, ставшие если не подругами, то, по крайней мере, союзницами, расцеловались и обменялись на прощание ироническими рукопожатиями, Элизабет закрыла за собой входную дверь, и Люси слышала, как ее шаги медленно удаляются в сторону кухни.

Если фигура у ворот ей не почудилась, возможно, это была Рейчел, которая одиноко вглядывалась в сумерки, тщетно ожидая возвращения сына домой.

Глава 9

12 сентября 1940 года

Рейчел пошла вслед за Эви в мастерскую, но дочь быстро взбежала по лестнице и захлопнула дверь перед носом матери.

– Эви! Эвелин! Немедленно открой! – Рейчел барабанила в дверь кулаком, но дочь с другой стороны закрыла задвижку. – Эви, в чем дело? Что случилось?

Ответа не было, но Рейчел услышала рыдания.

– Эви. – Мать сменила тон и заговорила более ласковым голосом. – Пожалуйста, дорогая, впусти меня. Как знать, вдруг я сумею тебе помочь. – Она опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, пытаясь выровнять дыхание.

Тем вечером Эви вошла на кухню в сопровождении Эдди. Рейчел сразу поняла, что они поругались. Лицо у дочери было перекошено от гнева, в глазах стояли слезы. Она с силой швырнула сумку на кухонный стол и ринулась к двери. По пути она бросила через плечо:

– Спроси у него!

Рейчел со вздохом поднялась на ноги и стала спускаться по лестнице. Эдди стоял на кухне, глядя во двор. Дадли вместе с двумя собаками только что привел Беллу, старую вороную ломовую лошадь, с поля и распрягал ее. Одна из двух женщин из Земледельческой армии, которых им назначили в помощь, гладила лошадь по носу и смеялась, а Дадли что-то бормотал, отстегивая гужи. Работница повела лошадь вперед без оглобель и начала снимать сбрую. Доносящийся из сарая гул генератора заглушал их разговор.

– Эдди! – оклинула Рейчел соседа.

Плечи у него были напряжены, и, когда он повернулся, мать Эви заметила, что лицо у него белое от злости.

– Что случилось?

– Я ездил за ней на летное поле. Опять! – Он с горечью бросал отрывистые слова. – Она, конечно, рисовала, но не то, что я ей сказал.

Рейчел нахмурилась.

– А она должна рисовать то, что ты ей сказал?

– Если она хочет продавать свои работы, если хочет получить признание Комитета военных художников, то да, должна. – И он снова отвернулся.

– А что она рисовала? – Рейчел, однако, уже и сама догадалась.

– Этого парня, Тони. Снова и снова. На каждом листе. – Тон у него был собственнический.

Рейчел бросила взгляд на альбом, лежащий на столе, подошла и открыла его. На первой странице был акварельный набросок старого фермерского дома на краю летного поля, который использовался как офицерская казарма. Мать перевернула страницу, но следующие несколько листов были вырваны.

Рейчел тихо закрыла альбом.

– Ты разорвал ее рисунки. – Это был даже не вопрос.

Эдди не ответил.

– Эдди, смотри на меня, пожалуйста, когда я с тобой разговариваю, – резко произнесла Рейчел.

Он наконец развернулся к ней, и ее потрясла ярость на лице соседа.

– Пришлось ее остановить, – произнес он напряженным голосом. – Там все равно не было ничего ценного. Одни каракули.

– Понятно. – Рейчел на мгновение закрыла глаза. – Его родители живут в Шотландии. Он единственный сын и попросил ее нарисовать портрет для них на память, на случай, если его убьют. – Ей с трудом удавалось говорить ровным тоном. Эви изображала этого мальчика для его родителей, но при этом не догадалась запечатлеть для родной матери Ральфа. Даже наброска не сделала.

– Она уже написала его портрет, – почти неслышно проговорил Эдди. – Я согласился организовать доставку.

– Но она все равно рисует Тони, – кивнула Рейчел. Она отвернулась и отошла к буфету. Там стояла корзина с еще не разобранными покупками из деревенского магазина. Недельный рацион бекона, масла и сахара. Им очень повезло, что они живут на ферме: молоко, яйца, овощи здесь в изобилии, а скоро они снова станут производить свое масло и сыр. Мать начала методично вынимать продукты. – Я сочувствую тебе, Эдди, но не забывай, сколько девочке лет. Это всего лишь мимолетное увлечение. Подожди немного, она опомнится. – В душе мать, однако, прекрасно понимала, почему Эви предпочла скучному соседу красивого молодого летчика с таким обаянием и лоском.

– Не опомнится. Она заявила мне, что не желает больше иметь со мной дела. – Эдди сердито сунул кулаки в карманы. – Нет, она, конечно, хочет, чтобы я помогал ей продавать картины, но не согласна полюбить меня. «Прости, Эдди, но между нами никогда не было ничего подобного». – Он с холодной жестокостью передразнил голос Эвелин.

Похоже, увлечение Эви было таким сильным, что она не считала возможным его скрывать. Рейчел даже стало жалко Эдди. Она не сомневалась, что тот по-своему обижен и ревнует, как случилось бы с любым другим мужчиной. Мать только надеялась, что из-за денег, которые Эви ему приносит, парень сохранит интерес к ее творчеству. В таком случае они смогут поддерживать хотя бы рабочие отношения.

В последние несколько дней Рейчел много думала о дочери, которая, вернувшись на ферму, принесла в жертву свое будущее. История повторялась пугающим образом, но Эви реагировала на обстоятельства иначе, чем ее мать. Когда-то Рейчел и сама училась в художественной школе, и у нее тоже остались волнующие воспоминания. Тогда у нее были любовники, и она не испытывала иллюзий относительно того, как Эви проводит время в лондонском колледже. Дадли, конечно, ничего не знал. Старомодный собственник, приверженец строгих правил, он предполагал, что женился на девственнице, и боготворил супругу с первого дня брака. Со временем он стал обожествлять и дочь, как любой отец. Или как положено любому отцу, мысленно поправила себя Рейчел. Он пришел бы в ужас, только заподозрив, что Эви уже потеряла невинность, и ему никогда бы не пришло в голову, что дочь спала со своими бойфрендами – и с сокурсником, и с Эдди, и с Тони. Он доверял дочери безраздельно. С его точки зрения, Эви была чиста, как утренний снег. Если Дадли когда-нибудь узнает правду, разразится буря, губительная для всех, не говоря уже о провинившемся мужчине. Женщина вздохнула, с грустью вспомнив восторженную, оптимистичную, талантливую молодую Рейчел. За все эти годы она так себе и не объяснила, зачем вернулась в Суссекс, бросила увлекательный Лондон и мир искусства, приняла предложение серьезного, практичного фермера и взяла на себя роль домохозяйки. Разумеется, это было связано со смертью брата и необходимостью успокоить родителей, что их выживший ребенок будет в безопасности. Времени на сожаления Рейчел себе не оставляла, но когда Эви решила осуществить ее мечту и поступить в художественный колледж, мать проявила нехарактерную для нее твердость, стараясь пересилить изначальное несогласие мужа. Дочь должна была снискать успех там, где не удалось самой Рейчел.

– Так что же мне делать?

Рейчел внезапно осознала, что Эдди обращается к ней.

– Оставь ее ненадолго в покое, Эдди. – Рейчел выдавила сочувственную улыбку. – Скоро все пройдет. Ее ослепили блестящие парни на аэродроме. Не забывай, что сейчас они герои. – Эдди поморщился, и она рассердилась на себя за бестактность. Мужчину со слабым зрением и скучной работой в Министерстве информации нельзя назвать блестящим ни при каких обстоятельствах. – Она придет в себя. Я в этом уверена.

Эдди кивнул, сунул руки в карманы и медленно направился к двери. Рейчел молча смотрела ему вслед. Что еще тут скажешь? Она оглянулась на исковерканный альбом и вздохнула. Бедные дети. В какую печальную эпоху им выпало жить.

И словно по сигналу над домом прогудел самолет, а за ним еще два. Не исключено, что там сейчас летит Ральф, защищающий страну. Или Тони. Рейчел с грустью улыбнулась. Она бы легко полюбила Тони, да и Дадли Андерсон нравится. Но это вряд ли облегчит страдания Эви, мечущейся между двумя мужчинами: одного она любит, а другой готов проложить ей дорогу в мир искусства, которое она обожает, и этот второй, как подсказывало материнское чутье, мог представлять опасность.

Среда, 17 июля

Когда Люси вернулась домой с фермы Бокс-Вуд, было уже поздно. Она вошла в галерею, тихо закрыла за собой дверь и прислушалась. Ни звука. В помещении царил мрак, не считая витрины с освещенной прожекторами цаплей на пьедестале. Люси на цыпочках подошла к лестнице и остановилась, взглянув наверх. В квартире свет тоже не горел. Сделав глубокий вдох, она включила лампу и поставила ногу на нижнюю ступень.

С утра в жилых комнатах ничего не изменилось, только на разделочном столе в кухне лежала записка: Робин сообщал, что продал две картины, а также пригласил потенциального продавца прийти на следующих выходных, чтобы показать свою коллекцию, и записал телефон местного художника, который хотел обсудить проведение выставки осенью. После этих хороших новостей помощник напомнил Люси не вешать нос и вместо подписи поставил три крестика, обозначающих поцелуи. Люси улыбнулась и взбодрилась: радовало не только содержание письма, но и сами оптимистичные каракули ассистента. Она глянула на дверь мастерской, но входить не стала.

Едва забравшись в постель, Люси начала с тоской перебирать в уме все, что почувствовала и услышала на ферме Бокс-Вуд, задумалась об Элизабет и о том, появится ли Ральф, как и его мать, при упоминании его имени. Чем усерднее она старалась выбросить призрака из головы, тем яснее он стоял у нее перед глазами. По пути домой она еще не избавилась от потрясений сегодняшнего вечера и вдруг вспомнила, что забыла навестить церковь в Чилверли. Не то чтобы забыла, просто не хватило времени взглянуть на памятную доску, посвященную Ральфу. А может, просто не захотелось.

– Если я пообещаю отправиться туда завтра, дашь ли ты мне поспать сегодня? – пробормотала Люси в подушку.

Она выехала утром за полчаса до прибытия Робина. Взяв курс на восток через центр Чичестера, Люси проследовала сквозь легкую дымку теплой мороси по направлению к аэродрому в Уэстгемпнетте и мимо Гудвуда вывернула на дорогу, которой, видимо, пользовалась Эви, когда каталась с фермы на летное поле делать зарисовки. Дорога была приятной и вела через лес мимо автодрома, затем пересекала Даунс, круто поднималась и снова спускалась; с холма открывался захватывающий вид на долину в сторону Чилверли. Церковь Святой Маргариты, симпатичная нормандская постройка, притулилась у погоста, где теснились поросшие лишайником могильные камни. Под ласковым летним дождем пахло травой, розами и влажным мхом.

Старинные дубовые двери были заперты. Скоро Люси заметила прикрепленную к доске на крыльце записку, которая направляла желающих получить ключ в один из домов в деревне. Люси прошла по деревенской улочке, очень надеясь не столкнуться с Элизабет: чтобы сжиться с событиями предыдущего вечера, требовалось время.

Люси взяла ключ у пожилой женщины в доме для престарелых около паба и, пообещав запереть церковь и вернуть ключ, когда закончит, медленно зашагала назад по тихой улице.

Образующие ее старые коттеджи и дома были в основном в прекрасном состоянии. Деревушка вообще казалась странно спокойной, и Люси гадала, кто обитает в этой мирной гавани – сельские жители, работающие в городе, или владельцы загородных коттеджей, приезжающие только по выходным. Возможно, как и Майк Марстон, эти хозяева проводят бо́льшую часть времени в Лондоне, на все будни оставляя своих призраков в одиночестве.

Люси вошла в церковь, скрипнув дверью. Закрыв за собой, она постояла в помещении, тускло освещенном падающим из окон светом. В маленьком узком храме без боковых нефов и скамей по обеим сторонам от прохода располагались несколько рядов беспорядочно расставленных стульев, и, если судить по их количеству, приход был очень маленьким. На столе у двери не лежало ни путеводителей, ни почтовых открыток; только на одной оставшейся скамье у стены стояла коробка со слегка заплесневелыми сборниками гимнов. Несмотря на убогую обстановку, а может, и благодаря ей, церковь удивляла необыкновенным спокойствием. Подойдя к дальней стене, чтобы рассмотреть медные и каменные памятные доски, Люси почувствовала, как напряжение понемногу сходит на нет.

Здесь нашла отражение вся история окрестных деревень. Насколько можно было судить, самая ранняя мемориальная плита с вытесанными в камне словами датировалась концом пятнадцатого столетия. Большинство принадлежали к девятнадцатому веку. Через несколько минут Люси нашла вделанную в стену простую каменную доску в честь Ральфа и долго стояла перед ней.

Наверняка Эвелин приходила сюда, стояла на этом самом месте, со слезами на глазах глядя на доску, установленную в память брата. Была здесь на его похоронах, а может, здесь состоялась и ее свадьба. Эта церковь была частью жизни художницы и ее судьбы.

Углубившись в размышления, Люси услышала, как дверь позади нее открывается, но не обратила на это внимания. Вошедший не приближался к ней, и она едва различала осторожные шаги, направляющиеся по проходу к алтарю.

Она поняла, что по щекам катятся слезы, только когда услышала, как прямо за спиной кто-то откашливается.

– Очень храбрый молодой человек, – прозвучал мягкий мужской голос, тактичный и ненавязчивый. – Он ваш родственник?

Люси обернулась и оказалась лицом к лицу с викарием, мужчиной на вид под семьдесят, с густыми растрепанными седыми волосами и блестящими зелеными глазами. Колоратку^[12] он носил с темно-синим джемпером и джинсами, что, как ни странно, ему шло.

– Нет, – ответила Люси. Она сделала глубокий вдох, пытаясь избавиться от охватившей ее беспросветной печали и вспомнить, зачем она здесь. – Вы жили здесь при Лукасах?

Он неожиданно фыркнул от смеха.

– Ну что вы, нет. Хоть я и седой, мне не так много лет. – Мужчина осекся. – Извините. Прозвучало грубо, но я здесь всего полтора года. Только начинаю осваиваться в этих краях. Лукасы жили в доме в конце Гудвуд-роуд. Пара, которая сейчас владеет домом, к сожалению, не относится к моему приходу. – Он огляделся. – Как видите, церковь вообще посещает немного народу, хотя я работаю над этим. – Викарий снова помолчал. – А вы отсюда?

Люси помотала головой.

– Я живу в Чичестере и собираю материал для биографии сестры Ральфа, Эвелин. – Она взглянула на доску и снова посмотрела на викария, чтобы понять, говорит ли ему о чем-то это имя. Определенно он ничего не знал об Эви. – Она была военной художницей и позже стала довольно известной. Как ни странно, о ней осталось мало сведений, вот я и пытаюсь собрать их по крупицам. Вчера ездила на ферму Бокс-Вуд и встречалась с миссис Чаппелл. Она любезно показала мне дом и двор. Эви Лукас родилась там и жила до замужества. – Люси запнулась. На самом деле даже это не было ей известно наверняка. – Как мне сказали, ее семья владела фермой на протяжении нескольких поколений, но после смерти родителей Эвелин продала дом и никогда сюда больше не возвращалась.

– После войны мир изменился, – медленно кивнул викарий. – Я, кстати, Хью Редвуд. – Он протянул руку.

Люси пожала ее.

– Люси Стэндиш.

– Вы видели на ферме Бокс-Вуд привидение? – Глаза викария лукаво блеснули.

Люси опешила.

– Вы знаете о привидении?

– О нем все знают. К тому же потусторонние силы как раз по моей части. По крайней мере, в теории.

– Значит, вы в них верите? Думаете, они существуют? – Она услышала в своем голосе тревогу.

Викарий кивнул.

– Думаю, да. – Он с любопытством рассматривал женщину.

Люси отошла от него и бессильно опустилась на один из стульев.

– Я его слышала, – призналась она, и при одной мысли об этом руки у нее задрожали. – Я осталась у Элизабет на ужин, и мы слышали плач. Женский. Жуткий, пугающий, печальный.

Хью посмотрел ей в лицо и молча сел рядом, через стул от нее.

– Расскажите мне об этом, – тихо попросил он.

Люси поведала ему все, что случилось.

– Бедная женщина. – Было непонятно, о ком говорит викарий, о Рейчел или об Элизабет. – Когда я сюда приехал, то часто слышал о призраке. Думаю, это одно из испытаний для нового священника: как он отнесется к местным легендам и сочтет ли нужным изгонять духов, навещающих старые дома. Мне, конечно, сообщили и о других привидениях в деревне, но это самое трагическое. К моей радости, никто не просил меня их изгонять. Мне все равно не позволено это делать. В епископате есть специальное подразделение, которое занимается подобными обрядами, но я давно интересуюсь историями о привидениях – они обычно свидетельствуют о непреодоленных несчастьях.

– Вы ведь сказали, что Элизабет не ваша прихожанка, – напомнила Люси.

Редвуд покачал головой.

– Я, конечно, навещал ее и хотел познакомиться, но меня не пригласили войти.

Люси грустно улыбнулась.

– Увы, я тоже не хожу в церковь. – Она замялась; собеседник терпеливо ждал. – Мой муж умер четыре месяца назад, – проговорила она наконец. – Похороны по желанию его родителей были церковные, поскольку я ничего другого не придумала. Лоренс, мой муж, поднял бы нас на смех и сказал бы, что предпочитает погребальный костер на берегу или запуск ракеты в небо, но я знала, что ему хотелось бы угодить матери. Бедняжка была безутешна.

Хью медленно кивнул.

– И вы тоже, – мягко произнес он.

Люси вздохнула.

– Я мечтала, чтобы он пришел ко мне хотя бы в виде призрака, поговорил со мной и рассказал, что случилось. Он так мне нужен. – Внезапно она расплакалась, не в силах сдержать текущие по щекам слезы.

Хью достал из кармана джинсов упаковку платков.

– Как умер ваш муж? – спросил он чуть погодя.

– В автокатастрофе. Полиция считает, что кто-то столкнул его с дороги, но никого не нашли. Расследование окончилось ничем. – Она уже горько рыдала. – Извините. Глупо с моей стороны. Я уже пережила потерю. Просто я очень по нему скучаю.

– Пережить потерю любимых никому не удается, – после очередной долгой паузы произнес Хью. – Мы просто учимся жить с болью.

– Рейчел Лукас так и не научилась жить с болью от потери сына, – прошептала Люси. – Она все еще оплакивает его.

– Вам обеим, наверно, ужасно было слышать ее стенания. – Хью вздохнул. – Бедная Элизабет. Можно представить, как тяжело им с мужем жить в том доме.

– По-моему, муж там не часто появляется. – Люси высморкалась. – Кажется, у него другие интересы.

– Вот как? Понятно. Тем более жалко Элизабет.

– Рейчел – не единственный призрак в этой истории, – внезапно выпалила Люси. Казалось, она повсюду ищет Эви, а находит членов ее семьи. – Ральф, которому посвящена эта доска, сын Рейчел и брат Эви, навещает меня. Дома.

Теперь она не сомневалась: он не порождение кошмара и не плод воображения, сколько бы Робин ни намекал на это. Фил прав: такие явления существуют, и привидение Ральфа – одно из них.

Снова повисла пауза, и Люси с беспокойством взглянула на викария:

– Вы же верите мне?

– Верю, – кивнул он. – Мы явно имеем дело с отголосками большого несчастья. Но вот что интересно: почему он преследует именно вас? Его семья как-то связана с домом, в котором вы живете? Вы сказали, что не являетесь его родственницей.

– Нет, но я пишу книгу о его семье. Я думаю о Лукасах и очень увлеклась ими. – Люси вытерла глаза салфеткой. – Поначалу я испугалась, но призрак ничего не делает, ничего не говорит. Просто стоит, как тень, в мастерской. – И неожиданно она рассказала викарию все. Закончив свое повествование, она слабо улыбнулась. – Вы, наверно, очень хороший священник – знаете, как выведать у людей на исповеди все их тайны.

Редвуд тихо засмеялся.

– Уверяю вас, меня этому не учили. Просто я умею слушать. И кроме того, – добавил он, внезапно став серьезным, – умею держать свое мнение при себе.

– Можно вас попросить об одолжении? – спросила Люси, немного помолчав. Ей нравился этот человек, и она интуитивно доверяла ему. – Не могли бы вы приехать и поговорить с призраком? Я не хочу его изгонять, не хочу связываться с вашим епископом, просто мне надо, чтобы кто-то спросил у него, чего он добивается.

– А почему бы вам самой это не сделать?

Люси покачала головой.

– Я не смогу. И, кстати, я спрашивала, не Ральф ли он, но он не ответил, и я решила, что это просто тень, неизвестно чья. Но потом я увидела фотографии и узнала его. Теперь я уверена, что это Ральф, но понятия не имею, зачем он мне является.

– И потому вы пришли посмотреть на мемориальную доску в его честь. Если я приеду, мне будет позволено молиться? – Хью серьезно взглянул на нее. – Я не заставляю людей ходить в церковь или принимать веру, но моя профессия связана со служением Богу. Так что мне придется молиться за Ральфа и его семью.

– И вы думаете, молитва поможет? – Люси не могла скрыть скептицизма.

– О да. Всегда помогает.

– Полагаете, все эти годы за них никто не молился?

– А вот это хороший вопрос. – Викарий покачал головой. – Наверняка молились, но, вероятно, не так, как следует. Возможно, в словах было слишком много грусти, гнева, слишком много горечи. Без прощения, любви и понимания люди застревают между мирами.

Люси встала и медленно подошла к алтарю. Он был современным и в определенном смысле не сочетался с интерьером церкви, но, с другой стороны, подходил ей: огромный необработанный кусок бледного дерева, простой деревянный крест и две небольшие вазы с цветами.

– Я, к сожалению, не умею молиться, – печально произнесла она. – Знаю, что религия очень важна для многих людей, но не для меня. Было бы ханжеством разговаривать с Богом, в которого я не верю.

– Он не станет возражать. – Викарий направился к ней и остановился в нескольких шагах. – Он был бы доволен, что вы попробовали признать возможность Его существования.

– Правда? – Люси повернулась к священнику лицом.

– Попробуйте как-нибудь, когда никого не будет рядом. – Он улыбнулся. – А теперь, моя дорогая, боюсь, мне нужно идти. Я пришел только забрать свои записи. Мне надо в больницу. Я дам вам свою визитку – понимаю, что это звучит слишком по-деловому для служителя культа, но так мы работаем в современном мире. Позвоните мне, если захотите, чтобы я приехал поговорить с Ральфом. Я с удовольствием встречусь с ним, а если вы не будете слишком против, заодно помолюсь за вас и за семью Лукас.

Хью немного подержал ее руку, потом развернулся и направился к выходу.

14 сентября 1940 года

– Поговори с ней, Ральф. – Рейчел вцепилась в руку сына. – Она на всех дуется. Отец в ярости, Эдди ведет себя как ревнивое, избалованное дитя. Мне тут не справиться.

Ральф улыбнулся.

– Сомневаюсь, что Эви послушает меня, но могу попробовать. Она наверху?

Мать кивнула.

– Так и не выходила.

Ральф чмокнул мать в макушку и вышел в коридор. Он взлетел по лестнице, переступая сразу через две ступени, и постучал в дверь мастерской.

– Эви, это я. Можно войти?

Сначала было тихо, потом он услышал в комнате шорох. Сестра открыла дверь, впустила его и снова задвинула шпингалет.

– Я так полагаю, мама тебя послала.

– Конечно. Она в отчаянии. Что с тобой происходит?

– Мне не позволяют видеться с Тони.

– Кто не позволяет? Точно не мама с папой. Он им нравится.

– Эдди поехал к начальнику аэродрома, наплел ему, что родители от волнения заболели, и попросил запретить мне показываться там. Вместо этого он договорился на заводе мясных паштетов в Чичестере, что я буду рисовать там работниц. Якобы Комитет военных художников ждет от меня именно таких сюжетов. – Глаза у нее были красными и распухли от слез. – Тони прислал мне письмо через одну из наших работниц, Пэтси. По ее словам, он ждал в конце улицы, был сам не свой и умолял ее передать мне весточку. Показаться здесь он не осмелился. Папе пришлось ехать на аэродром за моим велосипедом, и командир провел с ним беседу. Сказал, что предпочел бы больше не видеть меня там, раз это расстраивает всю семью, и к тому же мое присутствие отвлекает Тони и плохо влияет на других летчиков.

Ральф тихо присвистнул.

– Ничего себе. Ну и переполох.

– Тони хочет жениться на мне, Рейфи.

Ральф с сомнением улыбнулся.

– Это слишком быстро даже для тебя, сестренка.

– Во время войны ничего не бывает слишком быстро, и тебе это прекрасно известно. – Она бросила на брата гневный взгляд.

Он вздохнул.

– Думаю, ты права. Тони – хороший парень. Мне он нравится. Я так понимаю, ты тоже хочешь выйти за него замуж?

Она энергично закивала.

– Я кое-что тебе покажу. Они пытались сделать так, чтобы я его больше не рисовала, поэтому я работаю над новым портретом тайно. На прошлой неделе мы ходили на прогулку. Вот смотри.

Покрытая простыней картина стояла лицевой стороной к стене за шкафом. Эви вынула ее и повернула к Ральфу. Девушка нарисовала себя сидящей на воротах с развеваемыми ветром волосами и Тони, который стоял у нее за спиной, положив руку на плечо Эви. Ральф долго изучал полотно. Ее лицо на автопортрете отражало ее сегодняшнее настроение: пылало гневом, подозрениями, обвинениями. Тони смотрел с холста с чистым обожанием.

– После этого я не буду больше ничего рисовать, – сердито произнесла Эви. – Я сказала Эдди, чтобы впредь не рассчитывал получать от меня работы. И для комитета я тоже не собираюсь ничего делать. – Она снова убрала картину в потайное место. – Передашь от меня кое-что Тони? Пожалуйста! Я здесь практически узница. Папа говорит, Эдди прав и я вгоняю маму в гроб, заставляя беспокоиться, вдобавок он разозлился, что я мешаю всем на аэродроме. Он запретил мне ездить туда, к тому же я не хочу, чтобы у Тони были неприятности. Боюсь ему навредить. И тебя мне тоже не хочется ставить в неловкое положение! Это все Эдди мутит воду, пытается нас перессорить. Как несправедливо! Но пусть Тони знает, что я все равно люблю его. Передай ему, пожалуйста, Рейфи, и заставь маму и папу понять это. Ума не приложу, почему они мешают нам видеться. На аэродроме мне ничто не угрожает, по крайней мере не больше, чем здесь. И я думала, им нравится Тони.

Ральф вздохнул. Он не знал даже, как набраться смелости и сообщить своей своенравной семье, что у него есть девушка, что он тоже влюблен и боготворит свою Сильвию – красивую, нежную, тихую, с легким характером. Ну и попал он в переплет. Ральф не понимал, почему отец согласился с Эдди и занял такую твердую позицию.

– Им действительно нравится Тони, Эви, – с трудом выговорил он. – Но никто не хочет неприятностей. Ты ведешь себя нескромно. Обидела Эдди. Говоришь о бестактности, а твои бесконечные визиты на аэродром и рисунки как будто бросают ему вызов. Ты же знаешь, как он к тебе относится! Ты очень его разозлила.

Эви покусала губу.

– Ненавижу Эдди!

– Не говори глупостей. Нам известно, что он нечестен с тобой, но в то же время Эдди – нужный человек: он может поспособствовать твоей карьере, замолвить за тебя словечко в комитете. Ты женщина, что само по себе препятствие, к тому же очень юная особа. А он решил вывести тебя в люди. Подумай об этом, Эви, ради бога. Все наладится, сестренка. Просто тебе нужно научиться терпению и такту.

Она улыбнулась слабым подобием своей прежней улыбки.

– Для тебя не новость, что я нетерпеливый и нетактичный человек. – Эви внезапно посерьезнела. – Нет времени быть терпеливой. В любой момент Тони могут перевести на другой аэродром. – Она помолчала. – Или того хуже. Пожалуйста, Рейфи, помоги нам.

– Сделаю все, что смогу. – Брат торопливо чмокнул ее в щеку. – Просто притворись ненадолго, Эви, и будешь молодец. Подумай, сколько пришлось пережить маме и папе. Не взваливай на них новые заботы. Они действительно очень боятся за тебя. Я невольно подвергаю свою жизнь риску, – он нахмурился, – но ты можешь этого избежать. Порви с Эдди, если хочешь, но без скандала. И не сердись на родителей: запрещая ездить на летное поле, они стараются защитить тебя. Они волнуются и опасаются, что ты останешься с разбитым сердцем, если с Тони что-то случится. В конце концов, ты знаешь его совсем недолго. Пусть пройдет какое-то время. Позволь всем, особенно Эдди, привыкнуть к мысли, что вы с Тони вместе, а я поговорю с Аланом, попрошу его перекинуться словом с командиром Тони. Наверняка мне удастся устроить, чтобы ты вернулась на аэродром и сделала новые экскизы, если, конечно, там будет и летное поле, а не только твой возлюбленный. Хорошо? А пока поезжай рисовать завод мясных паштетов! Прошу тебя.

Эви кивнула:

– Хорошо.

– Вот и умница. Все в конце концов наладится, я тебе обещаю.

Пятница, 19 июля

Пожалуй, после встречи с Хью Люси следовало о многом подумать, сделать заметки, чтобы осмыслить обозначившиеся очертания жизни на ферме Бокс-Вуд, и только потом отправляться в мастерскую Эви в коттедже за новыми сведениями. Вместо этого следующим утром около десяти Люси вошла в мастерскую и начала расставлять перед собой дневную норму коробок. Она сразу заметила, что коробка с сумками исчезла. Люси в растерянности осмотрелась и вдруг поняла: сегодня пятница, и Долли уже побывала тут и разобрала кое-что сама. Проклятье! Нужно было проверить сумки до того, как у домработницы появится возможность забрать их. Она быстро вышла из мастерской и побежала по лужайке в кухню.

Долли сидела за столом и чистила столовое серебро. Она вопросительно взглянула поверх очков на Люси:

– Чем-нибудь помочь?

– Не возражаете, если я сварю себе кофе? – Это казалось подходящим предлогом, чтобы войти в дом. – А вам сделать? Не хочу отрывать вас от работы. – Она подумала, стоит ли рассказать Долли о своих последних открытиях. Причин скрывать их вроде бы не было. – Вчера я ездила в церковь Святой Маргариты, где находится мемориальная доска в честь Ральфа.

Люси пробежалась взглядом по кухне. Коробки с сумками нигде не было.

– Кофе – с удовольствием, спасибо. – Долли отложила тряпку и откинулась на спинку стула. – Вчера мне звонил мистер Майкл, осведомлялся, как у вас идут дела. Сказал, что вы можете приехать завтра, если хотите, хотя это и суббота. Он будет здесь один. Шарлотта Футынуты не появится.

У Люси поднялось настроение.

– Было бы замечательно. Я смогу задать ему еще несколько вопросов про Эви. Вам не показалось, что он устал от разговоров о ней, нет?

Долли засмеялась.

– Вот уж вряд ли.

– Все, что вы дали, мне очень пригодилось. – В ожидании, пока закипит чайник, Люси смотрела в окно. На плюще около бельевой веревки сидел крапивник, кокетливо поднимая хвост. – Я начала раскладывать все материалы в хронологическом порядке. Надеюсь найти в бумагах какие-то адреса. Например, где Эви жила после войны, до того как поселилась здесь. Вы назвали улицу, но мне нужен и номер дома.

– С этим я помочь не могу. А мистер Майкл не знает?

Люси покачала головой. Она взяла банку с молотым кофе и насыпала несколько ложек в кофейник.

– А его кузен Кристофер не в курсе, как вы думаете? Я вскоре собираюсь с ним встретиться.

– Нет! – Долли, похоже, испугалась. – Вам не следует с ним разговаривать.

Люси перестала мешать кофе и застыла.

– Почему же?

– Я не имею права об этом распространяться. Могу только сказать, что они с мистером Майклом не ладят.

Люси отложила ложку. Вообще-то она не удивилась. Когда Майк упоминал о брате, тон у него был недоброжелательный. Да и чему удивляться, если Кристофер захапал все картины Эви. Навскидку в сумме они наверняка стоят больше, чем этот коттедж.

– А еще я посетила ферму Бокс-Вуд, – продолжила Люси. – Миссис Чаппелл все мне показала. – Она разлила кофе по чашкам. – Приятный дом. – О призраке Люси решила не упоминать. – От нее я и узнала о мемориальной доске в церкви. Так грустно. Отец и мать Ральфа тоже похоронены около той церкви.

Она нашла могилы в дальнем углу кладбища под узловатым дубом, прежде чем отправиться в деревню отдавать ключ, и пообещала себе вернуться туда с цветами. Обе могилы выглядели заброшенными. Люси удалось прочитать на потемневшем от непогоды камне даты жизни Рейчел и Дадли Лукас. Отец Ральфа и Эвелин скончался в 1950 году, мать – в 1959-м. Всего через десять месяцев после смерти матери Эви продала ферму и перебралась из Лондона в Роузбэнк. Никаких следов погребения Ральфа обнаружить поблизости не удалось. Интересно, где он похоронен.

– Трагическая история, правда? – Люси поставила на стол две чашки с кофе и села напротив Долли. – Меня очень беспокоит, что вещи, которые перенесли в мастерскую, ничего не говорят о личности Эвелин. Я не нашла ничего связанного с ее частной жизнью. Как вы думаете, все эти документы тоже забрал Кристофер?

Долли помрачнела.

– Он прошерстил весь коттедж. Меня отослал прочь и велел не возвращаться, пока он здесь не закончит. Не удивлюсь, если он все прибрал к рукам. Он даже это серебро оставил только потому, что оно повреждено. – Домработница осторожно погладила вмятину на одном из стоящих на столе подсвечников, взглянула на Люси и, немного помолчав, видимо, приняла решение. – Мне все-таки удалось кое-что сохранить. – Она еще немного подумала и продолжила: – Поняв, в какую сторону дует ветер, я, уходя, прихватила с собой два дневника, которые Эви хранила в спальне. Собиралась рассказать об этом мистеру Майклу, но потом догадалась, что братья друг друга не любят, и не захотела доставлять ему сложностей с завещанием и прочими формальностями, поэтому просто промолчала. Но вы, думаю, должны их увидеть. Мне кажется, Эви была бы не против.

Люси заметно приободрилась.

– По словам Кристофера, мне она совсем ничего не оставила, – рассказывала дальше Долли, тщательно натирая подсвечник. – Очень странно. Эви говорила, что отписала мне две маленькие картины и небольшую ежегодную ренту. Я ведь так долго с ней прожила. Но после ее смерти мне было сказано, что в завещании обо мне не упоминается и я не могу ни на что рассчитывать. Мистер Майкл возместил мне несправедливость. Он заявил, что не верит, будто Эви про меня забыла, и выделил мне часть своих денег, но я думаю, что Кристофер попросту солгал. Он плохой человек.

Люси была потрясена. Как можно обобрать старую верную компаньонку?

– Какая несправедливость, – тихо произнесла она. – Мне бы очень-очень хотелось взглянуть на дневники. Я только прочитаю и сразу же верну их вам. Обещаю обращаться с ними очень бережно. – Она не могла скрыть своей радости.

Долли кивнула. Она не поднимала глаз.

– Я вам доверяю, – произнесла старушка. – Я много думала об этом и считаю, что пора Эви получить признание, которого она заслуживает. Как же так: она знаменитость, но о ней ничего не известно.

Люси улыбнулась.

– Да, я понимаю, о чем вы. И полностью согласна.

– Я подумала: посмотрю-ка я ее сумки, – сказала Долли, – вдруг вы не догадаетесь, и нашла несколько писем, которые могут быть вам интересны, но большая сумка, в которой хранились все ее немудреные ценности и с которой она ходила до самой смерти, оказалась пуста. Можно спросить у мистера Майкла, но я подозреваю, что ее обчистил Кристофер, даже золотую пудреницу умыкнул. – Глаза у пожилой женщины внезапно наполнились слезами. – На связке ключей висела медаль с изображением святого Кристофера, которую Эви всегда носила с собой. Она говорила, что медаль принадлежала ее брату. Ей отдали медальон после его гибели. Эви хотела, чтобы я унаследовала ее и передала своему внуку – он служит в авиации.

Даже признав, что Кристофер Марстон, скорее всего, имел право забрать из имущества Эвелин все, что ему заблагорассудится, Люси про себя решила обязательно встретиться с ним, и как можно скорее. Судя по рассказам, он выглядел жадным и малоприятным человеком. Но Люси это не пугало. Поскольку он единственный живой потомок Эви, кроме Майка, было бы немыслимой небрежностью не взять у него интервью, но становилось все более и более понятно, что за очевидный недостаток информации об Эви нес ответственность именно этот человек.

– Я принесу дневники на следующей неделе, – пообещала Долли. Она наконец подняла взгляд.

– А вы сами их читали? – осторожно полюбопытствовала Люси.

Долли потрясла головой.

– Не смогла, это же личные заметки. Но вам можно: вы ее не знали. Она вела дневник до самой смерти, а значит, одна из тетрадок содержит ее самые последние слова. Вторая относится к военным годам. Не знаю, зачем Эви хранила ее в спальне. Видимо, там было что-то ценное для нее. Остальные тетрадки с записями, сделанными между войной и последними днями, пропали. Они лежали у нее в столе в гостиной, так что, полагаю, их забрал Кристофер.

Глава 10

16 сентября 1940 года

В сумерки Ральф забрал Тони на своем «моргане» от ворот аэродрома, и они поехали в Даунс, в паб «Лиса и гончие», спокойно выпить по кружке пива. Тони взглянул поверх очков на Ральфа и широко улыбнулся.

– Состоится братский разговор? Мне очень жаль, что все пошло кувырком. Я бы ни за что на свете не втянул Эви в неприятности.

Ральф не отрываясь смотрел на него какое-то время, а потом переключил внимание на пиво.

– Эви и сама вполне способна ввязаться в неприятности, без посторонней помощи, – с нежностью произнес он. – Нужно ее выручать.

– Я очень ее люблю, – торжественно произнес Тони. – Так и знай. И я собираюсь на ней жениться. У меня совершенно честные намерения.

– Вы едва знакомы, – вставил Ральф. – Уверен, что готов так скоро взять на себя подобную ответственность?

Тони кивнул.

– Она чудесная девушка, и мне она подходит. – Он поставил свою пивную кружку и смело встретил взгляд Ральфа. – Знаю, что сейчас я, наверно, не лучший жених, как и ты, – медленно проговорил он. – Но пока нам удалось уцелеть. Если я доживу до конца войны, то стану юристом и у меня будет хороший достаток, я смогу содержать семью. Хотел поговорить с вашим отцом, но Эви мне пока не позволяет.

Ральф засмеялся.

– Слишком уж чинно для нашей Эви. Порой она бывает необузданной.

– Ну и что, я намерен сделать все как полагается. Моим родителям это тоже пришлось бы по душе. – На мгновение во взгляде Тони появилась тоска. – Жаль, не могу их с ней познакомить. Но я отвезу ее домой, как только мы сговоримся.

– Она очень настойчиво рисовала для них твой портрет. Я видел его у нее в мастерской. Не тот, где ты один, а где изображены вы оба.

Тони грустно улыбнулся.

– Я его не видел, мне ведь запрещено являться в дом. – Он покачал головой. – Если честно, я так и не понял, в чем мы провинились.

– Для начала ты оттер Эдди, а его это не радует.

– Он не пара Эви, – резко ответил молодой шотландец.

Ральф взглянул на него.

– Да, Эдди ей не подходит. Тут я с тобой согласен, и если честно, то наши родители тоже. Они никогда ему полностью не доверяли. Но он имеет некоторое влияние на Эви из-за своих связей в мире искусства. Не надо сбрасывать это со счетов, дружище. Творчество для нее много значит. А у Эдди довольно волевой характер. Иногда мне кажется, что он обладает властью и над нашими родителями тоже. Не понимаю, на чем она основана, но отец вообще-то не прогибается под давлением, а Эдди удается всеми помыкать. Они давно знают его семью, еще с тех пор, когда нас с Эви на свете не было. Возможно, они привечают Эдди из какой-то ложно понятой преданности Марстонам, я не знаю.

– Значит, мне придется сражаться за Эви.

– Не буквально, а фигурально, но, думаю, придется. – Ральф допил остатки пива. – Извини, но мне надо возвращаться. Мы вылетаем до рассвета, чтобы попытаться перехватить вражеские самолеты-разведчики. Гансы никак не унимаются, да?

Тони покачал головой, тоже осушил свою кружку и встал.

– Ты поддержишь меня, Ральф?

– Насчет Эви? Конечно. Мне кажется, вы созданы друг для друга. – Он хлопнул Тони по спине. – Пойдем, отвезу тебя назад на аэродром.

Суббота, 20 июля

– Поверьте, это плохая затея – встречаться с Кристофером, – твердо произнес Майк следующим утром. Он стоял, глядя на стол, где Люси разложила бумаги по кучкам. – По какой-то причине кузен очень охраняет память Эви. Вчера он мне звонил. Ему сообщили, что вы интересуетесь семейной историей, расспрашиваете людей, и он пришел в ярость.

Люси в изумлении вытаращила глаза.

– Но кто еще знает, что я собираю материал, кроме вас и Долли?

– А вот кто: миссис Чаппелл.

Люси оторопела.

– Элизабет? – Она вздохнула. – Ну конечно. Она рассказывала, что Кристофер приезжал искать картины и что она поддерживает с ним связь. Я должна поговорить с вашим кузеном, Майк, и объяснить, что не представляю угрозы. Он неправильно понимает цель моих изысканий, а поскольку у него, по-видимому, монополия на владение сохранившимися произведениями Эви, я не могу продвинуться в своих исследованиях без его помощи.

Майк со вздохом присел на стол.

– Увы, мне не показалось, что он намеревается с вами разговаривать. Даже не знаю, что предложить.

– Что он вам сказал, когда звонил?

– Набросился с разнообразными обвинениями. Назвал вас алчной, бесчестной самозванкой-недоучкой, которая пытается нажиться на репутации Эви, чтобы привлечь внимание к себе и своей галерее. Вовсю сыпал отборными эпитетами. – Он улыбнулся и добродушно произнес: – Извините, но вы сами спросили.

– Это Элизабет Чаппелл так меня охарактеризовала? – Люси была в ужасе.

– А вы ей так про себя рассказали?

– Конечно нет! – Люси негодовала. Помолчав, она грустно продолжила: – Я думала, мы с ней подружились. – Она подняла взгляд на Майка. – Когда я была там, в доме творилось что-то жуткое. Похоже, на ферме обитает привидение вашей прабабушки Рейчел.

Майк удивленно распахнул глаза.

– Вы смеетесь надо мной.

– Нет. Я слышала рыдания вдалеке, душераздирающие, невероятно горестные. Сначала, когда Элизабет об этом упомянула, я ей не поверила. Она грустная, одинокая женщина, но я довольно легко нашла с ней общий язык. Она пригласила меня остаться на ужин, и когда стемнело, раздался надрывный плач.

– И это не было розыгрышем?

– Нет. – Люси решительно помотала головой. – На следующий день я побеседовала с местным викарием, и он тоже знает об этом. Бывший дом Лукасов знаменит привидениями. Видимо, Рейчел оплакивает убитого на войне Ральфа. Извините. Это ваши предки. – Она положила ладонь на его руку, лежащую на столе, и слегка сжала ее. – Вам, наверно, больно о них говорить.

Майк вздохнул.

– История печальная, но она произошла давным-давно. – Он не отнял руки.

Люси медленно откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Сочувственное прикосновение внезапно показалось ей слишком интимным жестом.

– Сегодня по пути сюда я проезжал мимо вашей галереи.

Внезапная смена темы застала Люси врасплох, и она смущенно нахмурилась.

– Хотели разузнать про меня?

– Да, наверно. – Он не упомянул о том, что проверял ее в «Гугле».

По спине Люси пробежал тревожный холодок.

– Зачем?

– Из-за звонка Кристофера. Он, похоже, знает о вас намного больше, чем я. Вот я и подумал, что надо мне самому навести справки и понять, не слишком ли я доверчив.

Люси, не зная, что сказать, молча смотрела на него.

– И какие же выводы вы сделали? – прошептала она наконец.

– Что нужно за ланчем расспросить вас поподробнее, прежде чем я смогу вам полностью доверять.

К лицу Люси прилила кровь.

– Я не люблю допросов!

– Это была шутка.

– Так уж и шутка?

Он кивнул.

– Я полагал, что вы уже поняли: мы с братом не ладим. Он зачем-то мутит воду, и мне очень интересно зачем. Так что... – Майк слез со стола и протянул руку: – Поскольку уже первый час и я, к примеру, проголодался, предлагаю пойти в паб, выпить чего-нибудь и съесть по сэндвичу, а заодно обсудить, чего так боится Кристофер.

– Мне казалось, это очевидно. – Люси встала и, игнорируя протянутую руку, схватила сумку. Она внезапно перестала чувствовать под ногами твердую почву.

– Для меня – нет. – Майк неподвижно стоял на месте. – Посвятите меня.

Она направилась к двери.

– Ваши отношения с братом – совершенно не мое дело.

Майк схватил ее за запястье и остановил.

– Разве вы уже не ввязались в это дело? Если хотите писать о нашей семье, вам нужно знать правду, а если вы рассчитываете на мою помощь, то и мне тоже хорошо бы понимать, в чем загвоздка. Так расскажите мне, что вы думаете.

– Ладно. Ваш брат, кажется, прибрал к рукам все произведения Эви. До единого. Даже две маленькие картины, которые Эви обещала оставить Долли. Забрал альбомы с набросками и дневники. Всё. По мнению Долли, он присвоил гораздо больше, чем ему полагается по закону.

– Но таковы были условия завещания, – мягко возразил Майк. – Ему картины, мне коттедж. Вроде всё по справедливости. Я бы тоже хотел иметь пару работ бабушки и разозлился, что она, видимо, забыла отписать Долли обещанные пейзажи и небольшую ежегодную ренту, но мы должны следовать последней воле Эви.

– Тогда, возможно, Кристофер чувствует себя виноватым в том, что ему досталось больше, чем следовало, – предположила Люси. – Вина с особенной силой вынуждает людей к агрессии. В конце концов, картины, скорее всего, стоят целое состояние. Я знаю, что дома в нашей стране дорогие, но, вероятно, не настолько, как собрание произведений Эвелин Лукас. Видимо, Кристофер понимает это. Я признаю, что картины Эви малоизвестны, поскольку не значатся в аукционных каталогах, и многие полотна рассеяны по разным владельцам, но, поверьте мне, они имеют очень большую ценность.

Не в первый уже раз она и сама испытала укол вины за то, что не сказала внуку художницы о портрете, стоящем у нее дома в мастерской. Особенно в свете того, что Кристофер обвиняет Люси в желании нажиться на Эви. В конце концов, зачем иначе Ларри купил эту картину?

Она замолчала, глубоко погрузившись в размышления и не замечая устремленный на нее задумчивый взгляд Майка. Оба внука Эви нерасторжимо вплетены в историю, и она непременно должна встретиться с Кристофером. У него в руках ключ к жизни художницы. Пусть он и не знал ее лично, но сейчас в его владении находятся все ее дневники, и Люси надо исхитриться и каким-то образом заполучить их.

– Чем Кристофер зарабатывает на жизнь? – спросила она наконец.

– Он вроде как банкир. Живет в Мидхерсте. – Майк добродушно оскалился. – И это все, что я могу вам сказать, кроме того, что встреча с ним сулит вам сплошные неприятности. Пожалуйста, подумайте очень хорошо, прежде чем решитесь.

Люси кивнула.

– У меня нет другого выхода, Майк. Вы должны понимать. У него хранятся дневники Эви, лучшая часть ее архива. Возможно, мне удастся убедить вашего брата, что я вовсе не преступный гений, каким он, по-видимому, меня считает.

– Преступный гений, – повторил Майк. – Превосходное начало нашей дискуссии за ланчем.

На этот раз они нашли столик в углу бара, заказали два «обеда пахаря»^[13] и два бокала красного вина.

– Ладно. Допустим, я ваш адвокат, – начал Марстон, когда они уселись.

В пабе было уже шумно, и он наклонился к Люси, чтобы она его слышала. Люси почувствовала, как его нога под маленьким столиком задевает ее ногу, но постаралась не обращать внимания.

– И против какого обвинения мне предстоит защищаться?

– Против вышеуказанного: будто бы вы алчная и бесчестная самозванка-недоучка. Кажется, такова была суть заявления Кристофера.

Она сделала глубокий вдох, подавив негодование.

– Хорошо. По порядку. Алчная. Это сложно опровергнуть, но я сомневаюсь, что смогу получить прибыль от книги, разве что она станет бестселлером. Мне, конечно, хочется надеяться на лучшее, но было бы глупо рассчитывать на большой барыш. – Она печально улыбнулась. – В ответ же на обвинения в попытке украсть принадлежавшие Эви вещи, думаю, надо напомнить, что ваш кузен не оставил ничего ценного для вора. – Она подняла взгляд и посмотрела Майку в глаза.

– Ого, – произнес он. – Ладно. Дальше.

– От обвинения в бесчестности защититься еще труднее, разве только принять во внимание, что в поле зрения полиции я не попадала и никогда в жизни никто не мог заподозрить меня в плутовстве... – Она помолчала, подумав о стоящем дома портрете. – Могу только сказать, что вам придется поверить мне на слово.

– А насчет отсутствия глубоких знаний?

– Ну, здесь я стою на твердой почве. У меня степень магистра по истории искусства и докторская диссертация по орнаментам в архитектуре восемнадцатого века. Я также обладательница престижного гранта, выданного на исследования, а это кое-что да значит. Если бы ваш кузен внимательно изучил сведения о моем образовании, он бы об этом знал. Все сведения можно прочитать хотя бы в «Гугле».

– В самом деле.

– И вы тоже могли бы туда заглянуть. – Она отхлебнула вина. – Или уже заглядывали?

Он не ответил.

Люси опустила голову, не желая встречаться с ним глазами.

– Понятно. – Она немного подождала, но Майк так ничего и не сказал. – Кристофер упомянул о привидении на ферме Бокс-Вуд? – спросила она наконец, меняя тему.

– Нет.

– Интересно, Элизабет говорила ему об этом?

– Сомневаюсь. Кристофер – не тот человек, с которым можно откровенничать на такую тему.

– Вы хорошо его знаете?

– Он мой двоюродный брат.

– Да, но это ничего не значит. Например, мой кузен живет в Австралии, и мы никогда не виделись.

– Ну... – Майк задумчиво потер подбородок. – Он на четыре года старше меня. Детьми мы часто встречались на семейных праздниках в Роузбэнке. Разница в возрасте не позволяла нам играть вместе или дружить, но мы периодически виделись. Когда выросли, мы неплохо ладили, но после смерти Эви у нас не осталось ничего общего, и с тех пор мы разошлись в разные стороны. Кажется, после похорон я пересекался с Кристофером не больше двух раз. И, предупреждая ваш вопрос: когда он приезжал в коттедж за картинами, я предпочел держаться подальше.

– Как и Долли. Значит, вы оба позволили ему забрать все, что он захочет.

– Да, я не возражал.

– Вы явно доверяли кузену.

– Конечно.

– А мне не доверяете.

– Ах, вот вы о чем. – Майк улыбнулся ей. – Я просто не хочу, чтобы вас пережевали и выплюнули. У брата репутация человека, так сказать, прямолинейного, а вы определенно уже попали в его поле зрения.

– Почему вы считаете, что я не смогу ему противостоять?

– Уверен, что сможете, но к чему такая морока? – Он снова улыбнулся. – Кроме того, у вас больше шансов получить доступ к дневникам более осторожными методами, чем громкий скандал, а поверьте мне, если вы явитесь к Кристоферу, скандала не миновать.

Они подняли глаза на жену хозяина паба, которая принесла тарелки с едой.

– Я приму во внимание ваш совет, – пообещала Люси, пока они рассматривали кусочки хрустящего теплого хлеба, окруженные клинышками местного сыра, листьями салата и маринованными огурцами с фермы. Оба начали разворачивать ножи и вилки. – Я подумаю очень тщательно, – заверила собеседника Люси. – Спасибо за предупреждение.

– То есть махнете рукой на все, что я сказал, – с улыбкой заключил Майк.

– Возможно. Но я поняла вашу мысль: если я поругаюсь с Кристофером, он никогда не покажет мне дневников. Но, с другой стороны, он, похоже, уже принял решение.

– Хотя бы подумайте о моих словах.

– Еще кое-что, прежде чем мы сменим тему. – Люси подняла палец. – Вы сказали, что Кристофер очень защищает память Эви. Значит ли это, что, по его мнению, в жизни вашей бабушки были события, которые следует скрывать?

Майкл нахмурился.

– Мне о таких неизвестно. Не знаю, почему я так выразился. Кажется, это были слова кузена.

– Из того, что вы рассказали о нем, Кристофер, по идее, должен приветствовать любые сведения, которые позволят подтвердить ценность работ Эви, раз уж он монополизировал право на них.

– Да, наверно.

– Чем дальше, тем интереснее.

– В самом деле. – Майк снова улыбнулся, коснулся своим бокалом ее бокала и сделал первый глоток.

19 сентября 1940 года

У Эви ушло немного времени, чтобы закончить два акварельных рисунка летного поля на основе сделанных ранее набросков. Один из них изображал три «спитфайра», расположенных в виде зеркально перевернутой буквы «С» с группой летчиков между ними; она назвала работу «В ожидании взлета». Рисунок запечатлел молодых мужчин уже в спасательных жилетах, со шлемами и очками наготове, раскованных и смеющихся. Рядом с ними на оранжевом ящике стоял граммофон, а на складном стуле художница разместила стопки книг и газет. Под стулом лежали пластинки. Вторая работа посвящалась наземной команде обслуживания – механикам, укладчикам парашютов и оружейникам, столпившимся вокруг барака. Они тоже выглядели непринужденными и довольными: работа сделана, больше не нужно ни о чем беспокоиться, пока самолеты не вернутся на базу. Рисунки Эви отдала Эдди, который тщательно их изучил и с удовлетворенной улыбкой кивнул.

– Хорошо. Мы включим их в твое портфолио вместе с картинами с завода. Почти все готово, Эви. Если ты найдешь способ добавить несколько женских фигур, будет прекрасно.

– Для этого мне надо вернуться на аэродром, – сказала девушка.

Она внимательно рассматривала его лицо: Эдди явно сомневался, но потом наконец кивнул.

– Маме и папе знать об этом не надо, верно? – тихо произнесла она.

– Верно.

– Потому что это ведь папа не хотел, чтобы меня пускали на летное поле, да? – Она постаралась не выдать голосом своих подозрений и прожигала Марстона взглядом.

– Они ведь о тебе беспокоятся, – бесцветным тоном произнес Эдди, избегая смотреть ей в глаза.

– Это правда, – чуть слышно ответила Эви и больше тормошить его не стала.

Итак, она снова поехала на аэродром в Уэстгемпнетте и зарисовала военно-полевую кухню Женской вспомогательной службы, которая только что прибыла, к восторгу летчиков. Эви уже встречалась раньше с двумя милыми девушками, которые обслуживали передвижную столовую, и они ей нравились; юная художница изобразила, как поварихи откидывают дверцу на боку фургона, чтобы устроить прилавок, за которым они наливали мужчинам чай из огромных чанов. За работой девушки весело щебетали и поднимали всем настроение. Именно это и хотят видеть члены Консультативного комитета военных художников, уныло подумала Эви.

Ни в один из двух приездов она не встречала Тони и не спрашивала о нем; в первый раз его самолета на поле не было, и позже она узнала, что Андерсон приземлился на другом аэродроме. Через пару часов Эви кротко села на свой велосипед и начала долгий путь домой, чтобы успеть до вечера подоить коров. Во второй раз парни ждали приказа взлетать, и, хотя ей почудился вдали Тони и она даже нерешительно помахала ему, никто из пилотов ее, по-видимому, не заметил, и девушка отвернулась. Уезжая с аэродрома, она увидела, как звено поднимается в воздух, и почти сразу же издалека донесся рев сирены воздушной тревоги. Нащупав в корзине альбом, Эви бросила велосипед в зеленую изгородь и присела возле нее, чтобы зарисовать, как стальные птицы отрываются от земли. Самолеты чуть ли не мгновенно взмыли на высоту тысячи метров, и разглядеть их стало невозможно. Где-то там были ее любимый человек и родной брат. С колотящимся в горле сердцем девушка набросала на бумаге спиральные дымные следы, стараясь сдержать страх быстрыми движениями карандаша.

Эдди ждал ее дома. Он небрежно чмокнул Эви в щеку и взял у нее из рук альбом.

– Хорошо. Если, прежде чем приступать к большой картине для портфолио, ты сделаешь пару небольших акварелей для галереи, это будет очень кстати. У меня есть покупатель, который с увлечением собирает работы местных художников.

Эви завезла велосипед в сарай и пошла следом за Эдди в дом. Она устала и была раздосадована из-за того, что не встретилась с Тони, и ее все больше раздражало постоянное присутствие Эдди на ферме, в то время как ей не позволялось видеться с человеком, которого она любит. Девушка бессильно опустилась на стул у кухонного стола и расчесала пальцами спутанные ветром волосы.

– Мне нужно выпить чаю, прежде чем идти в коровник, – устало произнесла она.

– Не переутомляйся, иначе вечером не сможешь рисовать, – покровительственно бросил Эдди.

Эви сердито подняла на него глаза.

– Ты вообще представляешь, как тяжело работать на ферме? Мама и папа каждый вечер падают как подкошенные. Я видела, как мама ложится спать без ужина, потому что у нее нет сил поесть. Работницы просто замечательные, они делают гораздо больше, чем им положено, но мне никогда не удается выкладываться полностью на хозяйстве из-за необходимости рисовать. – И она добавила, с прищуром глядя на Эдди: – Не похоже, что мои труды и время окупаются.

Ее слова, кажется, ошеломили Марстона? Трудно сказать. Когда Ральф сообщил Эви, что Эдди не отдает ей всю стоимость работ, она не удивилась, поскольку всегда это подозревала. Он сразу говорил ей, что рассчитывает брать долю с продажи всех ее произведений. Но в душе Эви не хотела признавать, что Эдди обманывает ее, а потому ничего не говорила. До сегодняшнего дня.

– Я попробую выручить за картины чуть побольше, – произнес Эдди после минутных колебаний. – В наше время ни у кого нет много денег, Эви, разве непонятно? После войны все изменится. А если ты станешь официальной художницей, тебе станут платить гонорар и не нужно будет надрываться на ферме: твои родители, скорее всего, смогут нанять еще одну работницу в помощь. – Он подошел к девушке и положил руку ей на плечо. – Осталось уже недолго. Я уверен, что тебя примут. Уже приняли бы, будь ты парнем! – Он тихо хихикнул.

Эви резко отшатнулась.

– Ты все время об этом упоминаешь. Сегодня на аэродроме я зарисовала двух женщин из Вспомогательной службы. Картины должны понравиться комитету. А еще несколько летчиц перегоняют самолеты с одной базы на другую, и я надеюсь на следующей неделе встретиться с одной из них. Ральф пообещал дать мне знать, если возникнет возможность где-то поймать женщин-пилотов. Сейчас трудно что-нибудь предсказывать. – Она отодвинула стул и встала. – Хочешь есть?

Эдди отрицательно покачал головой.

– А ты поужинай. Мама оставила тебе кусок пирога в кладовке. Не буду мешать. – Он направился к двери, но остановился и обернулся. – Я рад, что ты выбросила из головы этого Андерсона. Он только отвлекал тебя.

Если это была проверка, то Эви заглотила наживку немедленно. Она повернулась к Марстону.

– Что ты сказал? – чуть не зарычала она.

– Что тот парень отвлекал тебя от дела. – Он увидел выражение лица Эвелин и стал настаивать на своем: – Извини, Эви, но это правда. Тебе нужно сосредоточиться на творчестве.

– Тебе прекрасно известно, что я давно не разговаривала с Тони.

Голос ее прозвучал очень тихо. Эдди не понял почему – от грусти или от гнева.

– И это хорошо. – Он попытался говорить рассудительным тоном. Возможно, вскоре удастся отвоевать девушку назад. – Подумай как следует, Эви. Вторжение ожидается каждый день. Летчики в постоянной боевой готовности. Разве ты не слушаешь радио?

– Конечно, слушаю! – с сердитым видом воскликнула она.

– Тогда оставь Андерсона в покое. У него будут неприятности. Не стоит сбивать его с толку. И тебе тоже надо сосредоточиться.

– Я вовсе не сбивала его с толку, – с холодным презрением произнесла Эвелин. – Уходи, пожалуйста, Эдди. Как ты сам сказал, мне нужно время писать картины, а еще корова не доена.

– Ты его любишь? – Он повернулся к ней спиной, положив ладонь на дверную ручку.

– Можешь не сомневаться, люблю. – Эви с вызовом посмотрела ему в глаза.

Эдди помолчал, потом пожал плечами и произнес:

– Ну и глупо.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего.

– Нет, ты явно на что-то намекаешь. Мы с тобой, Эдди, неплохо проводили время, – дерзко выпалила она, – но это не могло продолжаться вечно.

– Почему? – Он угрюмо усмехнулся: – А с этим парнем, которого едва знаешь, ты собираешься остаться навечно, да?

Когда он ушел, Эви несколько минут просидела неподвижно, думая над его словами. В них прозвучала угроза? Трудно было сказать наверняка, но что-то в тоне Марстона породило у девушки дурные предчувствия.

Через два дня Эви позвонили из Комитета военных художников и сообщили, что желают приобрести две ее работы, а также готовы заказать серию из четырех картин на тему, которая будет определена позже. Когда на том конце линии повесили трубку, Эви какое-то время не могла пошевелиться.

– Эви? – Рейчел слышала разговор с кухни. Она встала в дверях и уставилась на дочь, которая сидела на нижней ступени лестницы, глядя на трубку в руке.

Свет в коридоре не горел, и было сумрачно, телефон безутешно мяукал, издавая короткие гудки. Рейчел взяла трубку из рук дочери, распутала провод и со стуком положила трубку на рычаг.

– Они хотят купить две мои картины, – прошептала Эви. – И заказать мне другие.

Рейчел всплеснула руками.

– Эви! – в восторге воскликнула она. – Ах, дорогая, это же чудесно.

– Видимо, Эдди с кем-то договорился, – с неожиданной горечью продолжила Эви. – Он хочет сделать так, чтобы у меня не было времени видеться с Тони.

Рейчел придвинула к столику в коридоре стул, села и с серьезным видом наклонилась вперед.

– Эви, ты же знаешь, что у Эдди есть связи в министерстве. Если он задействовал их ради тебя, это замечательно. Сотни военных художников пытаются получить официальное признание. Эдди ведь для того и просил тебя составить портфолио, чтобы показать влиятельным людям.

Эви кивнула.

– Но мне не собираются давать постоянную работу.

– Может быть, не сразу. – Рейчел с досадой вздохнула. – Господи, Эви, радуйся тому, что у тебя есть! Огромная честь, что во время войны твои усилия оценили.

– Им нужна пропаганда, а не отображение реальности.

– Они так сказали?

Эви помотала головой.

– Но тебе же прекрасно известно, чем занимается комитет. Сейчас востребованы изображения женщин, обеспечивающих военные нужды. Есть множество художников-мужчин, которые могут рисовать летчиков. Батальные сюжеты всегда поручают мужчинам, – жаловалась Эви тоном обиженного ребенка. – Между тем я могу наблюдать военно-воздушные силы в бою прямо здесь, у нас над головой.

– Как и все остальные. Зато женщин, которые гнут спины на заводах, никто не видит. – Рейчел начала раздражаться. – Какая разница, что рисовать, дорогая? Идет война. Мы все должны вносить наш посильный вклад. – Она устало поднялась. – Ну, мне некогда рассиживаться. Будь благодарна и за это, Эви. Я уверена, что у тебя появится еще много возможностей. Все в конце концов устроится.

Мать вернулась в кухню. Эви смотрела ей вслед. Если бы не война, она бы никогда не познакомилась с Тони. Мать права: какая неблагодарность судьбе и эгоизм! Заставив себя встать, она поднялась по лестнице к мастерской, где вынула из потайного места у стены за старым шкафом картину. Долго и внимательно Эви смотрела в лицо Тони. Девушка отчаянно скучала по любимому. Она должна быть рядом с ним. Надо найти способ встретиться, не навлекая на обоих неприятности.

Понедельник, 22 июля

Хью Редвуд прибыл в галерею Стэндишей примерно в девять вечера. Он был в темно-синей рубашке с открытым воротом и поношенных вельветовых брюках. Колоратка на этот раз отсутствовала. Люси впустила его, заперла главную дверь и повела священника в квартиру. Она очень нервничала. В гостиной хозяйка села на диван, приглашая гостя сделать то же самое.

– У вас уже был такой опыт? – поинтересовалась хозяйка дома.

Викарий кивнул.

– Я ничего не обещаю, Люси. Возможно, мне вообще не подобает вмешиваться в подобные дела. Все, что я могу сделать, – поприсутствовать рядом.

Люси переплела пальцы.

– Лишь бы Ральф не подумал, будто мы пытаемся от него избавиться. Это звучит глупо? Но я стремлюсь узнать, как ему помочь, выяснить, зачем он является. Ведь, наверно, не просто так. С чего бы призраку навещать меня?

– А он навещает вас?

– Меня или картину. Но не галерею. Там ему нечего делать.

– Ну, давайте попробуем выяснить правду. – Хью взглянул на нее из-под ресниц и спокойно улыбнулся. – Не покажете мне картину, раз вы обычно видите привидение рядом с ней? Потом можете уйти или остаться, как пожелаете.

– Она в мастерской Ларри.

Люси встала и повела викария через кухню наверх. Во рту у нее пересохло, и когда она открывала дверь и включала свет в мастерской, руки дрожали. Через слуховые окна виднелось затянутое облаками небо, в помещении царил сумрак. Внезапная яркая вспышка лампы озарила мольберт холодным светом.

Хью приблизился к холсту и долго стоял перед ним.

– Она была замечательной художницей.

– Верно.

– Но здесь изображен не Ральф?

Люси помотала головой.

– Я не знаю, кто этот парень. Возможно, сердечный друг.

Хью задумчиво кивнул.

Люси подошла к столу и взяла в руки фотокарточку.

– Вот Ральф. Я нашла этот снимок среди вещей Эви в коттедже Роузбэнк. – Она вручила викарию фото и попятилась к двери.

Хью долго рассматривал карточку, прочитал имя и дату на обороте и наконец положил снимок на стол. На несколько секунд священник закрыл глаза, и Люси предположила, что он молится.

– Ральф, – вдруг тихо произнес Хью. – Ты навещаешь эту мастерскую и показываешься хозяйке явно не без причины, и мы хотели бы помочь тебе. Если это в твоих силах, не мог бы ты появиться сейчас? А мы попытаемся понять, что тебя тревожит.

Он замолчал.

Люси широко распахнула глаза и задержала дыхание. Ни шороха. В мастерской было жарко и душно. По улице мимо галереи проехал автомобиль, и шорох шин стих вдали; издалека послышался звон с колокольни собора.

– Ральф, – продолжил Хью, – пожалуйста, позволь нам помочь тебе. Можно мне помолиться за тебя и твою семью, чтобы вы обрели покой?

Он снова замолчал. По спине у Люси потек пот. Она стиснула кулаки, заставляя себя дышать ровно.

Хью сделал несколько шагов вперед и дотронулся до верхней части полотна.

– Ральф, мы думаем, что эта картина беспокоит тебя. Твоя сестра выглядит здесь очень счастливой. Ты такой запомнил ее?

Люси невольно замотала головой. Что он говорит? Разве Эви на портрете счастлива? Казалось, выражение лица девушки меняется каждый раз, когда Люси смотрит на нее. Пожалуй, оно манящее, мечтательное, загадочное – но можно ли назвать его счастливым? Или такой видит ее Хью? Люси вгляделась в глаза Эвелин, сосредоточилась, потом перевела взгляд на молодого человека, стоящего у нее за плечом.

Внезапно она задрожала и в изумлении попятилась. Только что ей было жарко, теперь же в спину как будто дунул ледяной сквозняк. Она посмотрела на Хью и увидела, что тот стоит с закрытыми глазами и шевелит губами. Викарий молился. Отчасти смущенная вмешательством в священнодействие, отчасти мучимая любопытством, какой эффект произведет молитва, Люси наблюдала за ним. Самому Хью, вероятно, от этого станет лучше, но как насчет Ральфа? Она медленно отвела взгляд от холста и своего гостя и стала внимательно осматривать мастерскую, вглядываясь в темные углы, полки, стены, но не заметила ничего необычного.

Хью закончил молитву, открыл глаза и улыбнулся.

– Давайте уйдем отсюда, – прошептал он и, повернувшись, первым направился к выходу, а когда оба вышли, закрыл дверь. Потом через кухню и маленький коридор на площадке лестницы священник проследовал в гостиную.

Люси брела следом, испытывая разочарование. Никаких признаков присутствия Ральфа не было. Ничего не произошло. Она села в кресло у окна и закрыла глаза, приводя мысли в порядок. Когда она снова открыла глаза, Хью с задумчивым видом стоял рядом, уставившись на улицу. Ощутив на себе взгляд галеристки, он повернул к ней лицо и заботливо осведомился:

– Все хорошо?

Люси кивнула.

– Я просто расстроилась. Так надеялась, что Ральф появится.

– Он был там.

Люси от изумления округлила глаза.

– Вы видели его?

– Нет, но почувствовал.

Люси запнулась, не зная, что сказать, потом медленно кивнула.

– Это когда стало холодно?

– Значит, и вы почувствовали. – Хью, нахмурившись, сел на край дивана. – Мне нужно подумать об этом еще и помолиться. – Он, словно извиняясь, улыбнулся ей. – Вам неловко присутствовать при молитве, Люси. Очень жаль. А вот Ральфу от этого полегчало. Я уверен.

– Вам удалось понять, чего он хочет? – У Люси еще больше пересохло во рту.

Хью слегка вздохнул.

– Нет. Когда вы видели его, вам показалось, будто он пытается что-то сказать?

– Не знаю. Да, у меня создалось такое впечатление.

– Он будет являться снова, пока ему не удастся выйти с нами на контакт, – помолчав, сказал Хью. – В этом я тоже уверен.

Люси побелела.

– Извините. – Священник улыбнулся. – Эта мысль пугает вас. Опасность от него не исходит, моя дорогая, тут нет сомнений. Он встревожен и действительно хочет что-то сообщить нам. Или вам. Возможно, призрак ищет способ связаться именно с вами. Вероятно, вы так увлеклись судьбой его сестры, что между вами выстроился мост. – Хью сел, внимательно глядя на собеседницу. – Если он вернется, поговорите с ним, как с другом, но не ждите прямого диалога. Его ответ может прийти к вам в тишине: не через слух, а телепатически. Произносить слова ему может быть не по силам. – Хью снова помолчал, словно пытался собраться с мыслями. – Говорят, при появлении призраков становится холодно, потому что они расходуют много энергии, чтобы показаться нам, вот и берут ее из воздуха и даже у людей, с которыми пытаются наладить контакт. Я не ученый и не знаю, правда ли это, но, по крайней мере, логика тут есть. И я не экзорцист. Как я вам уже говорил, я даже не принадлежу к специальной службе избавления от бесов в епископате. По-хорошему, мне вообще не следует заниматься общением с призраками, но меня очень интересует сверхъестественное. Я сочувствую бедным заблудившимся душам. Они являются из другого измерения поговорить с нами, а это требует решимости и немалых усилий, и потому я хочу помочь...

– Значит, Ральф не в раю, – перебила Люси. Она сама удивилась враждебности в своем голосе.

Хью одарил ее полуулыбкой.

– Если он был там, то ему пришлось переступить через порог, чтобы встретиться с нами.

Люси резко встала и начала беспокойно расхаживать туда-сюда.

– Хотите выпить?

Редвуд покачал головой.

– Пожалуй, мне лучше уйти и позволить вам все обдумать.

– И вы не боитесь, что теперь я сбегу отсюда очертя голову?

– Нет. Вы производите впечатление удивительно спокойного человека. Вы не сбежали раньше, а сейчас, когда вам известно чуть больше и когда вы убедились, что привидение не представляет для вас опасности, вы тем более никуда не денетесь.

– Но в том-то и дело, что я вовсе ни в чем не уверена. Вы говорите, что опасности нет, но нельзя знать наверняка. – Крепко стиснув руки, Люси металась взад-вперед по ковру. – Вы говорите, что через Эви я выстроила к нему мост. – Она сглотнула ком в горле. – А если Ральф хочет помешать мне писать книгу о его сестре, пытается заставить меня замолчать? – Она внезапно развернулась лицом к викарию: – Об этом вы не подумали?

Хью покачал головой.

– Нет, потому что я чувствую иначе. У меня довольно сильное ощущение, что Ральф пытается связаться с вами, и чутье подсказывает, что он стремится о чем-то вам рассказать. У него есть важные сведения.

– Почему бы ему не написать мне? – Люси издала легкомысленный смешок.

– Такое случалось.

Люси вытаращила глаза.

– Серьезно?

Священник кивнул и посоветовал:

– Попросите его. – Хью встал. – Я пойду, Люси. Разрешите мне прийти снова? Пожалуйста. Чтобы помолиться и попробовать наладить связь с Ральфом. Вдруг мы справимся лучше, если будем действовать вместе? Только избегайте одержимости. – Он помолчал, словно взвешивал произнесенное слово, потом кивнул. – Прошу вас, живите как ни в чем не бывало. Шутите о Ральфе с друзьями, если это поможет вам смириться с его присутствием; призрак поймет. Но дайте ему свободу приходить к вам. – Он протянул руку на прощание.

Люси пожала ее и удивилась, когда Хью положил другую ладонь поверх и пару секунд постоял так, глядя ей в глаза, затем улыбнулся и отвернулся.

– Звоните мне в любое время, Люси, я приеду, когда захотите. Если я не получу от вас вестей, то на следующей неделе позвоню сам проведать вас. Не провожайте меня. Я найду дорогу.

Люси не стала возражать. Она слышала, как викарий спокойно спускается по старой, не покрытой ковром лестнице, потом его шаги заглушил сизалевый ковролин галереи. Через пару минут до нее донесся щелчок замка, звон колокольчика, и входная дверь, хлопнув, закрылась за гостем.

Люси медленно вернулась в мастерскую и огляделась вокруг.

– Хью считает, я должна поговорить с тобой, Ральф, – прошептала она в тишине и замолчала, как будто ожидала ответа.

Никто не откликнулся.

Глава 11

Вторник, 23 июля, 2 часа ночи

Ветви набросились на нее, и она услышала треск и мучительный шелест кустарника, бьющегося в ветровое стекло. Вокруг хаотично кружилась зелень, снова и снова. Скорость росла, и Люси оказалась в центре буйства, грохота, толчков, неудержимого ужаса; она чувствовала запах бензина, слышала визг искромсанной, рваной капсулы, скрежет металла, ощущала на лице дождь из осколков стекла и дико металась, стараясь сгруппироваться при приближении дерева, огромного прямого ствола, древнего и крепкого, который надвигался на нее так быстро, что образ смазывался. Удар был внезапным и всепоглощающим. На мгновение перед глазами вспыхнуло пламя, потом все погрузилось в темноту – и тут Люси обнаружила, что, рыдая, лежит в постели; простыня сбита, подушка стала влажной от пота и слез.

Еще не полностью проснувшись, Люси выскочила из кровати, распахнула дверь спальни и, шатаясь из стороны в сторону, побежала вниз по лестнице в кухню. Там она схватила стакан и наполнила его водой из-под крана. Ее всю трясло, слезы ручьями текли по щекам. Ларри. Бедный милый Ларри. Она пыталась убедить себя, что он не пережил ужаса перед крушением и потерял сознание еще до того, как машина ударилась в дерево и загорелась. По словам коронера, погибший наверняка не успел понять, что попал в аварию, но в ее кошмаре она чувствовала страх мужа, боль, панику. Как отчаянно он пытался схватиться за руль, уцепиться за что-то в крутящемся, летящем с горы автомобиле. О боже! Она дрожащими руками поставила стакан и оперлась о раковину, стараясь унять выпрыгивающее из груди сердце.

– Ах, Ларри! – громко зарыдала Люси. – Дорогой Ларри. Почему? Почему это произошло? Я просто не вынесу!

Очень хотелось позвонить Хью: он ведь сказал «в любое время». Но не имел же он в виду середину ночи. Или он предвидел то, что произойдет? Неужели священник знал, что ответы будут приходить в кошмарах?

Нет, пусть бедняга поспит. Она обратилась к нему не из-за Ларри. Ларри – это только ее беда. Хью приезжал из-за Ральфа.

Почти неосознанно Люси спустилась по лестнице и прошла в конец галереи. Вслепую нащупав ключ от замка, она открыла застекленную дверь, ведущую в маленький, огороженный стеной сад. На улице стояла полная темень. Люси не имела представления, который час. Она босиком ступила на заросшую сорняками террасу, мучительно желая прикоснуться к прохладным цветам. Под перголой она села за столик из кованого железа. Это было одно из любимых мест Ларри. Летом, закрыв вечером галерею, они выходили сюда с бокалом вина, тихо обсуждали прошедший день и строили планы – планы на будущее, которое теперь никогда не настанет. Слезы снова хлынули из глаз, и Люси услышала собственные рыдания.

Прошло много времени, прежде чем она наплакалась. Люси сидела почти неподвижно, прислушиваясь к ночным звукам спящего города. Очередные всхлипы подавила дрожь. Внезапно Люси почувствовала, что на улице прохладно, а ноги у нее как лед. Она с усилием поднялась и направилась в дом. В галерее было холодно, и, закрывая двери, хозяйка уловила наполнивший помещение запах цветов из сада. Она уже давно не украшала интерьер срезанными цветами. Завтра – нет, уже сегодня она найдет любимую белую фарфоровую вазу Ларри, которая обычно размещалась на столе посередине галереи, и поставит туда розы в честь мужа.

Поднявшись в квартиру, Люси наполнила ванну и легла в воду. Рыдания утомили ее. Ужасная реальность сна выветрилась, оставив только осколки боли. Наконец Люси вылезла из ванны, вытерлась и завернулась в полотенце. В спальне она перестелила кровать и, забравшись под одеяло, мгновенно заснула.

Она очнулась, когда в дверь постучал Робин. В руках он держал чашку чаю.

– На тебя такое не похоже – валяться в постели допоздна. – Он поставил чашку рядом с ней.

– Который час? – Люси медленно села, стараясь прояснить мысли.

– Половина десятого. – Робин придвинул к себе стул и оседлал его, положив локти на спинку и всматриваясь в лицо начальницы. – Выглядишь ужасно, – непринужденно заметил он. – Расскажешь, что произошло, когда приехал твой экзорцист?

Люси поморщилась, взяла чашку и отхлебнула чаю.

– Ничего. Вообще ничего. Мы оба что-то почувствовали, но Ральф не появился. По крайней мере, я его не видела.

– И всё? Никаких трагедий? Никаких звуков? Никаких эманаций?

Люси помотала головой.

– Вообще ничего. Если честно, я была разочарована.

– Почему же тогда ты выглядишь так, словно вернулась из ада?

– Мне приснился кошмар.

– Вот как? – Робин помолчал. – О чем?

– Об аварии Ларри. – Дыхание вдруг участилось, глаза защипало, руки затряслись, и чашка застучала о блюдце.

Робин вскочил, забрал у Люси посуду и, поставив на тумбочку, присел на край кровати.

– Расскажи мне все подробно. Не держи это в себе, – твердо произнес он.

– Я была с Ларри в машине. Вернее, я сама была им. Машина падала, бесконечно переворачивалась. Он понимал, что это катастрофа, и пытался остановить падение. Он не был без сознания. Потом машина врезалась в дерево, и вокруг вспыхнул огонь. – Слезы снова потекли у нее по щекам. – У меня уже были кошмары об этой аварии, но не такие яркие.

Робин грустно кивнул.

– Бедный Лол. – Он вздохнул и встал. – И бедная Люси. Пойду открою галерею, а ты пока одевайся. Потом заварим очень крепкий кофе, чтобы мы оба проснулись. Как тебе такой план? Думаю, сегодня тебе не стоит ехать в коттедж Роузбэнк. Согласна?

Люси с благодарностью кивнула.

– Ты просто прелесть, Робин.

– Я знаю, дорогая. – Он просиял, но внимательный наблюдатель заметил бы, что улыбка затронула только губы.

23 сентября 1940 года

«Я закончила доить корову рано, взяла велосипед и помчалась к условленному месту встречи. Там в темноте ждал меня Тони, его машина стояла прямо в зеленой ограде. Какое счастье было увидеть его! Мы долго занимались любовью, потом он сказал, что ему нужно ехать. Друзья обещали прикрыть его, если кто-то заметит его отсутствие, но рано утром их могли поднять по тревоге, и Тони должен был хоть немного поспать. Он сказал, что я его изнурила!»

Лежа в объятиях друг друга, они услышали отдаленный раскат грома. Молния осветила горизонт.

– Хотя бы не пушки, – прошептала Эви, почти касаясь губами шеи любимого.

Стали падать первые крупные капли дождя, и воздух наполнился тяжелым запахом влажной земли. Тони перекатился на спину и открыл рот, пытаясь поймать дождевую воду. Эви еле слышно засмеялась и снова поцеловала его.

– Пойдем в поле? – прошептала она.

– В грозу?

– Конечно. Обожаю гром и молнию!

Она встала и потянула его за собой. Держа Тони за руку, девушка уверенно припустила по тропинке и отперла ворота в поле. Гром приближался, медленные тяжелые раскаты рокотали со стороны берега. Влюбленные выбежали на середину поля.

– Я давно живу в городе и отвык от природной стихии. В нас не ударит молния? – закричал Тони, когда вокруг них загрохотало громче.

Эви засмеялась.

– Не посмеет! – Девушка отпустила его и подняла руки над головой, медленно кружась; влажные неукротимые волосы развевались по ветру. – Люблю грозу, люблю дождь, люблю тебя, Тони Андерсон!

В небе за Даунсом сверкнула фосфоресцирующая вилка, и Тони схватил Эви в объятия.

– Ну все, пригнись, а то тебя заметят грозовые боги и будут метать молнии, предъявляя на тебя права.

Они упали на колени, смеясь и снова целуясь.

К машине они вернулись промокшие до нитки и дрожащие от холода. Когда Тони укатил в ночь, Эви послала ему вслед воздушный поцелуй. Гроза уже прошла. В небе стали появляться звезды, и только слышно было, как дождевые капли падают на землю с живых изгородей и деревьев.

Эви закрыла дневник и сунула его под матрас, после чего легла на спину, не снимая полотенца с влажных волос, и уставилась в темноте в потолок. Улыбка не сходила с ее лица. Им второй раз удалось тайком встретиться. Это было так просто. Никто не заметил ее отсутствия. Дома все было тихо, однако налеты люфтваффе на Южную Англию участились. Родители слишком уставали и не обращали внимания, когда дочка уходит и приходит, лишь бы справлялась с обязанностями по хозяйству. Новой работницы в помощь не прислали, но урожай уже был собран, а поэтому жизнь на ферме стала немного легче. Оставалось только надеяться, что немцы не начнут по ночам бомбить эту часть страны.

Завтра Эви впервые отправится на Вулстонский завод в Саутгемптон рисовать девушек, производящих запчасти для «спитфайров». Художнице выдали пропуск. Эви сильно волновалась. Если она справится с этим заданием и ее работа понравится комитету, то ей выдадут другое назначение, но она мечтала получить официальное разрешение делать наброски с натуры в Уэстгемпнетте.

А до тех пор придется довольствоваться случайными короткими визитами на аэродром время от времени, никогда не зная, удастся ли увидеться с Тони. Чтобы возместить частые разочарования из-за невозможности попасть на летное поле и зарисовать летчиков, ждущих у своих самолетов очередного вылета по тревоге, она приспособилась с увлечением делать наброски воздушных боев, изображала нарушаемое вспышками огня переплетение следов пара и дымных шлейфов в небе над Саут-Даунсом. Но сейчас, когда в темноте летних ночей у нее появилась собственная миссия – любовные свидания, – этого ей было достаточно. Со счастливой дрожью во всем теле Эви закуталась в одеяло и закрыла глаза. Все ее существо оживало от любовного трепета. На этом этапе жизнью она была довольна.

Пятница, 26 июля

Люси сидела за столом в мастерской коттеджа Роузбэнк, когда вошла Долли. Домработница постояла некоторое время на пороге, наблюдая, как Люси печатает на ноутбуке, вводя последовательность дат. Наконец галеристка остановилась, сохранила записи и подняла взгляд.

– У меня уже вырисовывается определенная канва.

– Чудесно. – Долли стояла как завороженная. – Вам хватит материала на целую книгу?

Во вторник старушка ждала прихода Люси с мучительным нетерпением. В кухне на стуле стояла корзинка, и лежащие в ней дневники и старый журнал чуть не прожигали бумагу, в которую были завернуты. Сердце неуверенно стучало. Долли едва не передумала отдавать их Люси, когда та не появилась в начале недели, и, вместо того чтобы оставить реликвии в коттедже, увезла их домой. Теперь Люси была здесь, но приехала поздно, а утром позвонил мистер Майкл и сообщил, что они с Шарлоттой Футынуты в пути и прибудут в коттедж к ланчу.

Тщательно осмотрев Люси, пожилая женщина заметила признаки утомления у нее на лице и грусть в глазах, мигом простив ей отсутствие во вторник. Но нетерпение и душевные муки никуда не делись.

Люси вдруг обратила внимание на смятение Долли.

– Что случилось? Что-то не так?

Долли сжимала в руках бумажный пакет, в котором, видимо, лежали книги.

Она положила сверток перед Люси.

– Дневники Эви, как я и обещала.

Люси с внезапным восторгом уставилась на сверток.

– Ах, Долли! Вы не представляете, что это значит для меня. – Она взяла пакет и открыла его. – Вы говорили, что не читали записи?

Долли отрицательно покачала головой.

– У меня нет такого права.

В пакете лежали три журнала для записей в твердом переплете – синий, зеленый и красный, – все потертые и засаленные, примерно старинного размера ин-кварто. Люси осторожно вынула их из пакета и, отодвинув ноутбук, разложила на столе перед собой.

Сначала она бережно открыла красную тетрадь. Листы были разграфлены частыми линейками, но без дат. В начале каждой записи Эви сама писала числа. Почерк у нее был свободным, торопливым, почти восторженным, кое-где слова сильно теснились, в других местах выходили за линейки, словно с досадой на ограничения, которые накладывает формат страницы. Тут и там имелись небольшие зарисовки. От восхищения Люси едва дышала. Она перелистала исписанную почти полностью тетрадь до конца. Последняя запись в ней была от 8 ноября 2000 года. Здесь почерк Эви ослабел. Впервые он казался нерешительным и усталым.

– Всего за несколько дней до смерти, – тихо произнесла Люси, поднимая глаза на Долли.

Домработница сдержанно кивнула.

– Эви попросила меня убрать тетрадь в комод вместе с другой, и я их сунула под белье. Потому я и знала, что они там.

Люси снова взглянула на страницу и прочитала про себя: «Погода опять плохая. Слишком тусклый свет, чтобы рисовать, даже если у меня будут силы. Завтра приезжают Джонни с Джульетт и Майклом. Приятно будет увидеть их. Надеюсь, я смогу встать. Окаянный кашель не прекращается».

Вот и все. Последняя запись. Люси оторвала взгляд от дневника, стараясь скрыть внезапный наплыв эмоций, который грозил лишить ее самообладания.

– Джонни был отцом Майкла, правильно?

Долли кивнула.

– Что она пишет? – Несмотря на решимость не читать ни строчки, старушка явно мучилась от любопытства.

– Она ждала приезда Джонни, Джульетт и Майкла.

Долли снова кивнула.

– Джульетт – мать мистера Майкла. Чудесная женщина. Они с Эви обожали друг друга. – Она резко опустилась на другой стоящий у стола стул и глубоко вздохнула. – Эви умерла через три дня после того, как я убрала по ее просьбе дневники.

Люси немного помолчала. Она закрыла тетрадь и посидела, задумавшись и положив руки на обложку.

– Правильно я понимаю, что мать Майкла еще жива? – наконец осторожно спросила она.

– О да. Его отец умер два года назад, и вдова переехала в Брайтон.

Люси нахмурилась. Ей еще нужно так много прояснить в жизни Эви, а ни Майкл, ни Долли не догадались упомянуть, что ее невестка, хорошо знавшая художницу, способна о ней рассказать.

– Могу я поехать поговорить с ней? – робко произнесла Люси. Памятуя реакцию внука и домработницы на ее желание встретиться с Кристофером, она постаралась не выдать голосом своего волнения.

– Вам нужно спросить у мистера Майкла, но не вижу причин, почему нет. Знаете, Джульетт снова вышла замуж.

«Нет, не знаю!» – чуть не выпалила Люси. Потребовались усилия, чтобы спрятать досаду.

– Я спрошу у него, когда увижу.

Долли вспомнила про телефонный звонок и помрачнела.

– Забыла сказать: он только что звонил и предупредил, что едет сюда. Взял выходной. С ним Шарлотта Футынуты. Они прибудут к ланчу.

Женщины переглянулись. Люси приняла внезапное решение.

– Думаю, в таком случае мне лучше отправиться восвояси. Неудобно будет разговаривать с Майком об Эви, а читать дневники можно и дома. К тому же приятнее разбирать записи в спокойной обстановке.

Долли кивнула.

– Вы не хотите, чтобы Шарлотта их видела. Если она поймет, какую ценность представляют тетради, то захочет наложить на них лапу.

Люси посмотрела старушке в глаза. Ей и самой в голову пришла та же мысль, но из чувства такта она промолчала.

– Хотите, подвезу вас домой, Долли? – вдруг предложила она. – Оставим коттедж влюбленным.

Она видела, что Долли не прочь прокатиться на машине, но в конце концов пожилая женщина покачала головой.

– Мистер Майкл намеревался со мной встретиться. Лучше я задержусь и приготовлю им ланч. Очень мило с вашей стороны предложить подвезти меня, но я бы не хотела, чтобы хозяин подумал, будто я ушла раньше времени.

Люси кивнула, встала и начала складывать в сумку ноутбук, журналы и папки с письмами. Освободив стол, она потянулась к куртке и улыбнулась.

– Тогда увидимся во вторник. Спасибо за дневники, Долли. Для меня это очень важно.

Из мастерской они вышли вместе. Домработница вернулась в коттедж, а Люси направилась через лужайку к воротам. Когда она выбралась на улицу, в конце дорожки показались Майк и Шарлотта. Люси выругалась про себя: избежать встречи было невозможно. Как она успела выяснить, Майк обычно оставлял машину на импровизированной парковке неподалеку. Она пошла навстречу, поправив сумку на плече.

– Добрый день. А я боялась, что разминусь с вами, – удалось ей бодро поприветствовать хозяев.

Майк представил женщин друг другу. Оказалось, что фамилия Шарлотты Футынуты Понсонби. Люси скрыла улыбку. Для Долли явно слишком аристократично. Женщины оценивающе осмотрели друг друга, и Люси ощутила укол зависти при виде элегантного летнего платья и дизайнерских босоножек Шарлотты. Прическа у подруги Майка была безупречная, а саквояж дорогой.

Шарлотта чопорно наклонила голову.

– Так вы та самая галеристка, о которой я так много слышала. Кажется, мы встречались, когда вы в первый раз приезжали к Майклу, но с тех пор вы стали очень загадочной и проскальзываете в мастерскую и обратно незаметно.

Люси холодно улыбнулась.

– Я здесь бываю почти каждый день. Разбирать вещи художницы – увлекательное занятие. Я очень благодарна Майклу за помощь.

– А я вам благодарна за то, что побудили его вынести старый хлам из дома. – Шарлотта бросила Майку игривый взгляд, который, насколько Люси могла судить, он не вполне одобрил.

Шарлотта с любопытством осмотрела ее сумку, вероятно оценивая, насколько она модная. Дешевая, потертая и практичная – с тайной улыбкой сделала за нее вывод Люси.

– Ну, мне нужно идти, – заторопилась она. – Жаль, что не могу остаться и поговорить, но я заскочила ненадолго, чтобы забрать несколько папок.

– Поговорим по телефону, – внезапно сказал Майк так, словно хотел напомнить о своем присутствии.

Люси кивнула.

– Конечно. Долли вас ждет. – Она помахала на прощание рукой и заспешила по дороге, зная, что оба стоят и смотрят ей вслед. Оставалось надеяться, что ее стремление поскорее сбежать не очень бросалось в глаза. Повыше закинув на плечо сумку с драгоценным содержимым, она направилась к машине.

По пути домой Люси купила еды в гастрономе у Маркет-Кросс, и они с Робином устроили ланч за столом в заднем садике. Дважды в галерее звонил колокольчик и ассистент исчезал, вытирая пальцы бумажным полотенцем, чтобы принять посетителей: один хотел только узнать дорогу к собору, другой желал купить открытку на день рождения со стойки с репродукциями картин старых мастеров, расположенной у двери. Вернувшись во второй раз, Робин театрально закатил глаза к небу.

– Проходной двор. Так и тянет повесить на дверь табличку «Закрыто».

Люси широко улыбнулась.

– Не смей. В наши дни даже два с половиной фунта не лишние. А у заблудившегося туриста может обнаружиться богатая тетушка, у которой возникнет непреодолимое желание приобрести акварели местных художников.

Робин засмеялся.

– Логично. Буду держать оборону, пока ты занимаешься своими исследованиями.

Дома Люси по непонятной для себя причине не сразу раскрыла дневники. Это было как детское предвкушение раздачи рождественских подарков: так долго ждешь этого момента, что в последнюю минуту замираешь на несколько минут, уставившись на вожделенные упаковки и оттягивая блаженный миг.

Войдя в гостиную и усевшись на диван, Люси замерла и прислушалась. Тихо. Теперь в доме всегда стояла напряженная тишина, воздух слегка трепетал, и казалось, что здесь есть кто-то еще, что в любой миг появится нежданный гость. Люси отказывалась принимать свои ощущения всерьез. Она не позволит, чтобы ее выжили из дома. Кроме того, внизу был Робин: сидел на старом кожаном стуле в конце галереи и читал.

Наконец Люси бережно вынула бумажный пакет из сумки и положила на стол у окна. Сердце грохотало от нетерпения. Тетради были потертые и выцветшие, красная, куда она уже успела заглянуть, в меньшей степени. Люси осторожно вытащила дневники из пакета и разложила перед собой. Зеленая тетрадь оказалась вовсе не дневником. Задняя сторонка обложки, простая и потрепанная, была пуста, а на лицевой стороне значилось:

Люси нахмурилась и открыла журнал. На обороте обложки были наклеены напечатанные на машинке инструкции, первая из которых гласила: «Все записи должны вестись печатными буквами». На соседней странице стоял заголовок: «Квалификационные сертификаты первого пилота». Ниже лейтенант Э. Андерсон написал свое имя, под которым стоял большой вопросительный знак. Люси улыбнулась и перевернула страницу. Журнал, начатый в марте 1940 года, содержал список тренировочных вылетов Андерсона, его учебных занятий и заверенных печатями и подписями документов, свидетельствующих об окончании обучения и присвоении квалификации летчика-истребителя. Люси наморщила лоб. Кто этот человек? Почему Эви хранила его журнал? Может, он был другом Ральфа? Она пролистала страницы, отражающие, как парень летал сначала на «кадете», что казалось соответствующим для курсанта, затем пересел на «харт», потом на «хайнд», учился бреющему полету, штопору. Люси пролистала дальше. А вот и первый одиночный полет на «спитфайре». Значит, Андерсон действительно был другом Ральфа. Люси внимательнее изучила подробности. Летная школа базировалась в Дреме. Где это? Перевернув очередную страницу, она увидела запись: «Направлен в Уэстгемпнетт», и внезапно правые полосы разворотов журнала, которые до этого были почти не заполнены, запестрели комментариями, записанными крупным петлистым почерком, а вовсе не печатными буквами, как требовала инструкция, и с подробными отчетами о ежедневных вылетах. Люси прищурилась и прочитала первый: «Встретил много 110-х “мессеров” над побережьем Дорсета. Один подбил, двигатель задымился, и ганс резко ушел вниз. Попытался преследовать, но не смог догнать (ИВС примерно 520). Развернулся, вышел из пике и увидел красную вспышку и взрыв на земле. Думаю, “мессер” разбился».

Это был подробный отчет о Битве за Британию. Люси, как завороженная, переворачивала страницу за страницей, где летчик перечислял вылеты и воздушные патрули, указывая высоту, погоду и описывая встречи с неприятелем: «Самый высокий полет над Дандженессом – 29 500 футов; полубочка на 18 000 футов над Портсмутом и пике к уровню моря; кружащие 110-е в 10 милях к югу от Бичи-Хед с интервалами испражнялись. – Люси фыркнула от смеха. Автор, наверно, имел в виду «стреляли». – Белый дым из одного двигателя. Надеюсь, я его продырявил».

Записи делались день за днем, насколько Люси могла судить, почти без перерывов. В конце каждого месяца страницы проштамповывал командир эскадрильи, и на следующих отчеты продолжались.

В них не было ничего личного, кроме редких упоминаний чувств летчика во время сражения, нескольких восклицательных знаков подряд и подчеркиваний. Люси улыбнулась. У нее стало складываться впечатление, что лейтенант Э. Андерсон был общительным молодым человеком с чувством юмора и, безусловно, очень, очень храбрым. Она закрыла журнал, собираясь позже поискать в нем больше подробностей, взяла в руки дневник в синей обложке и сразу же узнала на слежавшихся страницах почерк Эви. Первая запись была датирована 22 августа 1940 года: «Сегодня ходила с Рейфи в “Единорог” и познакомилась с молодыми летчиками, включая командира. Приятные ребята. Одного особенно раздражающего парня зовут Тони Андерсон».

Люси остановилась. Э. Андерсон. Энтони. Тони. Вот кто это. Ей вдруг пришло в голову, не он ли изображен на портрете. Казалось, кандидат подходит: лицо, улыбка, манера поведения соответствовали размашистому петлистому почерку в журнале, а подчеркнутое в дневнике Эви слово и упоминание конкретного летчика по имени, хоть и с грубоватым комментарием, явно указывали на то, что молодой человек сразил ее.

Люси перевернула страницу и продолжила читать.

Глава 12

1 октября 1940 года

Когда в следующий раз Ральф приехал на ферму, Эви была в коровнике, где начищала ведра.

Некоторое время парень постоял, любуясь сестрой, – не хотелось отвлекать ее от дела. Она выглядела озабоченной, но довольной. Закончив, Эви вытерла руки о полотенце у раковины, обернулась и заметила брата.

– Рейфи!

– Привет, сестренка.

Радостная улыбка увяла, когда Эви всмотрелась в его лицо.

– Что случилось?

Он помолчал и протянул ей руку.

– Давай прогуляемся. Мне надо тебе кое-что сказать.

Она побледнела, вышла за ним во двор и проследовала через ворота в поле.

– Это касается Тони? С ним что-то случилось?

– С ним ничего не случилось, – спокойно произнес Ральф, – но это действительно касается Тони.

Он не был уверен, что поступает правильно. Несколько дней назад Эдди вечером нашел Ральфа в «Единороге» и усадил за столик в углу.

– Это нужно прекратить, – сказал Эдди с ожесточенным лицом. – Ты понимаешь, что Тони Андерсон разрушает жизнь твоей сестры? У нее есть редкая возможность стать успешной художницей, а он мешает. Андерсон испортит ей будущее.

Ральф принял его слова в штыки.

– Да брось, старик! – раскипятился он. – В самом деле, это уже слишком. Эви молода, и ей положено иметь кавалера.

Он сразу понял свою ошибку: Эдди помрачнел как туча, сузил глаза и впился взглядом в лицо собеседника.

– Я предупреждал ее, – тихо продолжил Марстон, – но она решила игнорировать мои советы. Видимо, держит меня за дурака.

И теперь, отведя сестру подальше в поле, Ральф чуть помолчал, глядя ей в лицо.

– Кто-то доложил начальству, что Тони несколько раз возвращался в часть за полночь после того, как ездил сюда. Командир провел с ним беседу. Это недопустимо, и такое больше не должно повториться.

– Эдди! – воскликнула девушка. – Это Эдди доложил, да? – Щеки у нее вспыхнули.

Ральф хотел было возразить, но увидел, что она уже уверилась в своем выводе.

– Не знаю, сестренка, но подозреваю, что так, – вздохнул он. – Командир больше не хочет видеть тебя на аэродроме. Тем более что затишье закончилось. Масштабное нападение ожидается со дня на день. Все летчики должны быть в части в полной боевой готовности. Ты же понимаешь, Эви, что это ради блага Тони. Никому из нас сейчас нельзя отвлекаться, иначе неминуемы фатальные последствия. Потерпи немного. – Он с болью подумал о прошлом вечере.

К большому удивлению Ральфа, в офицерской столовой ему передали записку от отца: Дадли предлагал встретиться с сыном в Чичестере в ближайшее время, когда тот получит увольнительную. Они устроились в углу паба, перед ними стояли непочатые кружки с пивом. Дадли остановил на Ральфе жалкий взгляд.

– Я не могу сказать об этом Эви, Ральф, и твоей матери тоже. Рейчел убьет меня. – Он грустно улыбнулся. – А Эви возненавидит. – Он помолчал. – Дело в том, что некоторое время назад со мной случилась неприятность. – Он взглянул на сына. – Я не хотел тебя этим обременять. Трактор и прочее – все это стоит денег. Я немного занял, а теперь не могу рассчитаться. – Он дрожащей рукой поднял кружку, покосился на Ральфа и отвел взгляд.

Сын побледнел.

– Эдди узнал об этом, не знаю откуда. И предложил погасить мой долг. А теперь он... – Дадли снова замялся. – Теперь он требует вернуть ему деньги. Говорит, он помог мне только потому, что рассчитывал жениться на Эви и был заинтересован в процветании фермы. А иначе угрожает всем рассказать о долге, запятнать мое доброе имя.

– Господи! – пробормотал Ральф. – Почему ты не объяснил, что у нас нет денег на трактор?

Дадли покачал головой.

– Из гордости, судя по всему. Эдди тогда уверял, что дает мне деньги безвозмездно. Он требует, чтобы Тони оставил Эви. Если мы это не устроим, Марстон нагадит и парню, и нам.

Последовало долгое молчание. Наконец Ральф взял свою кружку и сделал долгий глоток.

– Просто скажи девочке, сын, что Андерсону она безразлична. Наври что угодно. Заставь ее порвать с ним. – Дадли чуть не плакал. – Сам я не могу, не вынесу. Слепому видно, что она влюблена в этого парня.

Ральф посидел, глядя в кружку.

– То есть такая сделка: доброе имя в обмен на счастье твоей дочери, – тихо проговорил он.

Отец поднял глаза, лицо его было искажено мукой.

– Тони угрожает опасность, – прошептал он.

– Да брось.

– У Эдди большие связи. Я верю, что он способен выполнить свои угрозы. Пожалуйста, Ральф, сделай это ради Эви и своего друга.

Снова последовало молчание, потом Ральф наконец накрыл ладонью руку отца и пообещал:

– Я сделаю, что смогу.

И теперь он смотрел на Эви, готовясь произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.

– В любом случае Тони признался мне, что больше не хочет сюда приезжать.

– Так и сказал? – Эви в ужасе уставилась на него.

Ральф покусал губу и кивнул.

– Так и сказал.

– Почему же он не признался мне сам? Я бы поняла.

Ральф растерялся.

– Может, ему просто тяжело разочаровывать тебя. Или... – он сделал глубокий вздох и выпалил: – Или он просто не так сильно влюблен, как ты.

Эви отвернулась и долго молчала. Потом дрожащим голосом спросила:

– Это он тоже тебе сказал?

– Не то чтобы напрямую, но, думаю, именно это он и имел в виду. Ему не хотелось обижать тебя, Эви.

– Какая глупость. – Голос у нее стал тонким и пронзительным, и она крепко сжала кулаки. – С чего бы мне вдруг обижаться? Это было мимолетное увлечение. Он просто дурачок, с которым было весело. – И она пошла назад по дороге.

– Эви...

Она не ответила, только прибавила шаг, высоко подняв голову.

Ральф смотрел ей вслед. Сестра сняла с головы платок и помотала головой, позволяя ветру раздуть волосы. Она шагала все быстрее и наконец побежала. Ворота фермы закачались у нее за спиной, она направилась к коровнику и исчезла во дворе.

– Какой же ты мерзавец, Ральф Лукас, – вслух прошептал сам себе ее брат. – Ты только что разбил сестре сердце.

Суббота, 3 августа

Оказалось, что Долли знала адрес Кристофера Марстона. Она не хотела называть его, но в конце концов уступила уговорам Люси, утверждавшей, что иначе нельзя продвинуться в исследованиях.

Люси рискнула явиться без предупреждения. Если она позвонит и Марстон бросит трубку, все пути будут отрезаны и она останется без запасного плана: не в окно же влезать. А если свалиться как снег на голову, по крайней мере, удастся заглянуть в дом через входную дверь, а может, ее даже пригласят в дом поговорить или назначат другое время встречи.

Дом находился недалеко от Мидхерста, примерно в шестнадцати километрах к северу от Чичестера. Оставив машину на стоянке около прохода через изгородь, которым, похоже, не пользовались уже много лет, Люси зашагала по тенистой дороге к крепким воротам, ведущим в Корнстоун-хаус. На удивление, они были открыты. Люси глубоко вздохнула и направилась к дому, скрытому за изгибом обрамленной вечнозелеными кустами тропинки. Построенный из старого красного кирпича, с неровной красно-коричневой черепичной крышей, особняк оказался меньше, чем Люси ожидала, но был изящным и ухоженным.

По обеим сторонам подъездной дороги находился тщательно разбитый сад с аккуратно подстриженными лужайками. Машин у дома не наблюдалось, вокруг стояла тишина. Проклятье! Люси выбрала субботний день, надеясь застать семью дома, – раз Кристофер банкир, он ездит на работу в Лондон на неделе, рассудила она. Конечно, могло быть и наоборот; а возможно, обитатели вместе уехали на отдых.

Люси не стала медлить. Она поднялась на крыльцо и позвонила в висящий у двери колокольчик. Где-то в доме раздался слабый звон, и сразу залаяла собака.

Посетительница поправила на плече сумку, чтобы успокоить волнение, и потянулась к колокольчику второй раз, когда услышала шаги за дверью. Ей открыла стройная высокая женщина с элегантной прической, в рубашке и брюках изящного покроя. Позади нее приветливо махал хвостом пожилой черный лабрадор. Люси невольно пришло в голову, что только пес обрадовался ее появлению.

Она заставила себя улыбнуться и протянула руку.

– Здравствуйте, меня зовут Люси Стэндиш. Я хотела узнать, нельзя ли поговорить с Кристофером. Извините, что пришла без предупреждения, но я как раз проезжала мимо вашего дома. – Ей показалось, что такая ложь выглядит правдоподобно: дорога, на которой она оставила машину, была довольно оживленной для сельской местности.

Если это была жена Кристофера, то она выглядела так же враждебно, как и ожидалось. Женщина и не подумала жать посетительнице руку и холодным твердым взглядом осматривала незваную гостью.

– Полагаю, кто-то из вас должен был появиться рано или поздно, – проговорила она. – Увы, жаль вас разочаровывать, но Кристофера нет.

Дверь уже закрывалась перед лицом у Люси, и она машинально выставила вперед ногу, чтобы помешать.

– Уделите мне минутку, пожалуйста.

К ее удивлению, хозяйка даже не попыталась мериться с ней силами и сняла руку с двери.

– Ну что вы можете мне сказать? – Голос у нее был тихий, мелодичный, но бесцветный.

– Могу я войти? – Люси чуть подалась вперед. – Мне кажется, ваш муж ошибается насчет меня, и я хочу объясниться. – Она только предполагала, что перед ней жена Кристофера, но та не стала возражать и прищурилась.

– Сомневаюсь, что он ошибается, дорогуша, – сухо произнесла она. – Обычно он очень хорошо знает, что делает.

– А вот и нет. – Люси сделала еще шаг вперед.

Женщина вскинула брови.

– Я почти готова выслушать вас. Вы определенно не в его вкусе, – заметила она. Легкий изгиб ее губ возмутил Люси еще больше, чем пренебрежительный тон.

– Не в его вкусе? – повторила она. – О господи, – она сконфуженно хихикнула, – думаю, мы говорим о разных вещах. Можно я начну сначала? Я никогда не видела Кристофера и вообще его не знаю. Я подруга его двоюродного брата Майка. Простите, как вас зовут? – Она помолчала, отчаянно надеясь, что женщина представится, но ее слова были встречены молчанием, и Люси внезапно заподозрила, что жена Кристофера смущена не меньше нее. – Я пишу биографию их бабушки, Эвелин.

Женщина медленно подняла руки к лицу и провела по щекам.

– Извините. Я... – Она смешалась и отвернулась. – Я приняла вас за другую. – Она сделала глубокий вдох и снова повернулась к гостье: – Как, вы сказали, ваше имя?

– Люси Стэндиш.

– Кристофер о вас не упоминал. Они с Майком теперь не часто видятся. – Она долгим открытым взглядом окинула Люси и, вероятно, приняла решение. – Лучше войдите. Кристофер уехал на выходные.

Она впустила гостью в дом и закрыла дверь.

Люси стояла, озираясь вокруг. Коридор был обит деревянными панелями, на каменном полу лежал большой персидский ковер. Два дубовых стула стояли по сторонам столика у лестницы, но внимание Люси привлекли две картины, висевшие лицом друг к другу на стенах. Они безусловно принадлежали кисти Эвелин Лукас и не упоминались ни в одном каталоге. Люси подошла к одной из них. Это была работа из позднего периода творчества Эви, модернистская, яркая, пышущая цветами лета.

Внезапно она заметила, что жена Кристофера остановилась и смотрит на нее.

– Мне нравится эта картина, – сказала хозяйка дома. – Одна из моих любимых. Она оживляет коридор.

Картина напротив была темнее и изображала перепутанные ветви и растерзанное облако. Проследив за взглядом Люси, женщина поежилась.

– А эту я терпеть не могу. Мне кажется, она написана глубоко несчастным человеком.

Люси кивнула. В этом она могла согласиться с собеседницей. Она прошла за хозяйкой дома до конца коридора, с удовольствием увидев, что сюда проникает через окна солнечный свет.

– Я, кстати, Фрэнсис. – Жена Кристофера указала на диванчик у окна.

Гостиная была уютно, но официально обставлена: на старинном паркетном полу лежали восточные ковры, а дорогого вида гарнитур из кресел и диванов был тщательно расставлен вокруг стеклянного кофейного столика, заваленного журналами. Бледно-зеленые парчовые шторы перекликались с обивкой кресел. Фрэнсис села напротив Люси, с волнением наклонившись вперед.

– Вы сказали, что Кристофер, вероятно, ошибается насчет вас, – начала хозяйка дома. – Что вы имели в виду?

Люси чуть помолчала, размышляя, насколько откровенной можно быть с этой женщиной, которой муж явно как минимум изменяет.

– Сама не знаю, – проговорила она наконец. – Насколько я поняла, он звонил Майку и посоветовал прогнать меня. Думаю, Кристофер услышал о моих изысканиях от Элизабет Чаппелл, которая живет на ферме Бокс-Вуд, когда-то принадлежавшей родителям Эви. Я недавно ездила туда. Я хочу узнать, почему Кристофер возражает, чтобы я писала об Эвелин. Мне нужна его помощь. Жаль, если у него возникнет неверное представление обо мне или мотивах моих действий. Я искренне интересуюсь военными художницами и получила грант на изучение жизни и творчества Эвелин Лукас.

Фрэнсис опустила глаза; сомкнутые руки лежали на коленях.

– Вам не удастся убедить его помочь вам с книгой о ней, – произнесла она после долгого молчания и с неожиданно участливым выражением лица взглянула на Люси. – Извините, я сама не знаю, что происходило в семье, но, думаю, родственники ужасно ссорились. Братья совсем не ладят друг с другом. Отцы Кристофера и Майкла, сыновья Эви, тоже жили как кошка с собакой. – Она помолчала. – Впрочем, это не объясняет, почему Кристофер возражает против ваших исследований. Говорите, Майк в курсе дела?

Люси кивнула.

– Он помогает мне чем может, но я так поняла, что Кристофер унаследовал все дневники и рабочие записи. Мне бы очень хотелось их прочитать.

Фрэнсис опустила уголки рта. От ее невероятно красноречивого выражения лица у Люси упало сердце.

– Вряд ли муж позволит вам это сделать, – ответила Фрэнсис. – Как я уже сказала, я не знаю причин его подозрительности, но Кристофер очень ревностно охраняет все, что связано с его бабушкой.

Люси вздохнула.

– Знай я, где они, я бы их вам показала, но, думаю, он отнес архивы в банк, – продолжила Фрэнсис. – Вероятно, считает, что однажды они будут стоить целое состояние.

– Тогда он должен приветствовать внимание, которое может привлечь книга, – с горечью заметила Люси.

– Кажется логичным, да? – Фрэнсис наклонилась вперед и внезапно оживилась. – У вас есть камера?

Люси кивнула.

– В сумке.

– Вы можете хотя бы сфотографировать картины. Согласны? Муж убьет меня, если узнает, но мы ему не скажем, правда? По крайней мере, в ближайшее время это не вскроется. Если обещаете не выдавать меня, я на полчасика выведу пса в сад. Мы с ним понежимся на солнышке, а вы пока пробегитесь по дому и сделайте снимки. Все картины на первом этаже, за исключением пары небольших работ, которые висят в нашей спальне. Это наверху справа от лестницы.

Люси с удивлением уставилась на нее.

– Вы уверены? Мне бы не хотелось вас подводить.

Фрэнсис мрачно улыбнулась.

– Возможно, пора ему отомстить. Кристофер – деспотичный и неверный муж. Только не цитируйте меня в своей книге. Однажды я наберусь смелости и брошу его. Сделать ему гадость – исключительное удовольствие для меня. – Она встала, позвала собаку и направилась к стеклянной двери. Выйдя в сад, она не оглядываясь пошла по лужайке.

Люси проводила хозяйку удивленным взглядом и дрожащими от возбуждения руками достала из сумки маленькую цифровую камеру.

Пока женщины разговаривали, Люси исподтишка посматривала на картины и уже прикинула, что в этой комнате их шесть: две большие работы маслом, пара маленьких акварелей между окнами и два написанных гуашью пейзажа. Люси вышла в коридор и осмотрела два висящих там полотна, потом направилась в столовую, где на одной стене находился ряд рисунков серебряной иглой, а на противоположной – два живописных холста без рам. Во второй гостиной было еще несколько работ, и две украшали малую столовую, находившуюся за просторной кухней. Поднимаясь на второй этаж, Люси обнаружила еще три полотна на лестнице, а также две картины, упомянутые Фрэнсис, в спальне. Там Люси постояла, оглядывая чопорную аккуратную комнату. Обстановка была утонченной, но обезличенной. Никаких вещей на виду не лежало: ни одежды на стульях, ни книг у кровати, ни косметики на старинном туалетном столике. Возникали сомнения, что здесь вообще кто-то спит. Люси заглянула в другие помещения, но, как и сказала Фрэнсис, там картин не оказалось.

В целом получается около тридцати, посчитала Люси. Она чувствовала, как в ней разгорается азарт. Это в два раза больше, чем количество известных до сих пор работ Лукас. Но должно быть еще больше. Портфолио, альбомы с зарисовками, записные книжки – возможно, все это вместе с дневниками спрятано в банке. Но начало положено. Ни на одной картине не значилось ни имени автора, ни названия, но стиль Лукас просматривался так очевидно, что не составляло труда атрибутировать предметы. Несколько работ были все же подписаны – Люси узнала знаменитый почерк, – но другие могли иметь ярлыки или подписи на оборотной стороне. Она подошла к двум пейзажам, висевшим в спальне, и лихорадочно стала размышлять, успеет ли снять их со стены и осмотреть более пристально: Фрэнсис отсутствовала уже больше получаса. Люси подошла к двери и прислушалась. По лестнице никто не поднимался. Тогда она побежала назад и, сняв первую картину со стены, перевернула ее. На обороте обнаружился ярлык, где рукой Эви было написано: «Эта картина для Долли в благодарность за многолетнюю самоотверженную заботу обо мне». Люси захлопала глазами. Значит, Кристофер знал, что домработнице тоже полагаются картины, и не имел никакого права присваивать их. Возмущенная Люси положила картину на кровать, сделала прицельный снимок надписи и осторожно повесила пейзаж на прежнее место.

Снизу послышался скрежет – пес скреб когтями по каменному полу коридора, – и Люси направилась к двери. Фрэнсис сидела в гостиной.

– Большое вам спасибо... – начала Люси.

Хозяйка подняла руку.

– Я ничего не знаю и знать не хочу, – твердо произнесла она. – Пожалуйста, забудьте об этом. А сейчас прошу вас уйти. Кристофер скоро вернется.

– Но вы ведь вроде говорили...

– Солгала. Я же не знала, кто вы. – Фрэнсис внезапно показалась испуганной.

Люси кивнула и торопливо убрала камеру в сумку.

– Уже ухожу. Извините.

Фрэнсис закивала.

– Да-да, идите. Немедленно. И пожалуйста, не возвращайтесь. Даже если придете, я вас не узнаю.

Люси хотела возразить, но прикусила язык.

– Конечно. Понимаю. И очень вам благодарна за все. – Она попятилась к двери, опасаясь, что откуда ни возьмись появится Кристофер.

Однако в доме никого не было. Люси подошла к входной двери, Фрэнсис не стала ее провожать. После минутного замешательства, окинув коридор последним жадным взглядом, гостья вышла и поспешила прочь по подъездной дорожке.

Когда Люси выходила из ворот, большая черная «ауди» въезжала во двор. Машина остановилась, водитель опустил стекло, чтобы посмотреть на женщину, и покатил к дому.

5 октября 1940 года

Ральф медленно направился к галерее и остановился, заглядывая в окно. Через полоски бумаги, наклеенные на стекло, чтобы оно не вылетело во время взрывов, видно было плохо, но молодой человек сумел разглядеть статуэтку, стоящую на столе в середине комнаты, и развешанные по стенам картины. Его внимание привлекла работа маслом, расположенная на выставленном в окне мольберте. Ральф узнал картину Эви, и на сей раз галерея была открыта.

Владелец, Дэвид Фуллер, поднял глаза от стола и, увидев летчика в форме, обнаружил заметное разочарование и без всякого энтузиазма кивнул ему.

– Чем вам помочь, сэр?

Ральф улыбнулся.

– Вы совершенно справедливо догадались, что я не клиент.

Фуллер слегка смешался и встал. Это был пожилой лысеющий господин с серыми глазами и в очках с тонкой оправой.

– Извините, никогда не стоит делать предположений. Вы можете оказаться коллекционером произведений искусства.

Ральф покачал головой.

– Нет, вы правы. Я не коллекционер, но моя сестра – художница. А именно Эвелин Лукас.

Фуллер просиял.

– В таком случае я вам весьма рад. Видели ее прекрасную работу, представленную на витрине? А здесь еще произведения поменьше. – Он уже направился к дальней стене, показывая на несколько картин, висящих у стеклянной двери в конце зала. – Я надеялся, Эвелин сама найдет время навестить нас. – Теперь Ральф заметил, что владельцу галереи лет под восемьдесят. Глаза Фуллера блестели от энтузиазма. – Я знаю, что эту чудесную девочку выбрал Комитет военных художников, и очень рад за нее. Разумеется, поэтому ее работы уходят по такой хорошей цене, хотя она еще совсем молода. Если даже сэр Кеннет Кларк считает ее большим талантом, это достаточная рекомендация для жителей Чичестера.

Ральф остановился перед рядом небольших акварелей и посмотрел на ценники. Ах Эдди, вот мерзавец! Даже сейчас он надувает ее.

– А сколько стоит та, что на витрине? – поинтересовался он.

Теплая улыбка летчика заметно очаровала пожилого джентльмена.

– Эта дорогая. Десять гиней, – ответил Дэвид Фуллер. – Но стоит каждого пенни. Надеюсь, мисс Лукас довольна своим заработком.

Ральф еще не оправился от потрясения из-за такой высокой цены.

– И вы думаете, вам удастся продать ее за эту сумму? – недоверчиво спросил он.

– Конечно. За пейзаж с птицами в гавани Бошем мы выручили еще больше, но то была крупная композиция, а птицы – всегда популярный сюжет. Разве сестра вам не говорила? – Он внезапно занервничал, видимо испугавшись, что сболтнул лишнего.

– Наверно, да. – Ральф выдавил улыбку. – Я немного занят сейчас, думаю, вы понимаете. Обещал сестре заглянуть сюда, и до сих пор никак не удавалось попасть в ваши рабочие часы, но мне наконец предоставили увольнительную на сутки, так что я решил зайти.

Продолжать улыбаться было трудно. Эдди – лжец, вор, негодяй! Интересно, на какую сумму в целом он облапошил Эви? Вероятно, сосед считает их всех невежественными деревенщинами. Наблюдает, как Эви надрывается на ферме, читает ей наставления, подгоняет, да еще спровадил бедного Тони. Ральф больше не мог скрывать свой гнев. Он взглянул на часы.

– Мне надо идти, – сказал он, изобразив еще одну печальную улыбку. – Еду повидаться с родителями, обещал маме появиться к ланчу, а я сегодня на медленном ходу.

Оба посмотрели в окно, у которого Ральф оставил взятый напрокат велосипед, демонстративно прислонив его к стеклу. Его «морган» стоял на аэродроме с проколотой шиной.

На улице Ральф глотнул воздуха и постоял, глядя на шпиль собора и пытаясь приглушить негодование. В следующий раз при встрече с Эдди будет очень трудно удержаться, чтобы не набить мерзавцу физиономию.

Понедельник, 5 августа

– Уф!

Люси сидела за столом в маленькой гостиной на втором этаже. Рядом, около телефона, лежал раскрытый дневник Эви. Люси несколько минут смотрела на размашистый наклонный почерк, испещрявший страницу, прежде чем взялась за телефон.

– Я обнаружила связь между Ральфом и своим домом, – сообщила она викарию Редвуду. – Он приходил сюда. Во время войны здесь тоже была художественная галерея, где продавали в том числе работы Эви. Ну разве не потрясающее совпадение?

Только что она прочитала в дневнике: «Сегодня у Рейфи целый день увольнительная, и мама испекла кроличью запеканку. Мама так его ждала, но мирной семейной трапезы не получилось, поскольку он приехал сам не свой от ярости. Он был в галерее в Чи и узнал, что Эдди все еще грабит меня. За мои работы выручают огромные суммы, а Эдди выдает мне гроши. Никогда не видела Р. таким злым. Он извинился за то, что испортил вечер, – мама и п. тоже расстроились, – но он должен был рассказать мне об этом. Не знаю, как поступить. Если слишком разозлить Эдди, он вообще больше не будет мне помогать».

– Я хотела сразу же сообщить вам, – продолжила Люси. – Вот почему погибший летчик навещает это место.

– Действительно невероятно, – задумчиво произнес Хью. – Вы уверены, что это та же галерея?

– Эви упоминает имя владельца: Фуллер. Мне оно показалось знакомым, и я заглянула в документы. Когда мы подавали запрос на разрешение перестроить здание в галерею, то указывали, что раньше, во время войны, здесь уже был художественный салон, хотя до нас тут размещалось кафе. Я помню имена Дэвида и Веры Фуллер: они были в бумагах, которые нам прислали при покупке дома.

– Ясно. – Викарий помолчал. – Это многое объясняет, Люси, и выводит вас на другую дорогу. Хотя должен сказать, я все же думаю, что все началось с картины.

Люси нахмурилась.

– Так вам не кажется это важным? – Она услышала в собственном голосе разочарование.

– Кажется. Как вы говорите, это устанавливает физическую связь. Но здесь должно быть что-то еще: наверняка есть сильные эмоциональные причины, почему призрак появляется именно здесь, и мне представляется весьма вероятным, что причины эти имеют отношение к портрету. Я так понимаю, вы больше не видели Ральфа?

Люси помотала головой, но вспомнила, что разговаривает по телефону.

– Нет. Ничего такого, – произнесла она. Поколебавшись, она все же решилась сказать: – На самом деле кое-что случилось. У меня был жуткий кошмар, очень явный, про моего мужа, Ларри, и его аварию. Я хотела вам позвонить, но потом подумала, что это не имеет отношения к Ральфу. Однако теперь мне кажется, что все-таки имеет. – Она заметила, что начинает тараторить. – Такое впечатление, что они связаны. Но такого не может быть. Я до сих пор не могу выбросить аварию из головы. Сны преследуют меня снова и снова, но последний был самым страшным.

– Хотите, я приеду и мы поговорим об этом? – мягким голосом предложил Хью.

Пытаясь успокоиться, Люси усмехнулась. В священнике заговорил психотерапевт – ему явно хорошо удается утешать людей.

– Не хочу отнимать у вас время. Я ведь не ваша прихожанка.

– Нет, но в некотором смысле Ральф принадлежит к моему приходу. – Люси услышала, что викарий улыбается. – Вам не обязательно быть верующей, Люси. Если хотите излить душу, я приеду.

Она не поняла, что он имеет в виду прямо сейчас, но через час Хью уже сидел напротив нее, а между ними лежал дневник Эви.

– Я не всегда приезжаю сразу, – ответил священник на ее удивление по поводу столь оперативного прибытия скорой помощи. – Часто я так занят, что мне кажется, Господь Бог создал день слишком коротким, чтобы испытать нас, но сегодня вам повезло, и вы видите перед собой викария на крыльях.

Люси рассмеялась.

– Я под впечатлением.

Взяв дневник, Хью открыл его, захлопнул и подержал в руках, закрыв глаза. Люси смотрела на него, и улыбка сошла с ее губ: ей стало неловко оттого, что она наблюдала нечто чуждое и недоступное ее пониманию. Ей хотелось поинтересоваться у священника, что он делает, забрать у него тетрадь или оглянуться через плечо на случай, если Редвуд призывает Ральфа из прошлого, но она не решалась пошевелиться, не смела даже дышать. Когда наконец Хью открыл глаза и отложил дневник, она так и сидела не двигаясь и ничего не говоря. Наконец Люси сделала глубокий вдох.

– Вы читали молитву?

Викарий улыбнулся.

– В каком-то смысле. Я пытался почувствовать душу женщины, которая это написала.

– И удалось? – Вопрос вырвался так внезапно и прозвучал так жалобно, что Люси смутилась.

Викарий медленно кивнул.

– Думаю, да.

– Расскажите мне, что вы узнали.

Он положил ладонь на дневник. Люси впервые заметила, что он носит золотое обручальное кольцо.

– Это писала молодая и эмоциональная девушка, полная восторгов и страхов. Подозреваю, что юный темперамент отражается в ее записях, но, по моим ощущениям, она обратилась к дневнику в тяжелое время. Мне представляется, что много лет спустя она нашла эту тетрадь и прижала ее к груди, как талисман, не открывая и не читая, а потом берегла ее так, словно записи олицетворяли нечто очень ценное, давно потерянное.

– Ральфа, – прошептала Люси.

– Возможно.

– Я еще не все прочитала, – сказала она. – Как это ни заманчиво, не хочется заглядывать в конец, чтобы узнать, чем закончился год, поэтому я читаю медленно, страница за страницей, по пути делая заметки. Здесь нашла отражение вся жизнь Эви: суссекские коровы, которых она доила, картины, над которыми работала, отец и мать, воздушные налеты и Битва за Британию, ее друг Эдди, а потом новый молодой человек, с которым она познакомилась в пабе, Тони. Думаю, он может быть тем самым летчиком на картине.

– А Ральф?

– Если честно, о Ральфе она пишет немного. Он служил в авиационной части, размещавшейся в Тангмире, и приезжал домой при любой возможности. Но сегодня я прочитала о том, как Ральф получил на день увольнительную, поехал в галерею в Чичестере – то есть сюда – и обнаружил, что Эдди, официальный бойфренд Эви, обирает его сестру. Ее работы уже тогда уходили по высокой цене, а Эдди отдавал ей лишь малую часть вырученных денег.

– Непомерные комиссионные агента, да?

– Что-то вроде того. Эдди кажется мне аферистом. Он тиранит и шантажирует Эви, постоянно напоминая, что это он показал ее работы Консультативному комитету военных художников. Она целеустремленная девушка, которая с младых ногтей стремилась стать знаменитой художницей, а он – лишь средство к осуществлению ее мечты.

– А как Ральф относится к творчеству сестры?

Люси задумалась.

– Пока она не упоминала о нем в таком контексте. Эви лишь пишет, что волнуется за него, как и родители. Мать сходит с ума от беспокойства, как, наверно, любая мать, чей сын служит в армии. Когда я читаю дневник Эвелин, война предстает передо мной как наяву, Хью. Они стоят, например, в саду или в поле и смотрят в небо, где у них над головами кого-то убивают. Видят, как самолеты падают на землю и взрываются, знают, что летчику некуда деваться... – Она замолчала, пытаясь сдержать слезы.

Хью взял ее руку в свои.

– Не бойтесь плакать, дорогая. Поплачьте над теми мальчиками, ведь большинство из погибших были совсем юными. Поплачьте над Ральфом и над своим Ларри.

– У меня в голове перемешались разбитые самолеты и разбитая машина, – медленно призналась она.

Викарий кивнул.

– Вполне понятно.

– И когда Эви пишет эти страницы, Ральфу вот-вот предстоит погибнуть, но она этого еще не знает.

Хью вздохнул.

– Боюсь, что так.

– Разве вы не посоветуете мне не читать дальше?

– Нет.

– Думаете, следует продолжить?

– Конечно, вы просто обязаны это сделать. Вы ведь пишете книгу об Эви. Как бы ни расстраивали вас ее записи, вы профессионал. А собственные кошмары, какими бы жуткими они ни были, что-то вам сообщают. По моему опыту, как только вы поймете суть сообщений, они прекратятся. – Он отодвинул от себя дневник. – Похоже, Ральф и Ларри оба умерли, не закончив разговор. Вы сильная женщина, Люси, и сумеете поддержать их.

Она покачала головой.

– Вряд ли у меня получится.

– Вы не одна. Всегда можете позвонить мне, к тому же вы говорили, что у вас есть хороший друг, который сейчас управляет галереей и тоже готов прийти на помощь. Думаю, он безропотно примчится к вам в любое время, как и я. Когда угодно. Если будет страшно, звоните хоть среди ночи. Но вам не нужно бояться. Призраки – это те же люди. Одного из них любили вы, другого любила Эви. Чем они могут вас напугать?

Люси молча откинулась на спинку стула.

– То, что вы говорите, звучит очень убедительно, когда в окна светит солнце, – прошептала она наконец. – Однако ночью, в темноте, когда я просыпаюсь от грохота покореженного металла и разбитого стекла, меня охватывает ужас.

Глава 13

10 октября 1940 года

Эдди толкнул дверь галереи и вошел. Под мышкой он держал пакет, и Дэвид Фуллер с радостным оживлением встал, чтобы поприветствовать клиента.

– Еще картины Эви? – спросил он после приветствий.

Эдди кивнул.

– Она отдала мне их пару недель назад, а у меня только сейчас появилось время забрать холсты у багетчика и принести вам. Вижу, с моего последнего визита вы продали несколько работ? – Его острый глаз быстро заметил пустое место на стене.

Дэвид кивнул.

– Я надеялся, что вы принесете новую порцию, иначе перевесил бы картины. – Он с предвкушением следил, как Эдди кладет пакет на прилавок и развязывает бечевку. – Недавно заходил брат Эви. Приятный молодой человек.

Эдди замер и уставился на торговца.

– Ральф?

– Он не назвал своего имени. Ему дали увольнительную на день, и он ехал домой к ланчу. Вероятно, обещал сестре взглянуть, как представлены ее картины. – Он заметил выражение лица Марстона и слегка отпрянул. – Что-то не так?

– Нет. С чего вы взяли? – Эдди надул губы. Он снова стал возиться с узлом бечевки и наконец развязал ее, аккуратно смотал и убрал в карман. – Вот. Что вы об этом думаете?

Он показал два пейзажа. Оба изображали ферму и были написаны в традиционной манере, а не обычными для Эви щедрыми яркими мазками кисти.

Дэвид нахмурился.

– Я предпочитаю ее работы в более современном стиле.

Эдди помрачнел. Он злился, когда Эви подсовывала ему проходные, торопливо написанные картины; она сердито швыряла их ему, когда он жаловался, что она забывает о своем обещании снабжать его работами для продажи, а также для показа в Комитете военных художников.

– Как думаете, удастся сбыть их? – Эдди попытался скрыть нетерпение. Он ненавидел тратить время понапрасну.

– Уверен, что да. – Дэвид инстинктивно заговорил успокаивающим голосом: – Мои старые клиенты любят классику, но мне кажется, Эви оказывает себе плохую услугу, растрачивая талант на традиционный стиль. Я не смогу поставить большую цену. – Он, прищурившись, взглянул на Эдди. – Ее брат, похоже, поразился, что ее работы стоят так дорого. Полагаю, художница скрывает от родных свой успех?

– Возможно, – резко ответил Эдди. – Это не их дело.

– Да. Действительно. – Дэвид задумчиво кивнул.

– А больше никто из ее родственников не приходил? – спросил чуть погодя Марстон.

– Если и приходили, то не представились, – вздохнул старик. – Я бы очень хотел познакомиться с самой мисс Лукас. Вы говорите, у нее нет времени приехать в город?

Оба внезапно замолчали, поскольку неподалеку пронзительно завыла сирена воздушной тревоги.

– Вы собираетесь в укрытие? – спросил Эдди, когда слова стали снова слышны.

Дэвид помотал головой.

– Я живу и умру вместе с галереей. Нас еще не бомбили, и сомневаюсь, что будут. Гансы летят на Саутгемптон или Портсмут, если только наши парни пропустят их. Оставьте картины. Я дам вам знать, когда их купят.

Он стоял в дверях и смотрел вслед спешащему по улице Эдди, который быстро скрылся за углом. Направлялся он явно не в сторону городских бомбоубежищ.

Вторник, 6 августа

– Полагаю, несмотря на мои предостережения, вы поехали встречаться с ним. – Майк развернул к себе стул в мастерской Эви и оседлал его, положив руки на спинку. Он выглядел недовольным. – Ну и как братец отреагировал?

– Его не оказалось дома.

Столкнувшись сегодня с Майком в Роузбэнке, Люси удивилась. Ни Долли, ни Шарлотты видно не было.

– Ах вот как.

– Нет, все вышло хорошо. Я поговорила с его женой. Милая женщина. Она пригласила меня в дом.

– Фрэнсис? – недоверчиво переспросил Майк.

– Да. А что, обычно она негостеприимна?

Он издевательски засмеялся.

– Не особенно. Но я давно там не появлялся. И что же было дальше?

– Она позволила мне посмотреть картины Эви, по крайней мере те, что висят на стенах. – Люси не упомянула о сделанных фотографиях, отчасти защищая Фрэнсис от возможного гнева Кристофера, отчасти опасаясь, что Майк может воспринять ее поступок как нарушение доверия. Ему явно не понравилось, что она нанесла его брату визит. Люси еще не решила, как поступит, если понадобится использовать снимки в книге, а такая вероятность не исключалась. Тогда Кристофер определенно обо всем догадается. – Там есть чудесные работы, которых я не видела ни в одном каталоге. По мнению Фрэнсис, ее муж хранит записные книжки и альбомы с зарисовками в банке.

– Надо же. Хитроумно, – задумчиво произнес Майк. – Вы собираетесь снова в логово зверя?

– Тут тоже все непросто. У меня возникло впечатление, что в доме очень тяжелый климат. Семейные склоки и прочее. – Она с вызовом подняла взгляд на Марстона: – Вы намекали на это. Только я не понимаю, как неудачный брак Кристофера может служить препятствием к написанию книги о его бабушке.

– Не знаю, на что именно я намекал, – медленно произнес Майк. – Мне известно, что у моего отца были плохие отношения с отцом Кристофера, хотя они были родными братьями. – Он помолчал, словно копался в памяти. – Но это не объясняет, почему мы с кузеном почти не виделись и почему он избегает встреч со мной теперь.

– По мнению Долли, дело в том, что он заграбастал больше работ Эви, чем ему полагалось.

– Возможно, она права. Но с другой стороны, Кристофер отчаянно стремился их заполучить, а я в то время не очень интересовался творчеством Эви.

– Картины, скорее всего, стоят целое состояние, Майк.

– Он не будет их продавать. К тому же у него есть дети, а у меня нет.

– Пока нет, – возмущенно возразила Люси.

Майк горько засмеялся.

– Осторожнее: вы говорите как Шарлотта.

Люси покраснела.

– Извините, это не мое дело. А где, кстати, Долли и Шарлотта? – быстро сменила она тему.

– Долли поехала к стоматологу. Я отпустил ее на весь день. А Шарлотта на конференции. Я был здесь один все выходные и собирался помочь вам, если вы приедете. Хотел увидеть, как продвигается дело.

– А я ошарашила вас рассказом про Кристофера. – Люси нервно улыбнулась. – Ну, кроме визита к вашему кузену я успела изучить множество материалов. В письмах и заметках Эви полно подсказок, и мне удается составить хронологию ее жизни. Вчера вечером я нарисовала семейное древо. Посмотрите, пожалуйста, и скажите, нет ли там ошибок. Пробелы все еще остались. – О своих кошмарах она рассказывать не собиралась. Это к делу не относится.

Люси вынула из сумки папку с бумагами формата А4. На верхнем листе карандашом было изображено семейное древо, начиная с Рейчел и Дадли Лукасов. Ниже расположились Ральф и Эви. Имя Эви соединялось с именем Эдварда Марстона, а под ними значились два мальчика, Джон и Джордж, – два брата, которые все время ссорились. Под ними Люси написала имена Майка, сына Джона, и Кристофера, сына Джорджа.

– Вы можете добавить Фрэнсис, жену Криса, и двух их детей, Ханну и Олли.

– В субботу никаких детей в доме не было.

– Они в интернате.

– Разве сейчас не каникулы?

– Ах да, наверно, вы правы. Тогда подозреваю, что их отослали куда-нибудь к морю: в Корнуэлл, в Шотландию.

Люси улыбнулась.

– Кристофер с женой не любят своих отпрысков?

– Думаю, они и появились только потому, что так полагается для создания видимости определенного стиля жизни.

– О! Жестоко, – скривилась Люси. – Кто-то из них унаследовал талант Эви?

– Я об этом не слышал. – Майк помолчал. – В дополнение к вашему древу можете дописать мою маму, Джульетт. После смерти отца она снова вышла замуж, но это, наверно, неважно.

– Она в любом случае остается частью истории. Вы не будете возражать, если я встречусь с ней? – Люси осторожно взглянула на Марстона. Она уже поняла, что от этой семьи можно ожидать чего угодно.

– Конечно нет. С чего бы мне вам мешать?

– Ну, вы явно не одобряли идею поговорить с Кристофером. – Она улыбнулась Майку. – Мне бы очень хотелось расспросить вашу маму об Эви, получить женский взгляд. Долли сказала, они были очень близки.

– Это правда. Если Эви с кем-то и откровенничала, то с моей мамой. – Он полез в карман за телефоном. – Давайте я позвоню прямо сейчас. Договорюсь о вашей встрече. Мама живет в Брайтоне. Собственно, если хотите, я могу вас туда отвезти. Мне как раз нужно забросить ей кое-какие вещи.

– Нет, спасибо, – резко отказалась Люси. – Я сама могу доехать.

Майк пожал плечами.

– Как хотите. Я не собираюсь вмешиваться, просто подумал, что так будет проще.

Она поколебалась и согласилась. В конце концов, почему бы не поехать вместе с ним? Так у нее будет больше времени, чтобы поговорить об Эви.

Через два часа, проехав вдоль берега в принадлежащем Майку «дискавери», они свернули в лабиринт улиц позади Королевского павильона^[14], плотно застроенных домами в стиле Регентства. Джульетт Белл ждала гостей на крыльце классического дома с белым фасадом, выходящим на красивую площадь. Майк на пороге быстро представил женщин друг другу и снова нырнул в машину, чтобы найти парковку, а Джульетт повела Люси через прохладный сумрачный коридор в садик за домом.

– Я очень рада, что кто-то наконец пишет об Эви, – бросила она через плечо. – По-моему, давно пора.

Хозяйка указала гостье на шезлонг, стоящий на увитой розами террасе, и налила ей стакан фруктового пунша. Сев рядом, Джульетт некоторое время осматривала Люси и в конце концов кивнула, словно увиденное ее удовлетворило. Сама она была женщиной крепкого телосложения, лет семидесяти, с короткими блестящими седыми волосами, прижатыми водруженными на макушку очками. На ней было малиновое платье, руки отягощали браслеты. Люси подумала, что она тоже может оказаться художницей – по крайней мере, человеком искусства.

– Мой старик – я про нового мужа, разумеется – играет в гольф. В такую жару это кажется безумием, – фыркнув, заметила Джульетт. – Так что он нам не помешает, а когда вернется Майк, я отправлю его за едой на ужин, чтобы мы с вами могли беспрепятственно посплетничать об Эви. – Она помолчала и без предисловия сразила собеседницу вопросом: – Вы встречались с Шарлоттой?

Люси кивнула.

– Мельком. Я с ней практически не знакома.

– Хм. – Этот короткий ответ выражал очень много. – Ну, оставим ее в стороне. Насколько я понимаю, она пытается изгнать память об Эви из коттеджа, так что еще приятнее, что вы там работаете в противовес ей. Итак, – Джульетт отхлебнула пунша, – спрашивайте. Что вас интересует?

– Я встречалась с Фрэнсис Марстон, – осторожно начала Люси. – Она сказала, что, по ее мнению, в семье существовала некая вражда или отчужденность, по крайней мере между вашим первым мужем Джоном и его братом, и именно из-за этой вражды Кристофер не хочет иметь ничего общего со мной и моим исследованием. А поскольку он прибрал бо́льшую часть бумаг и дневников Эви, работать не так уж просто.

– Ух ты. Вы сразу с места в карьер. – Джульетт откинулась назад и опустила темные очки на глаза. – Не уверена, что могу вам тут помочь. Джонни и Джордж были совсем разными, они никогда не дружили. Хотя и вражды не припомню. Я бы не сказала, что между ними была глубокая неприязнь. Вы спрашивали об этом Джорджа?

Люси уставилась на нее, раскрыв рот. Еще один ведущий персонаж в ее саге, о котором никто не упомянул.

– Я думала, он умер, – заикаясь, проговорила она. – Ведь все картины унаследовал Кристофер. С ума сойти. Майк ничего мне не сказал.

– Он, вероятно, считал, что вы и так знаете.

– А где Джордж? Почему не ему достались картины? Довольно странно, разве нет? – Люси хотелось передать голосом меру своей растерянности. Когда она замыслила писать об Эви, погружение в чужую семью казалось вполне бесхитростным делом. Ей не пришло в голову, что реакция живых родственников художницы может оказаться непредсказуемой.

– Да, если подумать, то странно. – Джульетт кивнула. – Эви оставила все Джонни. Я не имею в виду, что она вычеркнула из завещания Джорджа, но была договоренность, что тот получит состояние Эдварда, а это большие деньги, тогда как Джонни станет наследником Эви – у нее были только коттедж и картины. Собственно, денег у моей свекрови никогда не водилось, и она вечно была в долгах как в шелках, благослови Бог ее душу. – Джульетт с нежностью улыбнулась. – Вы знали, что Эви и Эдвард развелись? Это случилось примерно за год до нашей с Джонни свадьбы. Развод сопровождался ужасным скандалом. Джонни часто говорил, что отец обобрал мать. Муж никогда не мог найти общего языка со своим отцом, поэтому тот, по существу, и лишил его наследства. Джонни это не заботило. Славный и добрый человек, он понимал в деньгах не больше матери. Может показаться, что, будучи юристом, Джонни мог бы быть расчетливее, но, если не считать нашего небольшого дома в Литтлхэмптоне, многократно перезаложенного, я осталась практически без гроша, так что, когда Рик предложил мне выйти за него замуж, мне не пришлось долго раздумывать. – Она издала счастливый горловой смех. – Мы с Джонни знали и любили Рика и его жену много лет. Его супруга умерла лет за пять до Джонни, и после смерти моего мужа мы сошлись. Рик стал для меня большим утешением, когда мне было очень тяжело. – Джульетт помолчала. – Жалеть не о чем. Я твердо решила не быть обузой Майку. – Она потянулась за стаканом, и браслеты у нее на запястье забренчали.

Люси помалкивала, стараясь переварить поток информации, но вдруг заметила, что Джульетт смотрит на дверь позади них.

– Вспомни черта, – с улыбкой заметила хозяйка дома. – Майк, дорогой, погуляй еще как минимум часика два, чтобы мы с этой чудесной девушкой могли посплетничать о твоей бабушке. И не мог бы ты купить что-нибудь на ужин? Возьми деньги в моей сумке, она в коридоре.

Майк вышел на крытую террасу и постоял там, глядя на женщин; тени от свисающих с козырька ампельных роз играли у него на лице. Потом он бросил на Люси насмешливо-отчаянный взгляд:

– Вас это не угнетает? Я забыл предупредить, что мама очень властная женщина. И до сих пор относится ко мне как к десятилетнему ребенку.

Люси засмеялась.

– Ничего, справлюсь.

Когда собеседницы снова расселись по шезлонгам, Люси озабоченно посмотрела на Джульетт. Нельзя было позволить шутливой интерлюдии с Майком прервать поток мыслей его матери.

– Вы сказали, что Эви оставила картины Джонни. Он сам решил передать их Кристоферу, а не Майку?

– Хороший вопрос! – Джульетт потрясла головой. – Нет. Джонни отписал свою часть наследства Майку. Но Кристофер явился с добавлением к завещанию Эви, где было сказано, что она оставляет все Джонни, пока тот жив, но потом его доля должна быть разделена между внуками. Кажется, Кристофер показал какое-то письмо, которое бабушка дала ему. Лично у меня были большие сомнения в подлинности документа, но Майк не стал его опротестовывать.

– А Джордж там не упоминался?

– Джордж получил деньги своего отца. Он до сих пор ими распоряжается.

– А где он живет? – Люси наклонилась к своей сумке, которую оставила на мощенном камнем полу под столиком из кованого железа. – Вы не возражаете, если я буду кое-что записывать? Все так запутано, боюсь забыть детали.

– Вы всегда можете приехать и переспросить, дорогая, – успокоила ее Джульетт. – К тому же Майк знает всю эту жуткую историю. Ума не приложу, почему он до сих пор не рассказал ее вам.

– Он очень сдержан в отношении Эви, – задумчиво произнесла Люси. – Хотя, возможно, это моя вина. Я была очень сосредоточена на поисках картин Эвелин, которые, в конце концов, и являются основным предметом моего исследования; вероятно, ваш сын решил, что личной жизнью его бабушки я не интересуюсь.

– Типичная мужская логика! – просияла Джульетт. – Можете не сомневаться, я бы догадалась, что вам любопытны любые шокирующие подробности.

Обе помолчали. Потом Люси улыбнулась.

– Джонни что-нибудь рассказывал о своем дяде Ральфе? – спросила она. – Он его, конечно, не знал, но...

– Его преследовала память о нем, – призналась Джульетт. – Судьба Ральфа довлела над всей семьей.

Люси побледнела.

– Довлела? Сильно сказано.

Джульетт кивнула.

– Именно так. В буквальном смысле. – Она снова потянулась к стакану.

– Не понимаю, – осторожно произнесла Люси. Сердце быстро заколотилось в груди.

– Джонни постоянно видел кошмары о Ральфе. Они начались, кажется, еще в раннем детстве. Я винила его бабушку. Рейчел была одержима смертью Ральфа. Вы знаете об этом? Он погиб во время Битвы за Британию, в самом конце. Вся семья была ошеломлена. А позже дядя стал все время сниться Джонни, и еще муж говорил, что часто видел его наяву. Представьте себе, какая нездоровая обстановка царит в доме, где живут только мыслями об умершем. Джонни был уверен, что Ральф хочет что-то ему сказать. Это продолжалось на протяжении всей жизни моего мужа. За несколько дней до смерти, находясь в хосписе в Чичестере, Джонни сказал мне, что наконец-то сможет поговорить с Ральфом лицом к лицу и узнать, что дядя хотел ему передать. – Джульетт устало улыбнулась. – Видимо, теперь он все выяснил. – Она вздохнула. – Ну так вот, вернемся к Джорджу: сейчас он наш персонаж. Он терпеть не мог своего отца, хотя Эдвард и оставил ему столько денег. Однако Джордж от капитала не отказался. Когда мы еле-еле сводили концы с концами, он ни разу не предложил Джонни дать в долг, и очень сомневаюсь, что он делился даже с Кристофером, хоть тот никогда и не нуждался. – Она налила в стаканы еще пунша из кувшина и прогнала любопытную осу. – Джордж уже много лет вдовец. Его жена Марджори умерла от рака. Он держит антикварный магазин в Кенсингтоне, очень модный и очень дорогой, продает всякую чепуховину богатым людям, у которых денег куры не клюют, а вкуса ни на грош. – Джульетт насмешливо фыркнула. – Я, наверно, кажусь завистливой старой клячей. Вычеркните мое последнее замечание.

Люси засмеялась.

– Как вы думаете, Джордж согласится поговорить со мной?

– Не имею представления. С нами он не общается. Может, из-за этого и возникла ссора? Я не верю, что Джонни чем-то расстроил брата, не такой он был человек, но они не ладили, это факт. – Джульетт вздохнула и отхлебнула пунша. Чуть помолчав, она снова откинулась на спинку шезлонга и, подняв очки на лоб, припечатала Люси внимательным взглядом. – Что вас беспокоит? – мягко спросила она.

Люси поразилась. Она не подозревала, что ее минутная задумчивость так очевидна. А она размышляла, стоит ли рассказать Джульетт о ее собственных встречах с Ральфом. Если же стоит, то надо ли признаваться, что у нее в мастерской есть одна из картин Эви, о чем Майк даже не подозревает.

16 октября 1940 года

– У меня для тебя подарок. – Эдди со странной застенчивой улыбкой протянул Эви маленький сверток. – Я понимаю, что очень строг к тебе, милая, и прошу меня простить. Просто ты мне небезразлична. Я всей душой желаю тебе успеха. Ты этого заслуживаешь.

Она со вздохом взяла у него сверток.

– Спасибо.

Они сидели на кухне на ферме Бокс-Вуд и пили чай. Эви вернулась с прогулки в полях вместе с родителями и сотрудником Военного сельскохозяйственного комитета. Он должен был решить, сколько еще полей они могут вспахать теперь, когда крупного рогатого скота у них не осталось.

– Не хочешь открыть? – Эдди взял свою чашку и сделал большой глоток.

Эви вздохнула.

– Конечно. – Она развязала бечевку и осторожно развернула бумагу. Внутри оказалась шелковая нижняя юбка с кружевными воланами.

Эви взяла ее в руки, чувствуя, как нежная прохладная ткань струится между огрубелыми от работы пальцами, и невольно пришла в восторг.

– По-моему, ты достойна поощрения, – улыбнулся Эдди. – Надеюсь, тебе подойдет. Может, поднимемся в твою комнату и примерим?

Их глаза встретились, и Эви уронила юбку на стол.

– Эдди, это очень мило с твоей стороны, но я не могу принять такую вещь. Где ты ее вообще взял?

– Что ты имеешь в виду? – Он выглядел оскорбленным.

– На черном рынке, да?

– Это подарок для девушки, которую я люблю! – Марстон придвинул к ней юбку. – «Кто не любит спрашивать, тому и не солгут»^[15]. – И он постучал пальцем по носу. – Будь хорошей девочкой, Эви, просто получи удовольствие. – Он внезапно снова стал проявлять нетерпение: – И вообще, кто увидит ее под твоим платьем? Это наш секрет. В конце концов, нижние юбки не выдаются по карточкам. Пока еще, во всяком случае! – Он поднял глаза к потолку. – Надень мой подарок, когда в следующий раз пойдешь в деревню на танцы. Может, кто-нибудь заметит, как сверкнут оборки, когда я буду кружить тебя. – Он улыбнулся. – Но никто не узнает, откуда взялась такая юбка, правда? Ладно, я бы еще выпил чашку чаю.

Когда Марстон наконец ушел, Эви отнесла юбку наверх в свою комнату и, всего на мгновение приложив ее к комбинезону и посмотревшись в зеркало, с гневным восклицанием свернула подарок и сунула в нижний ящик комода. Она не позволила Эдди подняться вместе с ней, поскольку поклялась никогда больше не разрешать ему прикасаться к себе. Девушка вынула свой дневник и села с ним на кровать. Между передней обложкой и форзацем она хранила маленькую фотографию Тони – Тони, который больше не хотел ее видеть. Вздохнув, Эви почти против воли поднесла карточку к губам и поцеловала ее, после чего медленно разорвала надвое.

В тот вечер Тони сидел на койке в маленькой комнате, которую делил с другими пилотами с аэродрома Уэстгемпнетт в старом здании фермы Вудкоут, приспособленном под казарму, и заполнял полетный журнал: «Патруль. Сбил вражеский самолет, он упал в воду. Неподвижная мишень. Не мог упустить. Самолет потонул, когда мы возвращались на базу. Сражение в 30 милях от берега».

Заглянул Билл Уэст:

– Поедешь в «Единорога» пропустить по кружке пива?

Внизу кто-то поставил пластинку Глена Миллера, и музыка ворвалась через открытую дверь в комнату.

Тони поднял голову. Он кивнул в ответ на предложение и, завинтив колпачок перьевой ручки, убрал ее, а журнал сунул в шкафчик у койки. В этом баре он познакомился с Эви и потому надеялся, что она может приехать туда с Ральфом. Молодой шотландец закусил губу. Он ужасно скучал по любимой, но ему ясно и четко дали понять: она больше не хочет его видеть. Об этом ему сказал Ральф, а отец Эвелин прислал короткую и немногословную записку с тем же сообщением. Но даже и без этого молчание Эви гораздо красноречивее любых слов говорило, что их роман закончен.

Утром Тони получил от матери письмо, полное восторженных поздравлений с обретением взаимной любви, и теперь ему предстояло ответить, что он поспешил обрадовать родителей. Тони с несчастным видом покачал головой. Самое время поехать выпить.

Среда, 7 августа

– Рад твоему визиту, Крис. – Майк проводил двоюродного брата в гостиную в коттедже Роузбэнк и указал на кресло. – Давненько не виделись.

– Ты знаешь, что она заявилась ко мне? – Кристофер не стал садиться, подошел к окну и встал к кузену спиной. Это был невысокий мужчина приятной внешности, с угловатыми чертами лица и аккуратно постриженными темными волосами. Час назад он позвонил и, мягко говоря, в резкой форме сообщил, что сейчас приедет. – Знаешь, что она проникла в мой дом, напугала Фрэнсис до смерти и без разрешения сделала фотографии картин?

Майк сел на диван и откинулся на спинку, положив ногу на ногу и стараясь выглядеть совершенно расслабленным.

– Люси упомянула, что собиралась побеседовать с тобой, но тебя не оказалось дома, – ровным голосом произнес он.

– И все?

– И что она поговорила с Фрэнсис. О фотографиях речь не шла. – Майк беспокойно поерзал. – Фрэнсис сама сказала, что испугалась? Странно. Люси не кажется мне такой уж страшной.

– Наверно, потому, что ты уступил ее требованиям и выложил ей все, что она хочет. Как и Фрэнсис в итоге. Мне пришлось добиться от жены правды. Она собиралась умолчать о снимках: судя по всему, надеялась оставить это в тайне! Но я всегда понимаю, когда она темнит. – Он сердито глянул на кузена.

Майк задумчиво наклонил голову. Бедная Фрэнсис. Но вслух он произнес другое:

– Я рассказал Люси ровно столько, сколько посчитал достаточным для написания книги. Но с другой стороны, я и не знаю об Эви ничего такого, что следовало бы скрывать. Если тебе что-то известно, Крис, думаю, стоит поделиться со мной. Пока же я не вижу ничего страшного в том, что Люси пишет биографию бабушки. Я считаю, это поможет привлечь внимание к личности Эви. Она была превосходной художницей и до сих пор не получила заслуженного признания.

Он взглянул на Кристофера и с ужасом увидел, что тот побелел как полотно, стиснул губы и буквально источает ярость.

– Тебе нравится, когда тебе днем и ночью стучат в дверь, требуя показать дом, где ты живешь? Тебе нравится, когда посторонние считают, будто имеют право рыться у тебя в шкафах в поисках личных вещей твоих предков? – гневно спросил Кристофер.

– Ну, у таких людей осталось очень мало шансов что-нибудь найти, – небрежно произнес Майк, – после того как ты выгреб все, что тут было.

– Эви оставила вещи мне! – На шее у Кристофера выступили красные пятна. – Я взял только то, что мне полагается по завещанию. И не желаю, чтобы мне докучали дома, особенно фальшивые искусствоведы, которые пытаются навариться за счет моей семьи. – Он почти орал.

Майк улыбнулся.

– Люси не фальшивый искусствовед, – возразил он. – Ее диплом не вызывает сомнения, как и ученая степень. – Ему с трудом удавалось не повышать голос. – Ты так и не назвал мне причины, по которым противишься написанию бабушкиной биографии, Крис. Нежелания привлекать внимание к тому, что ты завладел львиной долей ее наследства, тут явно недостаточно. – Он встал с дивана, не в силах усидеть на месте. – Что ты стремишься скрыть? – Майк прищурился, изучая лицо Кристофера.

– Я пытаюсь защитить семью.

– От чего? – Майку все сложнее было сохранять внешнее спокойствие. – От искусствоведов с длинным носом? Прости, но верится с трудом. Если что-то заставляет тебя темнить, Крис, лучше расскажи, потому что в данный момент твое поведение выглядит неразумным!

– Что тебе известно о портрете из Бокс-Вуда? – резко спросил Кристофер. Он внезапно сел и наклонился вперед, поставив локти на колени и положив подбородок на сцепленные руки. Взгляд его буквально прожигал Майка.

Кузен опасливо рассматривал его.

– Не знаю, о каком именно портрете идет речь.

– О том, который Лоренс Стэндиш купил на аукционе в феврале.

– Лоренс Стэндиш? – повторил озадаченный Майк. Он нахмурился. – Это...

– Да, муж Люси Стэндиш.

Надолго воцарилась тишина.

– Она не упомянула о картине, да? – усмехнулся наконец Кристофер.

Майк покачал головой.

– Насколько я понимаю, полотно погибло в автомобильной аварии вместе с Лоренсом, – добавил Кристофер через секунду.

– Это Люси тебе сказала? – в растерянности спросил Майк.

– Я не встречался с миссис Стэндиш.

– Значит, она сообщила Фрэнсис?

Кристофер категорично покачал головой.

– Я узнал это от одного человека в Лондоне: тот разговаривал с экспертом, с которым Стэндиш собирался консультироваться по поводу портрета. После подтверждения авторства он намеревался выставить картину за солидную цену. – Кристофер холодно улыбнулся. – То есть твоя суперчестная искусствоведша не так уж с тобой и откровенна. Ну надо же. А я-то думал, она все тебе рассказывает.

Майк опешил и долго молчал, но наконец снова сел напротив кузена.

– Раз портрет пропал во время аварии, когда погиб ее муж, вряд ли удивительно, что она о нем не упомянула. Ей, должно быть, мучительно вспоминать об этом.

– Еще бы, такие деньжищи сгорели. Если картина была настоящей – а в этом сомнений мало, потому что у меня есть описание, составленное Эви, – то она стоила десятки, а то и сотни тысяч. Интересно, успели они подтвердить авторство или нет.

Майк возмущенно хмыкнул.

– Ты думаешь только о деньгах?

– В таком контексте – да. Я не знаю этих людей, но они стремились к наживе. И твоя Люси до сих пор не оставила попыток. Открой глаза, Майкл, пока из тебя окончательно не сделали дурака!

– Нет! – Майк наконец собрался с мыслями. – Нет, Люси не стала бы мне лгать. Ты ошибаешься. А вот ей я доверяю.

– Дважды дурак. – Кристофер встал, качая головой. – Ну, мое дело предупредить. И если все-таки, невзирая на мои предостережения, решишь иметь с ней дело, передай, что я намерен обсудить со своим юристом ее незаконное проникновение в мой дом. Он с ней свяжется.

Глава 14

17 октября 1940 года

– Не волнуйся так за него. – Рейчел, сидевшая напротив Эви за кухонным столом, взглянула на девушку. Мать, похоже, успокаивала не только дочь, но и себя саму.

Эви устало улыбнулась.

– Я сегодня молилась, просила Бога присмотреть за ним. – Глаза у нее наполнились слезами. – А я даже не могу поехать на аэродром.

– Ты говоришь о Тони?

Эви удивленно посмотрела на мать.

– Конечно, о Тони! О Рейфи, разумеется, тоже, но Тони тут совсем один... – Слезы неудержимо покатились по щекам.

Рейчел с грустью вгляделась в лицо дочери.

– Жаль, что у вас ничего не получилось, моя дорогая.

Эви сжала кулаки. Чтобы сдержать рыдания, пришлось стиснуть губы, которые кривились в жалобной гримасе.

– Он не любил меня. А я думала, любит. Я ему верила.

Рейчел медленно покачала головой.

– Он любил тебя, Эви, это каждый видел. Но на бедных мальчиков свалился тяжкий груз. Возможно, Тони просто не вынес напряжения. Позже, когда все закончится, – она помолчала, пытаясь справиться с голосом, – возможно, он вернется к тебе. – Рейчел глубоко вздохнула. – У нас есть другие заботы, Эви. Если придут немцы...

– Не придут! ВВС их не пропустят! – сердито завопила Эви.

Рейчел пожала плечами.

– Немцев слишком много, Эви, а наших мало. – Она положила ладонь поверх руки дочери. – Молись. Больше ничего не остается. Ты рисуй, я буду делать все, что в моих силах, на ферме, и каждый должен поступать точно так же: твой отец, Эдди, все. И пожелаем нашим ребятам удачи.

Воскресенье, 11 августа

Майк вошел в галерею Стэндиш сразу после полудня и остановился, осматриваясь. Через несколько минут Робин отодвинул стул и, встав из-за стола в конце помещения, подошел к посетителю:

– Вам помочь или вы предпочитаете ознакомиться с экспозицией самостоятельно?

Майк в глубокой задумчивости разглядывал картину с изображением собора и невольно вздрогнул, услышав, что к нему обращаются. Повернув голову, он увидел невысокого, приветливо улыбающегося человека.

– Вообще-то, я надеялся застать Люси, – заявил он, помолчав.

– Она будет позже. – Робин оглядел гостя.

– Я слышал, у нее здесь есть картина Эвелин Лукас, – произнес Майк после очередной паузы. – Или, по крайней мере, была некоторое время назад. Говорят, она сгорела во время автокатастрофы. Это правда?

Робин напрягся, и его карие глаза сузились за стеклами очков.

– В автокатастрофе погиб муж Люси, – осторожно ответил он. – Что касается того, была ли в машине картина, то мне ничего не известно. А вы друг Люси? – В его голосе появилась резкость.

Майк кивнул.

– Я Майкл Марстон. Она работает у меня в Роузбэнке, в мастерской Эвелин. Может, Люси упоминала об этом?

– Конечно, упоминала. – Робин продолжал пристально разглядывать посетителя. – Не пойму цели ваших расспросов. Почему вы не поговорили о картине с самой Люси?

Майк устало покачал головой.

– Я только что услышал историю портрета. Не понимаю, почему Люси не сказала мне, что он существует.

– Может быть, как раз потому, что его не существует. И никогда не существовало. – Голос у Робина и вовсе стал неучтивым. – Если хотите увидеться с Люси, предлагаю зайти попозже.

Майк долю секунды поколебался, но потом кивнул.

– Хорошо. Я уверен, что это просто недоразумение. – Он направился к двери.

Робин стоял у окна и смотрел, как Марстон медленно идет по улице. Только когда подозрительный посетитель скрылся из виду, Робин вернулся к столу и взял телефон.

– Люси, душенька, кажется, у нас проблемы.

Через десять минут Люси влетела в галерею и бросилась наверх.

– Робин? – Она запыхалась. – Майк сказал, от кого узнал о картине?

Помощник, ждавший ее в кухне, покачал головой.

– Ты не говорила мне, что так и не рассказала Марстону про портрет, – упрекнул он начальницу. – Я ведь мог нечаянно проболтаться.

Люси нервно улыбнулась.

– Мне стыдно, но просто не нашлось подходящего момента. Сам подумай: меня обвиняют в том, будто я занялась биографией Эви ради наживы, и тут я подкатываю к Майку и говорю: а кстати, у меня есть большая картина маслом, которая будет стоить целое состояние, если подтвердится авторство. – Она помолчала. – Но кто ему сказал, что картина была с Ларри в машине? Не понимаю. Кто еще знает о портрете, кроме меня и тебя?

Робин медленно втянул носом воздух.

– Не нравится мне, чем пахнет это дело, Люси. – Он бросил взгляд на дверь мастерской. – По-моему, тебе следует хранить эту картину под надежным замком.

– В галерее есть сигнализация, Робин. Никто просто так сюда не вломится.

– Действительно. Если только не войдет в дверь и не поднимется в мастерскую по лестнице. Раз этот парень твой друг, то что может быть естественнее, чем пригласить его в гости?

Люси ничего не ответила.

– Видимо, тут покопался его кузен, Кристофер. Он как-то разнюхал, что картина существует.

– Или существовала. Майк, похоже, убежден, что она сгорела во время аварии.

– Значит, ему наверняка известно, что ее возили в Лондон на экспертизу к Дэвиду Соломону, – раздумчиво произнесла Люси.

Ассистент понимающе кивнул:

– Друзья в мире искусства?

– Но не очень близкие, раз они не знали, что Соломон заболел и перенес встречу. – Размышляя, она подошла к холодильнику, взяла бутылку вина и, наполнив два бокала, вручила один Робину. – В арт-кругах, конечно, полно сплетен, но я все равно полагала, что существование картины останется тайной, пока Соломон не увидит ее. Он не звонил мне, видимо, из деликатности. Ты ведь пообещал, что мы с ним свяжемся, когда будем готовы, так?

Робин кивнул и отхлебнул вина.

– Что ты скажешь Майку, когда он снова придет?

– Не буду приглашать его наверх. – Люси бросила взгляд на дверь мастерской. – Там даже замка нет.

– Все можно уладить довольно быстро, но не сегодня.

– Предлагаешь мне отрицать существование картины?

– Ты не хочешь показать ее Майку?

Она поколебалась.

– Нет, не стоит. Еще рано.

– Чем дольше тянешь, тем труднее будет признаться. – Робин внимательно посмотрел на свою начальницу.

Люси громко выдохнула.

– Не знаю, как лучше поступить. В конце концов Майк все узнает, но я не хочу показывать портрет прямо сейчас. Не хочу, и всё. Здесь скрыта какая-то тайна, Робин. Мне кажется, Кристофер в курсе дела и стремится помешать мне узнать правду.

Ассистент заулыбался:

– Какой наивный! Он явно плохо разбирается в женской логике, иначе понимал бы: ни одна дама не успокоится, пока не разгадает загадку.

Люси слегка ткнула Робина кулаком в плечо:

– Как будто ты разбираешься в женской логике.

Он усмехнулся сам себе и, сложив руки на груди, прислонился к стене.

– Может, мне выскочить и купить амбарный замок?

Люси отрицательно покачала головой.

– Висячий замок сразу же привлечет внимание. Давай вставим обычный: он не так бросается в глаза. Пока я просто не стану приглашать Майка подняться, а без приглашения он вряд ли сюда проберется. Он же не знает, что там мастерская Ларри. Была.

– Думаешь, Майк отнесется к картине так же, как его брат?

– Кристофер ему не родной брат, а двоюродный. Я не могу предсказать реакцию Майка, Робин. Мне просто нужно время, чтобы обдумать свои действия. Я не собиралась скрывать картину и несколько раз уже готова была начать разговор, но все время оказывалось, что момент неподходящий, а теперь я совсем запуталась. Завралась. Рано или поздно я, конечно, призналась бы Майку, но очень подозрительно, что Кристофер так настроен против меня. Кстати, Ларри всегда считал меня скептиком. – Она печально улыбнулась. – И для скепсиса каждый раз находились веские причины.

Робин отклеился от стены и направился к лестнице.

– Quod erat demonstrandum^[16], – весело прощебетал он. – Я дам тебе знать, когда твой Майк появится.

Люси подошла к раковине и, положив руки на прохладный край, наклонилась вперед и выглянула из окна. Похоже, она упустила свой шанс выпустить биографию Эвелин Лукас. Теперь затея обречена на провал. Если признаться, что картина у нее, Майк больше не будет ей доверять. Если же промолчать, то Люси уже никогда не сможет заговорить об этом. Но какой-то знакомый Ларри купился на историю с гибелью картины. Кто это? Откуда он узнал про настоящего автора портрета? В каталоге было указано, что работа принадлежит кисти неизвестного художника. Единственный, кто мог рассказать о предположениях Ларри Кристоферу, – это профессор Соломон. Больше некому. И если подумать, с чего бы ему держать язык за зубами? Вряд ли Ларри взял с искусствоведа клятву молчать. Но с другой стороны, Ларри собирался встретиться с профессором как раз для того, чтобы подтвердить авторство картины. Наверняка уважаемый эксперт не стал бы распространяться о портрете, не видя его.

Отвернувшись от окна, Люси со вздохом села за кухонный стол и уронила голову на руки; в мыслях была сумятица. Соломон – один из самых авторитетных мировых специалистов в области британских военных художников и занимается периодом Второй мировой войны. Возможно, эта картина значилась в каких-то списках или была в свое время украдена. Присылал ли Ларри эксперту фотографию холста? Может, одного описания оказалось достаточно, чтобы взбудоражить мир искусства и пустить слух об обнаружении ценного полотна? А сообщил ли муж профессору о своих подозрениях относительно второго слоя изображения? Люси не следовало делать расчистку верхнего слоя краски. Дилетантские манипуляции с картиной считались самым страшным из возможных преступлений. Она могла нанести портрету непоправимый ущерб.

Вдруг она услышала из мастерской какой-то звук, похожий на скрип половиц, и обернулась.

– Кто здесь?

Не мог же Майк проникнуть туда. Она отодвинула стул и встала, чувствуя внезапный озноб, хотя на кухне было жарко и душно. Люси оторопело уставилась на дверь мастерской. Если это не Майк, то кто? Люси на цыпочках подкралась к двери и остановилась, прижав к ней ухо и прислушиваясь.

– Ральф? – прошептала она. – Это ты?

Она взялась за ручку двери, и ее проняла дрожь. Потихоньку убрав руку, Люси отошла на два шага назад и обернулась. Она не могла решиться открыть дверь. По крайней мере сейчас, когда Майк, возможно, уже поднимается по лестнице.

20 октября 1940 года

Копаясь на столе в своей мастерской в поисках перочинного ножа, Эви замерла, зацепившись взглядом за картину, где изобразила себя сидящей на воротах, а Тони стоял у нее за спиной. Прислоненный к стене, автопортрет обычно был загорожен другими полотнами, но накануне вечером, когда она перебирала старые работы, оказался впереди. Эви нахмурилась. Нужно снова спрятать картину, пока ее не увидел Эдди.

Девушка подошла, взяла холст и стала рассматривать, держа в вытянутых руках. Изначально Эви собиралась послать портрет матери Тони, но теперь сомневалась, что вообще оставит его. Впрочем, холст можно закрасить и использовать для другой работы. Эви нежно коснулась лица Тони. При мысли о нем сердце болезненно сжималось от тоски. Молодой пилот получился очень похожим. Ей удалось передать его беспечный, веселый нрав.

Девушка перевела взгляд на собственное изображение и нахмурилась. Почему она нарисовала себя такой сердитой? Возможно, уже тогда предчувствовала, что их роман обречен на неудачу. Со вздохом Эви повернула картину лицом к стене и загородила картонными папками.

Вообще-то она поднялась в мастерскую, чтобы заточить карандаши и собрать все необходимое для этюдов. Ей заказали работы с сюжетами из идиллической довоенной жизни на ферме: измученных горем и болью людей утешали сентиментальные мечты. Схватив корзину с мелками и альбомом для зарисовок, Эви сбежала по лестнице во двор.

Старая кобыла Белла выглядывала из стойла. Отец, видимо, привел ее с поля, чтобы запрячь. Эви подошла и ласково погладила лошади нос. Ступив в денник, девушка нащупала на одной из балок позади двери жесткую щетку, которую обычно оставляла там. Лошади будет приятно, если ее почистят, а самой Эви, прежде чем начать рисовать, полезно избавиться от раздражения.

Когда белая густая шерсть на ногах животного стала безупречной, Эви услышала над головой гул самолета и выпрямилась. Утром над фермой развернулся воздушный бой, и позже она видела в небе большой строй истребителей, следующих на запад. Издалека доносился грохот взрывов, но сражение происходило где-то над морем. Теперь же одинокий самолет шел очень низко над землей. Эви толкнула дверцу денника и выскочила во двор, прикрывая глаза и глядя вверх. Она узнала «спитфайр», направлявшийся прямо к ферме. Он пролетел над самым домом, помахал крыльями и, взмыв над холмами, развернулся на юг. Девушка улыбнулась. Может, это Ральф сообщает, что у него все хорошо и он пережил очередную стычку с противником? Или все-таки Тони? От него вполне можно было ожидать такого поступка, но с чего бы ему посылать Эви привет, если он больше не любит ее?

Легкий толчок в поясницу отвлек ее. Лошадь вышла через открытую дверь стойла во двор, недоумевая, почему ее больше не чешут. Эви повернулась и ласково погладила Беллу.

– Это Рейфи подавал знак, что он жив-здоров, – прошептала она в ухо кобыле. – Я уверена, что это был он.

Воскресенье, 11 августа

Было без четверти час. Так и не решившись зайти в мастерскую, Люси уселась на кухне, заплутав в собственных мыслях, и не сразу различила легкий шелест за дверью мастерской. Однако он повторился, и на этот раз Люси обернулась. Встав со стула, она затаила дыхание и прислушалась. Тишину прервал громкий шорох, а затем что-то с грохотом упало на пол. Сначала Люси, парализованная страхом, не могла пошевелиться. Несколько секунд она смотрела на дверь, не смея даже дышать, но потом взяла себя в руки. Не давая себе времени подумать, она подскочила к двери и распахнула ее.

Картина упала с мольберта и лежала около него на полу. В углу полотна на синеве неба появилась глубокая царапина.

Люси ахнула и со страхом огляделась. В мастерской было тихо и спокойно, окна надежно закрыты. Сквозняку, который мог бы уронить картину, взяться неоткуда, да и вообще портрет большой и надежно крепится на подставке, он не мог просто соскользнуть.

– Робин? – прошептала Люси. – Ты здесь? Майк?

Ответа не было.

– Ральф? – срывающимся голосом позвала она. – Ральф, это ты сделал?

Наклонившись, Люси подняла картину с пола и прислонила к ножкам мольберта. Внезапно присутствие призрака стало ощутимым. Здесь кто-то был, он ждал и наблюдал. Люси огляделась, изучая каждый угол, каждую тень. Никого не видно. Между лопатками потекла струйка холодного пота. Бояться нечего, убеждала себя Люси. Это Ральф, брат Эви, он пытается что-то сказать. Не нужно пугаться, совсем не нужно.

– Ральф? – снова прошептала она сухим, хриплым голосом. Руки начали дрожать. – Ральф, это ты? Пожалуйста, поговори со мной.

Молчание.

В мастерской царило неестественное спокойствие. Люси заставляла себя оставаться на месте, хотя все инстинкты побуждали ее бежать.

– Ральф! – снова позвала она. – Пожалуйста. – Она отступила от картины. – Ральф!

Только когда Люси захлопнула за собой дверь мастерской и оказалась на кухне, опираясь на край стола и часто дыша, ее охватила внезапная паника. С рыданиями Люси бросилась к лестнице и слетела вниз в галерею с воплем:

– Робин!

И вдруг резко остановилась. У подножия лестницы стоял Майк.

– Люси? – Он с беспокойством протянул к ней руки. – В чем дело? Что случилось?

У него за плечом маячил встревоженный ассистент: видимо, мужчины разговаривали.

Люси опустилась на нижнюю ступеньку, обхватила руками колени и пролепетала:

– Извините.

Робин с Майком переглянулись. Ассистент сделал шаг вперед и заботливо положил руку на плечо начальницы.

– Все хорошо, Люси, – мягко произнес он. – Я как раз объяснял Майку, что ты плохо себя чувствуешь. Давай ты сядешь сюда, а я принесу тебе воды. – Он взял ее под локоть, поднял на ноги и проводил к своему рабочему столу, где усадил в кресло.

Зубы у нее стучали, Люси не могла сосредоточиться. Она слышала, как Робин побежал по лестнице на кухню за водой. Потом, пока он искал стакан и наливал воду, его не было слышно, затем снова раздались его шаги. Только когда ассистент сунул стакан ей в руки и убедился, что она обхватила его пальцами, Люси подняла взгляд и обнаружила, что Майк сидит в кресле напротив, пристально рассматривая ее.

– Тебе лучше? – спросил нависший над ней Робин.

Люси почти незаметно кивнула.

– Может, вы зададите ей свои вопросы в другой раз? – повернулся ассистент к Майку. – Как видите, она сегодня не в себе.

Люси заметила на лице Марстона нерешительность и выдавила слабую улыбку.

– Извините.

– Ничего. – Он встал. – Желаю вам скорейшего выздоровления. Поговорим, когда приедете в коттедж. Сегодня вечером я возвращаюсь в Лондон, но мы скоро увидимся. Берегите себя, ладно? – Он вышел из-за стола, и на какое-то мгновение Люси показалось, что он собирается наклониться и поцеловать ее в щеку. Однако то ли она ошиблась, то ли Майк передумал. Он кивнул Робину и направился к выходу из галереи.

Когда дверь за ним закрылась, ассистент занял рабочее кресло за столом и наклонился вперед.

– Так что случилось?

Люси устало взглянула на него.

– Картина упала с мольберта.

Робин сощурил глаза.

– Сама собой?

– Я была в кухне и услышала грохот.

– Ясно. – Он помолчал. – Полотно пострадало?

Люси кивнула.

– Царапина. Глубокая. – Женщина отхлебнула воды. – Сначала я подумала, что это сделал ты. Или Майк. – Робин хотел запротестовать, и она подняла руку: – Конечно же, я понимаю, что это не вы. Потом я решила, что это Ральф. Я чувствовала, что в мастерской кто-то есть.

– И перепугалась?

– Конечно. До смерти! – Она снова кивнула. – Потом вдруг мне пришло в голову, что это не похоже на Ральфа, это кто-то другой. И тут я совершенно потеряла разум от страха.

Оба долго молчали, затем Люси продолжила:

– Я не знала, что Майк снова зашел.

– Он кажется приятным человеком.

– Так и есть.

– Но ты все-таки не хочешь рассказать ему о картине.

– Нет. Пока нет. – Люси замотала головой.

Некоторое время она ничего не говорила. Робин терпеливо ждал. Наконец Люси снова подняла глаза.

– У них в семье что-то происходит, Робин. Возможно, когда я прочитаю все дневники, то пойму, в чем дело. Марстоны что-то скрывают, я уверена. И если я хочу стать хорошим биографом, который умеет расследовать загадочные факты, то должна докопаться до правды. – Она устало улыбнулась.

Робин медленно кивнул.

– Ты уверена, Люси? Тебе не кажется, что загадки этой семьи сводят тебя с ума? Разве так уж важно во всем этом разобраться?

– Да. Конечно. Это касается Эви. Мне надо знать о ней все: родственники, мужчины в ее жизни, источники вдохновения. А еще я хочу понять, что именно Ральф стремится мне сказать.

– Но ты же говоришь, что на сей раз в мастерской был не Ральф.

Она опустила плечи и вздохнула.

– Да, не Ральф.

– И что собираешься делать?

Люси едва заметно пожала плечами.

– Не знаю, Робин. Ума не приложу. Выходит, их двое? Два призрака на картине? Может, я все выдумываю? Может, я и правда тронулась? Просто не знаю, что и думать. Могу только методично продолжать исследования. Мне следует сочинять текст, ходить в музеи, галереи и архивы, а я боюсь заглянуть даже в собственную кухню! – Она замолчала и, отчаянно пытаясь держать себя в руках, сделала глоток воды. – Может, позвонить Хью Редвуду?

Робин презрительно фыркнул.

– От него пока было мало пользы.

– Ты не прав. – Люси посмотрела ему в глаза. – Я в курсе, что ты не особенно любишь священников, Робин, – собственно, как и я, – но это по их части. Они знакомы с такими явлениями. Хью – хороший человек. По крайней мере, с ним можно хотя бы поговорить.

– А со мной нельзя? Похоже, ты все еще думаешь, будто это я сбросил картину!

Люси замялась. Мог ли верный помощник так поступить, пытаясь свести ее с ума?

Она улыбнулась. Дурацкое предположение.

– Конечно, и с тобой можно. Мы уже говорим. Но потусторонние явления не по твоей части, Робин. Ты в них даже не веришь.

– Судя по всему, твой викарий тоже не особенно в них смыслит, – огрызнулся он в ответ. – Разве ты не упоминала, что он собирался посоветоваться с епископом?

– Упоминала, но священники изучают связи с загробным миром. Хью знает, что делать. В конце концов, речь не об одержимости злым духом. Мне является несчастный юноша, который погиб в двадцать один год. Или, по крайней мере... – Люси осеклась.

– Или, по крайней мере, раньше ты грешила на него, но теперь думаешь, будто это кто-то другой? – подсказал Робин.

– Можно и так сказать. Я не уверена.

– И он – или оно, чем бы оно ни было, напугало тебя, – напомнил Робин.

– Да. Сегодня появилось что-то новое. Я почувствовала угрозу. – Она снова беспомощно взглянула на помощника. – Присутствие Ральфа ощущается беспокойством и тревогой. Рейчел источает чувство безутешного горя, но тут... – Она не смогла закончить предложение и от бессилия начала размахивать руками: – Я никогда не ощущала такого страха. Поначалу все было спокойно. Я обращалась к Ральфу, как посоветовал Хью, и хотела уже осмотреть картину, чтобы проверить, насколько она пострадала, и вдруг меня стал душить ужас. Я поняла без тени сомнения, что кто-то – нечто – охотится на меня! Бросилась к двери очертя голову и опомнилась только после того, как выбежала из мастерской. Это было... – снова беспомощный жест, – как будто на меня что-то нашло.

Робин немного помолчал.

– Хочешь, поднимемся туда вместе? – предложил он наконец. – Хотя бы осмотрим картину на предмет повреждений.

– Нет! – вырвалось у Люси в тот же миг.

– Может, я схожу один? Когда я бегал за водой, дверь в мастерскую была закрыта. Ты закрывала ее?

– Не помню. Наверно.

– Ладно. Я пойду. – Люси заметила на лице ассистента мимолетное сомнение, но потом вернулась обычная веселая ухмылка.

– Робин... – позвала она и помолчала. – Будь осторожен.

– Я буду чрезвычайно осторожен, душенька, – заявил он. – Я ведь не верю во всякие сверхъестественные штучки. – Он послал ей воздушный поцелуй. – Как говорится, скоро не жди.

Он стал подниматься по ступеням, а Люси сидела, застыв на месте и прислушиваясь к звуку его шагов над головой. Постепенно они стихли. Прошло пять минут. Живот крутило от волнения. Наконец Люси встала, подошла к лестнице и окликнула:

– Робин? У тебя все в порядке?

Ответа не было.

Она положила руку на нижнюю стойку перил и немного постояла; во рту пересохло от страха.

– Робин! – крикнула она громче.

И снова никто не ответил.

Люси сделала глубокий вдох, поставила ногу на нижнюю ступеньку и пронзительно крикнула:

– Робин!

Ей как-то удалось дотащиться до кухни. Дверь в мастерскую была открыта.

– Робин, – еще раз позвала Люси, на сей раз шепотом. Из студии не доносилось никаких звуков. И вдруг ассистент собственной персоной появился в дверном проеме.

– Иди-ка посмотри. – Он поманил ее к себе. – Не бойся. Здесь никого нет.

Сначала Люси не пошевелилась, но наконец заставила себя подойти и заглянуть в мастерскую. Картина снова стояла на мольберте. В остальном все выглядело как обычно.

– Что ты хочешь мне показать? – спросила Люси.

– Картину. Иди сюда. – Робин выглядел не столько испуганным, сколько растерянным.

Люси с трудом заставила себя шевелить ногами. Ассистент открыл световое окно, и в студии было свежо и прохладно. С улицы доносился шум проезжающих мимо машин.

– Что тут? – Она посмотрела на картину и ахнула.

Фигура позади Эви была закрашена синей краской. Люси видела блеск свежего масла, чувствовала его запах, различала грубые торопливые мазки кисти на сухой поверхности.

– Это ты сделал?! – Люси обернулась к Робину с обвинением во взгляде.

– Даже не удостою твой вопрос ответом, – скривился помощник. – Я осмотрел кисти: взгляни, злоумышленник не пользовался инструментами Ларри. Они чистые и сухие. – Он указал на рабочий стол хозяина мастерской.

– Кто-то, видимо, приходил сюда, – хрипло пробормотала Люси.

Робин отрицательно покачал головой:

– Каким образом? Мы не упускали из виду лестницу. Ни на секунду. – Его вдруг передернуло. – Это настоящая краска, Люси. Смотри. – Ассистент поднял палец, и она увидела на кончике синее пятно. – Кто бы это ни сделал, он злится, что молодой пилот снова появился на картине. А главное – твой призрак реален. Это не воображаемая краска и не воображаемая кисть! Вот почему я выглянул в окно: проверял, не мог ли кто-то пробраться сюда по крыше из соседнего дома. – Робин с недоумевающим вздохом покачал головой. – Нереально. Даже Человеку-пауку не удалось бы проделать такой трюк. Я заглянул во все комнаты, но спрятаться тут негде.

– Это было привидение, – тихо проговорила Люси.

– Нет! Прости, дорогая, но тут поработал реальный человек. Иначе и быть не может. И он явно вознамерился испортить картину. Ты права: в семье Лукасов что-то неладно, у них какие-то счеты с этим летчиком, и я помогу тебе докопаться до истины.

Люси все еще изучала картину.

– Спасибо, Робин, мне гораздо легче. Я так испугалась. Почему-то меня утешает, что это дело рук живого человека. – В голосе у нее, однако, еще слышалось сомнение. – Если только ты не ошибаешься.

– Ты думаешь, Майк приходил с целью отвлечь нас? Знаешь, пожалуй, трюк удался. Ты была в полуобморочном состоянии, а я хлопотал около тебя, и мы могли не заметить, как кто-то прокрался в галерею и взобрался по лестнице.

– Над входной дверью зазвонил бы колокольчик. – Мозг у Люси снова заработал.

– Может, его приглушили.

– Это легко проверить.

Словно по сигналу колокольчик внизу звякнул. Они переглянулись, и Робин поспешил к лестнице. Люси немного постояла на месте, потом медленно вышла из мастерской.

Робин вернулся на кухню через несколько минут.

– Две открытки принесли. Дождь начался, я лучше закрою окно. – Он направился в мастерскую и скоро снова появился на пороге, выключая за собой свет. – Мне в голову пришли два соображения. Первое: не хочешь ли ты пожить пока у нас с Филом? Не удивлюсь, если после такого потрясения тебе страшно оставаться здесь одной. И второе: может, перенесем картину? Раз кто-то задался целью уничтожить ее, здесь полотно оставлять небезопасно. Если не хочешь, чтобы его увидел Майк, можно отвезти к нам или поместить в банк – так ведь еще делают? Или найти другое надежное место.

Люси выдвинула стул и села за стол.

– Что делать с картиной, я не знаю. Но мне пора учиться самой справляться со своими страхами. – Однако, несмотря на показную уверенность, она почувствовала укол беспокойства.

Ассистент сел напротив нее.

– Хорошо, тогда другое предложение. Давай мы с Филом ненадолго переедем сюда, а ты отправишься к нам? Неплохой вариант.

– А Фил не будет против?

– Думаю, нет.

20 октября 1940 года

Дадли Лукас стоял в тени амбара и смотрел, как его дочь зарисовывает старую лошадь, терпеливо стоящую между оглоблями. Он с нежностью улыбнулся, наслаждаясь несколькими лишними мгновениями спокойствия перед тем, как выйти на солнцепек.

– Боюсь, мне пора вести Беллу в поле, Эви. Там нужна телега, – угрюмо произнес он. Почему даже вид дочери заставляет его чувствовать себя слезливым глупым стариком? Она такая хрупкая, его девочка, щуплая, с тонкими руками, огрубелыми от работы на ферме, но при этом так ловко управляется с карандашом. – Ты повторишь эскиз в красках?

Она подняла взгляд и кивнула.

– Картина старой Англии, какой она была в счастливые времена. Дэвид Фуллер продает их быстрее, чем успевает просохнуть краска. Я думала, живопись перестанет продаваться во время войны, но, похоже, нет.

– Полагаю, он убеждает покупателей, что это хорошее вложение денег, – мрачновато произнес Дадли.

Ральф сообщил отцу, что Эви известно про долг. «Я должен был сказать ей, папа, – объяснил сын. – Не про Тони, нет. Не дай бог она узнает, что Эдди угрожает ему. Но она должна понимать, почему нам всем следует быть любезными с Эдди».

Любезными! Дадли нахмурился, вспомнив сыновнее немногословное признание угрозы, и начал отвязывать лошадь от кольца в стене амбара. Кобыла с надеждой ткнулась носом ему в карман.

– Больше нет сахара, ласточка. И, боюсь, уже не будет, – вздохнул Дадли, нежно потрепав кобыле гриву, перегнулся через забор и вырвал пучок травы. Лошадь без энтузиазма стала жевать его. – Что-то Эдди в последнее время не видать, – осторожно продолжил отец. Как и Рейчел, он с опаской заговаривал с дочерью о нахальном соседе.

– Он занят, – с горечью бросила Эви. – Никогда не знаешь, когда у него появится время заглянуть. Разве что закончатся картины на продажу. – Она не заикнулась об отцовском долге. Возможно, лучше не упоминать о нем вовсе. Эви закрыла альбом, положила карандаши в стоявшую у ног корзину с принадлежностями для рисования и посмотрела в небо. – Думаешь, они уже закончили на сегодня и вернулись на аэродром? – Не считая того одинокого «спитфайра», небо уже много часов было пустым. – Может, Рейфи отпустят домой на вечер?

Дадли усмехнулся.

– Надеюсь, девочка.

Он тоже посмотрел вверх. Небо было горячим и почти белым от сияния. На юге на горизонте над морем собирались грозовые тучи.

– Наверняка нацисты тоже не любят летать в грозу. – Он взял лошадь под уздцы и стал поворачивать ее к воротам, ведущим в поле. – Иди в дом, посмотри, не надо ли помочь матери. Я вернусь к ужину.

Эви проводила отца взглядом. Щелкая языком, чтобы направлять лошадь, он вышел со двора, легко шагая рядом с кобылой и шепча подбадривающие слова в большое вздрагивающее ухо.

– Тебе письмо, Эви! – крикнула Рейчел из кладовки, когда дочка вошла в дом. – На столе.

Девушка поставила на пол корзинку и подошла к кухонному столу. Взяла конверт и с любопытством уставилась на него, не узнавая почерка. Потом вынула письмо, и солнечный свет, проникавший через заднюю дверь, скользнул по бумаге.

«Дорогая Эвелин, я не могла не написать тебе после того, как получила душераздирающее письмо от Тони. Милая, почему ты разорвала помолвку? Сын был так счастлив, когда сообщал нам с отцом о тебе...»

Эви перевернула листок и посмотрела на подпись: «Бетти Андерсон». На мгновение у девушки появилось желание разорвать письмо, но не хватило духу. Держа послание дрожащими руками, она продолжила читать: «Он так любит тебя, моя дорогая, и мы с его отцом тоже тебя полюбили. Иначе и быть не могло: Тони столько рассказывал о тебе в своих письмах. Пожалуйста, не разбивай ему сердце. Мы видим твою прекрасную душу и благодаря чудесному портрету нашего сына, который ты нам прислала: каждый мазок кисти выдает твою любовь к Тони. Я понимаю, как тяжело тебе, когда он каждый божий день подвергает свою жизнь риску, и мы отдаем себе отчет, что, живя в Суссексе, ты вместе с родителями тоже находишься в постоянной опасности, как и твой брат, но прошу тебя, пожалуйста, милое дитя, не бросай Тони! Когда война закончится, у вас будет прекрасная жизнь, и я надеюсь и молюсь каждый день о вашем благополучии и будущем счастье».

Девушка издала тихий болезненный стон. Сильно закусив губу, она смяла письмо в руке.

– Эви! Что случилось? – Рейчел выглянула из кладовки.

Эвелин покачала головой, не в силах говорить. Слезы лились по щекам. Рейчел подошла и взяла у нее из рук смятое письмо. Расстелив листок на столе, она наклонилась над ним и медленно прочитала. Когда она наконец выпрямилась, в глазах у нее тоже блестели слезы.

– Бедная женщина. Я не знала, что Тони сообщил родителям, будто вы помолвлены.

– Помолвки и не было. По крайней мере, официальной. Лишь мечта.

– Ах, Эви. – Рейчел выдвинула стул и тяжело села.

– Почему, мама, почему он отказался от меня? – неожиданно зарыдала дочка. – Его родители думают, что это я его бросила. Но это Тони прекратил наши отношения.

Рейчел беспомощно смотрела на дочь.

– Не знаю, Эви. – Она вдруг перевела взгляд на дверь, поскольку в проеме возникла тень, и лицо ожесточилось. – Эдди! Мы тебя не ждали.

Эви быстро отвернулась от двери, тыльной стороной руки вытирая слезы.

Эдди вошел в кухню и поставил на стол потрепанный портфель.

– Рад, что застал вас обеих. Извините, что давно не заходил. Я был в Лондоне. У нас в министерстве много дел. Как дела, Эви, дорогая?

Он подошел к девушке и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Эви напряглась, но он словно не обратил внимания.

– Эй, – Эдди коснулся ее щеки указательным пальцем, – ты плакала? Что случилось? – Голос у него стал резким.

– Тебя это не касается, Эдди. – Рейчел встала и, взяв смятое письмо, сунула его в карман фартука. – Поставлю чайник. Нам всем не помешает выпить чаю.

Эви шмыгнула носом и сквозь непросохшие слезы улыбнулась Эдди:

– Как продвигается продажа картин?

– Хорошо. – Он посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом и продолжил: – Что-нибудь слышно от участников комитета? Кажется, они собирались заказать тебе новую картину. Твои работницы на авиазаводе им очень понравились.

– Завод разбомбили через несколько дней после моего посещения, – грустно произнесла Эви. – Бедные женщины. Надеюсь, все они были в убежище. Чертова война! – Она вдруг топнула ногой, потом сделала глубокий вдох и успокоилась. – Я знаю, что комитет был доволен. Мне прислали оттуда письмо.

Эдди кивнул. Он открыл портфель и, вынув стопку газетных вырезок и какую-то коробку, почти застенчиво передал ей.

– Надеюсь, тебе будет интересно. Я сотрудничаю с некоторыми местными газетами: пишу статьи об искусстве и рецензии на местные выставки.

Эви прочитала имя автора в начале статей – Эдвард Марстон – и даты. Эдди, видимо, занимался журналистикой уже давно, но никогда ни о чем подобном не упоминал.

Эви взглянула на него:

– Это прекрасно, Эдди.

Он улыбнулся.

– Я напишу рецензии и на твои выставки, когда они состоятся, Эви. Можешь не сомневаться. – Помедлив, он вручил ей коробку. – Я ни разу не видел, чтобы ты фотографировала, – сказал он, меняя тему. – Не знаю, умеешь ли ты обращаться с аппаратом, но снимки наверняка помогут в сборе материалов для картин. На это, конечно, требуется разрешение, но многие художники используют фото при подготовке к работе. – Он толкнул к ней коробку: – Посмотри. Что скажешь?

Эви нахмурилась, опасливо открыла коробку и, вынув фотоаппарат «Лейка», издала восторженный крик.

– Эдди! Какая прелесть! Мы пользовались фотоаппаратами в колледже, но у меня никогда не было собственного.

Он улыбнулся.

– Я так и подумал. Бери, камера твоя. – Он поколебался. – Ты умеешь ею пользоваться? Научить тебя? Хотя, если у вас были такие в колледже, то ты наверняка справишься.

Лицо у Эви исказилось. Последний раз она видела фотоаппарат в руках у Тони. Он сделал несколько ее снимков перед фермерским домом, обещая послать их матери, но Бетти Андерсон не упоминала их в письме. Возможно, Тони не стал утруждать себя. А может, даже разорвал, как она порвала его карточку.

– Эви? – неожиданно заботливым голосом спросил Эдди. – Что с тобой?

– Ничего-ничего, – вмешалась Рейчел, со стуком опустив чайник на стол. – Можно тебя попросить, Эдди, принести чашки? Ты знаешь, где они. Там, в серванте. – Она выразительно глянула на Эви.

Девушка расправила плечи.

– Спасибо, Эдди. Научи меня, пожалуйста. Я делала фотографии, но никогда не заряжала и не вынимала пленку, а эта модель кажется очень сложной, – кротко проговорила она. Ощутив на себе пристальный взгляд матери, девушка отвернулась. – Утром я делала наброски фермы и лошади. Ты говорил, что комитет хочет увидеть изображения работниц из Земледельческой армии. Там был папа, но я легко могу подставить на его место Пэтси. Я сделаю ее снимок, и не нужно будет отвлекать работницу от дела и просить позировать.

– Отличная идея. – Эдди поставил на стол чашки и потянулся в карман за сигаретами. – Не желаете закурить, миссис Лукас?

Рейчел отрицательно покачала головой.

– Съешь лучше булочку, Эдди, – резко ответила она. – Если сейчас немного перекусить, можно сдвинуть ужин и подождать возвращения Дадли с поля. И еще мне сегодня кормить девочек.

На ферме теперь помогали три работницы: две спали наверху в запасной комнате, а третья устроилась на постой в деревне. На улице внезапно заработал генератор, и дом словно тряхнуло, но небо было чистым.

После чая Эви проводила соседа до машины.

– Очень мило с твоей стороны подарить мне фотоаппарат, – проговорила она, когда они остановились во дворе. На Эдди она не смотрела, а следила за курицами, которые копались в сухой грязи у ворот.

Парень взял ее за руку.

– Всегда пожалуйста, Эви, – хмуро произнес он. – Ты же знаешь, я люблю доставлять тебе удовольствие.

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– Знаю, – ответила она и осторожно высвободила руку.

– Как я и обещал, со дня на день с тобой свяжутся из комитета, – добавил Марстон.

Она издала довольно мрачный смешок.

– Я польщена, но меня так и не включили в официальные списки...

– Подожди немного, солнышко. Обязательно включат. – Он открыл дверцу машины и поставил ногу на подножку. – Там нравятся твои работы. Картину с женщинами на заводе отправят на выставку.

– Что же ты молчишь! – воскликнула Эви.

– Я сам услышал только вчера.

– Куда?

– Пока неизвестно. Возможно, в Лондон.

Художница молча уставилась на него.

Эдди улыбнулся и погладил ее по щеке.

– Ты ведь рада, правда? Наконец-то пришла слава. Как только что-нибудь узнаю, сразу же тебе сообщу. – Он наклонился и торопливо поцеловал Эвелин, потом сел в машину и захлопнул дверцу. – До скорого! – крикнул он на прощание.

Эви проводила взглядом исчезающий в облаке пыли автомобиль и мечтательно повернулась к дому. Мать стояла на пороге и смотрела на нее. Эви вприпрыжку побежала к ней.

– Эдди привез хорошие новости. Комитет военных художников хочет отправить мою картину на выставку. Возможно, в Лондон! – И она сделала небольшой пируэт.

Рейчел улыбнулась.

– Поздравляю, Эви. Это действительно хорошая новость. – Она некоторое время изучала лицо дочери. – Ты ведь не любишь Эдди, верно? – Тревогу в голосе скрыть не удалось.

Эви остановилась как вкопанная.

– Нет! – резко крикнула она. – С тех пор как познакомилась с Тони. – По ее лицу пробежала тень. – Но Тони не хочет быть со мной, а Эдди, похоже, хочет.

– Тебе не обязательно связывать свою жизнь с ним, Эви, – заметила Рейчел. – Ты встретишь еще многих молодых людей, дорогая. У тебя будет богатый выбор. Не цепляйся за Эдди только потому, что он дарит тебе дорогие подарки.

Эви сердито поморщилась.

– Я не собираюсь за него цепляться. У нас с Эдди деловое соглашение.

– Ах вот как это называется!

– Именно так. Он продает мои картины, и у него большие связи в мире искусства. – На мгновение Эви посерьезнела, и мать впервые заметила на лице дочери новое выражение. Зрелое. Твердое. Решительное. – Не волнуйся по поводу Эдди, мама. Я прекрасно знаю, как им управлять. – И она направилась на кухню. – Пойду переоденусь и помогу девушкам, пока не стемнело.

В своей комнате Эви села на кровать с фотоаппаратом в руках. Он был тяжелым, явно дорогим, со сложным механизмом затвора. Девушка аккуратно положила камеру на подушку, подошла к окну и оперлась локтями о подоконник, глядя через двор на поля. Тучи подползли ближе и предвещали непогоду. Самолетов так и не было видно. Противник сегодня сюда не сунется.

Девушка долго стояла и смотрела в окно, потом вдруг повернулась к столу и поискала в ящике бумагу.

«Милый Тони, – написала она. – Я больше не могу. Пожалуйста-пожалуйста, давай поговорим».

В Уэстгемпнетте командир вызвал Тони к себе.

– Небольшое развлечение для тебя, старик. Из Министерства авиации присылают какого-то кадра рисовать портреты героев. Я включил тебя в список.

Тони вздрогнул, как будто его ударили.

– Ну уж нет.

– Увы, приказ начальника авиабазы. Нас не спрашивают. Меня тоже будут живописать. – Он взглянул на Тони. – Я знаю, что все это не очень тактично и все такое, но мы обязаны подчиняться. Эви тут тебе не указ.

– Между нами все кончено. Она уже много дней не приезжает.

– Короче, мы должны выполнять. Мне сказали, что на каждый портрет у этого парня уходит не больше пары часов.

Тёрпсу Орду^[17] было чуть за пятьдесят. Он усадил Тони на табурет в большой комнате старого дома, служившего теперь казармой, и взял в руки альбом и уголь.

– Итак, вы один из немногих избранных. – Он был приветлив, и Тони расслабился. – Мне сказали, что ваша девушка тоже занимается живописью.

Тони угрюмо кивнул.

– Она рисует по заказу Комитета военных художников. – Не было смысла уточнять, что она его бывшая девушка.

– Повезло. Надо понаблюдать за ее работами. – Тёрпс взял кусок белого мела и начал наносить на рисунок полосы. – Трудно рисовать ваши портреты, ребята. Стоит их закончить, как вам вручают новые медали. – Он уставился на Тони через стекла очков.

Тот, смущенный, покачал головой.

– Мне-то вряд ли.

– Какой скромник. – Тёрпс осклабился и подмигнул ему. – И все-таки давайте оставим свободное место на мундире. Я, знаете ли, рисую только самых лучших, и маленькая птичка мне начирикала, что вас, юноша, ожидает награда.

Глава 15

Воскресенье, 11 августа, вечер

Люси стояла у стола около окна. Уже минут десять назад она положила трубку телефона, но до сих пор смотрела на освещенный шпиль собора, который возвышался над крышами домов на противоположной стороне улицы. Дозвониться до Хью не удалось. Но еще до того, как Робин ушел, она оставила викарию сообщение, умоляя приехать. Теперь оставалось только ждать от Редвуда вестей.

Она бросила взгляд через плечо на дверь гостиной. Люси закрыла ее за собой, а в находящейся через площадку кухне оставила верхний свет и тихо бубнящее радио.

Она беспокойно походила туда-сюда по комнате, затем наконец села за стол и придвинула к себе стопку папок. Она еще не решила, что скажет Майку, и потому терзалась дурными предчувствиями. Так не хотелось разрушать их отношения! Люси вдруг рассердилась сама на себя. Нет у них никаких отношений: они, скорее, коллеги, работающие над одним проектом. Но, как ни назови их партнерство, испортить его все равно было жаль. Поначалу общение строилось на взаимном полном доверии, а теперь загадочный Кристофер угрожал разрушить его на корню. Нельзя этого допустить. Со вздохом Люси отодвинула папки с документами и открыла журнал Тони Андерсона. Того Тони, чье лицо было стерто с портрета Эви. Можно ли вообще быть уверенной, что на картине изображен именно он? Нет. Конечно нет. Точно тут не скажешь. Люси осторожно пролистала журнал на случай, если между страницами заложены фотографии, и обнаружила несколько листков бумаги, которых раньше не заметила. Сложенные записки, пара чеков в конце журнала, явно положенные туда для сохранности, и письмо на тонкой голубой бумаге. Люси развернула его, и у нее перехватило дыхание.

Люси уставилась на хрупкий листок бумаги. Его сворачивали и разворачивали столько раз, что он распадался на сгибах. Интересно, Тони в итоге пришел на свидание? Или приехал на ферму? Они поругались?

От звука дверного колокольчика внизу Люси вздрогнула. Она взглянула на наручные часы: было почти девять.

Когда она открыла дверь и впустила Хью, викарий выглядел изнуренным.

– Извините, что так поздно. Служба. Пришлось ехать в больницу, – пояснил он, поднимаясь следом за ней по лестнице, – но у вас был такой безутешный голос, что я постарался прийти как можно скорее.

Проводя гостя на кухню, Люси почувствовала укол вины.

– Простите, пожалуйста, мне и в голову не пришло, что вы так заняты. Когда я звонила, было еще не поздно, – стала оправдываться она.

Он положил ладонь на ее руку.

– Неважно. Я не жалуюсь. – Викарий улыбнулся. – Просто волновался, что вам пришлось так долго ждать одной. Мне показалось, у вас случилось что-то серьезное.

– Да. – Люси покосилась на дверь мастерской. – Пойдемте, я покажу.

На пороге она остановилась, сделала глубокий вдох и только тогда протянула руку к выключателю. Подойдя к стоящей на мольберте картине, Люси застыла как вкопанная.

– Что такое? – спросил Хью. Он вгляделся ей в лицо и, проследив за ее взглядом, повернулся к картине. – Проблемы?

Она медленно покачала головой и бесцветно произнесла:

– Нет, никаких.

Ни царапины, ни свежей краски на портрете не было. Лицо молодого летчика веселее прежнего выглядывало из-за плеча Эви.

– Весь угол портрета был порван, – прошептала она, – а лицо парня закрашено. – Люси дрожащим пальцем указала на полотно. – А тут появилась царапина. Я нашла полотно на полу. – Хозяйка галереи еще некоторое время смотрела на холст, потом повернулась к викарию: – Здесь был мой ассистент Робин. Пусть подтвердит. Он все видел и помог мне поднять картину. А дотронувшись до нее, испачкал палец свежей краской. – Люси подошла к полотну и пристально осмотрела его. – Мазки положили так безжалостно, что я испугалась. И Робин тоже. Мы решили, что в дом кто-то пробрался, Хью, какой-то злодей, который влез через крышу или проскользнул снизу, из галереи. Кто-то намеревался испортить картину или, по крайней мере, изображение молодого человека. Но теперь...

– Теперь? – ласково откликнулся викарий.

– Ничего такого, верно? Будь это дело рук человека, он не смог бы вернуть все как было. И вообще, – Люси беспомощно взглянула на Хью, – это был не Ральф.

– Почему вы уверены, что это не Ральф?

– Я бы поняла, почувствовала. Сегодня было все иначе... – Она помолчала. – Совсем другое чувство, – прерывающимся голосом повторила она. – Как будто... – Голос снова надломился. – Поэтому Робин предлагал переночевать сегодня у меня. Я ужасно испугалась.

Хью немного подождал.

– Как будто что? – подтолкнул он ее к продолжению.

– Словно это был другой призрак. Не знаю, как еще объяснить. Ральф нервный, беспомощный, разочарованный. А этот дух злой, сильный и грозный.

– Вы уверены, что это мужчина?

Люси кивнула. Повернувшись к викарию спиной, она снова приблизилась к картине и закусила губу.

– О да, совершенно уверена. Женщина на такое не способна.

Редвуд посмотрел на нее с сомнением, но придержал свое мнение при себе.

– Значит, вы испугались? – мягко спросил он. – А как отреагировал Робин?

– Я же говорю: он считает, что это дело рук человека, а не призрака. И его друг Фил с ним согласен.

– И при этом они оставили вас здесь одну?

– Не совсем. Робин ушел только после того, как я позвонила вам. – Она наконец отвернулась от картины и застенчиво улыбнулась Хью: – Я заверила, что вы уже в пути, иначе ассистента было не выгнать.

– Извините, что я так задержался.

– Не страшно. В гостиной мне ничто не угрожало.

– Там вы не чувствовали постороннего присутствия?

– Нет.

Они оба помолчали, потом Редвуд испустил протяжный вздох.

– Я помолюсь за упокой души нашего призрака. Это все, что я могу сделать, Люси. Хотите поприсутствовать?

Она помотала головой.

– Лучше поставлю пока чайник.

Хью улыбнулся.

– Ну и хорошо. Я скоро к вам присоединюсь.

На пороге Люси чуть помедлила. Почему бы ей не остаться? Почему не поддержать викария в тихой молитве, даже если Люси сомневается в ее действенности? Но стоит ли? Ее присутствие может ослабить убеждения самого Хью.

Но если она не верила в его способности, зачем тогда позвонила?

Зачем вызвала викария, если в глубине души соглашалась с Робином, что это дело рук реального человека, который старается подставить ее? Кто-то хочет вынудить ее бросить исследование и не привлекать внимания к Эви. Пытается напугать Люси до смерти. Например, Майк или, что более вероятно, Кристофер.

Поморщившись в замешательстве, Люси вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь мастерской. В кухне она налила воды в чайник и усилила звук радио, чтобы не слышать происходящего за дверью.

Вдруг до нее донесся крик, а затем звук падения. Послышались быстрые шаги, и кто-то отчаянно стал цепляться за ручку двери. Поначалу Люси застыла от ужаса и не могла двинуться, но потом все же бросилась к двери и оказалась рядом как раз в тот момент, когда та распахнулась и Хью пулей вылетел из мастерской. Лицо у него было пепельного цвета. Повернувшись, он с трудом прикрыл дверь, затем, шатаясь, дошел до стола в кухне и опустился на стул. На лбу у Редвуда блестели капли пота. Викарий положил перед собой на стол дрожащие руки и сцепил пальцы. Люси не могла понять, молится он или пытается успокоиться.

– Что случилось? – прошептала она.

Хью покачал головой.

– Он не стал ждать моих действий: схватил картину и швырнул ее в меня. Я почувствовал дуновение ледяного воздуха, не мог дышать: чьи-то руки сдавили мне горло!

От лица у Люси отлила кровь.

– Вы правы, – продолжил Хью, – это мужчина, сильный мужчина. Дорогая моя... – Он вдруг взглянул на Люси с таким состраданием, что она чуть не заплакала. – Простите, но ваш случай лежит за пределами моего опыта и возможностей. Необходимо связаться с епископом. Здесь нужен человек, который обучен искусству избавления от бесов. У меня таких сил нет. – Он устало отодвинул стул и встал. – Соберите, пожалуйста, вещи и поедемте со мной. Моя жена приготовит вам постель, а утром мы обсудим ситуацию с людьми, которые понимают в общении с потусторонним больше меня. Я проявил гордыню и излишнюю самоуверенность, когда думал, что смогу справиться сам. Одно дело молитва о заблудшей душе, а совсем другое – столкновение со злым и мстительным духом.

Мгновенный ответ Люси был продиктован неосознанным отрицанием опасности:

– Я не могу покинуть галерею.

– Очень даже можете. Заприте все двери, оставьте свет, включите сигнализацию. Сюда никто не попадет.

– Тот, кому надо, попадет, – дрожащим голосом возразила она. – Я позвоню Робину и попрошу его вернуться вместе с Филом. Пожалуйста, не сообщайте ничего епископу. Это мои трудности. Я думала, вы сумеете мне помочь, но не хочу больше никого привлекать.

– Я должен доложить в епископат, Люси.

– Нет! – к собственному удивлению, крикнула она. – Я запрещаю вам! – Во внезапно наступившей тишине она помолчала. – Возможно, это не призрак, Хью. Не стоило вас вызывать. По-моему, меня кто-то пытается напугать. Я не стану вмешивать церковь. Будь тут потусторонние силы, вы бы смогли избавиться от них, отправили бы их восвояси. Но раз вам не удалось, значит, это не пришелец из другого мира. Пожалуйста, уходите. Прошу вас. – Люси понимала, что ее слова лишены здравого смысла, а то и слегка безумны. Она сжала губы. – Извините, но я действительно хочу остаться одна. Кто бы это ни был, как бы он ни вытворял свои фокусы, вы лишь раззадорили его. Стало только хуже.

– Люси, дорогая моя! – Хью смотрел на нее мученическим взглядом. – Я не могу бросить вас здесь. Это немыслимо. Поедем со мной и обсудим происшедшее с моей женой. Можете вы сделать хотя бы это? У моей супруги очень сильная интуиция, гораздо сильнее, чем у меня. Поверьте, она не имеет отношения к церкви. Собственно, она относится к ней с таким же скепсисом, как и вы.

Люси помотала головой.

– Нет. Спасибо, Хью, но я не поеду. Пожалуйста, уходите.

– Я не могу вас оставить. Позвольте мне хотя бы переночевать здесь.

Она чуть не топнула ногой от досады.

– Дневной свет ни от чего не спасает. В темноте страхи действительно обостряются, но тот неизвестный был здесь и среди бела дня, когда светило солнце. Пожалуйста, просто уйдите.

– Тогда позвольте мне подождать, когда приедут ваши друзья, – взмолился Хью. – Раз вы считаете, что всему виной реальный человек, тем более вам не стоит быть одной.

– Не нужно. При необходимости Робин и Фил примчатся в один момент. Я бы предпочла, чтобы вы ушли. – Ей внезапно отчаянно захотелось выставить Редвуда из дома. Если он останется, то не исключено столкновение с тем, кто в мастерской. Призрак или человек, он был слишком страшным, чтобы рисковать.

Хью встал. Бросив через плечо взгляд на дверь студии, он отошел от стола и медленно задвинул на место стул.

– Простите, что я вас подвел. Помните, Люси: здесь потерпел неудачу мой профессионализм, а не Божья сила.

Люси скривила губы.

– Знаю, вы сделали все, что могли, и не виню вас. Спасибо за визит.

Священник еще немного подождал, словно надеялся, что она передумает, а потом со вздохом двинулся к лестнице. Люси стояла не двигаясь, пока он медленно спускался, прислушивалась к его шагам, направлявшимся к двери галереи. Звякнул колокольчик, дверь хлопнула. Затем воцарилась тишина.

Люси закрыла лицо руками. Она не могла думать трезво. Она вообще не могла думать. Зачем она отослала викария? По крайней мере, он мог составить компанию. Она хоть была бы не одна. Оглянувшись через плечо, Люси прошла в гостиную, где не бросалась в глаза живым укором закрытая дверь в мастерскую, взяла телефон и набрала номер Робина. Звонок переключился на голосовую почту.

– Проклятье!

Она попыталась позвонить на мобильный ему, потом Филу, оба раза безуспешно. С отчаянием она бросила взгляд на часы.

Была всего лишь полночь, и оставалось только держать себя в руках.

В коттедже Роузбэнк царила темнота. Машины Майка на обычном месте не было, и по стационарному телефону Люси не дозвонилась. Видимо, он вернулся в Лондон. Коттедж казался достойным убежищем, а у Люси в кармане лежали ключи. Она осторожно открыла входную дверь и заглянула внутрь. Внутри стояла тишина; привычный запах мастики, цветов и старого дерева окружил Люси, как только она вошла в коридор и бесшумно закрыла за собой дверь. Щелкнув выключателем, она с облегчением вздохнула, словно очень долго задерживала дыхание. Если здесь и живет призрак, то это Эви, а она защитит Люси.

Спать наверху она постеснялась, а потому стянула старый клетчатый плед со скамьи в спальне, удивляясь, как он выжил в вихре лихорадочной модернизации, затеянной Шарлоттой, и укрылась им, устроившись на диване перед камином. Утомленная событиями этого вечера, уснула она мгновенно.

22 октября 1940 года

Эви внезапно проснулась и уставилась в темноту комнаты. Снова послышался резкий стук в стекло. Выскользнув из кровати, девушка на цыпочках подошла к окну, раздвинула светомаскировку и выглянула в ночь. Во дворе стоял человек и смотрел на нее.

– Тони! – Она бросилась к двери, прошлепала босыми ногами по ступеням и побежала по коридору, ведущему к кухне. Распахнула заднюю дверь и вышла.

– Тони? – прошептала Эвелин.

Он появился из-за угла и остановился, увидев ее в белой ночной рубашке и разутую.

– Эви!

Через мгновение он сжимал ее в объятиях.

– Что ж ты не вошел? – прошептала она, когда наконец смогла говорить. – Ты же знаешь: задняя дверь никогда не закрывается.

– Боялся наткнуться на твоих родителей.

– Они спят, дурачок. К вечеру оба так устают, что могут спать даже под вой сирены!

Она молча взяла его за руку и потащила в дом; приложив палец к губам, провела по темной кухне к лестнице и наверх в свою комнату. Когда они оказались там, девушка закрыла дверь на замок, и влюбленные долго стояли обнявшись, ничего не говоря и не двигаясь. Эви первая пошевелилась. Чуть отодвинув Тони, она стала снимать с него куртку. Потом быстро расстегнула ему рубашку и принялась за брюки.

– Эви, – пробормотал он, – ты уверена?

Она прижала палец к его губам, чтобы заставить замолчать, и решительно продолжила раздевать любимого. Потом потянула к кровати.

Прошло много времени, прежде чем они, растрепанные и хихикающие, вынырнули из-под пухового одеяла.

– Я не могу остаться, Эви. Тревогу могут объявить еще до рассвета, – прошептал Тони. – Иногда гансы высылают разведчиков перед дневным нападением. – Он провел рукой по ее животу к груди. – Ненаглядная моя, как я по тебе скучал.

– Так почему же ты бросил меня? – Она перекатилась к краю кровати и села, набросив на плечи одеяло и нащупывая спички, чтобы зажечь свечу: это менее рискованно, чем включать верхний свет. Теперь девушка внезапно задрожала.

– Я не бросал. Эви, поверь мне, это произошло не по моей воле. – Он положил руку ей на плечо. – Милая моя, я бы никогда тебя не оставил. – Он вылез из постели и потянулся за одеждой. – Решение исходило не от меня, любимая. Со мной поговорил Ральф. Сказал, есть причины, по которым мы не можем быть вместе. – Он застегнул ремень, сел рядом с Эви и обнял ее за плечи. – Я ничего не понимаю.

– Ральф тебе так сказал? – чуть помолчав, спросила Эви.

Тони кивнул и добавил:

– А твой отец прислал мне записку.

О боже! Ральф. Эдди. У Эви поникли плечи, когда она вспомнила об отцовском долге. Повернувшись к Тони, она обхватила его и сцепила руки за спиной. Теперь Эви все поняла, но не могла рассказать ему, как бы сильно ни хотела. По крайней мере, сейчас. У нее нет права выдавать чужой секрет.

– Я люблю тебя, Тони. Я никого еще так сильно не любила, – прошептала она.

Молодой шотландец тихо засмеялся.

– Заявила девушка с большим жизненным опытом.

Она захихикала.

– Достаточно большим, чтобы понять: ты для меня единственный.

– Рад слышать.

– Но Ральф прав: надо хранить нашу любовь в тайне. Пока. И мне следует некоторое время держаться подальше от Уэстхемпнетта.

Тони хотел было возразить, но передумал и кивнул. Он нежно откинул с Эви одеяло и зарылся лицом между ее грудей. Они посидели так несколько мгновений, потом Тони встал.

– Мне пора, милая.

Она кивнула, кусая губу. Ему и так нелегко, не хватало еще, чтобы она устраивала сцены.

– Как ты добрался сюда? – прошептала она. – Я не слышала Эсмеральду.

– Я не решился шуметь и прикатил на велосипеде. Не волнуйся. Я быстро доберусь. Билл прикрывает меня, а парни у ворот будут смотреть в другую сторону, когда я прошмыгну назад. – Летчик наклонился и поцеловал ее.

Они на цыпочках спустились по лестнице и задержали дыхание, когда одна ступенька заскрипела у них под ногами. Эви проводила Тони на улицу, прошла с ним через двор и остановилась у ворот. Он перепрыгнул через них и вытащил спрятанный в зеленой изгороди старый велосипед.

– Скоро увидимся, любимая, – прошептал он.

Развернув велосипед, Тони чуть провел его вперед по дороге, затем перекинул ногу через седло и изо всех сил налег на педали. Скоро он исчез из виду.

В супружеской спальне фермерского дома Рейчел услышала щелчок осторожно закрываемой задней двери и быстрые шаги по коридору и вверх по лестнице. Она улыбнулась. Значит, роман возобновился. Только бы Эви была осторожна. Лежащий рядом Дадли застонал и повернулся на бок.

– Что там? – пробормотал он. – Кто-то пришел?

– Никого, – прошептала ему жена. – Просто ветер. Спи. Утро уже скоро.

Понедельник, 12 августа

– Люси! – Голос проник в беспокойный сон и постепенно разбудил ее. – Что вы здесь делаете?

Около дивана стояла Долли, в изумлении глядя на гостью. Люси медленно села, удивляясь, как затекло все тело, и не сразу поняла, где находится. Потом она все вспомнила: галерею, картину, неудачу Хью, Майка – и со стоном посмотрела на часы. Начало девятого. Заминка дала ей время придумать оправдание своего самовольного присутствия.

– Не знаю, как это произошло. У меня появилось много дополнительной работы, и я внезапно почувствовала такую усталость, что решила прилечь на несколько минут. Ах, Долли, извините. Какой кошмар. – Она спустила ноги с дивана и встала, расчесывая пятерней рассыпавшиеся по плечам волосы.

Долли посмотрела на нее с недоумением, но лишь сказала:

– Идите умойтесь, а я пока сварю кофе. Я приехала сегодня, чтобы восполнить день, который брала на посещение стоматолога. – Она подхватила свои сумки и пошла на кухню, где Люси спустя десять минут присоединилась к ней.

– Суматошные выдались выходные, – произнесла она в свое оправдание. – Я видела Майка – он приходил в галерею, – потом, чуть позже, приехала сюда, надеясь снова с ним встретиться, пока он не уехал в Лондон, но его уже не было, и я зашла в мастерскую кое-что доделать. Наверно, хотела сварить себе кофе, чтобы хватило сил добраться до дому, и меня сморило. – Она с невинным видом улыбнулась Долли.

Домработница лишь кивнула.

– Хотите тостов?

– Да, если можно.

– Мистер Майкл приходил поговорить с вами о Кристофере и о том, что тот ему сказал? – спросила Долли. Она стояла к Люси спиной и собиралась резать хлеб.

Люси похолодела. Значит, Майк поделился своими мыслями с Долли.

– Да. – Смысла лгать больше не было.

– И у вас действительно есть картина Эви?

Люси хотела было запротестовать, но потом медленно кивнула. К чему скрывать? Теперь все выйдет на поверхность.

– Не знаю, – честно сказала она. – Мы надеялись, что да. Мой муж считал, что ее авторство вероятно. А потом случилась авария.

– И картина сгорела. – Долли, видимо, восприняла домысел как факт. – Потому вы и заинтересовались творчеством Эви?

Люси замялась.

– Не совсем. Я и раньше занималась военными художницами, но картина заставила меня обратить особое внимание на Эви, тут вы правы.

Настало время признаться, что картина сохранилась и находится в галерее в Чичестере. А еще Люси, кажется, навещает призрак, который вчера ночью выгнал ее из собственного дома. Однако она почему-то не нашла сил выложить все это, а только потянулась за кофейником и налила себе вторую чашку крепкого черного кофе.

– Майк разозлился, что я не рассказала ему о портрете, – призналась она наконец. – Но подходящего момента как-то не представилось. К тому же авторство картины не подтверждено. Она очень отличается от других работ Эви, которые я видела. – Все это было правдой.

Может, Долли и заметила, что она говорит в настоящем времени, но ничего не сказала, и Люси вдруг задумалась, существует ли портрет до сих пор. Накануне вечером она больше не входила в мастерскую. Призрак – если это был он – швырнул портрет в Хью (по крайней мере, если верить священнику), и тот сразу убежал. Если же в студии был человек – Кристофер Марстон или даже Майк, затеявший странную игру, чтобы зачем-то избавиться от картины, – в некотором смысле все еще страшнее. Возможно, полотно уже уничтожено. Люси задрожала, чего Долли уже не могла не заметить.

– Что с вами, дорогуша? Надеюсь, не простудились ночью. Вижу, вы не забыли накрыться старым пледом Эви.

Люси покраснела.

– Наверно, я замерзла и спросонья стала искать чем укрыться. Меня немного знобит.

– Тогда вам лучше поехать домой и лечь в постель, – твердо произнесла Долли. – Вы же не хотите заработать воспаление легких, правда?

Когда Люси вышла из машины и толкнула дверь галереи, та была открыта. Робин сидел за столом и что-то писал в журнале учета продаж. Он посмотрел на начальницу через очки для чтения, снял их и отложил.

– Так, душенька, и что же случилось?

Она уронила сумку на пол около стола и повалилась в кресло.

– Призрак выгнал меня из дома. Хью не справился.

Робин откинулся в кресле и стал внимательно разглядывать ее.

– Ты был наверху? – спросила Люси, не дав ему и слова сказать.

– Конечно. Искал тебя.

– И там все в порядке?

– Да, если не считать того, что ты повсюду оставила свет.

– А в мастерскую заходил? – Она услышала в своем голосе напряжение.

Ассистент не отводил от нее взгляда.

– Ну да.

– И картина повреждена?

– Нет.

– Нет?

– Ни слоя свежей краски, ни царапин.

– И она стояла на мольберте?

– А где еще ей быть?

Будь это Кристофер, он бы забрал полотно, верно? Или в студию наведывался Майк? Вечно эта мыслишка вертится на задворках сознания: может ли это быть Майк? Но он вряд ли поступил бы с ней так жестоко. Или она себя обманывает?

Но ни Майк, ни Кристофер не стали бы рисковать и портить ценное полотно. А ужасающая зловещая сущность, которая была здесь вчера вечером, ничуть не заботится о сохранности картины. Призрак хотел остановить Люси, напугать. Что ему нужно на самом деле?

– Он... кто-то... что-то... бросило картину в Хью. Треск был такой, как будто подрамник раскололся. Потому я и сбежала.

– Редвуд бросил тебя здесь одну?

– Да нет, он настаивал, чтобы я переночевала у них с женой. А я... я ему нагрубила. Он признался, что не в состоянии справиться с этим явлением и придется вызывать отряд набожных охотников за привидениями, а я запретила. Ужасно обошлась с бедным викарием. Потом я пыталась позвонить вам с Филом, – добавила Люси и виновато взглянула на Робина. – Я не знала, что делать, и подумала... – Она помолчала. – А вдруг за этим стоят Майк или Кристофер? Если ты прав и призраков не существует, то ими кто-то притворяется, но в любом случае у меня не хватило духу здесь остаться, и я поехала в коттедж Роузбэнк.

– Что?! – Ассистент, не веря своим ушам, вытаращил на нее глаза.

– Я знала, что Майка там не будет, – после паузы объяснила Люси. – Помнишь, он говорил, что возвращается в Лондон. Сначала я на всякий случай позвонила. Мне было невыносимо оставаться здесь!

– А если за всем этим спектаклем стоит Майк? – мрачно спросил Робин. – Значит, он может быть опасен. И все же ты поверила, что он уезжает в Лондон.

Люси со вздохом убрала с лица волосы. Голова раскалывалась.

– Я плохо соображала.

– Определенно. – Робин громко выдохнул и наклонился вперед, постукивая карандашом по столу. – И что теперь?

– Не знаю. – У Люси вдруг подступили слезы.

– Сдается мне, – протянул наконец Робин, – что ты разворошила осиное гнездо. И возможно, не только в современности, но и в прошлом! – недовольно добавил он. – Впрочем, сомневаюсь, что Марстоны на такое способны, Люси. Ведь странности начались еще до того, как они узнали о картине. Если же это розыгрыш, то невероятно хитроумный. Я обыскал мастерскую и убедился: туда никто не мог проникнуть.

– То есть ты хочешь сказать, что, по-твоему, хулиганит все-таки призрак? – Люси подняла на помощника жалкий взгляд.

– Я хочу сказать, что дело приобрело нешуточный оборот. Ты... вернее, мы не сможем справиться самостоятельно.

– Если это призрак, я не хочу, чтобы церковь вмешивалась.

– Даже Хью?

Люси откинулась на спинку кресла.

– Хью не похож на других викариев, которых я встречала, – например, того, что устраивал похороны Ларри. Мне нравится Редвуд, и я ему доверяю. – Она уныло сгорбилась. – Он добрый человек и сделал все, что мог. Просто ему такое не по силам. Когда я поняла, что викарий не сумеет справиться с призраком, то запаниковала и прогнала его. – Она поискала в кармане платочек. – Тогда я и решила, что, может, никакого призрака вовсе нет, а Марстоны разыграли представление. Мне даже хотелось в это верить. – Она умоляюще взглянула на Робина.

– Если тут замешаны Марстоны, нам нужно обратиться в полицию, Люси, – тихо произнес тот. – Но вряд ли дело в них, подумай сама. Может, братья и сердятся на тебя, может, их по какой-то причине бесит твое исследование и они хотят помешать ему, но как им удалось бы проникнуть в запертую комнату на втором этаже и показывать фокусы с исчезающим слоем краски и летающими холстами! – Он взял подругу за руку. – Так что, с одной стороны, ты здорово завела этого Кристофера и попутно оттолкнула Майкла Марстона. Но с другой – тебя осаждает какое-то непонятное явление. Что бы это ни было, нельзя оставаться в доме, где летают холсты, хлопают двери и масляная краска сама собой размазывается по портрету. Ну же, Люси, посмотри правде в глаза! Ты не в состоянии справиться в одиночку. Тебе надо сменить место жительства и обратиться к профессионалам.

27 октября 1940 года

Ожидая в предрассветных сумерках своей очереди на взлет, Тони улыбался сам себе. Он почти не спал после встречи с Эви и забрался в койку в казарме уже засветло, но после побудки большая кружка крепкого черного кофе и сигарета достаточно взбодрили его, чтобы молодой шотландец чувствовал себя на верху блаженства. Когда звено А с ревом пронеслось по траве и поднялось в небо над шпилем Чичестерского собора, появившегося из утренней дымки, и повернуло на восток, Тони издал радостный клич.

– Эскадрилья следует курсом сто двадцать, высота пятнадцать, – затрещал в наушниках голос диспетчера.

Тони глянул в сторону и увидел, как техник Билли, поравнявшись с ним, показывает большие пальцы, в то время как первые лучи восходящего солнца коснулись крыльев истребителя и заблестели на плексигласовом фонаре у пилота над головой.

– Примерно сто пятьдесят головорезов приближаются к Уортингу на высоте восемнадцать. Мерзавцы сегодня проснулись рано. Давайте зададим им трепку! – снова затрещал голос в наушниках.

Тони улыбнулся. Он глянул на Билли и ответил ему тем же приветствием, потом самолеты поднялись в воздух и повернули к югу, удаляясь от меловых скал Суссекса и набирая высоту над все еще темным морем.

Позже тем же утром Ральф пил чай с газетой в руках, сидя в потертом старом шезлонге около барака в Тангмире, пока его самолет заправляли топливом. К нему подошел Алан Рид.

– Ну и бойня была сегодня! Три вражеских самолета сбиты, но два наших повреждены. – Он схватил стул и сел рядом. – Один из них Тони Андерсон.

Ральф с тревогой поднял взгляд.

– Он ранен?

– Слегка задело. – Алан поджал губы. – Пластырь и хороший механик всё исправят. – Он устало потер лицо ладонями. – А кстати, Тони еще интересуется твоей сестрой?

Ральф покачал головой:

– Нет. Кажется, между ними все кончено. А что?

Рид нахмурился.

– Между нами. – Он наклонился вперед, поставил локти на колени и понизил голос: – До меня дошли слухи, что у Тони есть враги, и я имею в виду не гансов.

– Что?

Алан достал из нагрудного кармана тужурки пачку сигарет, передал одну сигарету Ральфу и протянул зажигалку.

– Мне сказали по секрету, что кто-то стрелял по своим. Официального доклада не было, но наблюдателю показалось, что это было сделано намеренно.

Ральф удивленно уставился на него, забытая сигарета тлела между пальцами.

– Ты серьезно? – К горлу внезапно подступила тошнота.

Алан кивнул.

– Довольно серьезно, потому и даю тебе намек. Я не знаю приятелей Тони в Уэстгемпнетте и не хочу по ошибке проболтаться не тому человеку, но ты можешь предупредить парня. Слишком не запугивай, но пусть он возьмет в привычку осматриваться по сторонам.

– Это ни в какие ворота не лезет!

Рид снова кивнул.

– Да, сейчас нам новые проблемы совсем не нужны. Андерсон благополучно приземлился в Уэстгемпнетте. После того как мы вернулись, я поговорил по телефону с его командиром: никаких обвинений, только дружеские расспросы. Дон, похоже, не заметил ничего подозрительного, но, с другой стороны, он тоже может проявлять осторожность. Мне сказали, что, когда Тони подбили, противника в пределах видимости не было.

Ральф наконец вспомнил о сигарете и сделал длинную затяжку.

– Мне в голову не приходит, кому мог помешать Тони. Но трудно разузнать, что происходит, находясь на другом аэродроме.

Алан встал.

– Ты тоже береги себя, старина. – Он помахал механику. Топливозаправщик закончил работу и отъехал. Алан был готов снова взлетать. Он пошел в хижину.

Ральф в глубокой задумчивости остался сидеть на улице. Разумеется, у Тони есть враг. Но не мог же Всемогущий Эдди задумать убийство соперника, и даже если это и приходило ему в голову, то липкие ручонки дельца не дотянутся до летчика ВВС. К тому же Тони и Эви все равно разорвали отношения. По крайней мере, это сделал Тони. Или как?

В бараке зазвонил телефон. Пора было возвращаться на службу. Выкинув из головы Эдди и Эви, Ральф бросил сигарету и потянулся за шлемом и очками.

Глава 16

Понедельник, 12 августа

– Дело в том, что картина на самом деле не была повреждена.

Люси и Робин, закрыв галерею, отправились на ланч в бистро на Саут-стрит.

– Просто дымовая завеса, – продолжила Люси. Перед выходом она приняла душ, и после пешей прогулки к ней вернулась способность трезво мыслить. – Мы думали, что она испорчена, потому что слышали грохот и видели пятна свежей краски, но это все было не по-настоящему, а что-то вроде галлюцинации.

– Ты не допускаешь, что такое может произойти в реальности? Что картину на самом деле уничтожат. – Робин налил ей вина и принялся за свои лингвини.

Только тут Люси поняла, что проголодалась как волк: она совсем забыла, что не ела почти сутки. Здесь, в оживленной атмосфере переполненного ресторанчика, когда все проблемы остались за дверью галереи, Люси слегка расслабилась. Благополучно удалившись от дурной атмосферы мастерской, она почувствовала готовность повернуться лицом к произошедшему и решить, что делать дальше.

– Не знаю. Это весьма вероятно. – Она отломила кусок хлеба и окунула его в стоящую между ними маленькую чашку с заправкой из масла и уксуса. – Если в студии хозяйничает не человек, а призрак, то мне нужно поговорить с Майком и все ему рассказать. Хватит обманывать его. Лучше привлечь на свою сторону, иначе злобный кузен убедит Майка, что я воплощение всех смертных грехов и даже хуже.

Ассистент заулыбался.

– Ну вот теперь я тебя узнаю. Завзятая интриганка-авантюристка.

Люси невольно улыбнулась, но тут же возразила:

– Ничего смешного! Вся затея может полететь к чертям. Хватит и того, что Кристофер Марстон отказался со мной общаться, но если даже Майк не будет мне помогать – прощай, биография Эви. Я не смогу справиться без содействия владельца Роузбэнка. И все-таки меня постоянно беспокоит мысль: а вдруг Майк участвует в спектакле?

– Есть только один способ решить этот вопрос, хотя бы временно. – Робин с серьезным видом наклонился вперед. – Странно, почему нам раньше не пришло это в голову: надо избавиться от картины. Очевидно же. Значит, первым делом, Люси, тебе следует найти для нее безопасное место. Портрет в центре всех событий. Его явно нельзя больше оставлять в мастерской около твоей кухни.

– Нельзя, – согласилась Люси, хоть и с сомнением.

– Итак, где мы будем хранить любимое полотно призраков?

– Не знаю.

– А я знаю. Или, по крайней мере, у меня есть идея, – заявил ассистент. – Предоставь это мне. Я позвоню Филу.

К пяти часам того же дня картина была уложена в ящик и покинула галерею.

– Не говори мне, куда увозишь ее, – твердо попросила Люси, когда они перенесли портрет в машину Робина и захлопнули заднюю дверцу.

Ассистент уставился на нее:

– Это еще почему?

– Чтобы я не могла никому проболтаться.

– Думаешь, Кристофер Марстон будет тебя пытать?

Люси неловко улыбнулась.

– Нет, но он может попробовать убедить меня выдать тайну, как и Майк. А еще Ральф, не говоря уже о втором призраке, самом жутком.

Робин скривился.

– Мне представляется, что у Ральфа есть собственные способы обнаружить картину. Нашел же он ее здесь.

– Да, но он тут раньше бывал и знает галерею. А то место, куда ты ее везешь, ему неизвестно. Так ведь? – с тревогой добавила она.

Ее помощник покачал головой.

– Это я могу гарантировать.

– Ну хватит, больше ничего не хочу знать. Пойду наверх, открою в мастерской дверь и окна, чтобы выветрились все злые духи. Что бы тут ни произошло, кто бы ни устроил кавардак, все закончится, как только портрет уедет.

– Молодец. А завтра наверняка будешь сметать с моих ботинок пыль, чтобы по ней нельзя было выйти на след картины. Просто не волнуйся, Люси, ладно? Полотно будет в целости и сохранности, обещаю.

Она кивнула.

– Я тебе доверяю, Робин.

– Вот и умница. – Он сел в машину.

Люси помахала ему и вернулась в галерею. Перевернув табличку на двери стороной с надписью «Закрыто», она включила сигнализацию на первом этаже и пошла на кухню.

В квартире было тихо-мирно и как-то чисто. В мастерской Люси огляделась и открыла слуховые окна. Вдали шумел транспорт. Она стала наводить порядок: аккуратно расставила флаконы, собрала разбросанные по столу кисти, придвинула мольберт к стене, перебрала папки в углу. Однажды ей предстоит решить, что делать с этой комнатой. Если она вообще останется в этом доме. Конечно, здесь можно устроить рабочий кабинет. А что, довольно разумно: перенести сюда книги и бумаги, поставить удобный стол, чтобы в спокойной остановке заниматься исследованиями. Или сделать здесь гостевую спальню. А может, и то и другое. Люси вздохнула. Несмотря на треволнения последних дней, у нее в мыслях студия все еще принадлежала мужу. Владения Ларри. Пройдет много времени, прежде чем Люси начнет воспринимать ее по-настоящему своей. Не исключено, что в будущем стоит избавиться от ответственности за галерею. Пока, однако, выбора нет: она должна написать эту книгу. Ради Ларри, но и ради Эви. Необходимо узнать, что случилось с Эвелин Лукас и кем был для нее загадочный молодой человек с веселой улыбкой. И кто тут éminence grise.

Оставив дверь в мастерскую открытой, она прошла в кухню, а оттуда в гостиную. На столе лежали книги, которые она изучала. Люси села, снова придвинула к себе журнал и открыла его. Пролистывая записи, она вдруг почувствовала, как по квартире пронесся холодный сквозняк. Дверь мастерской хлопнула.

Среда, 14 августа

– Она соврала тебе! – Шарлотта сидела в маленьком садике квартиры Майка в лондонском квартале Блумсбери, потягивая просекко. Темнело. Скоро похолодает, и нужно будет возвращаться в дом, но она потратила много времени, стараясь выведать, что мучило Майка всю неделю, и наконец он признался. Оказалось, Люси Стэндиш не рассказала ему об одном важном обстоятельстве из своей жизни: она владела, по крайней мере раньше, картиной Эвелин Лукас. – Лукавая шельма!

Майка покоробило.

– Она не врала, просто не упомянула об этом. И я понимаю почему. Если картина пропала во время аварии, в которой погиб ее муж, то вспоминать о ней не захочется.

– Ну конечно, она потеряла мужа. Но кроме того, потеряла состояние! – Шарлотта чуть помолчала. – Если только картина не была застрахована. – Она снова отхлебнула вина. – Что относится и к жизни мужа, я полагаю. Так или иначе, Люси, наверно, теперь богатая дамочка.

– Не будь такой стервой! – рявкнул на нее Майк.

Шарлотта одарила его надменным взглядом.

– Задела за живое, да? Не глупи, Майк. Неужели ты своим мечтательным взглядом не видишь ничего, кроме ее больших глаз? Она не прекрасная дева в беде, которую нужно спасать, а хищница на охоте. Твой кузен чертовски прав в отношении нее. Пока мы тут разговоры разговариваем, она, небось, обчищает мастерскую Эви, потому что Кристофер ее спугнул. Когда в следующий раз приедешь в Роузбэнк, найдешь коттедж совершенно голым.

Майк вздохнул. Поднявшись с садового стула, он направился к стеклянным дверям и вошел в дом.

– Он уже голый, Шарлотта, – бросил он через плечо. – В том-то все и дело. Крис уже обчистил его. Не постеснялся смести все без исключения, в том числе и вещи, которые были оставлены Долли, зная, что положение домработницы не позволит ей предъявлять права на них. – Он открыл холодильник и достал еще одну бутылку лагера.

– Ты собираешься и дальше разрешать этой Стэндиш разбирать бумаги? – Шарлотта следом за ним пошла в дом.

– Я пока ничего ей не запрещал.

– Ну, тогда ты полный дурак. – Она поставила стакан на стол, локтем оттолкнула Майка с дороги и тоже подошла к холодильнику. – Я по пути заскочила в гастроном, купила вкуснятины на ужин.

Она наклонилась, шелковистые волосы соскользнули с плеча, обнажая тонкую шею и верх загорелой спины в глубоком вырезе платья; острые позвонки при движении выглядели до странности эротично. Майк порадовался, что у него на кухне хозяйничает столь красивая женщина, хоть она и раздражала его время от времени. Когда Шарлотта вынула бумажные пакеты и коробки и стала выкладывать еду на тарелки, он поставил бутылку и схватил ее за руку.

– Почему бы не поужинать попозже?

Шарлотта улыбнулась.

– Потому что я проголодалась! Знаю я тебя: ты просто хочешь сменить тему, чтобы никто не смел обижать святую Люси. – Она победно улыбнулась. – Ну, будешь отрицать?

Его снова охватило раздражение.

– Да, я хочу сменить тему. Она наводит на меня скуку. Не желаю провести всю неделю в спорах по поводу коттеджа Роузбэнк.

Он отошел от любовницы и направился к дивану у противоположной стены. Завалившись на него, Марстон потянулся за пультом и включил телевизор.

Шарлотта проводила его прищуренным взглядом и вернулась к сервировке: аккуратно раскладывала еду на тарелках, открывала ящики в поисках ножей, вилок, салфеток, ставила на стол приправы и вино.

– Хочешь поесть перед телевизором? – спросила она, когда все было готово.

– Можно и так. – Майк даже не взглянул на нее.

Она нахмурилась и достала тяжелый лакированный поднос, который мать подарила Майку на новоселье, составила на него еду и перенесла ее на кофейный столик.

– Вуаля! Все готово.

Майк наконец поднял взгляд.

– Круто. Спасибо.

– Пожалуйста.

Шарлотта постояла, разглядывая в профиль его лицо, снова повернувшееся к экрану, и внезапно ей стало страшно. Она ни разу по-настоящему не влюблялась и пока даже не определила, влюбилась ли сейчас, но из всех, с кем она встречалась, этот мужчина больше всего подходил на роль надежного спутника жизни. Она хотела провести с ним остаток дней и даже выйти за него замуж, но сегодня ее уверенность в ответных чувствах Марстона вдруг ослабела. Дело не в том, что она вызвала его недовольство – такое уже бывало, да и всякому известно, что отношений без взаимного раздражения не бывает, – но по дому будто пролетел холодный сквозняк. Не враждебность, а что-то неуловимое, едва заметное, отчего кожа покрылась мурашками, – что-то очень похожее на панику.

Шарлотта села рядом с Майком и некоторое время не могла даже пошевелиться – так ясно восприняли ее внутренние радары сообщение любовника: молчи, оставь в покое Эви, оставь в покое Люси. Не лезь. Там опасно. Не суйся туда.

Словно почувствовав смятение подруги, Майк повернул голову и посмотрел на нее.

– Все хорошо?

Она безмолвно кивнула.

– Ужин. – И Шарлотта указала на столик. По крайней мере, эта тема была безопасной.

29 октября 1940 года

Рейчел с очень серьезным видом сидела за кухонным столом. Глянув через плечо, чтобы убедиться, что они одни, она прошептала дочери:

– Эви, я знаю, что ты снова встречаешься с Тони. Почему ты нам ничего не сказала?

Девушка стояла у дверей, собираясь выйти во двор, но теперь повернулась к матери лицом.

– Откуда ты знаешь, что мы встречаемся?

– Я слышала, как вы спускались по лестнице. – Рейчел вздохнула. – Знаю, ты уже взрослая и любишь этого юношу, но будь добра уважать дом, в котором живешь. – Она мучительно закусила губу. – Если бы дело касалось только меня, я бы не стала... – Мать резко замолчала.

– Чего не стала? – резко спросила Эви.

– Не стала упоминать о том, что он ходит к тебе в спальню, – сердито выпалила Рейчел. – Возможно, даже не возражала бы. Уверена, Тони достойный юноша... Но подумай об отце, Эви! – Она мяла в руках носовой платок. – Он человек строгих правил и не желает, чтобы дочь позорила его. А к тому же не хочет, чтобы ты связывалась с Тони.

– Позорила? – Эви гневно взглянула на мать. – То есть он волнуется о моей чести? Думаю, ты прекрасно знаешь, что его беспокоит на самом деле!

– Что ты имеешь в виду? – Рейчел встала и повернулась лицом к дочери.

Они с Эви были одного роста, с одинаковым цветом лица и сейчас, сердито взирая друг на друга, выглядели близнецами. Потом Рейчел отвернулась, лицо исказилось гримасой, и разница в возрасте стала очевидной.

– Сначала ты выглядела совершенно несчастной, как будто мир рухнул, потом вдруг начала бродить по ферме в блаженном оцепенении. Ты не притрагиваешься к работе, я давным-давно не видела тебя с альбомом в руках. Ты вообще еще рисуешь? Пойми меня, пожалуйста, Эви. Твой отец во многих отношениях старомоден, и он заметил перемены в тебе. Он сказал мне, что возражает против твоих встреч с Тони.

Эви, не веря своим ушам, уставилась на мать. Потом до нее дошло: она ничего не знает об отцовском долге. Ну конечно. Никто не сказал ей. Отец скрыл от жены неприятную историю, и Ральф тоже молчал.

– Я не рисую, потому что устала, вот и все. Мы все устали! – воскликнула она и глубоко вздохнула. – И я действительно думаю о Тони. И о Ральфе, и обо всех их друзьях. А как же иначе? И ты тоже думаешь. Я иногда вижу, как ты застываешь, и знаю, что ты беспокоишься о Ральфе. – Она помолчала. – Ты всегда за него переживаешь! Всегда! Я рассчитывала, что в истории с Тони ты примешь мою сторону, но тебя волнует только Ральф, – с грустью продолжила Эви. – Если я люблю Тони и хочу выйти за него замуж, вы с папой должны радоваться, а не вставать между нами. Тогда я слезу с вашей шеи и больше не буду занимать место на ферме! – Не в силах выдержать ссору, она нащупала ручку, толкнула дверь кухни и выскочила из дома.

Эдди стоял прямо за дверью.

– Эви! – Лицо у него было белым.

– Отстань, Эдди, у меня сейчас нет времени разговаривать о картинах! – Эви пробежала мимо по мощенному булыжником двору.

Он постоял, глядя ей вслед, потом глубоко вздохнул и вошел в кухню.

– Здравствуйте, Рейчел.

Мать снова упала на стул и подняла на соседа полные слез глаза. С первого же взгляда она поняла, что он слышал по крайней мере часть их разговора.

– Эдди, она не всерьез! – заверила Рейчел, инстинктивно пытаясь умиротворить его.

– Что не всерьез? Что она мечтает сбежать с фермы? Выйти замуж за Тони Андерсона? Что она слишком устала и не хочет рисовать? – Голос у него был странно ровным. – Я думаю, очень даже всерьез, Рейчел. – Эдди бросил сверток, который нес под мышкой, на стол. – Нет сомнений, что ей это больше не нужно. Отдайте кому хотите! – ледяным тоном произнес он, развернулся и вышел.

Через пару минут Рейчел услышала, как хлопнула дверца его машины и заревел мотор.

Она долго сидела, глядя на стол, и наконец придвинула к себе сверток и стала развязывать бечевку. Внутри лежали пастельные мелки и новый альбом. Сердито оттолкнув подарки, Рейчел устало поднялась и направилась к открытой двери. Курицы, тихо квохча, безмятежно расхаживали по двору, не потревоженные пролетевшим мимо автомобилем.

Среда, 14 августа

Хью увидел Люси, стоящую у дверей его дома, и расцвел улыбкой, но тут же помрачнел, заметив ее смятение.

– Входите. – Он проводил гостью в кабинет, заваленный бумагами и книгами.

На стене у доски висело небольшое распятие, но это был единственный знак, говоривший о роде занятий хозяина.

– Моей супруги Мэгги нет дома. Ушла на встречу клуба молодых жен, – объяснил Хью. – Садитесь, Люси. Расскажите, как дела.

Гостья немного помолчала.

– Я хотела извиниться, что прогнала вас. – Она опустилась на стул, с которого Редвуд снял стопку книг, и села, напряженно выпрямив спину и теребя пуговицы куртки. – Я знаю, что это был не Ральф, а кто-то другой, – произнесла она наконец. – Там, в студии.

– Верно.

– Вы тоже заметили?

– Да. – Священник с озабоченным видом сел за стол и поинтересовался: – Вы знаете, кто это?

– Нет, – прошептала она. – Мы перевезли картину в другое место. Робин и Фил спрятали ее в неизвестном мне месте. Мы подумали, так будет лучше всего. Я полагала, что теперь все закончится. – Она закусила губу, с ужасом поняв, что чуть не плачет.

– И ошиблись? – мягко подтолкнул ее Хью к продолжению.

– Да, – прошептала она, – ничего не закончилось.

Люси вздрогнула: входная дверь хлопнула, и они услышали, как кто-то входит в дом.

Викарий с явным облегчением встал, подошел к двери и выглянул из кабинета, позвав:

– Мэгги, не уделишь нам пару минут? – Он повернулся к Люси: – Не возражаете, если мы расскажем о случившемся моей жене? Обещаю, что она проявит такт и постарается помочь нам.

Он вернулся в сопровождении симпатичной женщины, на вид шестидесяти с небольшим лет, с влажными от дождя вьющимися волосами пепельного цвета и румяным после прогулки лицом. Она протянула Люси руку:

– Здравствуйте, я Мэгги, жена Хью. Я была на собрании молодых жен в деревне и совершенно вымоталась! Мне необходимо выпить. Присоединитесь?

Она ненадолго вышла и принесла два низких стакана виски.

– Вот. – Один она передала Люси. – Выпейте, а то мне придется опрокинуть оба. – Мэгги сбросила бумаги с еще одного стула и села. – Предупреждая ваш вопрос: я называюсь молодой женой, поскольку являюсь супругой викария, к тому же в нашей деревне молодыми считаются все, кому меньше восьмидесяти, то есть практически любая женщина и еще парочка мужчин. – Она отхлебнула из стакана, со вздохом закрыла глаза и откинулась на спинку стула.

Хью провел рукой по волосам, смущенный напором своей жены. Когда она умолкла, он явно этому обрадовался и повернулся к Люси:

– Кажется, я вам не говорил, что моя жена ясновидящая. Мы познакомились пять лет назад, во время моей учебы на священника. Я был вдовцом, и мы сошлись из-за общих интересов: стараний ослабить боль заблудших душ.

Мэгги улыбнулась.

– Боюсь, я просвистала свой шанс получить место в службе избавления при епископе. Хью знал, что меня не примут: я ведь не принадлежу к лону церкви. Он рассказал мне о вас, Люси; надеюсь, вы не против. Муж считает, что мы с вами найдем общий язык.

Люси не ответила, и Мэгги нахмурилась. Она поставила свой стакан и наклонилась вперед:

– Хотите, чтобы я замолчала и ушла?

Гостья отрицательно покачала головой:

– Нет-нет, останьтесь, пожалуйста. Я просто немного смущена: не рассчитывала, что Хью с кем-то разговаривает обо мне.

– Я спрашивал у вас разрешения, Люси, – заметил викарий.

– Да, теперь я вспомнила. – Люси печально потерла щеки. – Так много всего произошло. Я не могу справиться сама. – Она отхлебнула виски и почувствовала, как по жилам растекается тепло. – Будет чудесно поговорить с вами, если можно. С обоими.

Дверь позади них со скрипом приоткрылась. Люси тут же напряглась, но Мэгги только засмеялась:

– Не бойтесь, это Роджер, наш кот. Любите кошек? Если нет, я его прогоню.

Люси удалось выдавить неуверенную улыбку.

– Обожаю кошек. Мы не могли их завести, поскольку жили в городе, а то бы у нас с Ларри была целая стая кошек и собак.

Она протянула руку к роскошному рыжему коту, который вошел в кабинет и с громким урчанием потерся о ноги Мэгги. На Люси он внимания не обращал.

– Роджер очень ревнует ее к молодым женам, – сообщил Хью, – как и я. – Он примирительно усмехнулся. – Боюсь, наш кот однолюб, но, если будете хорошо себя вести, он может снизойти до общения с вами, когда привыкнет к вашему присутствию. – Священник повернулся к своему столу. – Итак, Люси, вы сказали, что картину перевезли в безопасное место?

Люси кивнула.

– Я думала, проблемы закончатся, но ничего подобного.

– Расскажите, что случилось.

– В мастерской по-прежнему происходит что-то непонятное. Посторонние звуки, хлопанье дверей. Я чувствую его там.

– Ральфа? – уточнил Хью.

– Нет, другого, злого. И мне вдруг пришло в голову: а если это Рейчел? Может, я привезла ее с собой с фермы Бокс-Вуд? – Люси отчаянно переводила взгляд с викария на его жену.

Мэгги задумчиво рассматривала гостью.

– Я вижу вокруг вас негативную энергию, Люси, и это определенно мужская энергия. Нет, – она быстро вытянула руку, поскольку Люси в панике вскочила со стула, – не бойтесь. Мы сумеем с этим справиться. Вы сейчас очень открыты и уязвимы. Нужно научить вас обороняться, убедиться, что вас заслоняет надежный щит. – Она взглянула на мужа. – Хью добивается защиты с помощью молитвы, но если вам она не помогает, я готова научить вас некоторым техникам, которые работают не хуже. – Она издала булькающий смешок и снова посмотрела на Люси: – Теперь вы понимаете, почему меня не допускают к начальнику Хью.

– И все же она прекрасная жена викария, – вставил преданный Редвуд. – Сомневаюсь, что молодые жены догадываются, чем она занимается в свободное время.

Люси рассмеялась вместе с ними, а Мэгги посадила кота себе на колени и стала гладить его по голове, а тот начал месить ее юбку лапами.

– А вы можете мне сказать, что это за энергия? – не желая отвлекаться, вернула Люси собеседников к интересующей ее теме. Она была насторожена и чувствовала опасность.

Мэгги склонила голову набок.

– Сейчас не могу. Ничего не видно за клубами злых цветов.

– Так, значит, это действительно призрак? – чуть помолчав, спросила Люси. Она не могла скрыть страха. – То есть в студии точно был не живой человек, который пытается меня напугать?

Викарий и его жена с серьезным видом посмотрели на нее.

– Может, кто-то и угрожает вам, Люси, – заметила Мэгги после паузы, – но я бы сказала, что энергия вокруг вас слишком рассеянная и нетипичная, поэтому ее можно связать с призраком. Облако гнева живого человека содержало бы другие цвета и имело бы другую форму.

– Вы о том, что называется аурой? – Люси не сумела утаить скептицизм.

– Я пытаюсь избегать этого слова, – улыбнулась Мэгги. Около внешних уголков ее глаз залегли глубокие морщины от частого смеха. Эта женщина нравилась Люси все больше и больше. – Термин обычно отпугивает людей, хоть и прекрасно описывает по сути неописуемое.

Хью прочистил горло.

– Тут я должен сказать, что не верю в самодеятельность. Только силой молитвы можно влиять на необъяснимые явления. Однако я считаю, что Бог дал некоторым людям способность видеть больше других, а кое-кому даже даровал талант излечивать людей, столкнувшихся с подобными ситуациями. Это сродни призванию быть врачом.

– То есть мне нужно лечиться, – задумчиво проговорила Люси. – Но сначала надо выяснить, кто меня преследует и какие факты из жизни Эви может раскрыть призрак.

Мэгги расхохоталась.

– Ах, моя дорогая, вы просите всего лишь о чуде! Но мне нравится ваш настрой. Вы готовы страдать ради искусства, даже в ущерб... – она чуть замялась, – даже в ущерб душевному спокойствию.

– Ну, в конце концов, это ведь мое душевное спокойствие, – пробормотала Люси. Она подняла глаза и успела заметить, что супруги переглянулись. – Но вы ведь о другом, правда?

– Да. – Лицо Мэгги потеряло все признаки веселости. – Я хотела сказать: в ущерб психическому здоровью, а то и жизни. – Она пожала плечами. – Но потом передумала, поскольку до такого не дойдет. Уверена, тут не вопрос жизни и смерти. Все происходящее связано с печалью и гневом – обычными человеческими эмоциями, которые по какой-то причине застряли в нашем времени и пространстве. С ними можно совладать, поверьте.

Она снова улыбнулась, и Люси попыталась ответить тем же. Слова Мэгги звучали так утешительно – почему же они совсем не утешали?

4 ноября 1940 года

Эдди уставился на молодого человека, который принес письмо.

– От кого это? – резко спросил он.

– От одного летчика. Он сказал, срочно.

Теперь Эдди разглядел, что гонец совсем мальчишка, слишком юный, чтобы служить в армии.

– Молодец, что сразу доставил, – сказал он, подавляя улыбку. Сунув руку в карман, он достал шестипенсовик.

У мальчика были костлявые плечи, из закатанных рукавов торчали худые запястья, из-под драных шорт выглядывали тощие коленки.

– Смотри не зевай. Для меня могут быть еще вести.

– Слушаюсь, сэр! – Парнишка блеснул умными глазами. Вернее, не столько умными, сколько сведущими.

Эдди снова улыбнулся.

– Хвалю. Можешь идти.

Марстон подсунул большой палец под клапан конверта и вынул листок бумаги с коротким сообщением: «Промахнулся. Попробую в следующий раз». Послание было без подписи.

Эдди оскалился. Разорвав записку на кусочки, он поднес к обрывкам зажигалку, бросил горящие клочки на землю и каблуком втоптал пепел в грязь.

Четверг, 15 августа

Мать Майка вышла из маленького ярко-синего «фольксвагена-лупо» и с насмешливым отвращением осмотрела обиталище племянника. Решив встретиться с Кристофером, она вмешивалась в дела сына и знала, что тот будет в ярости, но лучше всего в жизни ей удавалось во что-нибудь вмешиваться. Она со вздохом захлопнула дверцу машины и повернулась к дому. Входная дверь открылась, и гостья поднялась по ступеням.

– Джульетт! – Фрэнсис Марстон улыбнулась ей. – Как приятно вас видеть после такого долгого перерыва.

Две женщины обменялись условными поцелуями, и Фрэнсис проводила родственницу в дом.

– Глупо было бы оказаться в Мидхерсте и не заглянуть, когда ты дома, – весело прощебетала Джульетт. Чтобы задобрить хозяйку, она привезла коробочку с домашним печеньем. Сегодня пожилая женщина была в ярко-зеленой тунике, черных шароварах и красных босоножках с открытыми носами. Когда она протянула жене Кристофера печенье, браслеты громко зазвенели.

Фрэнсис взяла угощение и безрадостно улыбнулась. В лучах солнца, падающих через стеклянную дверь, Джульетт вдруг заметила, что у хозяйки дома синяк под глазом – уже бледнеющий и тщательно замазанный тональным кремом, но вполне очевидный. Фрэнсис села на диван, и Джульетт последовала ее примеру, устроившись напротив, у дальнего края кофейного столика, спиной к окну.

– Кристофер дома? – поинтересовалась она после неловкого молчания, стараясь сохранять невозмутимый тон.

Фрэнсис потрясла головой.

– Боюсь, тут только я.

– Вот и хорошо, – твердо произнесла Джульетт. – Насколько я помню, у Кристофера есть манера доминировать в любом разговоре, а я хотела побеседовать именно с тобой.

– То есть вы хотите побеседовать о той женщине, которая пишет биографию Эвелин, – поморщившись, поправила Фрэнсис.

Значит, не придется заходить издалека, сухо заметила про себя Джульетт.

– Эта тема так или иначе всплыла бы, – согласилась она. – Я так понимаю, Кристофер недоволен?

– Еще как.

Джульетт хлопнула ладонями по коленям.

– Но почему?

Прямота вопроса, кажется, застала Фрэнсис врасплох.

– Разве это не очевидно? – отозвалась она, чуть подумав.

– Для меня – нет.

На сей раз молчание длилось, как показалось Джульетт, несколько минут.

– А что, существует какая-то проблема, о которой я не знаю? – наконец осторожным голосом осведомилась она. – Если я не в курсе, то и не сумею помочь.

– Пусть лучше каждый занимается своими делами! – в сердцах бросила Фрэнсис и прижала ладони к глазам, словно старалась задушить слезы в зародыше.

– Но Эвелин Лукас касается всех, Фрэнсис, – мягко возразила Джульетт. – Она национальное достояние. Глупо делать вид, будто мир ею не интересуется. Если бы Люси Стэндиш не решила писать эту биографию, за нее взялся бы кто-то другой, да еще наверняка менее чуткий, чем Люси. Если ты расскажешь мне, в чем проблема, я постараюсь стать посредницей между вами. Майк, похоже, совершенно не в курсе. Он искренне рад, что выйдет книга. С Джорджем я не разговаривала, но уверена...

– Не надо! – Фрэнсис с негодованием подняла взгляд. – Не говорите с отцом Криса. Ни в коем случае. Крис взбесится.

– Ладно. Но все-таки почему?

– Не знаю. – Гнев Фрэнсис внезапно рассеялся, и она плаксиво произнесла: – Мне ничего не известно. Крис отказывается объяснять. Когда я спросила его, он стал орать, что меня это не касается. Крис так разозлился, когда я рассказала про визит Люси, что я уж думала... – Она запнулась. – Я думала, он убьет меня, – закончила она шепотом. – Сегодня должны были приехать дети, они в Шотландии у моих родителей. Вчера вечером муж туда позвонил и сказал, чтобы сын с дочерью пока не возвращались. Якобы нам нужно уехать, и они должны остаться у бабушки с дедушкой до конца каникул.

– И твои родители не возражали? – осторожно спросила Джульетт.

– О нет. Они любят детей, да и Ханне с Олли там хорошо. Они в безопасности. – Фрэнсис задрожала и обхватила себя руками.

– Значит, вы уезжаете? – Джульетт уже давно перестала раздражать истеричность этой бедной хрупкой женщины. Сочувствие росло с каждым мигом.

– Не знаю. – Фрэнсис вдруг встала. – Я думаю, вам лучше уйти, Джульетт. Спасибо, что заглянули, но он... Крис всегда возвращается неожиданно. Мне бы очень не хотелось, чтобы он обнаружил вас здесь.

– Почему? Я его тетя!

Фрэнсис улыбнулась.

– Вряд ли он очень привязан к семье.

– Однако очень привязан к семейному наследству, – сквозь стиснутые зубы пробормотала Джульетт, вставая с дивана.

Фрэнсис слегка улыбнулась и повела гостью в коридор.

– Мне Люси понравилась, – призналась она, открывая дверь. – Похоже, очень милая женщина.

– Так и есть. – Джульетт шагнула за порог и обернулась. – Ты ведь знаешь, где я живу, милая? Помни, что можешь нагрянуть ко мне в любое время. Когда угодно. – Она поцеловала Фрэнсис в щеку.

У хозяйки глаза снова наполнились слезами, она юркнула в дом и закрыла дверь. Только тогда Джульетт удалилась.

В галерее в Уэстгейте Хью и Мэгги поднялись вслед за Люси по лестнице. Предварительно они вывесили на двери табличку «Закрыто», и хозяйка галереи заперла замок. В квартире было жарко, душно и очень тихо. Остановившись на площадке, Люси невольно сжала кулаки.

– Позвольте я пройду первым, – негромко предложил викарий.

Он обогнал хозяйку, открыл дверь мастерской и вошел. Комната была пустой и аккуратно убранной. Женщины увидели, как Хью ступил через порог, остановился и стал осматриваться.

Мэгги повернулась к Люси и улыбнулась.

– Следующая я, – прошептала она. – Вы можете вообще не входить, если не хотите.

Люси осталась на месте. Сердце выпрыгивало из груди, слух напрягся. Она видела супругов, молча стоящих посреди студии. Оба напряженно прислушивались. Хью вынул из кармана маленькую книжицу. Библия? Мэгги коснулась рукой его плеча и указала на что-то. Редвуд повернул туда голову, кивнул и двинулся навстречу тому, что увидел. Люси сделала шаг вперед. Половица под ногами заскрипела, и она задержала дыхание от страха. Однако ни Хью, ни Мэгги, похоже, ничего не услышали.

Теперь Люси видела лицо викария. Он что-то бормотал, держа перед собой обеими руками книжку. Мэгги внимательно за ним наблюдала. Хью направился к выходу из мастерской и протянул руку к чему-то незримому для Люси. Владелица галереи закусила губу. Напряжение становилось невыносимым.

Вдруг в студию через окна хлынул солнечный свет, и Хью издал удивленный возглас.

Увиденное его, казалось, потрясло.

– Он был здесь, – произнес викарий. – Тот, другой, сильный и грозный.

Люси поежилась.

– Как он выглядит?

– Я не рассмотрел. Рыжий. Клубы оранжевого цвета. Он злился.

Мэгги подошла и встала рядом с мужем. Лицо у нее было белым.

– Он ушел? – прошептала Люси.

Редвуд кивнул:

– Пока да.

Внизу неожиданно зазвенел звонок.

– Не открывайте, – настойчиво посоветовал Хью.

– Люси! – разнесся по галерее женский голос: вероятно, говорили через щель почтового ящика. – Это Джульетт, мама Майка. Можно войти?

– Как хотите, Люси, – серьезно проговорила Мэгги. – Мы здесь закончили. Призрачный гость ушел.

– Вы уверены? – Люси заметно дрожала.

– Совершенно, – улыбнулась Мэгги. – Может, и не лишне впустить сюда еще одного человека: это очистит атмосферу.

Люси сбежала по лестнице и открыла дверь. За порогом действительно стояла Джульетт. Мгновение обе молча смотрели друг на друга. Люси обнаружила, что не в состоянии говорить, потом вдруг из глаз у нее брызнули слезы.

– Что ты будешь делать! – Джульетт искренне расстроилась. – Вы уже второй человек, которого я сегодня довела до слез. Ах, дорогая моя, извините. Мне уйти?

Люси без слов потрясла головой, взяла Джульетт за руку и потянула ее внутрь.

На лестнице появилась Мэгги.

– Люси, кто там?

– Это моя подруга из Брайтона, – заикаясь, объяснила Люси.

– Звучит как «человек из Порлока»^[18], – осторожно произнесла Джульетт. – Я исчезаю.

– Нет. Я бы хотела рассказать вам, что тут творится. Проходите, прошу вас.

– Джульетт? – Мэгги Редвуд первой узнала посетительницу. – А ты что здесь делаешь? – Она вытянула вперед руки и сбежала с лестницы.

– Мэгги?! – Джульетт издала восторженный журчащий смешок. – Боже мой, как тесен мир! – Она обернулась к Люси: – Муж Мэгги, Хью, поженил нас с Риком. Мэгги предложила украсить церковь цветами, а потом мы вспомнили, что были знакомы много лет назад в Лондоне, в пору беспечной юности.

– Те дни давно миновали! – произнесла Мэгги с насмешливой гримасой. – Люси, дорогая, какой бы удачной случайностью ни казалась эта встреча, только вам решать, останется Джульетт или нет.

– Я уже попросила ее остаться, – возразила Люси. – Она мать Майка. Хочу, чтобы Джульетт знала о картине. Я устала от тайн и недоразумений, а здесь происходит нечто ужасное. – Она повернулась к лестнице и стала подниматься.

Когда все расселись в гостиной, Люси приступила к объяснениям:

– Я не рассказала Майку о том, что у меня есть картина маслом, принадлежащая кисти Эви. Кристофер как-то разузнал об этом, взбесился и сообщил Майку, и теперь тот считает, будто я его обманула. – Она опустила глаза на руки, сложенные вместе на коленях.

– Значит, это из-за картины Кристофер так разозлился и хочет помешать вам писать об Эви? – задумчиво спросила Джульетт. – Я только что ездила навестить Фрэнсис. Бедняжка, Крис ее просто терроризирует. – Она деловым жестом подвинула браслеты на запястьях вверх. – Но я не понимаю, при чем тут семейство викария. – Она взглянула на Мэгги. – Я бестолковая?

– Похоже, что картина натравила на меня злобного призрака, – поторопилась объяснить владелица галереи. – Хью и Мэгги хотят помочь мне справиться с ним. – Люси беспомощно улыбнулась Джульетт, которая смотрела на нее открыв рот.

– Впервые в жизни у меня нет слов, – произнесла наконец мать Майка. – Я правильно понимаю, что вы все не шутите?

Мэгги положила ладонь поверх руки Джульетт.

– Люси в полном смятении. Ей сейчас нужна твоя поддержка.

– И я ее поддержу, – твердо пообещала Джульетт.

– Я не хотела обманывать Майка, – с отчаянием произнесла Люси. – Все так запуталось. Я почти было призналась вам, хотела признаться, но не нашла способа преподнести такую новость.

– Можно посмотреть картину? – спросила Джульетт и бросила взгляд на Хью, который молча сидел рядом с женой, все еще стискивая Библию.

– Я очень испугалась и не хотела хранить ее здесь, – ответила Люси. – Происходило черт знает что. Мой помощник Робин отвез полотно в надежное потайное место. На картину кто-то покушался. Или что-то. Потому Хью и Мэгги и приехали.

– Боже мой! – Джульетт поначалу оторопела, затем улыбнулась. – Ладно Мэгги, она, помнится, и по молодости вечно гадала на картах Таро и смотрела в магические кристаллы. Но Хью?

– Хью пришел помолиться за душу Ральфа. Помните, вы говорили мне, что его призрак не давал покоя отцу Майка?

Джульетт побледнела.

– Мне и в голову не приходило, что это может затронуть других людей. Я думала, страдал только Джонни.

– Теперь, узнав, какая тут творится чертовщина, вы захотите уйти? – грустно улыбнулась Люси.

– Ни в коем случае, – ответила Джульетт. – Я тоже имею отношение к этой семье. По крайней мере, я так считаю. И, Люси, – она сделала паузу и посмотрела молодой женщине прямо в глаза, – полагаю, вы сами должны рассказать Майку о картине. И хорошо бы как можно скорее, но я обещаю помалкивать, пока вы не решитесь, ладно? И еще мне бы хотелось остаться, пока мое присутствие вам не надоест. Было бы чудесно хоть чем-то помочь. Я не ясновидящая, но искренне верю в такие вещи. Ведь я столько лет прожила с Джонни и сумела почувствовать, что потусторонний мир до жути реален, по крайней мере для него. Я никогда ничего не видела, но муж видел, это я твердо знаю.

– Нам с Мэгги, наверно, надо вернуться в мастерскую, Люси, – вставил наконец Хью, – чтобы прочитать последнюю молитву.

Супруги встали. Мэгги ласково коснулась руки Люси.

– Все наладится, – успокоила она.

Люси и Джульетт остались одни. Галеристка взглянула на мать Майка.

– Когда здесь есть другие люди, мне не страшно. Но когда я одна...

– Я вас не виню. – Джульетт со вздохом сдвинула на руках браслеты. – Вам нельзя здесь оставаться. Переезжайте ко мне. – Она подняла руку, чтобы Люси не возражала, и вдруг выпалила: – Но Ральф никому не причинил бы вреда, тут я уверена.

Люси вздохнула.

– Вряд ли это Ральф, – прошептала она.

Обе посмотрели на дверь мастерской. Хью оставил ее приоткрытой, и они слышали доносящиеся оттуда тихие голоса.

– Он молится, – пробормотала Люси.

Джульетт кивнула.

– Большое спасибо, что предлагаете мне ваше гостеприимство, – продолжила Люси, – но я хочу остаться здесь. Обязательно. Не знаю, поймете ли вы, но тут мой дом. Я не позволю привидениям выжить меня отсюда.

Позади них зазвонил телефон.

Люси повернулась и после недолгого колебания ответила.

– Люси! – Это был Робин. – Произошло нечто ужасное. На складе, где мы оставили картину, случился пожар.

Глава 17

12 ноября 1940 года

– Ты в курсе, что Тони водил вчера одну девушку из вспомогательной службы на танцы? – ненароком обронил Эдди во время разговора.

– Что? – Эви уронила в раковину картофелечистку и уставилась на него; с рук капала грязная вода.

Марстон сидел за столом на кухне, рядом с ним на полу стоял портфель.

– Должен сказать, я удивился. – Эдди откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, усиленно сохраняя невозмутимое выражение лица. – Быстро же он пережил ваш разрыв. – Сосед прищурился. – Полагаю, он больше не прокрадывается к тебе по ночам? Или все еще притворяется, будто ты единственная в его жизни?

– Я не верю тебе! – Лицо у Эви было белым.

Прежде чем ответить, он поколебался.

– Может, я неправильно понял. Что-то недослышал...

– Нет! Ты нарочно сплетничаешь, чтобы расстроить меня! – Она потянулась к полотенцу, висящему на оборотной стороне двери.

– Я не хотел.

– Хотел. – Эви уперла руки в бока. – Зачем ты вообще пришел? У тебя что, работы нет?

– Есть, Эви, есть. – Он принял раздражающе смиренный тон. – Не нужно было приходить, но я чувствовал, что должен тебе сообщить. К тому же хотел убедиться, что у тебя все хорошо. Я ведь волнуюсь о тебе. – Эдди потупился. Когда девушка не ответила, он нагнулся за своим портфелем. – Я принес тебе немного денег из галереи. Некоторые наброски ушли по довольно неплохой цене. Если у тебя есть что-то еще, я могу забрать...

– Ничего нет. У меня голова не тем занята, некогда рисовать. Да и какой смысл? Боевым действиям мои художества все равно не помогают!

– Эви. – Теперь Эдди беспокоился всерьез. – Разве ты не получила новый заказ?

– Я не в настроении. – Она чуть не топнула ножкой.

– Ты капризничаешь, как ребенок. Если не будешь вести себя как ответственный взрослый человек, то больше тебе ничего не поручат, – гневно произнес Эдди. – Я с таким трудом добился контракта для тебя, Эви. Если ты меня подведешь, я буду выглядеть полным дураком.

– Неужели? – Девушка направилась к двери. – А как я буду выглядеть, если Тони поведет на танцы другую девушку? – И, не дожидаясь ответа, она вышла и хлопнула за собой дверью.

– Что ты ей сказал? – Рейчел, вероятно, подслушивала в коридоре. Она вошла с кучей грязных комбинезонов в руках и бросила их в корзину около раковины. – Эдди, ты, видимо, ничему не учишься!

Сосед глядел на дверь, за которой скрылась Эви.

– Похоже, что нет. – Он казался подавленным. – Я идиот. Но она остынет, правда?

Оба посмотрели наверх, поскольку в небе послышался рев приближавшихся с юга самолетов. Рейчел открыла заднюю дверь и вышла во двор.

– Они направляются в Портсмут. – Эдди пошел за ней, щурясь от солнца. – Господи, да их целая туча.

– Там теперь наши ребята.

Рейчел закусила губу. А Ральф тоже среди них? Они стояли, глядя, как плотные ряды немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей летят высоко в небе над побережьем. Потом появились эскадрильи британских истребителей – «спитфайры», за ними «харрикейны» – и принялись ломать вражеский строй, разделять неприятелей, разрушать их ряды. Когда самолеты уходили вверх, скрываясь из виду, были видны только конденсационные следы, исчерчивающие небо обманчиво хрупкими линиями.

Эдди взглянул на Рейчел.

– Не волнуйтесь за него, – произнес он с удивительной мягкостью. – Ральф – чертовски хороший летчик.

Женщина молча кивнула. За спиной у них Дадли, одна из работниц и бредущие за ними собаки шли по загону возле конюшни. Фермер и девушка остановились, посмотрели в небо и двинулись дальше. Картина воздушного боя стала обыденной. Нужно было трудиться.

Дадли подождал, пока Рейчел заснула, и осторожно выбрался из постели. Одежду он заранее кучей сложил на стуле. Подхватив вещи, он на цыпочках прокрался к двери и, затаив дыхание, приоткрыл ее. Лестничная площадка продувалась сквозняком, ночь была холодной. Лукас в потемках оделся и без обуви, в одних носках, спустился по ступеням. Сапоги стояли у двери кухни, куртка висела на крючке. Дадли взглянул на двух собак, которые, виляя хвостами, появились из темноты, когда он вошел в кухню. Строгим щелчком пальцев хозяин отправил их назад на подстилки в углу. Там, куда он собирался, псам было не место.

Несколько недель назад, когда угроза вторжения стала более чем вероятной, к нему подошли два соседских фермера. Теперь во Вспомогательной территориальной службе их было пятеро – пять местных жителей с бронью от армии, которые состояли, как считалось в деревне, в добровольческом отряде самообороны. Даже их жены не догадывались, что эти самые мужчины, тайком встречаясь по ночам на закрытой базе, учились управляться с оружием и постигали азы диверсионной деятельности. Как и Дадли, остальные родились и выросли в этом краю и знали его как свои пять пальцев. В случае вторжения мужчины готовились не только защищать свои дома от врага, но и вступить в бой. Они были частью секретной армии и знали, где находятся подпольные склады с оружием и припасами. Их учили убивать, а если придется – умереть, не раскрыв тайн. А сдержанность гарантировалась подписанием официального акта о неразглашении. Они не имели права никому говорить о том, чем занимаются, даже ближайшим родственникам.

Бесшумно шагая через двор, Дадли глянул на часы. Он опаздывал. Рейчел легла уже за полночь и потом, как часто случалось, от усталости долго не могла заснуть. Он мрачно улыбнулся. Нестрашно. Если он не успеет на старт марш-броска, который запланирован на сегодня, будет выслеживать остальных. Хорошая тренировка.

Вдруг он услышал на улице шорох и остановился. В темноте кто-то прятался. Лукас метнулся к дому и стал продвигаться вдоль стены, напряженно вглядываясь в черноту живой изгороди. Петли ворот тихо скрипнули.

Согнувшись почти вдвое, Дадли быстро перебежал через двор и набросился на мужчину, когда тот повернулся, чтобы закрыть за собой ворота. Рукой фермер зажал рот злоумышленнику, чтобы тот не кричал, и потащил его к коровнику. Пленник яростно скреб каблуками по булыжнику, стараясь восстановить равновесие и отбиться от нападавшего. Затащив нарушителя в коровник, Дадли притиснул лиходея к стене и, придавливая локтем, другой рукой нащупал в кармане фонарик.

Колышущийся луч на мгновение задержался на лице незваного гостя. Это был Тони, задыхающийся, с широко раскрытыми от испуга глазами.

– Господи, парень, что ты здесь делаешь? – Дадли отпустил шотландца. – Я же мог сломать тебе шею.

Тони кивнул, все еще не отдышавшись.

– Я так и понял. Извините.

– Извините? – Дадли схватил пилота за грудки и оторвал его от стены. – Я точно тебе что-нибудь сломаю, если мне не понравится причина, по которой тебя сюда принесло. Надеюсь, ты не собирался встретиться с моей дочерью?!

Тони поднял руки и, приложив все возможные усилия, освободился от кулаков Дадли, стискивающих его тужурку.

– Извините, – повторил он, пытаясь выровнять дыхание. – Днем у меня совсем нет возможности навестить Эви. – Он умолк, спохватившись, что проболтался. – Она не знала, что я приеду. Не вините ее.

– И как ты собирался с ней встретиться? – Дадли все больше закипал. – Она уже спит.

Тони пожал плечами.

– Бросил бы камушки в ее окно. Я не собирался делать ничего плохого, просто хотел немного поговорить. – Он с надеждой посмотрел на фермера.

– Забудь об этом! – Дадли выключил фонарик. – Уходи, пока я не разозлился окончательно. Уходи и не возвращайся. Слышал меня? Оставь Эви в покое. Мне и так рассказывают о вас черт-те что. Она не для тебя, парень, понял? – Он скорее почувствовал, чем увидел упрямый огонек в глазах Тони, когда молодой человек попытался возразить. – Вон! – рявкнул Лукас. – И чтоб я тебя здесь больше не видел! – Он схватил парня за руку и выволок из коровника во двор. – Иди, пока я не спустил на тебя собак!

Тони вышел из ворот и поплелся по дороге туда, где в живой изгороди лежал его велосипед. Один раз он оглянулся, но во дворе позади было тихо, и дом стоял в полной темноте. Летчик хмуро улыбнулся. Если подумать, можно привлечь Дадли за использование фонарика во время затемнения. Слава богу, отец Эви не застукал его в доме – вот тогда бы точно мало не показалось. Тони сделал глубокий вдох. Бедная Эви. Оставалось надеяться, что отец не устроит ей утром головомойку. Молодой человек слукавил, что она ничего не знала о его визите. Эвелин ждала его каждую ночь. Надеялась и предвкушала свидание. Ему удалось вырваться на ферму всего два-три раза, но эти встречи стоили ожиданий! Тони тайком улыбнулся, вспоминая, как крался по лестнице в темноте, входил в спальню любимой, некоторое время прислушивался к негромкому сопению, которое Эвелин иногда издавала во сне, потом раздевался, потихоньку ложился в кровать рядом с ней и будил поцелуями.

Крепко держа руль, Тони вдруг чуть было не подпрыгнул в седле и резко остановился. А что Дадли делал во дворе в столь поздний час? Да, чертовски не повезло, что он наткнулся на отца невесты, но тот явно не его поджидал – так кого же? Быстро включенный фонарик говорил о том, что фермер был в полной экипировке, а захват неожиданного гостя произвел эффективно и профессионально. Тони поежился. Он почти никогда не думал об отце Эви, знал только, что по возможности следует его избегать. С виду Лукас казался тихим работящим фермером с твердыми старомодными представлениями, особенно в отношении судьбы дочери, и Рейчел с Эви, видимо, уважали его принципы, хотя не всегда им следовали. Но Дадли почти всегда был на ферме и ничего не замечал. Гоня велосипед по дороге, Тони лихорадочно шевелил мозгами. Не может же Дадли Лукас быть шпионом?!

Четверг, 15 августа

Когда они примчались к складу, огонь уже потушили, хотя пожарная машина еще стояла на улице. Хью припарковался позади нее. Люси выскочила из автомобиля, не дожидаясь, пока он остановится.

– Робин! Что случилось? Картина пропала?

Ее ассистент с другом топтались на тротуаре вместе с двумя инспекторами пожарной службы и полицейским.

– Все в порядке. – Робин обнял ее. – Успокойся. Картина в сохранности.

Мэгги и Джульетт вышли из машины и направились следом за Хью, но остановились и с любопытством осмотрели здание склада. Снаружи не было заметно следов пламени, только над одним окном с краю виднелись пятна копоти. В широко открытой двери на фасаде исчезал шланг, но оба пожарных инспектора стояли сложа руки и болтали с полицейским. Все трое казались спокойными.

– Похоже, где-то замкнуло провода, – сказал Фил. – К счастью, соседи заметили дым, и огонь не успел распространиться. Хранилище полупустое, и картина не пострадала. Она у Робина в машине.

Через два часа все собрались в гостиной приходского дома Святой Маргариты в Чилверли. Картина в деревянном ящике стояла у стены в коридоре.

– Вы уверены, что стоит оставлять ее здесь? – уже в четвертый раз спросила Люси.

Мэгги кивнула:

– Уверены. – Она взглянула на Хью. – Мы ведь договорились: что бы ни случилось, мы с Хью будем заниматься этим делом.

– Вы совсем не боитесь?

Хью вздохнул.

– Мэгги – моя надежда и опора в подобных предприятиях. Если выбирать между службой избавления при епископе и Мэгги Редвуд, я всегда выберу Мэгги. Но у меня есть предчувствие, что здесь полотно в безопасности. Не верится, что пожар на складе как-то связан с ним. Инспекторы свою работу знают. Если имел место поджог, они сразу увидят.

– А привидения считаются поджигателями? – горько пошутила Люси.

– Профессионалы не верят в спонтанное самовозгорание, скажем так, – улыбнулся ей Робин.

– Но ты ведь не сказал им...

– Конечно, не сказал.

– Итак. – Мэгги усадила всех в гостиной дома викария. – Мы имеем головоломку. Все согласны, что Ральф был добрым человеком, так? – Она оглядела собравшихся. – Но теперь, – она остановила взгляд на Люси, – мы чувствуем еще чье-то присутствие в галерее, и этот парень далеко не добряк. Либо Ральф претерпел невероятную перемену характера, либо появился кто-то совершенно другой и он достаточно силен, чтобы часть его энергии пристала к Люси, когда она пришла сюда. Он, видимо, намерен уничтожить полотно, и не исключено, хоть и сомнительно, что именно он виновник сегодняшнего пожара на складе. Мы уже поняли, что кто-то решил воспрепятствовать картине увидеть свет. И в этом, чисто теоретически, я усматриваю действия живого человека или группы людей, которые в прошлом пытались закрасить фигуру неизвестного молодого мужчины, стоящую за плечом Эвелин Лукас на портрете.

Дверь позади нее чуть приоткрылась и заскрипела. Кот Роджер вошел и остановился, оглядывая комнату.

– Он не неизвестный, – хриплым голосом перебила жену викария Люси. – Его зовут Тони Андерсон. Он был летчиком, как и Ральф.

Кот медленно подошел к Мэгги и грациозно запрыгнул ей на колени. Женщина положила руку ему на голову, он улегся, аккуратно подобрав под себя лапы, и немигающим взглядом уставился на Люси.

– Я, конечно, не могу утверждать, – добавила Люси, – это только догадка, но, думаю, они с Эви влюбились друг в друга, как только познакомились летом сорокового года.

– И что с ним случилось? – поинтересовалась Джульетт.

– Не знаю. Я читаю письма и дневники Эви, которые смогла найти. К сожалению, основную их часть, если она вообще существует, видимо, забрал Кристофер, но по двум дневникам я смогла понять, что между Тони и Эви сразу вспыхнула страсть.

– Но по какой-то причине они разошлись, – заметила Джульетт. – Может, пилот погиб?

Люси медленно кивнула.

– Думаю, это весьма вероятно.

– Тогда, может, сама Эви закрасила его на картине: невыносимо было смотреть на портрет Тони после его смерти. – Джульетт обвела всех взглядом.

Люси снова кивнула:

– У меня тоже было такое предположение.

– Странно, – задумчиво произнесла Джульетт. – Не помню, чтобы Джонни когда-нибудь упоминал человека по имени Тони. Казалось бы, если он занимал такое важное место в жизни моей свекрови, она должна была рассказывать о нем, хотя бы гораздо позже, когда время немного залечило рану. В конце концов, Эвелин вышла замуж и родила детей, то есть не оставалась безутешной вечно.

– Она могла держать воспоминания при себе как раз потому, что они такие болезненные, – осторожно вставил Фил. Он сидел рядом с Робином на диване около пустого камина. Гостиная, вместившая шестерых, казалась переполненной.

Мэгги кивнула.

– Интуиция подсказывает мне, что это самое правдоподобное объяснение. Пока придется оставить вопрос неразрешенным.

– А вы не думаете, что именно призрак Тони нарушает спокойствие? – внезапно спросил Робин. – Он мог разозлиться, когда его закрасили.

Несколько мгновений стояла тишина. Один за другим все перевели взгляд на Мэгги.

Она улыбнулась.

– Не знаю. Хью, а ты как считаешь?

Викарий покачал головой.

– Я тоже не могу сказать. Мне не удалось идентифицировать никого в этой истории. Я предположил, что в студию является Ральф, поскольку нам было известно о его печальной судьбе, к тому же Люси узнала его по фотографии, но он единственный, с кем мы пытались вступить в контакт.

– Вы уверены, что здесь картина будет в безопасности? – выпалил наконец Робин. – И что вы сами будете в безопасности, пока она хранится в вашем доме, – добавил он. Голос его прозвучал подавленно, и Люси вздрогнула.

Хью переглянулся с женой.

– Раз Мэгги так считает, то и я не сомневаюсь. Надеюсь, окруженная молитвами и упрятанная в ящик, картина хотя бы на время побудет в покое.

Фил перевел взгляд с мужа на жену и расплылся в насмешливой улыбке.

– Простите за любопытство, но как вам удается совмещать разные убеждения и не ссориться?

Викарий и его супруга рассмеялись.

– Очень просто, – ответила Мэгги. – Убеждения у нас, по сути, одинаковые, хотя мы слегка расходимся в представлениях о том, как устроен мир. Но если мы приходим к одинаковым выводам, то прекрасно способны поддерживать друг друга. – Она с нежной улыбкой взглянула на мужа. – А если в чем-то несогласны, решающий голос отдается Роджеру. – Она снова погладила кота по голове. – Например, если бы от этой картины исходила хоть малейшая угроза, Роджер не сидел бы у меня на коленях, а сбежал бы в соседнее графство. Кошки нюхом чуют опасность.

Редвуд встал.

– Друзья мои, похоже, нам пора двигаться дальше. Предлагаю следующее: мы с Мэгги и Люси вернемся в галерею и проверим, все ли в порядке в квартире, а Фил и Робин поедут на склад узнать новости. Я думаю, полиция и пожарная инспекция еще там. Джульетт, жди звонка от Мэгги. – Он поцеловал мать Майка в щеку.

– Нас выпроваживают, ребята. – Джульетт встала, звеня браслетами.

– Только временно, – широко улыбнулся ей Хью.

Когда все вышли в коридор, Роджер подкрался к картине и остановился обнюхать ящик. Люси невольно задержала дыхание, но кот не выказал никаких признаков беспокойства и потрусил мимо гостей в сад.

13 ноября 1940 года

Утром Тони дважды звонил на ферму Бокс-Вуд, и оба раза трубку взяла Рейчел и сказала, что Эви в поле. Голос у нее был отрывистый и недружелюбный. Тони размышлял, что произошло, когда Дадли рассказал жене о ночной встрече с ним. Звено А находилось в ожидании вылета, а потому в тот день шотландцу больше не удалось подойти к телефону в казарме: эскадрилья совершила три рейда подряд без возможности даже перевести дух, не то что покинуть аэродром.

Когда вечером летчики наконец вернулись в казарму, друга Тони Билли Уэста там не оказалось. Никто ничего не говорил, но к ночи койка Билли в бараке была все еще пуста. С тяжелым сердцем Тони улегся и попытался заставить себя заснуть. На следующий день предстоял ранний вылет, поэтому ординарец должен был разбудить Андерсона в шесть с чашкой чая; в шесть тридцать Тони надлежало появиться на летном поле вместе с другими сослуживцами. Если Билл не вернулся, возможно, он приземлился где-то в безопасном месте. Лучше надеяться и молиться.

Когда Тони проснулся, вместе с чаем ему принесли записку.

– Говорят, вчера поздно ночью ее доставила молодая девушка, – сообщил ординарец и подмигнул. Ни один из них не смотрел на пустую соседнюю койку. – Вот горячая вода, чтобы побриться, сэр. – И он вышел.

Тони сел на койку и надорвал конверт. Внутри было короткое письмо:

И все. Значит, Дадли не рассказал дочери подробности их встречи. Тони нахмурился. Сейчас у него не было времени думать о ночных вылазках Лукаса и о том, следует ли что-то предпринять по этому поводу. Тони выпил чай и сунул конверт в конец журнала. Оставалось время только побриться, перехватить пару тостов и выйти в холодный росистый рассвет.

Пятница, 16 августа

Люси дважды перечитала записку и аккуратно положила назад в конверт. Чтение личных писем вызывало у нее неловкость из-за вмешательства в чужую жизнь и даже чувство вины. Кроме нее и Тони их, наверно, никто не видел. Но и в том, что Андерсон прочел любовные послания, она, конечно, тоже не могла быть уверена.

Люси снова была дома и сидела за столом в гостиной, грызя тост. Дверь кухни у нее за спиной была закрыта. Тихо бубнило радио, передавали программу «Сегодня». Люси взглянула на часы. Через тридцать пять минут нужно открывать галерею. Значит, еще есть время почитать полетный журнал и попытаться разобраться в записях, которые она там обнаружила.

Некоторые состояли из одного слова: «Вылет» или «Патруль», другие были более подробными, но все отражали боевые операции Тони Андерсена и, день за днем, свидетельствовали о ходе его службы в последние недели Битвы за Британию. Дважды пилот почти со смущением отметил, что подбил вражеский самолет, со временем более ранние восторженные отчеты сменились сдержанными и сухими. Люси обнаружила еще одну записку, подтверждающую, что его друг Билл Уэст был сбит над Ла-Маншем и останков самолета не нашли. Вещи Уэста потихоньку унесли, а к Тони подселили парня по имени Питер Уоррендер, который «на вид вполне молоток». Люси улыбнулась этой характеристике. Видимо, Тони собирался отослать кому-то письмо и забыл отправить. Он часто закладывал личные послания между страницами журнала. Интересно, что думал по этому поводу его командир, Дон Ирвинг, когда в конце каждого месяца журналы сдавались на проверку. Люси разглядела печать с подписью и датой. Возможно, трудно было улучить минутку, чтобы остаться одному и написать письма. Люси представляла, как Тони сидит на койке в тесной комнатушке в казарме, и вдруг пилотов поднимают по тревоге и нужно мчаться к самолету; или, возможно, Андерсон просто падал от утомления, сунув написанные послания в попавшийся под руку журнал.

Проблема была в том, что журнал не содержал совсем никаких сведений о личной жизни, кроме нескольких записок, так глубоко заткнутых между страницами, что они почти слились.

Люси взяла дневник Эви за тот же месяц. От Комитета военных художников она получила еще два поручения, но ни малейшего восторга не выразила – запись об этом была нацарапана небрежно и почти с горечью: «Нет сомнений, что Эдди убедил их отдать мне эти заказы. Пусть подождут!» Люси нахмурилась. Очень странно.

На следующей странице Эвелин писала: «Снова подкуп. Альбомы, краски. Спасибо, что хоть не решил подарить мне какие-нибудь шелковые трусики».

Люси рассмеялась вслух. Вероятно, художница говорила об Эдди и его настырных усилиях сподвигнуть ее рисовать.

Потом шла другая запись: «На прошлой неделе меня попросили приехать в Саутгемптон, посетить завод и сделать наброски. Пока я находилась там, прозвучал сигнал воздушной тревоги. Я спустилась в убежище с десятками женщин и детей. Было жарко, пыльно, страшно от нахождения в замкнутом помещении, но мы слышали, как тряслась земля, когда падали бомбы. Люди дрожали в ужасе. Когда мы вышли, оказалось, что две соседние улицы полностью разбомблены. Дома сровнялись с землей. Какая-то женщина кричала и кричала без перерыва. Просто кошмар. В животе у меня все похолодело. Я больше не хотела рисовать, это казалось неуместным, бездушным, когда страдает столько людей, – как будто вмешиваешься в чужое горе, – но каким-то образом увиденное заставило меня взять в руки карандаш. В конце концов, иначе я не могу внести свой вклад. Глупо отказываться рисовать, чтобы насолить Эдди. В Комитете военных художников огромное количество специалистов, более осведомленных, чем он. Если рисунки и живопись хоть как-то могут помочь окончить эту войну, я должна нести свою вахту. Именно для этого я предназначена. Сегодня я начала большую работу. Она будет называться “Конец улицы”».

Люси задумчиво откинулась на спинку стула. Это полотно значилось в каталогах Имперского военного музея, так что, по всей видимости, оно существует. Она обратилась к стопке книг и справочников и покачала головой. Это легче проверить в интернете, можно даже скопировать репродукцию.

Она снова потянулась за журналом и вдруг замерла, подняв глаза. Что это за звук со стороны кухни? Люси повернулась на стуле и, задержав дыхание, посмотрела на дверь. Все было тихо.

– Ральф? – хриплым голосом окликнула она. – Это ты?

Молчание.

По улице с гулким шумом пронеслась машина. Это только подчеркнуло безмолвие квартиры. Люси встала, сделала глубокий вдох и медленно пошла в кухню, пересекла помещение и, направившись к двери мастерской, открыла ее. Внутри было пусто, опрятно и спокойно.

16 ноября 1940 года

– Отцу нездоровится, Эви. – Рейчел снимала в коровнике сливки. Молоко теперь было жидким; неизвестно, сколько еще будет целесообразно держать оставшихся коров. – Я знаю, что не нарочно, но ты его расстраиваешь, милая. Постарайся быть более заботливой.

Эви, составлявшая миски на полку, в изумлении обернулась:

– В чем я теперь провинилась? – Она пошла проверить марлю с творогом, сыворотка с которого капала в тазики на столе. – Я снова рисую. Это отнимает много времени. А как же иначе?

– Дело не в этом, Эви. Папа гордится твоими картинами. Но я уже говорила тебе: ему не нравится, что ты все еще встречаешься с Тони.

Эви уставилась на нее.

– Я сто лет не виделась с Тони!

– Вот как! – Рейчел непритворно удивилась. – А я думала...

– Ты неправильно думала! Он мне даже не звонит. – Эви отвернулась, но Рейчел успела заметить страдание на лице дочери. – Эдди считает, что он водит на танцы другую девушку. Это должно обрадовать вас с папой.

– Понятно. – У Рейчел слегка порозовели щеки. Она испытывала чувство вины из-за того, что перехватила звонки Тони, но уж лучше так, чем видеть ярость Дадли при упоминании летчика. – Мне жаль, Эви. Я знаю, тебе горько, но твой отец очень злится на Андерсона, вот я и подумала, он снова здесь появлялся. – Она взяла кувшин со сливками, направилась к двери и на пороге повернулась. – Не знаю, что стряслось с Дадли. Измучен, сердит и то и дело на всех бросается, – с грустью произнесла она. – А к врачу ехать отказывается. У него болит тут... – Она положила руку на сердце.

Эви задумчиво смотрела вслед матери, которая прошла через двор и исчезла в кухне.

Впервые Рейчел пожаловалась на то, какая тяжелая атмосфера царит теперь на ферме.

– Командир хочет видеть тебя, старина. – Питер Уоррендер, новый сосед по комнате, просунул голову в дверь, когда Тони дремал на койке. Последние дни были утомительными, вылет за вылетом, постоянное патрулирование при все более яростных атаках врага на Портсмут.

Андерсон открыл глаза.

– Неужели человеку нельзя немножко покемарить?

– Нет. Бегом марш.

Тони застонал и поднялся с кровати.

– Не возьмешь для меня пиво в баре? Если с меня будут снимать стружку, мне оно понадобится, а если я не выживу, можешь выпить его сам. Где Дон, у себя в кабинете?

Питер кивнул и скрылся из виду.

Дон Ирвинг сидел за столом, заваленным бумагами и бланками; сбоку громоздилась кипа журналов, у телефона притулилась переполненная пепельница. Дым в кабинете стоял коромыслом.

Командир поднял глаза на вошедшего и указал ему на стул. Ирвинг был очень серьезен.

– Как дела, Тони?

Молодой человек неловко поерзал.

– В порядке? – Тон получился скорее вопросительным, чем утвердительным.

– Во всех сферах жизни?

Шотландец нахмурился.

– В чем я провинился?

Дон широко улыбнулся.

– Если честно, я и сам не знаю. – Он оперся на локти и, уперев подбородок в ладони, рассматривал подчиненного. – Тебя что-нибудь беспокоит? Очередные проблемы с девушкой? Я заметил, что Эви Лукас больше не приезжает на аэродром. Впрочем, я рад, что она держится отсюда подальше. Как ты знаешь, она привлекала нежелательное внимание больших шишек. – Он помолчал и, увидев, как Тони порозовел, продолжил: – Обычно я не сую нос в личные дела, старина, но если под угрозой безопасность бойцов, тогда другое дело. Мне тут намекнули, что, возможно, кто-то пытается тебе навредить.

У Тони отвисла челюсть.

– Ничего не понимаю!

– Да и я тоже, но мне доложили, что вроде как некто точит на тебя зуб. Неплохо бы тебе завести глаза на затылке, если дорожишь своей щуплой шеей! – Дон снова заулыбался. – Что касается Эви, – добавил он, – чертовски жаль, но лучше на время оставить ее в покое, понимаешь?

– Хотите сказать, что ее отец...

– Я ничего не хочу сказать.

Тони пожевал губу.

– Наверно, мне нужно кое-что вам рассказать. Откровенно говоря, я размышлял, не пора ли об этом доложить. – Он смущенно потер загривок, словно уже чувствовал присутствие недруга за спиной. – Несколько дней назад Дадли Лукас поймал меня, когда я проник на ферму. После полуночи. – Увидев выражение лица командира, он потупился. – Да, тогда звено А готовилось к раннему вылету, но мне ничто не помешало бы вылететь наутро. Дело в том, что Дадли был во дворе, полностью одетый, с закрытым шарфом лицом, и, как мне показалось, что-то замышлял. – Тони нахмурился. – Я пытаюсь убедить себя, что у него была работа на ферме: допустим, он загонял скот или еще что-нибудь, но меня смущает, что Лукас как будто... – Тони замялся, – крался куда-то. Не может ведь быть... – и снова он с неловкостью запнулся, – не может же быть, что он шпион, правда?

– И пытается убить тебя, чтобы избавиться от свидетеля? – Дон провел пятерней по волосам.

– Убить? – Тони вскочил. – Вы имели в виду, что меня пытаются убить?

– Ну, ты уже знаешь, что к этому стремится всё люфтваффе, – командир усмехнулся, – но вообще-то да, именно это я имел в виду. – Дон обошел стол и уселся на его край. – Я ничего не могу сделать, Тони. В обычной ситуации я бы решил, что все это плод больного воображения, но, поскольку нас предупредили со стороны, я не могу игнорировать угрозу. Ссора из-за девушки – одно дело, но теперь, после твоего рассказа... – Он вздохнул. – Думаю, мне придется поставить в известность начальство. Положение может обернуться серьезными осложнениями.

– Я рад, что вы так считаете. – Тони совсем разволновался. – Если кто-то пытается меня убить...

– Если кто-то шпионит в интересах противника, – осторожно поправил его Дон и вздохнул. – Ладно. – И тут же принял решение: – Я поговорю с командованием, а ты тем временем будь осторожен. Нет свидетельств, что кто-то из нашей эскадрильи замешан в этом гнусном деле, но в общем бою, где участвуют самолеты с других аэродромов, смотри в оба еще до того, как приблизишься к супостатам.

Тони направился к двери. На пороге он остановился и обернулся:

– Скажете мне, если что-то выяснится.

Дон кивнул. Он подождал, когда пилот закроет за собой дверь, и снял трубку телефона.

Глава 18

Воскресенье, 18 августа, рано утром

К облегчению Люси, в коттедже, похоже, никого не было. В саду царила тишина, только семейство ласточек сидело на телефонном проводе и оживленно сплетничало. С того дня, когда Майк приезжал в галерею, Люси его еще не видела, и сегодня она прибыла в Роузбэнк в тревожном ожидании.

В мастерской, не зная, с чего начать, она рассеянно осматривала стеллаж с книгами, и тут ее ждала неожиданная находка: в потрепанном томе по искусству Возрождения обнаружился конверт со старыми письмами. Люси не знала, что заставило ее взять книгу с полки, но под ноги ей тут же посыпался каскад вырезок, а вместе с ними – рваный и мятый конверт.

С колотящимся от любопытства сердцем она собрала упавшие листки, положила на стол и придвинула табуретку. Она приехала в коттедж, когда утреннее солнце скрылось за грядой облаков, и в мастерской было сумрачно.

Одно за одним Люси вынула спрятанные в конверте письма, осторожно развернула и разложила перед собой.

Первое, датированное октябрем 1940 года, было из Консультативного комитета военных художников, за подписью Э. М. О’Рурка Дики, который, если Люси не ошибалась, был секретарем. В письме Эвелин предлагалось за двадцать гиней нарисовать три картины: «Рынок никогда не закрывается», «Саутгемптон бросает вызов опасности» и «Девушки смыкают ряды». Сюжеты не уточнялись, но Люси заключила, что названия говорят сами за себя. Ни одно из них она раньше не слышала.

Следующее письмо на тонкой почтовой бумаге прислал некто, подписавшийся «П.». Оно было датировано мартом 1941 года и, очевидно, пришло от одной из подруг Эви по Королевскому колледжу, которая находилась в эвакуации в Камбрии. «Дорогая Эви! Тебе бы тут понравилось: невероятно живописные холмы и свет, почти извращенный в своей яркости, – но, боже, как скучно! Нам совершенно нечего делать, и потому мы все время рисуем!!! Хотя, кажется, ребята планируют вечеринку. Может, все не так уж и плохо».

Люси напала на золотую жилу. Эти письма могли отчасти пролить свет на творческую жизнь Эвелин. Люси взяла следующее, и у нее перехватило дыхание от осознания удачи: она узнала почерк из журнала.

Люси перевернула листок, но текст обрывался. Больше ничего. Продолжение отсутствовало.

Она снова, с комом в горле, перечитала послание, потом осторожно отложила его и занялась остальными бумагами. Сначала Люси попались два чека со штампом «Галерея Фуллера, Уэстгейт, Чичестер». У нее задрожали руки. Адрес их с мужем галереи, но название другое. Дэвид Фуллер заплатил Эви по две гинеи за три акварели с изображением собора: на закате; с двумя «спитфайрами», пролетающими мимо шпиля, и с утками в небе во время захода солнца. Где же, недоумевала Люси, теперь эти работы?

Она протянула руку к следующему листку, как вдруг дверь позади нее открылась. Люси повернулась на табурете и оказалась лицом к лицу с Шарлоттой Понсонби.

Женщины молча смотрели друг на друга. Затем Шарлотта ступила в мастерскую, закрыла за собой дверь и оперлась на нее спиной.

– Я так и подумала, что это вы, когда увидела здесь свет, – сказала она.

Люси глянула на дверь.

– А Майк с вами?

– У меня нет привычки наведываться сюда одной.

Шарлотта была в коротком розовом льняном плаще поверх платья такого же цвета и в фиолетовых босоножках на высоком каблуке. Люси язвительно заметила про себя, что наряд совсем не годится для выходных в сельской местности.

– Он едет в другой машине, но я, похоже, его обогнала, – продолжила Шарлотта, – а значит, у нас есть возможность перекинуться парой слов.

Люси собрала бумаги на столе в ровную стопку и, снова сунув их в книгу, сложила руки на груди.

– На какую тему?

– По поводу вас и Майка. – Шарлотта обошла стол, выдвинула вторую табуретку с другой стороны и уселась на нее, не отводя взгляда от собеседницы.

Люси встала, взяла книгу и, словно защищаясь, прижала ее к груди.

– Нет никаких «меня и Майка», как вы выражаетесь. Откуда вы это взяли? Я здесь работаю, вот и все.

– Он на вас помешан. – Взгляд у Шарлотты был твердым.

Люси изумленно вытаращила глаза.

– Что за чушь! Последний раз, когда мы виделись, он злился на меня, но то был результат недоразумения. – Она внезапно разозлилась. Черта с два она будет оправдываться перед этой особой! – Если у вас проблемы с Майком, предлагаю вам обсудить их между собой. Я едва с ним знакома. Мы дважды вместе ходили на ланч, и каждый раз при встрече разговариваем только о его бабушке. Если вы подозреваете, что ваш дружок смотрит в другую сторону, поищите поближе к дому! Сомневаюсь, что его привлекают въедливые дамы. – Люси внезапно замолчала, пораженная собственной стервозностью. Наклонившись, она взяла свой портфель и сумку с ноутбуком. – Вынуждена вас покинуть. Ненавижу кому-то мешать. – И она направилась к двери.

– Подождите! – Шарлотта встала с табуретки. – Что у вас за книга?

Люси все еще стискивала фолиант в руках и теперь прижала его к себе еще крепче.

– Учебник по искусству эпохи Возрождения. Вероятно, остался с того времени, когда Эви училась в колледже.

– Майк разрешил вам забрать книгу с собой?

Люси буквально ощущала волны враждебности, исходящие от Шарлотты.

– Майк разрешил мне брать все, что захочу, – с преувеличенным терпением произнесла Люси. – Я верну каждую вещь, можете не сомневаться. И также заверяю вас: если вы беспокоитесь о ценности этой книги, то она не стоит и пяти фунтов. Пожелай я ее продать, никакой выгоды мне не светит: том, скорее всего, забракуют.

– Зачем тогда он вам?

– Затем, что я интересуюсь искусством, интересуюсь Эвелин Лукас. Я пишу о ней книгу, и все, что увлекало ее, увлекает и меня. – Люси сунула книгу в сумку. – Еще вопросы? – Она выдержала долгий взгляд Шарлотты и с удовольствием отметила, что та чуть стушевалась.

Люси открыла дверь.

– Хороших выходных, – бросила она через плечо, аккуратно закрывая за собой дверь и надеясь, что ее пожелание не прозвучало слишком саркастически.

Майк стоял около ее машины на обочине.

– Не волнуйтесь, я уже уезжаю. – Люси покопалась в кармане в поисках ключа.

– Не стоит.

– О, я думаю, очень даже стоит. У меня достаточно хлопот с лабиринтом ваших семейных перипетий, и я не желаю выслушивать обвинения от вашей девушки в том, что я пытаюсь вас соблазнить! – При виде Майка ее гнев вспыхнул снова. – Впредь постараюсь держать дистанцию. Полагаю, это в любом случае полезно, учитывая ваши подозрения относительно моих мотивов! – Открыв дверцу машины, она бросила на сиденье ноутбук и сумку и забралась в салон.

– Погодите! – Майк схватился за ручку дверцы, когда Люси хотела ее закрыть. – Что случилось? Что вам сказала Шарлотта?

– Спросите у нее. – Отпустив дверцу, Люси вставила ключ в зажигание и повернула.

– Нет. – Майк все еще не отпускал ручку. – Мне надо поговорить с вами. И прямо сейчас. Пожалуйста. Это безумие, Люси. Чем вас обидела Шарлотта?

Люси откинулась назад и закрыла глаза, прижав затылок к подголовнику.

– Она упомянула о помешательстве. Не моем, а вашем. Думает, вы мною увлечены.

Возникла долгая пауза, и когда Люси наконец открыла глаза, Марстон смотрел на нее с непроницаемым выражением лица.

– Так и сказала! – язвительно добавила она. – Я посоветовала ей обсудить это с вами. Отпустите, пожалуйста, дверцу.

Он, ни слова не говоря, отступил.

– И объясните вашей подружке, что любая книга, которую я забираю из мастерской, нужна мне для исследования и я ее верну. – Она сама была поражена внезапно возникшей по отношению к Майку враждебностью.

Он отошел с дороги, Люси вывернула на шоссе и поехала вверх по склону. Сворачивая в деревню, она глянула в зеркало и увидела, что Марстон стоит и смотрит ей вслед.

19 ноября 1940 года

Тони летел на высоте двадцать тысяч футов. Какая разница, что тебя могут подстрелить свои же, когда вступаешь в бой с сотнями сто девятых «мессершмиттов», зацикленных на одной цели? Он уже не слышал команд в наушниках, только собственный голос в голове отдавал приказания одно за другим: «Сосредоточься на противнике, следуй за ним, держи палец на гашетке, огонь. Еще. Подбил. Он горит, падает. Оглянись. Некогда проверять, вынырни из строя. Все время виляй и петляй. Не ложись на прямой курс ни на секунду. Еще один “мессер”. Палец на гашетке, огонь. Гашетка пулемета горячая. Нет, это руки в перчатках вспотели, вся кабина раскалилась. Только бы меня не подбили. Да нет, я просто поднялся слишком близко к солнцу. Шутка. Уклоняйся. Смотри в оба: кто-то позади, но у него черный крест на хвосте. Спикировать, посмотреть на трассирующие пули, подняться под брюхо другому мерзавцу – и огонь. Есть. Проверить топливо. Почти на исходе. Посмотреть вниз. Бескрайнее море. Лучше отделиться и спуститься пониже. Направиться домой. Пот, это пот затекает в глаза. Но пот не может быть красным. Я ранен? Вижу берег. Взять курс на запад. Дотяну до аэродрома? Уже снижаюсь. Отключить кислород. Сдвинуть фонарь. Порыв свежего воздуха проясняет голову. Просто царапина. Ничего серьезного. Не похоже, что машина повреждена, так откуда же кровь? В голове туман. Может, не надо было отключать кислород? Вон шпиль собора в Чичестере. Я дотяну. Лечь на ветер. Ниже и еще ниже, пока шасси не коснутся поросшей травой земли и самолет тряско не покатится в сторону бараков. Ребята ждут. Я опоздал? Остальные уже вернулись. Медленное торможение, остановка, и я просто сижу и жду, что будет дальше. Видимо, новые вылеты. Новые патрули. Новые стычки над морем».

Это оказалась всего лишь царапина. Осколок проделал дыру в плексигласовом фонаре. Как Тони не заметил, что самолет задело? Чашка сладкого чаю, повязка на рану – и он снова в боевой готовности.

– Как дела, Андерсон? – Дон ждал его в казарме. – Слышал, два сбитых подтверждены, два предположительно. Если будешь продолжать в том же духе, придется дать тебе медаль, старина.

Тони видел, что глаза стального цвета внимательно изучают его лицо, и знал, о чем думает командир: «Не сходи с ума; не рискуй понапрасну только потому, что считаешь себя обреченным. Так нельзя. Сохраняй спокойствие. Шевели мозгами. Не ищи неприятностей, потому что в следующий раз они сами тебя найдут, а нам без тебя не обойтись. Пока нет».

У кровати на шкафчике его ждало письмо. Ординарец, видимо, положил его туда заранее.

Знакомый размашистый почерк:

Тони поцеловал листок и, сунув его под подушку, лег и закрыл глаза. Он заранее боялся привычной интерлюдии перед блаженным забытьем, когда Тони снова чувствовал вибрацию самолета, ощущал рычаг под рукой, изменение угла крыльев, пока истребитель взмывал вверх, к небу.

Воскресенье, 18 августа

– Сворачиваешь на трассу Гудвуд, – объяснял дорогу друг Робина Тед Бэйрстоу, – проезжаешь по туннелю и минуешь все парковки. Ангар, где мы работаем, у тебя справа. Если меня не будет, кто-нибудь из парней тебя впустит, и можешь пройти к аэродрому. Он такой же, как и в сороковом году: травянистое поле. И ферма, которую использовали под казарму, еще там. Сейчас это частный дом.

Люси давно уже планировала поездку на аэродром, чтобы изучить обстоятельства событий, увидеть реальное место, где Эви создала столько картин. В итоге визит в Уэстгемпнетт стал хорошим способом отвлечься от мыслей насчет встречи в Роузбэнке. Люси припарковалась и вышла из машины, оглядываясь. Позади нее тянулась до ворот вдалеке площадка для автомобилей, впереди она видела диспетчерскую вышку и летное поле. Теперь, как свидетельствовала карта, это место называлось аэродром Чичестер или, чаще, Гудвуд. Когда здесь служил Тони, объект именовали аэродромом ВВС Уэстгемпнетт, по ближайшей деревне.

Тед – тучный весельчак под шестьдесят, одетый в синий комбинезон, – был здесь; он проводил Люси в ангар, где вместе с группой друзей реставрировал корпус «спитфайра» марки IX. Люси стала разглядывать истребитель. Она видела такие самолеты на фотографиях и картинах, в частности в работах Эви, но удивилась, какие они на самом деле маленькие. Летательный аппарат с симпатичными закругленными крыльями и тесной одноместной кабиной, покрытой плексигласовым фонарем, вовсе не казался достаточно прочным, чтобы вести на нем воздушный бой, не говоря уже о том, чтобы одержать победу. Тед показал ей пулеметные гнезда в крыльях.

– В сороковом году на самолет обычно устанавливалось восемь пулеметов, – рассказал он, – а в остальном первая и вторая модель не сильно отличались от девятой. – Он заулыбался Люси. – Если хочешь посидеть в кабине, сейчас есть пара двухместных «спитфайров» девятой марки. Можешь записаться, хотя очередь до тебя дойдет через несколько лет.

Люси взглянула на него, думая, что он шутит, но Тед не шутил. Она сделала фотографии и, не удержавшись, положила руку на нос самолета около пропеллера и почти почувствовала, как ему хочется снова летать.

Тед чуть приоткрыл ворота во всю высоту ангара, обращенного лицевой частью к летному полю, и сделал знак выходить. Люси покинула ангар, сжимая в руках камеру. Вдалеке виднелся возвышающийся над деревьями шпиль собора в Чичестере. Несколько современных частных самолетов стояли по периметру, в конце поля находился указатель ветра, но людей не наблюдалось. На аэродроме было спокойно, и все же Люси трепетала. Она услышала, как Тед закрывает дверь, оберегая ангар от холодного ветра и пыли. Люси стояла и смотрела на летное поле, туда, где солнце уже начало садиться в густые облака, окрашивая края синевато-серой мглы всеми оттенками пламени.

Поодаль на фоне заката вырисовывался силуэт стоящего носом к ветру «спитфайра». Вдруг самолет двинулся с места и, разогнавшись на траве, поднялся на небольшую высоту и плавно устремился на запад, в сторону шпиля. Люси прищурилась, прикрыла рукой глаза, стараясь разглядеть в вечернем сиянии, как истребитель развернулся и снова направился к аэродрому. Теперь, когда самолет быстро приближался к ряду ангаров, где она стояла, слышался хриплый рев двигателя. Люси как завороженная смотрела, как «спитфайр» подлетает, словно ныряя, грохочет над головой, быстро машет крыльями и почти сразу же теряется в дымке.

Она подождала, не вернется ли он, и снова пошла к дверям ангара. Кто-то чуть приоткрыл их, чтобы она могла протиснуться, и потом они сами закрылись за ней. Теперь здесь горел свет, и два человека склонились над мотором у верстака в углу. Люси подошла к Теду.

– Ты слышал? Я не знала, что отсюда летают «спитфайры». Волшебное зрелище! Я очень рада, что увидела это. – Глаза у нее блестели; все пререкания с Шарлоттой и Майком мигом забылись.

Тед взглянул на нее в недоумении:

– Сейчас здесь нет «спитфайров», кроме этого старичка. – Он указал большим пальцем на самолет у себя за спиной.

– Но я видела, как он взлетал. Только что. – Люси внезапно почувствовала себя в дурацком положении. – Может, это был не «спитфайр». Он промчался прямо над ангаром, помахал крыльями, как пилоты иногда делают в конце воздушных парадов, и улетел в сторону Тангмира.

Она вдруг осеклась. Откуда взялись слова «в сторону Тангмира»? Почем ей знать, куда направлялся истребитель? Тед продолжал озадаченно смотреть на нее, и Люси покачала головой.

– Наверно, мне показалось, – сказала она со смущенной улыбкой. – Такой волнующий опыт – увидеть здесь самолет, после того как я столько прочитала о боях сорокового года. – Голос ее стих.

Эскадрилья Ральфа размещалась в Тангмире. Вероятно, он прилетал сюда время от времени.

– Здесь уйма винтажных самолетов, – задумчиво произнес Тед, – и летом «спитфайры» довольно часто участвуют в парадах, но я твердо уверен, что на нашем аэродроме ни одного из них нет. Кроме того, так поздно летать не разрешается. Ты видела буквы?

Люси очнулась, сообразив, что Тед обращается к ней.

– Какие буквы?

– На фюзеляже. На всех машинах есть буквы, означающие эскадрилью, к которой они приписаны, и номер самого самолета. – Он указал на свой.

Люси отрицательно покачала головой.

– Он промчался слишком быстро, я не разглядела, да и не подумала об этом.

– Может, эхо прошлого? – утешительно проговорил Тед. Он взял тряпку и начал вытирать с рук масло. – Знаешь, порой мне кажется, что оно все еще очень близко. – Он немного помолчал, погрузившись в раздумья, потом улыбнулся ей и продолжил: – Слушай, Люси, мы сейчас закругляемся, так что я лучше провожу тебя на выход. Приезжай еще, в любое время, ладно? – Он пристально посмотрел на нее. – Все хорошо?

Люси кивнула.

За штурвалом того самолета был Ральф, теперь она точно знала.

Воскресенье, 18 августа, поздно вечером

Шарлотта сидела в темноте в коттедже. Она заварила себе чаю, но он уже остыл, и на поверхности образовалась пленка из молока. Шарлотта снова и снова набирала номер Майка, сходя с ума от беспокойства, поскольку тот так и не появился в Роузбэнке. Позвонила по лондонскому номеру, потом Долли и в конце концов матери Майка. Джульетт разговаривала с ней неприветливо, но тоже встревожилась, когда Шарлотта объяснила, что они поехали на разных машинах и собирались встретиться за ланчем.

– Позвоните мне, пожалуйста, если он с вами свяжется. – Шарлотта понимала, что это звучит жалко, но она чуть не плакала.

– Хорошо, конечно. – И Джульетт повесила трубку.

Шарлотта еще посидела, глядя на свое отражение в окне, и наконец встала и задернула занавески: от мыслей о пустом саде и одинокой мастерской становилось жутковато. Она поежилась и сосредоточилась на подозрении, которое преследовало ее весь день: не позвонила ли Люси Майку пожаловаться на претензии Шарлотты?

Джульетт сразу позвонила сыну. Он ответил после первого же гудка.

– Ну и где ты, если не в Роузбэнке? – строго осведомилась мать.

Майк приехал к ней через двадцать минут.

– Я знаю, что Шарли волнуется. Названивает каждые пять минут. – Майк опустился на пол перед незажженным камином, оперся о диван и скрестил ноги на коврике.

Джульетт протянула ему бутылку лагера.

– И что же случилось? – Она присела на край кресла напротив сына.

Тот выглядел жалким и утомленным.

– Я подъехал к коттеджу и встретил уходящую Люси Стэндиш. Она была не в духе, что с ней редко случается. Оказалось, у нее состоялся разговор с Шарлоттой, и та сказала ей...

Он вдруг замолчал, и Джульетт заметила, как у него слегка порозовели щеки. Мать немного подождала и спросила:

– Что сказала-то?

– У Шарлотты возникло впечатление, что мне нравится Люси. Как я понял, Шарли заявила ей, будто я на ней помешан, и потребовала, чтобы та ушла.

– Ага, понятно. – Джульетт мудро кивнула. – А ты действительно увлечен ею?

– Нет! Конечно нет!

– Так почему же ты не вошел в дом и не сказал об этом Шарлотте?

Майк сделал долгий глоток из бутылки.

– Не знаю. – Он прижался лопатками к дивану и закрыл глаза.

– Ты любишь Шарлотту? – после долгой паузы спросила Джульетт.

– Этого я тоже не знаю.

– Видимо, не очень любишь, если не побежал сразу успокаивать ее.

– Всё сложно. Она собственница. – Майк остановился, словно обдумывал мысль, которую впервые сформулировал для себя. – Это она помешана на Люси.

– Мне Люси нравится. – Джульетт наклонилась вперед, поставив локти на колени. – Я виделась с ней после того, как ты ее ко мне привез.

– Не сомневаюсь, что она старается узнать от тебя как можно больше об Эви. – Реплика прозвучала с горечью. – Вот уж кто точно помешан. На биографии Эви.

Джульетт нахмурилась.

– Я с удовольствием рассказываю ей все, что знаю. Разве не для этого ты нас познакомил? – Она устремила на сына выразительный взгляд. – Так зачем же ты заявился к Люси в галерею и осыпал ее обвинениями? Ты правда думаешь, будто она пытается обмануть тебя, или заразился от Кристофера? Что вообще происходит с Кристофером, Майк?

Сын задумался и покачал головой.

– Не имею понятия. – Он вздохнул.

– Ты знаешь, что он бьет Фрэнсис?

Майк открыл глаза, наклонился вперед и уставился на нее.

– Нет, разумеется, не знаю. А тебе откуда это известно? – На лице у него вдруг выразилась подозрительность. – Ты и к ней ездила? Тут опять замешана Люси, так? Это она виновата, что Крис обозлился на Фрэнсис. Брат приезжал ко мне, чтобы рассказать о ее визите. Люси прет как танк и провоцирует конфликты в семье! Теперь я жалею, что привез ее к тебе.

– А я очень рада. Повторяю, она мне нравится.

– Люси говорила тебе, что у них с мужем была картина работы Эви?

– Да. – Джульетт решила не упоминать о том, что видела полотно – вернее, ящик, в который его упаковали. Пока лучше было умолчать и о том, что произошло между ней, Люси и Редвудами.

Майк нахмурился.

– Значит, она не доверяет только мне.

– Похоже, что так. – Джульетт откинулась на спинку кресла и молча рассматривала сына.

Он угрюмо смотрел на свою пустую бутылку.

– Я умудрился все испортить, – произнес он наконец.

– Вот именно.

Майк поднял на мать глаза и криво усмехнулся.

– Ну так научи меня, что делать.

– Ты же не всерьез?

– Разве?

– Уверена. Ты всегда поступаешь по-своему. Просто думай, прежде чем что-то предпринять. – Джульетт встала и пошла за второй бутылкой для него. – Как тебе кажется, твой дядя Джордж знает, что происходит? – бросила она через плечо.

Майк немного подумал и покачал головой.

– Понятия не имею. Сто лет его не видел. Они ведь с отцом не очень-то общались, да? – Он поднялся с пола и направился к матери. – По-твоему, дело в наследстве?

Джульетт задумчиво кивнула.

– Вероятно. На кону уйма денег, и если Эви вдруг станет по-настоящему знаменитой, любой, кто имеет хотя бы одну из ее картин, разбогатеет.

– Ты намекаешь на Люси?

– Я намекаю на Кристофера. Он, похоже, завладел всем достоянием Эвелин.

– А разве его тогда не должна радовать реклама? – Майк присел на подлокотник кресла. – Ты не можешь съездить к Джорджу?

– Нет.

Он взглянул на мать с удивлением.

– Почему?

– Потому, Майк. Я же говорю, они с Джонни плохо ладили и виделись довольно редко для братьев. Я считала Джорджа замкнутым и трудным в общении. С тех пор как умер твой отец, его брат только присылает мне открытки на Рождество. Если хочешь, поезжай и навести его, но меня сюда не вмешивай.

Телефонный звонок нарушил тишину, повисшую после вспышки матери. Оба посмотрели на аппарат, потом Джульетт сняла трубку.

– Это Шарлотта, – сказала она и передала сыну телефон.

20 ноября 1940 года

Ральф отвез Тони в свой любимый паб, расположенный в гостинице «Старый корабль» в Бошеме, и принес к столику у окна две пинты пива.

– Гансы утром так и не появились!

Тони покачал головой.

– Они сосредоточились на старом добром Лондоне. Не хотел бы я там оказаться. – Он взял свою кружку. – Как Эви?

Ральф сделал долгий глоток и с решительным стуком опустил кружку на стол.

– Все хорошо. – Он с излишним вниманием рассматривал содержимое своей кружки. Через некоторое время он поднял взгляд.

Тони настороженно наблюдал за ним.

– Сейчас ты потребуешь, чтобы я про нее забыл, – произнес Андерсон наконец. – Все так делают.

Ральф вздохнул.

– Ты ведь знаешь, кто стоит за попытками разлучить вас, правда?

– Я догадался: ваш отец.

Ральф немного помолчал.

– Отчасти да. Папа против тайных свиданий по ночам. Я слышал о твоих похождениях. – Он испытующе взглянул на Тони. – Но если у тебя благородные намерения и ты собираешься жениться на Эви, вряд ли папа стал бы возражать. Послушай, Тони. Я много размышлял и принял решение. Ты должен кое-что знать. Один семейный секрет. Я рассказал о нем Эви и взял с нее обещание не говорить тебе, но все пошло вразнос, поэтому нечестно по отношению к вам обоим, что вы не в курсе событий. – Он сделал еще глоток пива, оглянулся на зал, дымный еще с вечера, но в этот час пустой, не считая барменши, которая, повернувшись к ним спиной, вытирала стаканы и ставила их на полку. Ральф еще больше понизил голос: – Я разговаривал с мамой. Ей ужасно не нравится Эдди, но приходится привечать его ради Эви. Марстон пользуется тем, что у него есть связи в Комитете военных художников, и, как считает мама, он влюблен в Эви. По уши. – Ральф покосился на Тони. – Вообще он человек непростой: очень умный и умеет манипулировать людьми. – Брат Эви снова помолчал и достал из кармана сигареты, предложил одну Тони и протянул зажигалку. – По-моему, довольно беспринципный тип. – Ральф закурил. – Эви не знает всей правды. Эдди одолжил отцу денег, – мрачно пояснил он, – чтобы избавить Лукаса от долгов. И теперь угрожает рассказать об этом всему миру и опозорить папу, если тот от тебя не избавится. Эдди его шантажирует, требует заставить Эви забыть тебя.

– Он сам хочет жениться на ней? – Голос у Тони стал резким.

Ральф кивнул:

– Полагаю, да. Чтобы завладеть ее долей на ферме. Не знаю, сколько денег дал Эдди на самом деле, но подозреваю, что отец сильно занижает сумму, не иначе. Он бы не торговал дочерью, если бы...

– Если бы не оказался в отчаянном положении.

Ральф угрюмо кивнул.

– Вряд ли Эдди заинтересован в том, чтобы ему вернули долг, даже если бы у нас появились деньги. Он состоятельный человек, а долг дает ему власть над моим отцом. Эдди не любит, когда его планам препятствуют, это уж я точно знаю. И соперников он тоже не потерпит.

Тони наклонился вперед и затянулся сигаретой.

– То есть ты хочешь сказать, что он может быть опасен?

– Я хочу сказать, чтобы ты был осторожен.

– Командир предупредил меня о том же самом, – задумчиво произнес Андерсон. – Только не назвал имен.

Некоторое время оба молча курили.

– Что мне делать: пойти разобраться с ним? – спросил наконец Тони.

– Нет! – выкрикнул Ральф и поднял руку, поскольку барменша в удивлении обернулась. Он отодвинул стул и встал. – Принесу нам еще по кружке. Когда у тебя дежурство?

– Завтра. Подозреваю, что будут новые вылеты. Интересно, что затевают гансы.

Ральф кивнул.

– Не говори пока ничего, особенно Эви. У нее с Эдди очень сложные отношения. Он наврал ей, будто ты встречаешься с другой девушкой, но сестра ему не поверила. Правда, и не прогнала. Она знает, что ее профессиональное будущее зависит от Марстона, а может, ей только так кажется. Наверняка сам Эдди ее в этом и убедил. Зато Эви снова начала рисовать. – Ральф подошел к барной стойке, чтобы забрать свежее пиво. – Не знаю, в курсе ли ты, что она какое-то время не притрагивалась к карандашу, но комитет попросил ее изобразить уличные сцены в Саутгемптоне после бомбежки. Она находилась в городе во время налета и была потрясена. Представь, как тяжело делать зарисовки израненных людей и разрушенных домов.

– И это наша вина: мы позволяем мерзавцам летать над нашими городами. – Тони сжал рукой подбородок.

– Мы делаем, что можем. – Ральф снова сел и устало потер лицо. – Собственно, даже больше. Как подумаешь, сколько их... Огромные группировки бомбардировщиков летят с моря по направлению к Лондону. – Он вздрогнул. – Мне они будут сниться до конца дней.

– Значит, по-твоему, мне не надо разбираться с Эдди? Что же мне тогда делать? Командир уже предупредил, чтобы я посматривал по сторонам в полете, – с горечью поделился Тони. – Не буду же я ждать, когда какой-нибудь гад, подкупленный Эдди, пальнет по мне вместо «юнкерса»!

– Не будешь.

– Эви еще любит меня? – Тони внезапно наклонился к Ральфу. – Хоть вспоминает обо мне?

Тот попытался уклониться от ответа.

– Если честно, я никогда не поощряю ее к этому. Кроме того, я почти не бываю дома, а когда бываю, нам редко удается поговорить наедине.

– Я пытался позвонить ей. Каждый раз трубку брала твоя мама и, видимо, не передала мои сообщения. Рейчел знает о долге и условиях Эдди?

Ральф покачал головой.

– Вряд ли. Папа просил меня не посвящать ее. Но она очень предана отцу. Если мама считает, что он настроен против тебя...

– Ты же сказал, он не будет возражать, если я захочу жениться на Эви.

– Это было до того, как Эдди начал закручивать гайки.

Тони вздохнул и потянулся за следующей сигаретой.

– А что Эви сказала в последний раз, когда вы с ней разговаривали? – с любопытством спросил брат девушки.

– Она любит меня, Ральф. – Тони, явно растерянный, покачал головой. – И хочет выйти за меня замуж, но нам все время что-то мешает. Эви просила, чтобы я больше не приходил и не звонил. Теперь я знаю почему. Она, наверно, разрывается между мной и отцом.

– Так и есть. Бедняжка. – Ральф осушил кружку и встал. – Пойдем, нам лучше вернуться. Заброшу тебя по пути. Тут есть одна молодая особа, с которой мне хочется встретиться до возвращения в Тангмир. – Он смущенно подмигнул товарищу, а потом посерьезнел. – Я не знаю, что тебе делать, Тони. Но будь предельно осторожен.

– Передай от меня Эви, что я все знаю и понимаю, как ей трудно. Скажи, что я люблю ее.

Ральф пропустил шотландца в дверях вперед и, когда они вышли на деревенскую улицу, неохотно кивнул.

– Ладно. Но у меня, вероятно, несколько дней не будет возможности поехать на ферму, а если и будет, может не получиться поговорить с сестрой с глазу на глаз. Хотя я постараюсь.

На улице было зверски холодно, дул пронизывающий ветер, и оба летчика, подняв воротники, направились к «моргану».

– Я скажу сестренке, что ты будешь мне отличным зятем, – со смехом пообещал Ральф. – Упаси бог, чтобы Эдди занял это место!

Понедельник, 19 августа

На следующий день Люси дежурила в галерее, Робин присматривал за магазином Фила на Норт-стрит, а сам Фил уехал в Брайтон навестить друга в больнице. Посетителей не было, и Люси воспользовалась затишьем, чтобы заняться бухгалтерией и заказать новые поздравительные открытки. Когда дверь открылась, она подняла взгляд и, не узнав вошедшего человека, снова уставилась в экран компьютера. Однако стук картона по стеклу заставил ее вскинуть голову. Незнакомец перевернул табличку надписью «Закрыто» наружу и запер дверь.

– Что вы делаете?! – Она была так ошеломлена неожиданной наглостью, что нисколько не испугалась.

– Надо понимать, вы Люси Стэндиш?

Человек был небольшого роста, около сорока лет, приятной наружности, с аккуратно постриженными темными волосами и в элегантном дорогом костюме. Во взгляде сверкала сталь.

– Кристофер Марстон? – Догадаться было нетрудно: посетитель так и излучал враждебность.

– Вас удивляет мой визит? – Он подошел к галеристке и остановился метрах в полутора, сложив руки на груди и уставившись на нее.

Люси встала и почувствовала себя увереннее, оказавшись почти вровень с ним.

– Я ждала, что рано или поздно вы придете сами. – Она вся трепетала от волнения, но ей удалось не выдать смятения голосом. – Я рада. Нам нужно поговорить. Садитесь, пожалуйста. – Она указала на кресло.

Кристофер проигнорировал ее приглашение.

– Хватит совать нос в дела моей семьи. Даю вам два дня, чтобы вернуть мне все бумаги и предметы, которые являются имуществом моей бабушки, а если вы не подчинитесь, я добьюсь судебного запрета. Это ясно?

Люси ошеломленно смотрела на него.

– Я не брала ничего без согласия нынешнего владельца, вашего двоюродного брата Майкла. Вряд ли у меня есть принадлежащие вам предметы.

– Как старший член семьи, я имею право наложить вето. Никакой биографии не будет.

– Полагаю, старший член семьи из ныне живущих – ваш отец Джордж Марстон, – быстро нашлась с ответом Люси. – Вы действуете от его имени?

Кристофер прищурился.

– Мой отец ничего не знает об этой катавасии! Он нездоров. Нечего его беспокоить глупостями.

– Понятно. – Люси помолчала. – Жаль слышать, что он нездоров. – Мысли носились в голове с невероятной скоростью. – Я посоветуюсь со своим юристом насчет вашего требования и намерения наложить запрет на книгу. Вы ведь понимаете, что меня поддерживает научное сообщество, а интерес к жизнеописанию вашей бабушки проявило огромное количество людей. Для издания биографии не требуется ничье разрешение. – Она была почти уверена, что так и есть.

Лицо у визитера пошло красными пятнами, но Люси слишком поздно поняла, насколько он рассвирепел. Кристофер схватил собеседницу за руку и заломил ее за спину. Люси ахнула от боли, пронзившей плечо.

– Сделайте, как я сказал, – прошипел Марстон ей в ухо. – Не надо недооценивать меня, миссис Стэндиш; я привык к тому, что мне подчиняются. Это ясно?

Отвечать она была не в состоянии.

– Вам ясно? – повторил он и дернул ее руку чуть выше.

Крик исторгся откуда-то из глубины ее тела, и Кристофер удовлетворенно отпустил ее запястье.

– Так же вы обращаетесь со своей женой? – задыхаясь, проговорила Люси. – Пусть вы отпетый бандит, но совершили большую ошибку, связавшись со мной. – Она и сама не знала, откуда берутся гневные слова. – Не смейте меня запугивать! Уходите! – Она указала на дверь. – Немедленно. Я привела в действие сигнализацию. Полиция будет здесь меньше чем через две минуты, и вряд ли вам понравится арест за нападение.

К ее изумлению, Кристофер, кажется, поверил в эту ложь. Еще раз бросив на Люси свирепый взгляд, он направился к выходу, отодвинул засов и вышел, не закрыв двери.

Некоторое время Люси просто стояла, не в силах пошевелиться. Боль в руке и плече была невыносимой, но еще хуже было потрясение от произошедшего. Она не могла сообразить, куда кидаться. Хотела позвонить Робину, но ей показалось неудобным отвлекать ассистента, когда он занят. Нужно закрыть и запереть дверь на случай, если Кристофер вернется. Голос у двери заставил ее вздрогнуть всем телом.

– Люси, что с вами? – Это оказалась Мэгги Редвуд. – Я была в Чичестере и решила заглянуть проведать вас. Дорогая, что случилось?

Когда она подошла, Люси разразилась слезами.

Они вместе заперли дверь и поднялись в квартиру.

– Нужно позвонить в полицию, – тут же взяла быка за рога Мэгги. – Нельзя спускать такое.

– Нет. – Люси покачала головой. – Я сделала глупость: намекнула, что он бьет жену и я знаю об этом.

– Тем более надо сообщить в полицию.

– Фрэнсис ни за что не признается, а доказательств нет.

– Вы и есть доказательство, моя дорогая. – Мэгги взяла руку Люси и осторожно отодвинула рукав. – Посмотрите на синяки на запястье. У меня есть знакомый в полиции, который сможет оформить бумаги деликатно...

– Нет! Прошу вас. – Люси подошла к раковине и подставила запястье под холодную воду.

Когда она вытирала руку полотенцем, в мастерской внезапно раздался грохот, и обе женщины в изумлении посмотрели на дверь.

– Только не это. – Люси побледнела.

– Оставайтесь здесь. – Мэгги подошла к двери и толкнула ее, потом заглянула внутрь и исчезла в студии.

Дверь за ней захлопнулась.

Люси с мучительным нетерпением ждала. Потом сделала глубокий вдох, направилась к двери и взялась за ручку. Та не поддавалась.

– Мэгги! – окликнула Люси. – Что там у вас?

Изнутри снова донесся грохот, а затем треск ломающегося дерева.

– Мэгги! – закричала Люси, потянула за ручку, и на этот раз дверь открылась.

Жена викария стояла прямо у порога. Волосы у нее были взъерошены, словно от ветра, одежда растрепана.

– Не входите! – предупредила она. – Позвоните Хью!

Люси побежала в гостиную и схватила телефон. За спиной она снова услышала грохот, затем голос Мэгги. Казалось, та бранится.

Вдруг все стихло, а вскоре Мэгги появилась в гостиной. Она выглядела утомленной, но улыбалась.

– Мы имеем дело с настоящим злодеем. Его что-то взбудоражило, и я полагаю, это Кристофер. Он поднимался сюда? Вы дозвонились Хью?

Люси кивнула. Она дрожала.

– Ваш муж уже едет.

– Хорошо. Ох, Люси. Это ужасно для вас и, если честно, не очень полезно для меня. – Мэгги с глубоким вздохом сдула волосы с глаз. – Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась. Настал час тьмы. – Она решительно улыбнулась Люси: – Поедемте-ка к нам, поживете у нас несколько дней. Предлагаю собрать вещи, дорогая. Заберите с собой материалы для исследования, связанные с Эви и ее жизнью, и повесим объявление на двери, что галерея некоторое время будет закрыта. Знаю, это плохо для бизнеса, но лучше разобраться раз и навсегда. Я хочу, чтобы вы смогли жить здесь счастливо и в безопасности.

На сей раз Люси не стала спорить. Когда приехал Хью, она уже собрала нужные бумаги, письма, дневники и книги и побросала в чемодан одежду.

Мэгги впустила мужа в галерею, и он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступени сразу.

Люси с радостью доверила себя заботам супругов. Она смотрела в окно, сосредоточившись на крыше напротив, где на телевизионной антенне сидела ворона, разглядывая улицу внизу. Люси прислушалась к происходящему в мастерской и сжала кулаки. Оттуда не доносилось ни звука. Минуты шли. Нужно было встать, подойти и проверить, все ли там благополучно, но она очень боялась.

– Все в порядке, Люси. Пока опасность миновала. – Хью вдруг оказался рядом с ней, хотя она почти не слышала, о чем он говорит. – Сейчас там ничего нет. Все тихо, и мы с Мэгги создали защиту из молитв, каждый своим способом. – Он ободряюще улыбнулся. – Пока оставим все как есть. Вы позвонили Робину, чтобы рассказать о последнем инциденте?

– Нет, – ответила она шепотом.

– Хотите, я позвоню?

Как ни странно, Люси с готовностью кивнула. Она чувствовала себя испуганным ребенком.

Люси послушно спустилась следом за супружеской четой в галерею, вышла наружу и села в машину Хью. Мэгги наклонилась и поцеловала ее в макушку.

– Хью отвезет вас к нам домой. Я заберу свою машину со стоянки и тоже приеду.

В доме викария Люси отвели маленькую, но симпатичную и уютную комнату. К ее облегчению, ящика с картиной в коридоре не оказалось. Видимо, его куда-то переместили, и пока ей не хотелось даже спрашивать куда. Казалось насмешкой, что Люси последовала сюда за картиной и снова очутилась под одной крышей с первопричиной всех своих неприятностей. Она внесла в комнату свои вещи и со вздохом села на кровать. Сейчас никто не знает, где она. Здесь она в безопасности: ей не угрожают ни Кристофер, ни Майк, ни Шарлотта, ни, как она надеялась, непрошеный агрессивный призрак. Словно в подтверждение, открылась дверь и вошел рыжий Роджер. Он без интереса обнюхал вещи гостьи и, прыгнув на кровать, трижды покрутился, прежде чем свернуться калачиком на подушке. Люси улыбнулась. Она была уверена, что Мэгги восприняла бы это как благословение: три круга – магическое одобрение и знак, что все будет хорошо.

Глава 19

22 ноября 1940 года

Тони подъехал к ферме и остановил машину во дворе, около задней двери. Вылез из своего маленького «морриса» и сразу вошел в кухню. На столе стояла корзина Рейчел для рукоделия. Поблизости никого не было. Андерсон вышел в коридор и остановился у лестницы, взявшись за стойку перил и заглядывая наверх.

– Рейчел! Эви! Кто-нибудь есть дома? – Он уже подумал, что никого нет, но тут услышал, как открывается дверь и по лестнице кто-то быстро спускается.

– Тони? – Это была Эви. Она перевесилась через перила на площадке у него над головой. – Что ты здесь делаешь? – прошептала она.

– Мне надо с тобой поговорить. – Он взлетел по лестнице и заключил девушку в объятия.

Она долго прижималась к возлюбленному, млея от радости, потом неохотно оттолкнула его.

– Тебе нельзя здесь быть. Это опасно.

– Что значит «опасно»?

– Родители могут тебя увидеть.

– Мне все равно. Я хочу жениться на тебе, Эви. Я много думал и пришел к выводу, что с этим недоразумением пора покончить. Давай поженимся, как только сможем. Получим особое разрешение. Мои родители – состоятельные люди, Эви. Если на ферму нужны деньги, они помогут выплатить долг Марстону. Не станет же отец препятствовать твоему счастью? Попросим его отпустить тебя. Ральф станет моим шафером. – Он положил руки ей на плечи и заглянул в глаза. – Я люблю тебя, Эви, и хочу, чтобы ты стала моей супругой. Ничего не изменилось. Я выбрал тебя с первого взгляда.

Она собиралась что-то ответить, как вдруг с площадки наверху раздался громкий голос:

– Но она не хочет за тебя замуж.

Эдди медленно и торжественно спустился по лестнице и остановился, только когда дошел до влюбленных.

– Что ты там делал? – Тони ошалело смотрел на соперника, сняв руки с плеч Эви. Он повернулся к девушке: – Что вы оба там делали?

Эдди коварно улыбнулся:

– А сам-то как думаешь?

– Мы были в мастерской, смотрели картины, – с жаром заявила Эви. – Что же еще? – Она оттолкнула от себя Тони. – Перестаньте оба. Это выше моих сил!

– Ты слышал ее, – подхватил Эдди. – Она хочет, чтобы ты ушел.

Эви повернулась к нему:

– Не тебе выгонять моих гостей, Эдди. Ты мне тоже здесь не нужен. Мне требуется спокойствие, чтобы рисовать!

– А мне требуется, чтобы ты сделала выбор, – огрызнулся в ответ Эдди. – Пора определиться, Эвелин: хочешь ты стать успешной художницей или нет. Расставить приоритеты. Если желаешь крутить с мальчиками, – он бросил на Тони глумливый взгляд, – пожалуйста, но не жди, что я буду тратить время на тебя и твои работы.

Оба молодых человека помолчали. Потом Эдди шагнул вперед.

– После тебя. – И с серьезным лицом сделал жест, приглашающий Андерсона спуститься по лестнице.

Тот стиснул кулаки.

– Даже не думай. Я не уйду, пока не закончу разговор с Эви.

Эдди приблизился к сопернику, стиснув зубы и сузив от ненависти глаза, и протянул руки, словно намеревался толкнуть Тони в грудь. Эви встала между ними, но ее остановил окрик Рейчел, которая появилась в коридоре внизу лестницы.

– Что это вы там делаете? – Она в ужасе смотрела наверх. – Что за шум? Здесь твой отец, Эви, – она указала в сторону кухни, – и ему плохо. Он упал!

Эви протолкалась мимо парней и побежала к матери. Не останавливаясь около нее, девушка бросилась на кухню, где за столом сидел Дадли, прижимая руку к груди. Пот катил с него градом. Едва заметив его, Эви промчалась мимо и выбежала на улицу.

Тони ринулся по лестнице следом за ней, вообще не замечая Дадли, и притормозил только у своей машины. Эви нигде не было видно. Он огляделся и крикнул:

– Эви! Эви, дорогая, где ты?

Эдди за ними не пошел и во дворе не появился.

Тони заглянул в коровник. Там было пусто, как и в сарае рядом. Андерсон стоял во дворе и растерянно оглядывался.

– Эви! – позвал он снова. – Дорогая, поговори со мной, пожалуйста. Где ты?

Ответа не было.

Несколько минут он подождал у ворот, потом понуро побрел к машине и забрался в салон. Посидел, глядя сквозь ветровое стекло неподвижным взглядом, снова вылез и, наклонившись, с отчаянием стал крутить заводную рукоятку.

Эви услышала, как завелся мотор, из конюшни. Слезы текли по щекам. В отчаянии она обняла за шею старую лошадь, которая стоически жевала сено, и зарыдала, уткнувшись в сильную шею животного и чувствуя, как рвется на части сердце.

В доме Дадли набрал в грудь воздуха и непослушными, дрожащими руками достал носовой платок. Не кто иной, как Эдди, утешил его словом и принес стакан воды.

Вторник, 20 августа

Картину, не вынимая из ящика, поместили в личную молельню Хью.

– Это, по сути, одна из свободных комнат, – со снисходительной улыбкой объяснила Мэгги, – самая маленькая, но он навел там уют. Я иногда прихожу посидеть здесь. – Она распахнула дверь и пропустила гостью внутрь.

Пусть Люси снова очутилась с портретом под одной крышей, но здесь, под защитой Мэгги и Хью, это не пугало.

Алтарь представлял собой столик со стоящим на нем крестом и крепкой свечой с многочисленными потеками расплавленного воска. На стене позади алтаря висела репродукция «Мадонны с Младенцем и шестью ангелами» Дуччо. Лицом к ней стояли два низких стула, а за ними к стене был прислонен ящик с картиной. Люси сразу увидела его и задрожала.

– Странно, что столь интимная вещь, столь удивительное во многих отношениях творение может внушать такой страх.

– Сама по себе картина не страшна, Люси. Нам нужно только отделить сущность, которая к ней прилепилась.

Мэгги опустилась на один из стульев, и Люси, немного поколебавшись, села рядом с ней. Яркий солнечный свет просачивался внутрь через окно, за которым виднелись слегка качающиеся от ветра ветви яблони. Маленькая молельня казалась очень мирной и безопасной.

Люси покосилась на Мэгги:

– Я думала, вы не верите в Бога.

– Нет, дорогая, верю; как я уже говорила вашему другу Филу, иначе мы с Хью вряд ли смогли бы жить в согласии. Просто я не перевариваю церковь. Слишком много умопостроений, сосредоточенность на благочестии, избыток собраний и правил. Не поймите меня превратно: добрые дела, собрания и правила хороши на своем месте, но я считаю, что иногда они препятствуют духовному совершенствованию. Люди забывают, для чего все это. Так что я поклоняюсь ветру, дождю и солнцу. Мой собор – под пологом деревьев. – Она широко улыбнулась. – Извините, это вас удивляет? Звучит по-язычески, но Хью меня понимает. Порой у меня даже возникает впечатление, что он втайне со мной соглашается. И моя религия позволяет мне верить во все сущее на небесах и на земле, как и сказано в «Символе веры»^[19]. Если я вижу привидение, значит это часть мироздания. Я не хочу вызывать специалистов по экзорцизму или ждать психиатра, я доверяю своим инстинктам. Призраки – естественная часть природы. Роджер считает, что они так же имеют право на существование, как жаворонки или кролики. – Она улыбнулась. – Но и в природе случаются сбои. Живые явления не могут постоянно пребывать в мире и гармонии. Я не наивна и понимаю это. Ральф Лукас попал в ловушку из-за какой-то проблемы, которая беспокоит его настолько, что он пытается разрешить ее в нашем мире, но людям сложно контактировать с ним, потому что он сейчас в другом... – она замялась, подбирая правильное слово, – в другом формате, если хотите.

– Я видела его в «спитфайре», – помолчав, призналась Люси. – Когда в коттедж Роузбэнк заявилась Шарлотта, я поехала на аэродром, где во время войны стояла эскадрилья Тони, и прямо у меня над головой пролетел «спитфайр». Но мне сказали, что там таких самолетов нет, да и вообще в тот день никто не летал.

– Но вы почувствовали, что это был Ральф?

Люси кивнула.

– Я почему-то знала, что не Тони. – Она покачала головой. – Я становлюсь одержимой этим семейством, да?

– Разве не в этом заключается работа биографа? Через Эви вы устанавливаете связь между ними.

– А другой призрак? – тихо спросила Люси.

– Не знаю, наверно, у него тоже есть нерешенная проблема. Она другая, но только с нашей точки зрения. По его понятиям, она столь же острая, как и проблема Ральфа. – Мэгги вздохнула. – Я не претендую на особую прозорливость, Люси. Но, совершенно очевидно, происходит что-то потенциально опасное, а я не настолько самоуверенна, чтобы рассчитывать справиться с этим в одиночку. Мне нужен Хью с его молитвами. Он сильный человек с крепкой связью с Богом – на горячей линии, если хотите. Молитва очень действенна. Я молюсь и вам советую. – Она бросила на собеседницу пронзительный взгляд. – Бог не ответил на ваши молитвы и не вернул вам мужа, Люси. Но это не означает, что Его не существует, моя дорогая. Это почти наверняка означает, что ваш Ларри двинулся дальше. Не все застревают здесь из-за внезапной смерти. Иногда такое случается, но некоторые души имеют ясное видение...

– Я любила его гораздо больше, чем он меня, – вдруг прервала ее Люси. – Я становлюсь более трезвой и честной с собой. Он не был сентиментальным. И сейчас подумал бы: «Люси справится».

Мэгги молчала.

– Он смотрел вперед, а не назад. Вы правы. – В глазах у Люси стояли слезы. В сознании смешались тоска по Ларри, страх за себя и растущая уверенность, что она победит невзгоды, которые на нее свалились.

Мэгги слегка сжала ей руку.

– Муж оставил вам в наследство трудную задачу, связанную с картиной, и, по-моему, он сейчас уверен, что вы совладаете с ней. Итак, что вы собираетесь делать дальше?

Обе обернулись и посмотрели на ящик.

Люси сделала глубокий вдох.

– Мне нужно найти возможность вернуться в Уэстгейт, – сказала Люси, подумав. – Не позволю, чтобы этот мерзавец, кто бы он ни был – призрак или Кристофер Марстон, – взял надо мной верх. – Она горько усмехнулась. – Учитывая, что меня выжили из дома, а также прогнали из мастерской Эви, пока я не очень-то справляюсь. Моя уверенность в себе, мягко говоря, подкошена. Но мне надо принять этот вызов. Не могу же я перевалить все на ваши с Хью плечи. Для собственного спокойствия я должна выйти на свет и начать бороться.

– Смелое решение. – Мэгги широко заулыбалась ей. – Вы уже говорили с Майком по поводу его девушки?

Люси кивнула.

– Но я тогда очень разозлилась.

Мэгги улыбнулась:

– Бедняжка.

– А он мне не перезвонил. Я и раньше не была уверена, что мне там рады, теперь же все может пойти под откос. Не исключено, что больше Майк меня не пустит. Вдруг он окажется таким же, как Кристофер, и запретит мне заниматься биографией его бабушки? – Люси сделала недовольную гримасу. – Но я не собираюсь сдаваться. Я должна узнать, что произошло. Просто обязана! Теперь я думаю об Эви и во сне, и наяву, не могу выбросить ее из головы. Мне необходимо выяснить, что с ними со всеми случилось. Не только ради книги: просто я не успокоюсь, пока не разберусь, что там стряслось и чем все кончилось. Другого пути у меня нет. Вероятно, разумнее было бы продать картину, отказаться от гранта и забыть о биографии, но я не могу. И не буду. – Она, словно извиняясь, улыбнулась Мэгги. – Я должна сделать это ради Эви. – Люси снова помолчала. – Есть еще одно направление поисков: Джордж Марстон, младший сын Эви, еще жив. Я собираюсь встретиться с ним, если он согласится. Может, он объяснит загадку этой семьи.

23 ноября 1940 года

– Послушай меня, Эви! – Ральф поймал ее за руку, как часто делал в детстве. – Замолчи и послушай хотя бы раз в жизни!

Они гуляли в Даунсе позади фермы, подальше от чужих ушей. Небо над головой было спокойным, хотя в отдалении собирались тучи и в воздухе ощущалось напряжение из-за того, что вражеских самолетов не было видно несколько дней.

– Я хочу знать, что произошло, – продолжал Ральф. – Папа болен? Он выглядит словно на пороге смерти. Приезжал Тони? И Эдди тоже был здесь?

Эви кивнула.

– Они столкнулись. Мама говорит, что у папы проблемы с сердцем. Она, кажется, считает, что он не перенесет, если Тони снова появится здесь.

Ральф недоверчиво уставился на нее.

– Я даже не знал, что у отца плохое здоровье.

– Никто не знал. – Эви вынула из кармана комбинезона платок.

– О господи, Эви, какая неразбериха.

– Тони приехал, когда мы с Эдди разговаривали о картинах. Произошла ужасная ссора. Эдди вел себя по-свински. – Она подняла на брата глаза, и он заметил, какой бледной и исхудавшей она стала. – Я не знаю, что делать.

Ральф сунул руки в карманы, тихонько присвистнул и медленно покачал головой.

– Беда в том, что теперь это касается не только тебя и Тони, сестренка: другие люди тоже замешаны. Я имею в виду, кроме отца. Для начала, наши с Тони командиры. Меня попросили поговорить с Андерсоном относительно этого дела.

Брат искоса глянул на Эви. Увидев несчастное выражение ее лица, он передумал продолжать. Зачем мучить ее еще больше рассказами, как кто-то из своих стрелял в Тони? Ральф на несколько шагов обогнал сестру. Не Эдди ли устроил эту ловушку? Все указывало на него. Марстон ревновал, злился и с самого начала презирал Тони, но хватит ли у него влияния нанять убийцу, чтобы устранить соперника? Ральф без долгих раздумий заключил, что это весьма вероятно. У Эдди связи повсюду. Он делец и никому не позволит переходить ему дорогу. Ральф остановился, глядя на лежащие внизу сжатые поля. Все принадлежащие их семье угодья следующей весной пойдут под пашни. Выгонов больше не будет, овец не останется, лишь молочная корова, старая лошадь и свиньи. Бедный отец уже не хозяин на ферме: он не только задолжал Эдди, но и должен подчиняться приказам правительства, распахивать старинные пажити, чтобы кормить страну. Неудивительно, что папа слег.

Эви догнала его.

– Что мне делать, Рейфи?

– Пока ничего. Пусть Тони несет службу, и... – Он повернулся к сестре и схватил ее за плечи, разворачивая лицом к себе: – Смотри внимательно за Эдди. Не ссорься с ним, но и близко не подпускай. Сосредоточься на своих картинах. Это важно для блага страны и для твоего будущего. – Он помолчал, глядя ей в глаза.

Девушка кивнула.

– После войны будет много времени, чтобы думать о Тони, – продолжал Ральф. – Бои скоро закончатся, и в любом случае об Андерсоне не стоит волноваться. Он справится. У него хватит сил выжить. – Хотелось бы ему испытывать такую же уверенность, какую он вложил в эти слова. – Не нужно отвлекать его, Эви. Никому из нас это не пойдет на пользу. Если в небе потерять концентрацию хоть на секунду, можно погибнуть.

Она оторопела.

– Хочешь сказать, что я подвергаю его жизнь опасности?

Брат кивнул.

– Отпусти его. Только на время. Ненадолго.

Когда Ральф уехал, Эви устало поднялась в мастерскую и остановилась, оглядываясь. Ей нравилось здесь: когда сквозь слуховые окна падали косые лучи низкого солнца, в мастерской царило умиротворение, внушая чувство безопасности. Сюда нельзя больше впускать Эдди. Он портит атмосферу своим орлиным взглядом, рыскающим по углам, когда каталогизирует в уме ее картины и наброски, проверяет, что она сделала помимо того списка, который он для нее составил.

Девушка подошла к мольберту. На полотне с изображением сцен разрухи и разорения господствовали серый, коричневый и черный цвета. На переднем плане художница разместила мать с младенцем на руках. Оба были завернуты в синий платок, выделяющийся на общем фоне, приковывающий взгляд; платок служил безопасным теплым убежищем среди опустошения, и ребенок с безраздельным доверием тянулся к лицу матери. На заднем плане Эви набросала лица трех бойцов противовоздушной обороны, которые раздавали одеяла и чай призрачным фигурам вокруг них; они с тревогой смотрели на женщину.

Эви вдруг покачала головой. Она не подозревала, что изобразила Мадонну с младенцем. Неосознанно девушка взяла мастихин и тюбик с краской. Через несколько минут она уже погрузилась в работу, забыв обо всем вокруг: придавала цвет морю лиц, отображала в них ужас и смятение, старалась показать, как уменьшается страх, когда люди смотрят на чудо в центре картины, как тревога и потрясение тают рядом с центральной фигурой и сменяются удивлением и радостью.

Она рисовала, пока совсем не стемнело, и наконец со вздохом отложила палитру. Отошла, чтобы посмотреть на плоды своего труда, и сама не заметила, что бережно кладет руку на живот освященным веками жестом женщины, защищающей своего еще не рожденного ребенка.

Вторник, 20 августа

Вечерний короткий телефонный разговор Шарлотты с Майком вышел не слишком приятным. Майк упомянул, что находится у матери, и это немного успокоило Шарлотту, поскольку ревнивица ужасно боялась услышать о его новой встрече с Люси. Она довольно торопливо буркнула, что в таком случае не видит смысла ехать в Роузбэнк и вообще может остаться в Лондоне до конца лета. К ее разочарованию, Майк согласился.

– Я знаю, что у тебя плотное расписание, Шарлотта, – сказал он. – Действительно, легче тебе не гонять в Суссекс и обратно. Хотя бы какое-то время.

Она так и не поняла, означало ли это попытку к примирению. Как-то не похоже.

Куда же делись свидания в коттедже и последующие романтические ужины? Что происходит с Майком? Зачем он снова поехал к матери? В голове у Шарлотты крепла мысль, что чертова Люси позвонила Джульетт и все ей рассказала. Кто бы сомневался!

Среда, 21 августа

Когда Люси прибыла в коттедж Роузбэнк, в доме было темно. Свет не горел ни в гостиной, ни на крыльце. Майк почти наверняка вернулся в Лондон. Она проехала мимо того места, где он обычно оставлял машину, – пусто, как и на обочине в конце дороги, где парковалась Шарлотта. Люси поставила свой автомобиль вплотную к живой изгороди и пошла назад по дороге к дому. Открыв ворота, она поднялась по ступеням к входной двери, но, пока искала в кармане ключ, нервы не выдержали, и она нырнула за угол дома, пересекла сад с альпийскими горками и клумбами и вышла на заднюю лужайку. Окна в коттедже нигде не светились.

Сегодня после ужина Люси так разволновалась, что нечего было и думать о сне в доме викария. Поэтому, вместо того чтобы лечь в постель, она вышла и, сев в машину, почти автоматически направилась к Роузбэнку. Добралась она сюда почти в полночь, и, когда проезжала по небольшому полю мимо церкви и сворачивала на нужную дорогу, во всей деревне не горело ни огонька. Сопротивляться неотразимой привлекательности этого края было невозможно. Словно сама душа Эви находилась здесь и ждала своего биографа. Какой бы ужас ни принесло в жизнь Люси исследование, тяга к Эви была сильнее. О Майке Люси думать отказывалась. Шарлотта, видимо, считает, будто он нравится Люси. Вот чепуха! Как будто она способна нарушить верность Ларри. Подружка Майка также утверждала, что он интересуется Люси. Верилось с трудом, но все же один или два раза – она вспомнила эти моменты – их руки соприкасались. Пробежала ли между ними искра? Нет. Не больше, чем между двумя посторонними, которые смущаются, когда в толпе их руки случайно задевают друг друга.

Люси прошла по тропинке через лужайку к мастерской и, отперев ее, заглянула внутрь. Зажигать свет не хотелось, но не сидеть же в темноте. Она щелкнула выключателем. Над столом в центре вспыхнула низко висящая лампа, и Люси огляделась. На первый взгляд ничего не изменилось. Стопки книг и бумаг располагались в том же порядке, как она их оставила; коробки и чемоданы были составлены у дальней стены. Со вздохом облегчения Люси закрыла за собой дверь и подошла к столу. Она рассчитывала забрать отсюда много вещей: коробку со счетами и чеками из письменного стола, старый кожаный ранец, который обнаружился в одном из чемоданов, папки-конверты, сложенные на высокой полке над окном. Если унести все это с собой, можно будет какое-то время работать без визитов в коттедж, избегая риска в очередной раз встретиться с Майком и Шарлоттой. Она начала собирать нужные материалы, как вдруг заметила в углу на полу еще одну коробку. В ней оказались записные книжки, возможно дневники, исписанные рукой Эви. Откуда они взялись? Может, Долли нашла их и принесла в мастерскую? Люси взяла коробку и начала просматривать содержимое; с радостно колотящимся сердцем она обнаруживала новые и новые тетради, испещренные характерным небрежным почерком художницы. Под ними лежала стопка газетных вырезок, сколотая ржавой скрепкой. Люси поднесла их к глазам и увидела, что все это искусствоведческие статьи и рецензии на выставки, написанные Эдвардом Марстоном. Неудивительно, если подумать, учитывая его интерес к живописи и большие связи в этой области.

Складывая на столе стопку книг и бумаг, Люси вдруг услышала за спиной шум и замерла. Некоторое время она не двигалась, а потом медленно повернулась к двери. В мастерскую никто не вошел, дверь оставалась закрытой. Люси бросила взгляд в ближайшее окно. На улице стояла сплошная темень, и видно было только отражение комнаты в стекле. Торопливо запихнув все необходимое в большую холщовую сумку, захваченную с собой, Люси поставила ее возле двери и снова оглядела мастерскую. Что может понадобиться для работы? Все больше и больше нервничая, она схватила наугад еще пару коробок и заключила, что больше унести не сможет. Наконец она задвинула стул на место, проверила, не бросается ли в глаза отсутствие части вещей, и направилась к выходу. Выключив свет, она бесшумно открыла дверь.

Из кухонного окна на траву падал свет. Люси задержала дыхание. Видимо, вернулся Майк.

Может быть, даже не один. Люси тихо вынесла сумку и коробки, осторожно закрыла дверь и провернула ключ в замке. Полоса света из окна доходила почти до ее ног, когда она кралась по краю лужайки, понимая, что ее следы будут ясно заметны в росистой траве. Добравшись до перголы, Люси бросила взгляд на фасад коттеджа. Свет в окнах гостиной теперь тоже горел, и близко к воротам стояла машина. Ей показалось, что она узнает силуэт принадлежащего Майку «дискавери», но из-за игры теней за пределами забора видно было плохо. Почему же они не задернули занавески? Выйти из сада можно было только по главной дорожке. Люси поставила коробки и сумку в тень под яблоней и стала ждать. Ей не хотелось, чтобы Майк поймал ее при попытке воровски ускользнуть, а если с ним приехала Шарлотта, это еще хуже. Внезапно Люси оцепенела: она ведь поставила машину на обычном месте Шарлотты в конце дороги. Хозяева не могли не увидеть ее автомобиль и уж точно заметили свет в мастерской.

Люси дрожала, сырые ноги мерзли все больше, а она ждала, прикидывая возможность перелезть через забор, забравшись на альпийскую горку. Почти в тот миг, когда она решила рискнуть, в гостиной задернули занавески, примерно через минуту в спальне зажегся свет и почти тотчас же был тоже приглушен шторой. Люси с облегчением вздохнула. Сграбастав сумку и коробки, она на цыпочках прокралась по влажной траве к дорожке и побежала по ней, выскочила из ворот и как можно скорее повернула к концу дороги. Машины Шарлотты рядом не было, но Люси успокоилась, только когда добралась до своей, бросила вещи в багажник и села. Через несколько секунд она завела мотор и умчалась прочь.

Было уже почти два часа ночи, когда она наконец остановилась позади машины Хью у дома викария и вошла в коридор. Для нее оставили свет, и Роджер сидел на нижней ступеньке лестницы, изучая гостью слегка неодобрительным взглядом. Люси внесла в дом коробки и как можно тише прошла в свою комнату.

Лишь сев на край кровати и вынув телефон, она заметила, что он выключен. Мобильник загрузился, и она нашла сообщение от Майка: «Хватит играть в шпионов, и заходите пить кофе». Оно было отправлено в двенадцать сорок пять, когда она стояла под яблоней.

25 ноября 1940 года

Тони не получал вестей от Эви с того дня, когда встречался с ней на ферме, и ничего не слышал о любимой с тех пор, как командир вызывал его к себе. Теперь его снова пригласили на разговор.

– По поводу того случая с отцом Эви, который мы обсуждали. – Дон пристально взглянул на него. – Дадли Лукаса проверили. Ничего подозрительного. Ясно? Он всего лишь искал дочь. И пожалуйста, старина, больше никаких ночных свиданий!

Дежурный просунул голову в дверь:

– Извините, что прерываю. Звено на вылет через пять минут!

Так чем же занимался Дадли? Тони изо всех сил пытался выбросить эту мысль из головы. Разговоры об Эви снова напомнили ему о неудачном свидании. Предположение, будто Дадли искал ночью дочку, только усугубляло подозрения.

Воздушный патруль поднялся более чем на тридцать тысяч футов. На такой высоте в самолете было чертовски холодно, стекло фонаря покрылось изморозью. Летчики высматривали посторонние объекты, но на этот раз не обнаружили ничего. Они вернулись на базу окоченевшие и, выбравшись из кабин, еле-еле могли идти по летному полю.

В казарме на койке Андерсона лежал конверт. Его ординарец уже привык к своей роли в тайном обмене любовными посланиями. Тони сел и вынул письмо.

Тони немного посидел, глядя на письмо, потом прижал его к губам. Он был уверен, что чувствует особый запах Эви – цветы и масляные краски. Молодой пилот с нежностью улыбнулся. Завтра он попробует дозвониться до Ральфа, а то и съездит в Тангмир повидаться с ним. Должен найтись способ встретиться с Эви, способ убедить Ральфа помочь им, несмотря ни на что.

Однако осуществить замысел не представилось возможности. В следующие несколько дней летчики почти беспрерывно патрулировали небо, и вечером у Тони и его соседа по комнате Питера хватало сил только упасть на кровать и заснуть под сопровождение голосов Бенни Гудмена и Эллы Фицджеральд, доносившихся снизу из почти пустой бывшей гостиной, служившей баром и общей комнатой, где пара самых крепких парней засиживалась допоздна, снова и снова заводя граммофон.

Глава 20

Пятница, 23 августа

Люси медленно шла по Кенсингтон-Черч-стрит по противоположной от нужного дома стороне. Фасад галереи Джорджа Марстона выглядел очень красиво; витриной служили готические окна с деревянными рамами, выкрашенные черным, с золотым тиснением в виде завитков. Теперь, когда Люси была так близко, нервы подводили, но Джордж мог дать ключ к тайнам Эви. Она намеренно не стала звонить перед приездом. В нынешнем состоянии семья Марстон была слишком ранимой, и не хотелось давать Джорджу возможность спровадить гостью еще до того, как она переступит порог. Лучше заявиться без предупреждения и надеяться, что хозяин ее впустит.

Сделав глубокий вдох, Люси перешла дорогу, огибая такси и велосипеды, и приблизилась к двери. Она была закрыта. Что ж, это неудивительно. Люси заглянула внутрь через окно, но не увидела ничего, кроме похоронного букета сухих цветов на пьедестале в центре выставки. Только теперь она заметила объявление, прикрепленное с другой стороны стекла: «По предварительной договоренности»; ниже указывался номер телефона. Люси вынула мобильник и, не позволяя себе передумать, набрала номер.

Ответил мужской голос, настороженный, но исключительно вежливый. Люси подумывала солгать и притвориться потенциальной покупательницей, но решила не вилять. Лукавство не принесло ей ничего, кроме проблем с Майком. На сей раз она откровенно назовет причины своего визита.

– Это Люси Стэндиш, – представилась она. – Я хотела бы с вами встретиться. Извините, что так внезапно, но я в Лондоне, стою у вашей галереи. Я буду вам очень благодарна, если согласитесь поговорить об Эвелин Лукас.

Последовало долгое молчание.

– Об Эвелин? – спросили наконец на том конце линии. – Вы имеете в виду мою мать?

– Да, именно.

Странно, но вопрос прозвучал так, словно собеседник не понимал, о чем речь. Может, старик и правда болен, как сказал Кристофер, или просто выжил из ума? А может, сыночку просто не представилось случая настроить отца против нее.

– Входите.

Не успела она опомниться, как дверь загудела и открылась. Сделав глубокий вдох, Люси шагнула внутрь. Джульетт была права: галерея оказалась фешенебельной, очень дорогой и отмеченной хорошим вкусом. Люси озиралась вокруг, оценивая качество мебели и картин. Любая вещь здесь стоит не меньше пяти тысяч фунтов, сделала она вывод, – серьезное отличие от старой доброй галереи Стэндиш.

В конце зала распахнулась дверь, и появился Джордж Марстон. Она узнала бы его в любом случае: он обладал таким же телосложением и цветом лица, как у его сына. Волосы почти все седые, и серые глаза за стеклами очков совсем другие, мягче и светлее, но во всем остальном – осанке, фигуре, форме рта – Марстоны были поразительно похожи, даже тембр голоса одинаковый.

– Проходите, пожалуйста, – вежливо пригласил хозяин, после того как они обменялись рукопожатиями.

Люси прошла следом за ним через занавешенную шторой дверь в светлый удобный кабинет, который выходил в маленький двор, и Джордж указал ей на стул.

– Итак, расскажите, – начал он, усевшись напротив, – что вы хотите узнать о моей матери?

Люси замялась.

– Полагаю, Кристофер упоминал обо мне? – спросила она наконец.

– Мой сын? – В глазах у Марстона-старшего мелькнуло замешательство.

Гостья кивнула.

– Боюсь, мы с Кристофером теперь нечасто общаемся, – признался Джордж, чуть помолчав, и в голосе ясно послышались нотки сожаления. – Мы живем в совершенно разных мирах. Он человек из Сити, а там распространены ценности, которых я не разделяю. Я несколько старомоден. – Джордж улыбнулся.

Люси внезапно прониклась к нему симпатией.

– Тогда начну с самого начала, – заявила она.

Джордж, не перебивая, выслушал ее историю. Она не упомянула о призраках, картине, своем визите к Фрэнсис и о том, как яростно Кристофер возражает против вмешательства в семейные дела. В остальном же Люси ничего не упустила.

Когда она замолчала, повисла долгая тишина, во время которой Люси с беспокойством смотрела на собеседника, чувствуя, как тревога нарастает с каждой секундой. Джордж, казалось, уплыл куда-то далеко, и прошло несколько минут, прежде чем он неожиданно поднялся.

– Думаю, нам не помешает немного шерри, – заметил он, подходя к столику палисандрового дерева, где на лакированном подносе стояли красивый хрустальный графин и несколько низких стаканов. Он налил в два из них немного вина и один передал гостье. – А у меня ведь есть несколько работ матери, – проговорил он, отхлебнув и немного посмаковав шерри. – С удовольствием вам их покажу. Думаю, сейчас самое время, чтобы мама получила должное признание. У нее, конечно, всегда имелись почитатели среди знатоков искусства, но идея прославиться ее не привлекала. Она была исключительно закрытым человеком, тут Кристофер прав.

– Но вы не возражаете... не думаете, что она стала бы возражать против написания о ней книги?

– Полагаю, мама была бы рада. – Он улыбнулся гостье, взглянув поверх оправы очков. – А вы, значит, заслужили одобрение Долли?

Люси кивнула.

– Не сразу.

– Могу себе представить. Я обожал Долли. Она много лет ухаживала за мамой и была самым преданным человеком, которого я видел в жизни.

– Но вы не поддерживаете с ней связь?

На мгновение ей показалось, что на глаза у собеседника опускаются жалюзи. Джордж покачал головой.

– После маминой смерти... – Он надолго замолчал. – Я больше не хотел ездить в Роузбэнк. Без нее коттедж стал совсем другим.

– Вы расстроились, что его унаследовал Майк? – осторожно спросила Люси. Не хотелось подвергать риску едва наладившийся контакт с этим человеком.

Джордж устремил взгляд куда-то вдаль.

– Я толком и не знал Майка. Полагаю, вам сообщили, что мы с его отцом не ладили. Не по моей вине, но, к сожалению, из-за этого наши семьи мало виделись.

– Не будет ли неделикатностью с моей стороны спросить, почему вы друг друга недолюбливали? – Люси тоже отхлебнула шерри.

– Думаю, размолвка началась сразу после моего рождения. Я размышлял об этом многие годы. – Он снова замолчал, и Люси ожидала, что с ней поделятся предположениями, но Джордж ограничился стандартным объяснением: – Видимо, братское соперничество. У Джонни не было времени на младшего брата. Я появился на свет через четыре года после него, и он, вместо того чтобы наладить отношения, с годами все больше испытывал ко мне неприязнь. – Джордж поджал губы. – Печально. Очень печально. Но что уж теперь говорить. Я ничего не имею против Майка, но вряд ли он станет приглашать меня в свою жизнь. И сам я предпочитаю держаться на расстоянии: я слишком стар, чтобы справиться с обидой, если меня в очередной раз отвергнут.

Люси испытала прилив сочувствия, когда Джордж позволил себе показать, насколько он одинок, и сменила тему:

– Вы когда-нибудь видели, как Эвелин пишет картины?

Джордж улыбнулся.

– О да. Мама не возражала, чтобы мы с братом приходили в мастерскую. Мы сидели там как завороженные. Иногда она рассказывала о том, что пишет, и время от времени разрешала мне или Джонни подержать кисть и сделать пару мазков. И часто шутила, что, когда прославится, искусствоведы будут ломать голову, кто помогал ей в работе. Так делали старые мастера, говорила она: позволяли ученикам нарисовать незначительные детали своих шедевров.

– Похоже, у вас было счастливое детство.

– В определенном смысле да, но только в отсутствие отца. Отношения в браке не сложились. Мама долго была очень несчастна. Когда отец приходил домой, она запиралась в мастерской.

– Как грустно. А бабушки и дедушки? Вы их помните?

– Мне нравились родители отца. Они всерьез занимались фермерством: держали большое хозяйство со множеством коров. – Джордж мечтательно улыбнулся. – А вот родители матери избавились от большей части скота во время войны. Помню, у них была старая лошадь, много собак и кошек, а еще утки в пруду позади коровника. Но пастбища пошли под пашню, и, когда мамин отец умер, они сдали землю в аренду. Мы к тому времени жили в Лондоне в огромном старом доме в Хэмпстеде. Там был сад, который я обожал. До того мы жили с мамиными родителями, но для бедного старого Дадли это было тяжелое бремя. В последние годы он сильно болел, а мы, дети, шумели, и потому отец перевез нас в Лондон. Мама очень страдала, хотя и пыталась скрыть это, а мы с Джонни невероятно расстроились. Джонни, правда, полюбил новую школу, и я к своей в конце концов тоже притерпелся. – Он широко улыбнулся Люси.

– Значит, в детстве вы с Джонни дружили?

Джордж подумал и с грустью покачал головой.

– Знаете, когда мне было четыре или пять лет, помню, Джонни пребывал в особенно отвратительном настроении, загнал меня в угол и заявил, что мама только притворяется, будто любит меня больше него, потому что меня усыновили. В нем, конечно, говорили ревность и недостаток уверенности в себе. Я тогда не знал, что значит «усыновили», но слово застряло у меня в памяти, и гораздо позже, через много лет, я спросил маму, правда ли я неродной сын. – Джордж замолчал и уставился в пространство. – Она ответила «нет», но мне показалось, что это неправда.

Люси не знала, что сказать. Встреча вообще пошла не так, как она ожидала, но больше всего удивляло, что очевидная уязвимость и одиночество Марстона-старшего никак не соответствовали образу тирана, которого она себе представляла.

– Но ваше свидетельство о рождении...

– Насколько я могу судить, выглядело вполне нормально. Я даже умудрился получить по нему постоянный паспорт. – Джордж невесело усмехнулся. – Что-то я разболтался. Неосмотрительно. Не цитируйте это, пожалуйста.

– Конечно, не буду.

– Старики частенько заговариваются.

Теперь рассмеялась Люси.

– Не такой уж вы и старый! Господи, да вам, наверно, еще и семидесяти нет?

– Я чувствую себя столетним.

И опять Люси с тревогой поспешила повернуть беседу в другую сторону:

– Вы обещали мне показать работы Эви.

Джордж кивнул.

– Покажу, только не сегодня. – Он взглянул на наручные часы. – Боюсь, наш разговор затянулся. Картины у меня дома, но, увы, вечером я иду в оперу, а значит, мы с вами не успеем посмотреть коллекцию. Я дам вам свой домашний адрес, телефон и номер мобильного. Надеюсь, мы скоро увидимся снова. Позвольте мне пригласить вас на ланч и захватите диктофон: я расскажу вам все истории из жизни матери, которые помню. А если это досадит моему сыну, тем лучше. – Он хихикнул.

Около выхода из галереи Джордж взял Люси за руку и осторожно пожал.

– Я очень рад, что вы пришли ко мне, Люси. И пожалуйста, если вам покажется это уместным, скажите Майклу, что я бы хотел поддерживать с ним отношения. Пусть с его отцом мы не сумели найти общего языка, необязательно продолжать отчуждение.

Пятница, 23 августа, поздно вечером

Опера оказалась чудесной. С удовлетворенной улыбкой Джордж поискал в кармане ключи и вошел в дом. На Китс-Гроув было тихо; Джордж любил неспешную прогулку от станции метро, в течение которой расслаблялся после рабочего дня, за которым следовало посещение театра или кино или, как сегодня, приятный поход в Ковент-Гарден с одним из приятелей, торгующим антиквариатом.

Во время легкого ужина друзья обсуждали неожиданный визит Люси.

– Знаешь, а мне ведь даже не приходило в голову, что ты сын Эви Лукас. – Дерек Хемингуэй наклонился к Джорджу через стол, блестя глазами от любопытства. – У нее был громадный талант. Меня давно интересовало, что с ней случилось.

Приятели увидели подошедшего официанта и сделали заказ. Джордж взял бокал и пригубил очень недурной риохи.

– Я удивлен, что ты слышал о моей мастери, – задумчиво проговорил он. – Полагаю, слишком мало ее работ находятся в публичном поле, чтобы Эвелин Лукас приобрела всеобщую известность.

– Выходит, она вообще мало создала за всю жизнь? Я знаю, что одна ее картина висит в галерее Тейт.

Джордж печально опустил взгляд.

– Ты прав. Но почему только одна? Где же другие работы? Когда я был ребенком, мама всегда рисовала. Фермерский дом, в котором мы выросли, полнился ее картинами, а потом, когда мы переезжали в Лондон, помню, полотна составили вдоль коридора на верхнем этаже. Но затем... – Он рассеянно помолчал. – Мои родители развелись после смерти бабушки Рейчел, и мама перебралась с нами в маленький коттедж в Суссексе. Подозреваю, что много картин осталось у моего отца. Я помню то время. Не обошлось без скандала. За отцом, конечно, остался дом и, в общем-то, все остальное. Но мы с братом обожали новый коттедж. Джонни был старше меня и поселился отдельно, а я снова наслаждался жизнью в сельской местности. – Джордж усмехнулся. – Странно, что я так и не стал деревенским жителем. Все мое время отдано антиквариату и живописи и, собственно, центру Лондона, но тогда мне было лет пятнадцать, я увлекался спортом и прочее. Мама отправила меня в Лансинг-колледж, и мне там очень нравилось. Похоже на большую церковь. Изумительная часовня, ладан и звон. Там я начал ценить искусство. Дома я видел только мамины картины и, пожалуй, немного пресытился ими. – Он вздохнул. – Большинство картин из коллекции, которую оставила мама, написаны после того, как мы в шестидесятом году переехали в Суссекс, и все они отошли напрямую к моему сыну. Кристофер уверял, будто Эвелин боялась, что я продам полотна, но мне такое и в голову не приходило. – И он надолго замолчал.

Дерек ждал, когда приятель продолжит. Он заметил, что бокал у Джорджа пуст, и протянул руку к бутылке.

– Значит, у вас с матерью были плохие отношения? – спросил он наконец.

Джордж вздохнул.

– Нормальные. Даже очень хорошие. Я думаю, они с отцом заключили какое-то соглашение. Мой брат, Джонни, стал наследником мамы, а я получил имущество отца: его дом, деньги, несколько картин. – Он снова помолчал. – Но не все ее работы.

Вернувшись домой, Джордж выключил сигнализацию, закрыл за собой дверь и постоял, глядя на столик с зеркалом в коридоре. Домработница забрала почту и разложила ее для него. Он бросил на письма беглый взгляд; читать их не хотелось. Джордж прошел в дом и включил свет в гостиной – со вкусом обставленной комнате, элегантной, как ему нравилось думать, с изумительной, специально подобранной мебелью. Время от времени Джордж менял интерьер, приносил новые предметы из галереи, освежал настроение. Сейчас это было умиротворяющее место, приятное глазу и отлично подходящее для размещения на стенах пяти картин Эвелин Лукас. Все они представляли собой образцы позднего творчества, три из них мама подарила ему сама; к позднему периоду принадлежали и два портретных наброска, украшавших спальню, те, что Джордж купил на аукционе в Брайтоне. Над камином висела картина, подаренная ему старым другом матери, у которого больше не было места хранить ее; большая, написанная в более крикливой цветовой гамме, чем обычно, в каком-то смысле тревожащая, она изображала грозу в Даунсе; на заднем плане виднелись огромные деревья священной кельтской рощи Чанктонбери-Ринг, которые позже, в 1987 году, были повалены штормовым ветром. Джордж любил это полотно. Оно передавало безудержность стихии и отражало ярость, разочарование, скорбь, каким-то образом предсказывая плачевный конец вековых деревьев, и все же вдалеке в тучах виднелся просвет, который открывал краешек летнего неба и обещал ласковое тепло.

Джордж подошел к окну и задернул шторы. Деревья на улице слегка качались под легким ветром с пустоши, ерошившим Марстону волосы, когда он подходил к дому. Он с удовольствием покажет Люси картины и, если она захочет, позволит сфотографировать их для книги. Мать наверняка была бы рада. Джордж улыбнулся, понимая, что поддержка Люси с его стороны, безусловно, разозлит Кристофера.

Шум за спиной заставил его обернуться с легким любопытством. Джордж все еще приписывал непонятные шумы в доме дорогому старому Маркусу, по которому так скучал, – изумительному полосатому коту, теперь, увы, отбывшему в роскошный кошачий отель на небесах. Хотя, если честно, порой Джордж гадал, не продолжает ли присматривать за ним любимая жена Марджори, хоть она и умерла больше чем двадцать лет назад. В комнате, конечно, никого не было. Дом, наполненный старинной мебелью, картинами и прочими красивыми вещами, казался иногда до боли пустым. Джордж сделал к двери шаг, другой и внезапно разглядел, что там стоит тень, очень похожая на силуэт человека.

– Кто здесь? – окликнул Джордж. Он внезапно занервничал, стал мучиться подозрениями. – Кто вы?

К его изумлению, нечеткая фигура выглядела в точности как его отец.

30 ноября 1940 года

Эви уговорила Ральфа отвезти ее на побережье. В конце концов они остановились на пустой дороге близ Пагама. Шел сильный дождь, и холодный ветер сдирал последние листья с зеленых изгородей. Ральф потянул на себя ручной тормоз и повернулся к сестре.

– С места не сдвинусь, пока не объяснишь мне, в чем дело.

– Это по поводу Тони. Я должна его увидеть.

Ральф испустил стон.

– Сколько же можно! Мы уже миллион раз это обсуждали. Будь добра, избавь меня от участия в вашей авантюре! Позвони Андерсону, встреться с ним в Чичестере или еще где-нибудь. Папа тебя там никогда не увидит, но остерегайся Эдди. Знаешь, вы с Тони жалкие типы и всех остальных делаете жалкими. Вы оба меня раздражаете. – Эви давно не видела, чтобы брат так злился на нее.

– Я ему звонила. Оставила два сообщения в казарме, и никакого ответа. Будь ему до меня дело, он бы приехал повидаться. Разве трудно найти способ? Можно узнать, когда отца нет на ферме, и приехать. Как раньше.

Ральф чуть не заскрипел зубами.

– Эви, он вообще-то воюет! Он не должен больше ничем заниматься. Не может же парень постоянно бегать за тобой.

Он взял девушку за руки. Они были очень холодными, на кончиках пальцев остались следы масляной краски. Ральфа охватило сочувствие к Эви. Младшая сестра всегда умела его разжалобить, и он проклинал себя за это.

– Хорошо, я помогу тебе, но в последний раз. Я передам Андерсону, что ты ищешь встречи, но если вы ни о чем не договоритесь и на этот раз, пеняйте на себя. Хватит. Ясно? Если Тони не может или не хочет с тобой видеться, не надо настаивать. Значит, сейчас ему не до тебя. Ты слишком давишь на парня, Эви, а его и так осаждают со всех сторон требованиями оставить тебя в покое.

– Ненавижу Эдди, – произнесла она так тихо, что ему пришлось наклониться к ней. – Это ведь его рук дело, да?

– Эдди очень опекает тебя. И ревнует. Так что, ради бога, не проговорись, что все еще любишь Тони. Сохранить хорошие отношения с Эдди важно для твоей карьеры.

Комитет приобрел еще две картины Эвелин, и они сейчас находились на выставке в Лондоне. Художница получила письмо лично от сэра Кеннета Кларка, который хвалил ее работы и просил сделать новые рисунки, построив сюжеты на том, как женщины в Саугемптоне поддерживают друг друга, чтобы привнести в жизнь подобие нормальности после бесконечных бомбардировок города. В мастерской на мольберте стояла картина, изображающая группу маленьких детей и двух юных женщин: головы замотаны в цветные платки, пальто распахнуты, и под ними видны невзрачные коричневые платья; девушки – почти девочки – присматривали за детьми в подземном убежище. Лица у малышей были осунувшимися и серыми от утомления, но они играли вместе со взрослыми в бирюльки; рядом на полу в маленьком солнечном пятне лежала кучка палочек. Ральфа этот сюжет трогал до слез.

– Ты слышала, что Тони наградили крестом «За боевые заслуги»? – вдруг спросил он и взглянул на сестру, которая смотрела в окно, где к стеклу прилип сухой лист.

Эви вздрогнула.

– Никто мне не сказал. Но награда – это хорошо. Он храбрец. – Она печально улыбнулась.

Ральф удивленно нахмурился.

– Разве ты не рада?

– Рада, конечно. Тони – герой. Но ему каждый день угрожает опасность. – Голос у нее дрожал.

– Это правда, – подтвердил Ральф. – Так почему же ты не понимаешь, что нужно избавить его от лишних хлопот, Эви?

Он не упомянул о том, что это касается и его самого: Ральф тоже каждый день подвергался опасности, тоже устал и находится в нескончаемом напряжении. Сестра ни разу не спросила, есть ли у него девушка, волнуется ли кто-то за него, плачет ли, когда он поздно возвращается с боевой задачи. По мнению Эвелин, Ральф всецело принадлежал ей и мчался помогать только своей младшей сестричке. Он потянулся к кнопке стартера. Однажды он расскажет Эви про Сильвию.

– Я должен отвезти тебя назад. До возвращения в Тангмир мне надо еще кое с кем встретиться.

Она даже не поинтересовалась с кем.

Глава 21

Суббота, 24 августа

Кристофер и Фрэнсис молча сидели за кухонным столом, когда в дверь позвонили. Было девять часов утра. На столе находились только кофейник и две чашки. Звонок повторился, и Кристофер выругался сквозь зубы.

– Ну, – буркнул он, – откроешь или нет?

Фрэнсис встала и вышла в коридор. Она была одета и накрашена, волосы аккуратно зачесаны на одну сторону, более или менее прикрывая бледнеющий синяк. Она отперла дверь. На пороге стояли два полицейских.

– Миссис Марстон? – Старший из двух окинул Фрэнсис таким печальным взглядом, что в животе у нее все перевернулось.

– Что-то с детьми? – испугалась она. – Что случилось?

– Нет, миссис Марстон. Мы пришли не из-за ваших детей. – Старший держал фуражку под мышкой. – Я сержант Дэвид Хокинс, а это констебль Саймон Джонс. Скажите, ваш муж дома, миссис Марстон?

Она обернулась, чтобы позвать Кристофера, но тот вышел из кухни вслед за ней и уже стоял в коридоре.

– В чем дело? – спросил он. – Что случилось?

– Можно войти, сэр?

Полицейских пригласили в гостиную.

– Ваш отец живет на Китс-Гроув в Хэмпстеде, сэр?

– О боже! – выдохнул Кристофер. От лица у него отхлынула кровь. – Что произошло?

– Боюсь, вашего отца нашли мертвым, сэр.

Кристофер открыл рот, но не смог ничего выговорить и тяжело опустился в кресло.

– Что произошло? – шепотом повторила Фрэнсис его вопрос. – Сердечный приступ?

– Увы, причина смерти нам пока неизвестна.

– Вы наверняка что-то знаете! Кто его обнаружил? Полагаю, эта его никчемная домработница? – Кристофер переводил дикий взгляд с одного полицейского на другого.

– Пока ничего нельзя сказать, сэр. Кажется, его нашли в гостиной. Он был один, никаких признаков взлома, но картина, которая вроде бы висела над камином, лежала рядом с телом. Она сильно повреждена. Обнаружил тело сосед. У него, как я понимаю, был ключ от квартиры вашего отца. Когда утром тот не открыл дверь, сосед заметил, что шторы все еще закрыты, и вошел. Они, похоже, договаривались куда-то идти вместе, и он подумал: странно, почему ваш отец ему не позвонил сообщить, что планы меняются.

Кристофер, казалось, потерял дар речи. Пришлось Фрэнсис рассказывать полиции, что они не поддерживали отношений со свекром и не виделись с ним несколько лет, что у него было больное сердце, что они ничего не знают о его друзьях и коллегах и о том, кто видел его последним. Именно Фрэнсис спокойно заперла дом, отвела мужа в полицейскую машину и села рядом с ним, чтобы ехать в Лондон.

Когда они прибыли на место, тело уже увезли; картина с изображением Чанктонбери-Ринг лежала там, где полиция ее нашла: на ковре перед камином. В центре полотна зияла уродливая дыра. С восклицанием ужаса Кристофер подошел поднять пейзаж. Сержант остановил его:

– Извините, сэр, но пока нельзя ничего трогать. Детектив-инспектор Суайр скоро придет и побеседует с вами.

Кристофер отступил назад, но не отводил взгляда от картины.

– Это работа Эви, – прошептал он жене. – Семидесятых годов. Как, черт возьми, она попала к отцу?

– Она же была его матерью, – неожиданно грубо рявкнула Фрэнсис.

Оба посмотрели на сержанта, который притворялся, будто не слышит супружеской перепалки.

– Наверняка у него огромное количество материнских работ, – продолжила Фрэнсис уже спокойнее. – Ты же не думаешь, что у тебя монополия.

– Почему отец так ее разорвал? – Кристофер, кажется, гораздо больше переживал об испорченной картине, чем о смерти родителя.

Когда в гостиную вошел еще один человек, сын покойного резко развернулся.

– Детектив-инспектор Суайр, сэр, – сообщил сержант.

Среднего роста, крепко сбитый, с редеющими светлыми волосами, инспектор производил обманчивое впечатление кроткого человека. Он протянул Кристоферу руку.

– Прошу вас ответить, просто для порядка, где вы были вчера ночью после полуночи и до рассвета?

– Вы же не думаете... – взорвался Кристофер.

– Нет, сэр, не думаю. – Голос у инспектора Суайра был холодный и на удивление твердый. – Тем не менее я бы хотел установить ваше местонахождение.

– Мы были дома, спали.

– А вы знаете некоего мистера Дерека Хемингуэя?

Кристофер посмотрел на детектива пустым взглядом.

– Нет.

Тот заглянул в листок с заметками.

– А некую миссис Люси Стэндиш?

5 декабря 1940 года

– Я хочу жениться на твоей сестре. – Тони сидел напротив Ральфа в пабе «Единорог». Затянувшееся ненастье означало, что вылетов временно не будет, как, вероятно, и неприятельских атак. – Я больше не знаю, какие у нас с ней отношения, и очень скучаю по Эви. Чтобы сделать все как полагается, мне нужно твое разрешение сделать предложение. Вашего отца я просить не могу: откажет. Я знаю, почему он настроен против меня, и понимаю, что Эдди всем угрожает, но твоя сестра мне нужна, и мне необходимо знать, что я нужен ей! Я очень ее люблю. Мы можем пожениться по особому разрешению, и если ты будешь присутствовать на церемонии, она пройдет со всеми полагающимися формальностями.

Ральф покачал головой.

– Мне кажется, это неправильно, Тони. – Он взял свой стакан. – Не уверен, что Эви спешит выйти за тебя замуж, как бы сильно ни любила. – «Если она вообще тебя любит», – чуть не добавил он, поскольку уже сомневался в чувствах сестры. – Эви обожает папу и не захочет рисковать и злить его. Ты же знаешь, как он болен. Нельзя просто немного отложить свадьбу?

Тони сник.

– А если я подарю ей кольцо? Так я смогу доказать, что у меня серьезные намерения. – Он со страдальческим лицом откинулся на спинку стула. – У меня оно уже есть. Я попросил маму прислать мне бабушкино кольцо. Оно всегда предназначалось для девушки, на которой я женюсь. Очень красивое. Думаю, Эви понравится. Я попрошу ее никому не показывать подарок. Эдди не должен видеть его, и ее отец тоже, но мы будем втайне обручены.

Ральф сморщил губы.

– А это идея.

– Но как я сделаю Эви предложение, если она не хочет меня видеть?

– Напиши ей, и я передам письмо. Тогда никаких ошибок не будет. Я гарантирую, что вручу его лично и принесу тебе ответ. Как тебе такой план?

Влюбленные сами должны все выяснить между собой, но он способен им помочь, дать еще один шанс увидеться. Разве он не обязан так поступить как брат и друг? Внезапно в исполосованной дождем ночи зловеще завыла сирена, и Ральф вздохнул.

– Да быть не может, – буркнул он. – В такую погоду. Наверно, ложная тревога.

Тони в первый раз за вечер улыбнулся.

– Налетов не было несколько дней. Полагаю, про нас забыли. – Он подался вперед. – Ральф, ходят слухи, что нашу эскадрилью будут перебрасывать. Я должен получить ответ до отъезда. Вдруг нас отправят в Шотландию?

– Напиши ей. Шотландия, по крайней мере, лучше для тебя: если Эви захочет выйти за тебя замуж, она сядет в поезд и встретится с тобой там. Сможете поехать в Гретну^[20].

Некоторое время молодые люди смотрели друг на друга.

– Напиши сейчас, чтобы я мог забрать письмо с собой, – предложил наконец Ральф. – Попроси в баре бумагу.

У бармена нашелся лист почтовой бумаги и конверт, и Тони вернулся с ними в угол. Меньше половины из выпивающих в пабе ушли искать убежище. Остальные непоколебимо потягивали свое пиво, косясь на затемненные маскировочными щитами окна и дверь. Гула самолетов в небе не было слышно, и только через десять минут прозвучал сигнал отбоя.

– Вот. – Тони убрал письмо в конверт и написал на нем имя Эви. – Дать тебе кольцо?

– Оно у тебя с собой? – удивился Ральф.

– Я не расстаюсь с ним с тех пор, как мать прислала его. На всякий случай. – Тони покопался во внутреннем кармане тужурки. Красивое кольцо с сапфиром сверкнуло в тусклом свете паба. – Скажи Эви, что я сам надену его ей на палец, когда она даст согласие. – Андерсон слабо улыбнулся. – Напомни ей про цветок истод. Я написал ей, что это последний шанс, Ральф. Если она откажет, то все кончено. Если Эви предпочтет мне своего отца и Эдди, я больше не буду ей надоедать; не могу бороться с ними, раз она не хочет этого. И предложение больше делать не буду. – Он отодвинул стул. – Кольцо возвращать не надо. Эви для меня единственная, другой не будет. Пойдем, ты меня подвезешь.

Выбравшись из «моргана» у ворот Уэстгемпнетта, Тони наклонился к окну водительского сиденья.

– Если я не получу вестей, то буду считать, что Эви мне отказала. Довольно мне навязываться. Вернусь в Шотландию, и она больше меня не увидит и не услышит. Убеди ее в этом, ладно?

Ральф кивнул и поднял большой палец.

– Возможно, в ближайшие несколько дней я домой не попаду, но не волнуйся: я позабочусь о том, чтобы сестра получила письмо. – Больше он ничего не мог обещать.

Понедельник, 26 августа

Хью поднялся по лестнице впереди Люси. Шедший позади них Робин пересек кухню и сразу направился в мастерскую. Слуховые окна были открыты, и в комнату лился солнечный свет.

– Чисто. – Хью повернулся к Люси. – Он ушел.

– Откуда вы знаете? – У нее пересохло во рту.

– Чувствую. Но мы с Робином согласились, что картину не стоит возвращать сюда, и, возможно, вам будет удобнее погостить у нас чуть подольше.

– Возьми недельный отпуск. – Робин сложил руки на груди. – Ты пережила ужасный стресс.

Полицейские приехали в десять часов утра, и Робин нехотя сообщил им, где живет Люси. Когда ей рассказывали про смерть Джорджа, рядом была Мэгги. Алиби Люси на вечер пятницы было железобетонным: в шесть часов она села на поезд, у нее остался чек за кофе с вокзала Виктория и еще один, за покупку железнодорожного билета. Вечер она провела с Хью и Мэгги, а также с церковным старостой и его женой, которые пришли на ужин и остались почти до полуночи. Люси не смогла сообщить ничего о Джордже, кроме того, что он собирался в оперу. Грусть из-за гибели человека, который был добр и дружелюбен с ней, усугублялась горечью из-за невосполнимой утраты источника сведений о жизни Эви.

Позже в дом викария позвонила Джульетт.

– Фрэнсис рассказала мне. Полиция возила их в Лондон посмотреть, не пропало ли что-нибудь в доме, – а откуда им знать? Потом пришлось идентифицировать тело. Это ужасно.

– Так в полиции считают, что произошло ограбление? – Мэгги передала телефон Люси.

– Неизвестно, но одна из картин Эви сильно повреждена. Когда вошли в дом, она лежала на полу. Ее, разумеется, уронил не Джордж. Никаких признаков того, что он пытался перевесить полотно: пришлось бы вставать на что-то, а рядом подходящих предметов не было. Полиция предполагает, что Джордж мог застать вора. После вскрытия смогут сказать больше.

Повесив трубку, Люси посмотрела на Мэгги и сморщилась.

– Вы не думаете... – Она замялась. – Тот призрак, что пытался уничтожить портрет в моей мастерской, – вы не думаете, что он переключил внимание на Джорджа? Вдруг он выследил меня по пути в Лондон? – От ее лица отлила кровь. – Хью был так уверен, что привидение покинуло мастерскую. Может, я забрала его с собой? А вдруг я и навлекла смерть на Джорджа?

– Даже не берите такое в голову, Люси, – Мэгги покачала головой. – Это, наверно, какой-нибудь отморозок, который проследил за бедолагой до дома. – Она грустно улыбнулась. – Не говорите Хью, что я так сказала, – знаю, надо понять и простить, но я просто выхожу из себя! Такому злодейству нет оправдания!

– Теперь он никогда не подружится с Майком, – с тоской произнесла Люси.

– Верно, но вы можете сказать Майку, что Джордж хотел наладить контакт. Это поможет им обоим.

Люси вздохнула.

– Полагаю, мне надо поговорить с Майком.

– Конечно. Позвоните ему сегодня. Прямо сейчас.

– А как это поможет Джорджу?

– Упростит его путь. Он умер внезапно, неподготовленным. Оставил незаконченными дела, среди которых было намерение наладить отношения с племянником.

– Ну замечательно! Теперь он тоже будет меня преследовать.

– Ах, извините. – Мэгги пригладила волосы. – Я неудачно выразилась. Позвоните Майку, Люси.

Он взял трубку сразу же.

– Люси? Где вы?

– Временно живу в Чилверли.

– Звонила мама, рассказала о Джордже. Ужасно. Послушайте, я в коттедже Роузбэнк, взял несколько выходных. Если потребуется, буду работать отсюда. Можете приехать? Нам нужно поговорить.

У Люси поднялось настроение.

– А Шарлотта там? – осторожно поинтересовалась она.

– Нет.

Они встретились два часа спустя. Едва ступив в гостиную коттеджа, Люси услышала сверху тихий гул древнего пылесоса, елозящего по коврам, устилающим неровные половицы.

– Разве Долли по понедельникам работает? – улыбнулась она.

– Обычно нет, но завтра ей снова надо к стоматологу. Она будет рада увидеться с вами. Обещала сварить нам кофе, как только вы приедете. – Майк сел на диван, и в свете из окна Люси увидела напряжение на его лице. – Я не знал, что вы ездили к Джорджу. Я полагал, что он нездоров и не в состоянии ни с кем встречаться.

– Может, он и не был здоров, – грустно ответила она. – Не хотелось бы думать, что я несу хоть какую-то ответственность за его смерть. Насколько я поняла, у Джорджа было больное сердце.

– Но вы ведь ничем не расстроили его?

– Конечно нет! – возмутилась Люси. – Мы договорились встретиться снова, и Джордж обещал рассказать мне все, что знает об Эви. Он с нетерпением ждал вечера, чтобы пойти в оперу. Выглядел хорошо, довольно бодрым. Единственной причиной для расстройства было отчуждение от семьи. Майк, он очень хотел встретиться с вами и подружиться. Переживал из-за сложных отношений с вашим отцом. Намекал, что это Джонни не желал общаться, а не он. – Люси покачала головой. – Обещал показать мне принадлежащие ему картины. Эви подарила ему несколько работ, а теперь, полагаю, все они отойдут Кристоферу. – Она сердито насупилась. – Извините, прозвучало ужасно. Наверно, эти слова подтверждают ваши худшие подозрения насчет меня.

– Кстати, – вставил Майк, – хочу попросить прощения. Я неправильно отнесся к обвинениям Кристофера, связанным с вашей картиной...

Он замолчал, поскольку вошла Долли с подносом. Люси даже не заметила, что гул пылесоса прекратился. Майк быстро сменил тему:

– Долли, помните Джорджа, который жил здесь? – Он набросился на домашнее печенье и потом, словно вспомнив о манерах, предложил угощение Люси.

– Конечно, помню. – Долли бодро закивала. – Он был чуть моложе вашего отца, который ко времени переезда сюда поступил в университет. Приятный был парнишка, Джордж. Разумеется, из-за того, что он поселился здесь, случился жуткий скандал. Муж Эви хотел, чтобы сын жил с ним в Лондоне. Джордж сбежал из дома отца и сам сел на поезд. Кажется, ему было лет пятнадцать, и он на попутках добрался сюда из Чичестера. Как сейчас помню: Эви обнимает его и говорит, что ему не нужно возвращаться. Отец все время бил мальчика. Мистер Эдвард, конечно, сразу примчался за ним, но ничего не мог поделать.

На Майка и Люси рассказ домработницы произвел сильное впечатление.

– Об этом Джордж не упоминал, – заметила Люси.

– Оно и понятно. Он до ужаса боялся отца. Они с Эви опасались, что мистер Эдвард приедет снова и силой заберет Джорджа в Лондон. Эви отправила сына погостить к школьным друзьям и настроилась держать оборону, но мистер Эдвард не явился. Он вроде бы угрожал обратиться в суд, но если и обращался, то по какой-то причине пошел на попятную. Кажется, об этом больше не упоминалось. Джордж был тихим, восприимчивым ребенком. Творческая натура, как его мать. – Долли закусила губу. – Как грустно, что ему не достался этот дом. Он любил коттедж, но, когда Роузбэнк унаследовал старший брат, для Джорджа дорога сюда была закрыта.

– Но он сказал мне, что отец оставил ему все деньги, – нерешительно произнесла Люси.

– О да. По словам Эви, мистер Эдвард был очень богат. – Обычная сдержанность Долли куда-то подевалась, и домработница разоткровенничалась. – Он никогда не давал жене денег на воспитание мальчиков. Считал каждый пенс. – Она поджала губы. – Но все состояние завещал Джорджу. Ни гроша Джонни.

Когда Долли вернулась к работе, Майк предложил сходить в паб перекусить сэндвичами.

– Давайте заключим мир. Соглашайтесь, пожалуйста. Начнем сначала? – спросил он.

Когда они сидели на террасе во внутреннем дворе паба, Майк сделал еще одно предложение:

– Знаете, в коттедже есть свободная комната. Можете пожить здесь, чтобы не нужно было все время мотаться из города и обратно. Сэкономите кучу времени. Там ведь еще много разбирать?

Люси так и не сказала ему о призраке. Объяснила только, что по настоянию ассистента взяла несколько выходных, чтобы сосредоточиться на книге. Майк не спросил, почему она жила у Хью и Мэгги, и Люси внезапно подумала, не проболталась ли ему мать о том, что происходит на самом деле. Она подняла взгляд. Майк резал клинышек сыра и не заметил этого. Выглядел он усталым, под глазами лежали глубокие тени.

– Материалов гораздо больше, чем мне показалось сначала, – осторожно произнесла она. – Полагаю, если я буду иногда оставаться здесь, то действительно сберегу много времени. Но что на это скажет Шарлотта?

Она заметила, как напряглось у Майка лицо.

– Она даже не узнает.

– Не хотелось бы снова с ней столкнуться.

– Конечно. – Марстон внезапно отодвинул стул. – Хотите еще вина?

Она кивнула. Тему сменили, и на нее наложено табу. Интересно.

Вторник, 27 августа

Люси обнаружила еще одну стопку писем. На протяжении всей жизни Эви явно не придерживалась никакой системы в хранении вещей. На сей раз послания были в старом рваном коричневом конверте с надписью «Галереи». Люси с восторгом положила находку на стол, но вынула вовсе не буклеты с информацией о галереях, а пачку личных писем, сколотых ржавой металлической скрепкой.

Подтянув к себе табуретку, она села и осторожно сняла скрепку.

13 декабря 1940 года, утро

Ральф проглотил утренний чай, пока брился и одевался. Выходя из комнаты, он вспомнил про письмо Тони и кольцо. Ему еще не представилось возможности съездить на ферму Бокс-Вуд. В свой единственный свободный день он отправился в Чичестер, чтобы встретиться с Сильвией. Вскоре Ральф собирался представить ее семье, но пока откладывал знакомство. Жизнь на ферме была слишком сложной. Он не хотел рисковать и расстраивать отца – хотя почему такая милая девушка, как Сильвия, могла кому-то не понравиться? Впрочем, пока родителям было достаточно проблем Эви. Поколебавшись, Ральф вынул письмо и кольцо из кармана и положил их в ящик шкафчика у койки. Вместе с ними туда попал и серебряный медальон с изображением святого Христофора, цепочка которого опутала кольцо. Ральф замешкался и хотел снова сунуть амулет в карман, но из коридора его позвали, и, оставив медальон на месте, он поспешил следом за сослуживцами вниз по лестнице.

Утро после дождя было туманным, ветреным, и пилоты получили задание лететь к проливу, чтобы перехватить отбившиеся от строя «мессеры», которые приближались под прикрытием туч. В воздухе будет холодно. Ребята собрались у барака, и почти сразу поступил приказ садиться в самолеты.

– Прохладно сегодня, да? – приветствовал Ральфа его механик. – Не волнуйтесь. Машина разогрета и готова к взлету!

Ральф залез в кабину, задвинул крышку фонаря и надел перчатки. Почти сразу же в наушниках затрещал голос командира звена.

Они пролетели строем над побережьем, оказались над проливом, который внезапно озарился тусклым зимним солнцем и стал невообразимо синим, и начали набирать высоту.

– Мерзавцы впереди. Господи! Да их сотни! – снова послышался голос. – Вперед, парни, и удачи!

Тони сунул последние пожитки в вещмешок и выставил его в коридор, чтобы его забрали с остальным багажом и загрузили в самолет, направляющийся в Престуик. После нескольких дней слухов и пересудов эскадрилье наконец объявили о передислокации, и этим утром пилоты отправлялись в путь. Им требовалась небольшая передышка после нескольких месяцев сражений на переднем крае, и в другое время Тони был бы на седьмом небе от облечения и радости вернуться домой, туда, где он будет поблизости от родителей и сможет навещать их при любой возможности. Бросив взгляд на часы, он заметил, что за шкафчик завалился полетный журнал. Молодой человек поднял его и отложил. Это важный документ, его нельзя оставлять.

Он снова подумал об Эви. У Ральфа уже было достаточно времени, чтобы передать письмо и кольцо, но ответа Тони так и не получил.

– Готов, старина? – Летчик из звена Б взбежал по лестнице, переступая через две ступени сразу. – Ребята с Тангмира утром были в бою. Одна эскадрилья потеряла пару самолетов. Чертовски не повезло. Пойдем. Командир зачитает приказ о передислокации. Пора отсюда сваливать.

Тони улыбнулся.

– Мне еще надо кое-что сделать.

Он побежал к телефону. В казарме было пусто. Тони схватил трубку и набрал номер фермы Бокс-Вуд. Нельзя же просто взять и уехать. Вдруг у Ральфа не было возможности поговорить с Эви? Может, она собиралась позвонить Тони, но не успела? Она ведь не знает, что он улетает. Надо дать ей еще один шанс. Тони слушал гудки, представляя, как звонок отражается эхом в коридоре Бокс-Вуда. Если ответит не Эви, то пусть это будет хотя бы Рейчел.

Однако трубку взял Дадли. Он предельно четко произнес:

– Моя дочь больше не хочет тебя видеть. – Судя по голосу, фермер готов был вот-вот взорваться от ярости. – Сколько раз говорить, парень?

Он бросил трубку, и Тони остался сидеть, глядя на пустой стол в пустой комнате. Через несколько секунд кто-то просунул голову в дверь:

– Мы улетаем!

Тони медленно встал и отвернулся от стола. Глаза застилали неожиданные для мужчины слезы. О журнале он забыл.

Вторник, 27 августа

«Дорогая Рейчел, – говорилось в письме, датированном 14 декабря 1940 года. – Мы с огромным прискорбием узнали о гибели Ральфа. Нельзя выразить словами ваше непереносимое горе. Могу только сказать, что он отдал жизнь за родину, и страна будет вечно в долгу перед ним и вами».

Люси прочитала письмо дважды. На глаза навернулись слезы. Вот он, этот день. Ральф погиб 13 декабря, и кто-то отправил его матери это письмо. Люси закусила губу и взялась за следующий листок в стопке.

Здесь были письмо от командира Ральфа, два от его товарищей летчиков, несколько от соседей, одно от женщины по имени Сильвия, которая, очевидно, была девушкой Ральфа. Люси нахмурилась: в записях, которые она читала до сих пор, Сильвия не упоминалась. Люси снова перечитала проникнутое болью письмо. «Мой дорогой Рейфи». Эта девушка звала его тем же именем, что и Эви. Знала ли ее сама художница? В ее дневниках о Сильвии не говорилось ни слова. Если она была невестой Ральфа, просто ужасно, что он даже не успел представить ее семье. Не этим ли объяснялось отчаянное стремление Эви и Тони поскорее пожениться? Бедной Сильвии, кем бы она ни была, пришлось оплакивать возлюбленного в одиночестве.

Большинство писем были адресованы Рейчел или обоим супругам Лукас. Не нашлось никаких свидетельств отчаяния родителей, ничто не отражало надломленный душераздирающий крик, который Люси слышала на ферме Бокс-Вуд в тот вечер, который провела с Элизабет. Она снова скрепила письма и с грустью положила их в конверт со странным чувством, что эти трагические послания ее не касаются, как бы она ни сопереживала несчастью семьи.

Среда, 28 августа

Шарлотта, содрогнувшись от потрясения, отложила телефон и выключила его. Майк рассказывал ей, как собирается пересаживать растения в саду осенью. Они мило болтали, смеялись, не строили никаких четких планов, но предполагалось, что они скоро увидятся. Шарлотта слышала, как он гремит посудой на кухне в Роузбэнке, включает воду, и воображала, как Майк, зажав телефон между ухом и плечом, готовит себе поздний ужин. Пока они разговаривали, она посмотрела на часы: двенадцатый час. Тогда-то она и услышала голос на заднем плане, ясный, переливчатый, веселый.

– Майк, ты же не собираешься готовить ужин так поздно? Сэндвича вполне хватит, правда... – Потом голос внезапно прервался, и Шарлотта представила, как Майк лихорадочно показывает жестами, что разговаривает по телефону.

С ним там была Люси. Вот почему он решил пожить в Суссексе; вот почему так легко и буднично велел ей оставаться в Лондоне. Эта Стэндиш находилась в коттедже в одиннадцать часов вечера.

Шарлотта подошла к холодильнику и вынула бутылку вина, холодея от ненависти. Люси там, с ним. Шарлотта плеснула себе вина и одним махом осушила бокал. Вот стерва, отъявленная стерва. Наверняка положила на Майка глаз, как только увидела, а он такой дурак, что даже не заметил. Не догадался, что она пытается прибрать его к рукам, пока не стало слишком поздно и хищница не вонзила в него когти. Теперь уж не отпустит. Шарлотта налила себе еще вина, на этот раз до краев бокала. Что теперь делать – вот в чем вопрос. Как избавиться от проклятой Люси Стэндиш? Шевели мозгами. Думай.

Она подошла к окну, расплескивая вино на голые ноги, и уставилась в усеянную огнями темноту ночного Лондона. Этого нельзя допустить. Майк предназначен для нее. Шарлотта выбрала его, приняла решение, распланировала их совместную жизнь в Роузбэнке, придумала, как избавиться от барахла Эви, представила новую мебель, даже присмотрела местные школы для будущих детей. Эви. Это все Эви виновата, и всегда так было. Без нее Люси никогда бы не появилась, не нашла бы предлога втереться в жизнь Майка.

Шарлотта осушила бокал и ненадежно поставила его на самый край стеллажа, смахивая с глаз слезы. Ничего, дело легко поправить. Проще простого. Как только рассветет, она поедет в Суссекс и все наладит. Надо позвонить и вызвать куда-нибудь Майка, убедиться в том, что он уехал, и тогда разобраться с соперницей. Она хищно улыбнулась и направилась через комнату к своему телефону. Три пропущенных звонка. Все от Майка. Значит, испугался, попытался оправдаться, все объяснить. Поздно. Теперь она возьмет дело в свои руки.

Проведя пальцами по спинке дивана, Шарлотта направилась к спальне и толкнула дверь. Она лишилась многих вещей, оставшихся в лондонской квартире Майка или в Роузбэнке. Шарлотта часто намекала любовнику, что пора съехаться, но он всегда сопротивлялся, придумывал отговорки. И теперь она знала почему. Еще до того, как Люси вломилась в их жизнь, он находился в постоянном поиске. Шарлотты ему было мало. Слезы снова потекли по щекам. Она бросилась на кровать, закрыла глаза и тихо зарыдала.

Через полчаса она бросила попытки заснуть, оделась и натянула куртку. Выпив две чашки черного кофе, спустилась в подземный гараж. Сев в машину, Шарлотта вырулила с парковки и свернула на дорогу. По узким улочкам, плотно заставленным по обочинам автомобилями, удалось проехать без аварий, затем она направилась на юг. Не обращая внимания, что от прохладного ночного воздуха кружится голова, Шарлотта опустила стекло и глубоко вдохнула дующий в лицо ветер. Нашла по радио подходящую музыку, и за машиной потянулся грохочущий шлейф, эхом отдающийся на спящих улицах.

Четверг, 29 августа, поздняя ночь

Майк лежал в доме матери, уставившись в потолок гостевой комнаты. Он и сам не знал, почему решил сбежать из Роузбэнка на ночь. До Брайтона он добрался уже к часу, но ему внезапно показалось важным, чтобы Люси ни в малейшей степени не испытывала неудобства. Она сомневалась, стоит ли оставаться в коттедже, даже когда он показал ей небольшую запасную комнату. Возможно, она стеснялась делить с чужим мужчиной туалет, а потом еще и завтракать вместе.

Однако она явно слишком устала для долгого пути в дом викария. Лучше было дать ей освоиться в одиночестве. Майк пообещал вернуться утром. Он не распознал, что значило слегка ошалелое выражение, которое он поймал на лице Люси после полуночного кофепития, – разочарование или облегчение. Какими бы ни были ее чувства, сейчас ему было не до них. Вина и растерянность из-за отчуждения с Шарлоттой тяжело лежали на сердце. Майк со вздохом повернулся на бок и натянул одеяло на голову. Вскоре он заснул, мечтая о чудесных сэндвичах, которые мать обычно готовила на завтрак.

23 декабря 1940 года

Старый дом ничуть не изменился с тех пор, как Тони видел его последний раз в июле. Он смотрел на ферму родителей в неописуемом замешательстве. От Престуика он добрался на попутках и нетерпеливо ждал первых дней заслуженного отпуска с облегчением, но и с тоской, ведь придется сказать родителям, что с Эви все кончено. Закинув вещмешок на плечо, Андерсон поплелся по подъездной дороге, оглядывая голые ветви деревьев, образующие знакомые арабески над плитками крыши; древние кружева лишайника выделялись желтым цветом среди участков снега, и далекие холмы на фоне неба были такими же белыми, как и земля у их подножия. Первое, что нужно сделать, – найти машину. Продажу своего маленького «морриса-каули» в Уэстгемпнетте шотландец доверил ординарцу, который уверял его, что сможет выручить за милую старенькую Эсмеральду шесть фунтов. Торговля машинами стала выгодным бизнесом на всех аэродромах: летчики не возвращались из боя, их эскадрильи перебрасывались, прибывали новые авиаторы. В Престуике Тони уже договорился о покупке старого мотоцикла, чтобы больше не приходилось напрашиваться к кому-то в попутчики, как сегодня утром.

Когда он дошел еще только до середины дороги, дверь открылась, и две шетландские овчарки выбежали поприветствовать молодого хозяина, с радостным пронзительным лаем прыгая вокруг. Бросив вещмешок, Тони присел, чтобы обнять их, потрепал собакам уши и чмокнул их в теплые рыжевато-коричневые лбы. Подняв глаза, он помахал рукой: на пороге стояли бок о бок родители.

– Пойдемте, ребята, – пробормотал Тони. – Нужно поздороваться.

– Брюси и Боб рады тебе, дорогой. – Мать протянула к нему руки и внезапно расплакалась. – Ах, Тони, мы боялись, что больше тебя не увидим!

Отец тоже обнял сына, не в силах говорить от волнения, собаки шныряли между ними, не желая отходить, а у Тони в голове было только одно: Эви.

Глава 22

Четверг, 29 августа, ночь

Машина Люси стояла там, где Шарлотта обычно оставляла свою. Шарлотта припарковалась позади и, со злостью дернув ручной тормоз, распахнула дверцу и вышла. Она глубоко вдохнула прохладный воздух и взглянула на часы. Почти четыре утра.

Схватив свою сумку, Шарлотта сердито хлопнула дверцей и направилась к коттеджу. Долгая поездка не улучшила ей настроения, но, выпив кофе на круглосуточной заправке, она начала трезветь. Распахнув ворота, она пошла по дорожке, нащупывая в сумке ключ. В коттедже было темно, в саду пахло розами и свежескошенной травой. В темном бархатном небе над силуэтом яблони низко висела ущербная луна. Шарлотта сунула ключ в замочную скважину и отперла дверь. Но створка не поддалась: дверь была закрыта на засов изнутри. Женщина в ярости обошла дом и, спотыкаясь в темноте на поросшей мхом тропинке, приблизилась к задней двери. Та открылась с первой попытки: Майк, как всегда, забыл запереть ее. С улыбкой Шарлотта скользнула в кухню.

Нащупав на стене выключатель, она зажгла свет и внезапно перестала беспокоиться о том, что ее заметят. Некоторое время она стояла не двигаясь и прислушивалась. В воздухе все еще улавливались оставшиеся после позднего ужина запахи помидоров и трав и пряный аромат любимого Майком сорта кофе. В раковине были составлены две тарелки, пара кастрюлек, две вилки и пустая салатница со следами растительного масла. Шарлотта подавила страдальческий стон и повернулась к гостиной. Там царил порядок, только на низком столике стояли две пустые чашки. Шарлотта медленно направилась к лестнице.

Распахнув дверь спальни, она резко включила свет. Кровать была пуста, заправлена, холодна; даже занавески не задернуты.

Шарлотта повернулась к двери крошечной запасной комнаты, открывшейся позади нее, и увидела Люси, растрепанную со сна, растерянную, завернутую в индийскую шаль Эви.

– Что случилось? – пробормотала Люси.

Шарлотта не удостоила ее ответом. Оттолкнув соперницу, она вошла в комнату.

– Где Майк? Не смей притворяться, что его здесь нет!

– Но его действительно нет, – возразила Люси. Она быстро просыпалась. – Он уехал к матери в Брайтон. А в чем дело? Что происходит? – Под шалью она была в одном белье и внезапно начала дрожать. – Шарлотта, постарайся уложить у себя в голове: между мной и Майком нет романа! – Она вдруг дико разозлилась. – С чего ты вообще на меня взъелась? Мы вместе ужинали, потому что я работала допоздна, и Майк предложил мне остаться, поскольку коттедж пустой. Можешь сама поехать в Брайтон и проверить его! – Она откинула волосы с лица и полностью проснулась. – Все это твои фантазии. Я не представляю для тебя опасности!

Шарлотта не отрываясь смотрела на нее, мысли путались от гнева и ненависти. Если бы эта женщина не вторглась в их жизнь, Майк сейчас был бы с ней, в постели, а не волочился бы за незнакомкой с ученой степенью по искусствоведению!

На стеллаже у двери спальни около подсвечника лежал коробок спичек. Схватив его, Шарлотта злобно расхохоталась.

– Вот решение всех проблем! – крикнула она почти неразборчиво, поскольку мысли мутились от эмоций. – Я с тобой разберусь!

Она бросилась к лестнице и помчалась вниз, оставив на площадке удивленную Люси. Распахнув заднюю дверь дома, Шарлотта выбежала на лужайку. Трава была мокрой от росы, но она этого не заметила и побежала к мастерской. Дверь была заперта, и Шарлотта стала яростно ее трясти, неосознанно извергая непристойные ругательства. Не отступая перед препятствиями, он подбежала к окну, ударила в стекло локтем и разразилась еще более грубой матерщиной, когда по запястью потекла кровь.

Оставшаяся в доме Люси набрала номер Майка.

– Извини, что разбудила тебя, но объявилась Шарлотта. Она, кажется, сошла с ума. Думаю, тебе лучше приехать. Она схватила спички. Прости... – Она бросила взгляд в окно и увидела в мастерской огонь. – О боже! – ужаснулась Люси. – Только не это!

Она натянула джинсы и джемпер, но обуви второпях не нашла и босиком выбежала в сад. Шарлотты нигде не наблюдалось. Люси помчалась к мастерской, нащупывая в кармане ключ, который вечером положила туда.

В окнах было темно. Отсюда она не видела огня. Люси постояла на пороге, прислушиваясь; во рту пересохло от жуткого страха услышать рев пожара и треск горящего дерева. Вставив ключ в замочную скважину, она провернула его и осторожно приоткрыла дверь. Внутри стоял полный мрак. Люси раскрыла дверь шире и увидела вспышку зажигаемой спички.

Шарлотта стояла внутри у разбитого окна и раз за разом трясущимися руками чиркала спичками о коробок.

– Чертовы деревяшки отсырели! Не загораются!

Люси почувствовала сильный запах обугленной бумаги и подошла к поджигательнице.

– Отдай мне спички, – произнесла она как можно спокойнее. – Пожалуйста, Шарлота. Позволь, я их заберу.

Шарлотта издала короткий злобный смешок.

– Фиг тебе. – Дрожащей рукой она вынула из коробка очередную спичку. Та упала на пол, и обезумевшая ревнивица издала раздраженный стон. – Отстань, Люси, пока я тебе не двинула! – зарычала она.

Еще одна спичка упала на пол. Люси сделала осторожный шаг вперед, но Шарлотта этого не заметила. Руки у нее задрожали еще сильнее, и весь коробок выскользнул из пальцев. Спички рассыпались, и у Шарлотты вырвался короткий гневный крик. Упав на колени, она лихорадочно попыталась собрать спички, но вдруг зарыдала.

Наступив на коробок и распихав спички босой ногой по сторонам, Люси включила свет. Боковое окно с разбитым стеклом было открыто – видимо, Шарлотта забралась внутрь через него. Полоумная сложила на полу стопку из альбомов и бумаг, подожгла их, но пламя лишь опалило края и потухло.

Почти неосознанно Люси с облегчением отметила, что на первый взгляд ничего ценного в стопке нет, и одновременно услышала вдалеке вой пожарной сирены. Она посмотрела на Шарлотту и угрюмо произнесла:

– Едут пожарные. Наверно, Майк вызвал из Брайтона, когда я позвонила.

Шарлотта скривилась.

– Огонь потух. Даже сейчас она победила. – Голос у нее был ровный, никакой агрессии в нем больше не осталось.

– Кто? – не поняла Люси.

– Эви, – ядовито пояснила Шарлотта. – Она всегда побеждает.

В разбитом окне замерцал синий маячок подъезжающей к коттеджу пожарной машины. Потом проблесковые огни погасли, и Люси услышала, как скрипнули ворота, когда первый пожарный вбежал в сад.

– Пойду объясню, что тревога ложная, – пообещала она.

Бригадир настоял на том, чтобы лично проверить, нет ли возгорания в мастерской.

– Я сказала им, что это ошибка, – объяснила Люси Шарлотте, которая теперь стояла, опершись на стену. – Ты всего лишь неосторожно подожгла мусор в корзине.

– Почему бы не признаться, что я была пьяна? – огрызнулась та.

Люси бросила взгляд на пожарного.

– Простите, тут у нас вышла семейная ссора. Я позвонила ее другу в Брайтон, он меня неправильно понял и сильно преувеличил опасность. Примите мои извинения.

Она видела, что бригадир ей не верит. Пол был усыпан клочками горелой бумаги, никакой корзины рядом не наблюдалось. Пожарный обошел мастерскую, переворачивая стопки документов, проверяя каждый угол, затем повернулся к Люси:

– Придется написать отчет, и это явно не был ложный вызов. Поздравляю, что вам удалось потушить огонь до нашего приезда.

Люси выдавила улыбку.

– Спасибо. Здесь есть очень ценные документы. Предыдущая владелица была знаменитой художницей, так что ущерб мог быть очень серьезным. – Она надеялась, что пожарный не расслышал презрительного фырканья Шарлотты.

– Сумеете сами навести порядок? – осведомился он, выразительно покосившись на Шарлотту. – В доме больше никого нет? Может, вызвать полицию?

– О господи, не надо! – Люси искренне ужаснулась. – Спасибо, – торопливо добавила она. – Мы все уладим, правда, Шарлотта? Майк уже в пути, он очень скоро приедет.

Бригадир огляделся и кивнул. Люси заключила, что он не дурак. Вероятно, ему нередко случалось присутствовать при подобных сценах: две очевидно конфликтующие женщины, враждебный акт мести, случайно попавший под руку коробок спичек и отсыревшая бумага. Впрочем, какой бы ни была причина сжечь дом, ничего не вышло. Люси вдруг заметила, что сжимает кулаки, и с усилием разжала их.

– Можно предложить вам чашку чаю? Спасибо, что так быстро приехали, – кротко произнесла она. – Я очень вам признательна. Все могло бы обернуться катастрофой.

– Благодарю вас, обойдусь без чая. – Бригадир улыбнулся, с виду искренне и доброжелательно. – Нам нужно возвращаться в депо. – Остальные пожарные уже ушли с лужайки и забирались в машину. – Будьте осторожны. Обе. – Он еще раз ковырнул носком ботинка опаленную бумагу на полу и вышел, оставив их одних.

Люси стала собирать с полу листы.

– Ну ладно, ничего страшного не произошло, – отрывисто произнесла она.

Шарлотта фыркнула.

– На этот раз.

Люси выпрямилась и посмотрела на нее:

– Хочешь, чтобы Майк тебя бросил?

Шарлотта ответила не сразу.

– Он уже меня бросил. Разве нет?

– Понятия не имею. – Люси нетерпеливо вздохнула. – Не знаю и знать не хочу, что́ между вами происходит. В сотый раз говорю тебе, что я тут ни при чем. – Она начала складывать листы бумаги на столе. – Ты знакома с кем-нибудь в деревне, кто может вставить стекло? – Тут Люси заметила, что поджигательница вынула руку из кармана и на пол закапала кровь. – Давай лучше пойдем в дом и осмотрим рану, – встревожилась она. – Кажется, ты сильно порезалась. Хорошо, что пожарный не заметил, а то вызвал бы еще и скорую. Ты вообще представляешь, как тебе повезло, что он мне поверил?

– Он тебе не поверил. Он прекрасно понял, что произошло, просто не захотел вмешиваться. – Шарлотта повернулась к двери и пошла через лужайку.

Еще раз быстро оглядев мастерскую и убедившись, что все в порядке, Люси поспешила за ней, оставив свет включенным и дверь нараспашку.

Когда через сорок минут приехали Майкл и Джульетт, рука Шарлотты была перевязана и две женщины сидели молча в гостиной и пили чай. Рассветало, и слышно было только, как в розовом кусте у входной двери поет зарянка. Когда Майк вошел, Шарлотта зарыдала.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Что случилось? – Лицо у него было серым от утомления.

– Я пыталась спалить мастерскую, – монотонно произнесла Шарлотта. – Соберу свои вещи через минуту. Знаю, что все кончено. Эви победила.

Джульетт села рядом с ней.

– Что у тебя с рукой? – Сквозь бинт сочилась кровь.

– Я разбила окно.

Люси встала и пошла на кухню. Ни Джульетт, ни Майк на нее не взглянули. Она устало поставила заново чайник, размышляя, заметят ли они, если она проберется наверх в комнату.

– Похоже, ты сегодня героиня дня. – Майк внезапно возник у Люси за спиной. – Я как чувствовал, что не надо уезжать.

Она обернулась.

– Извини. Это я виновата.

– С чего бы?

– Она все еще думает, что у нас с тобой роман.

Марстон раздраженно вздохнул.

– Я говорил ей, что никакого романа нет, но она мне не поверила. Ревнует меня к тебе как сумасшедшая. Но дело не только в этом. С самой нашей первой встречи она возненавидела Эви, которая, по представлениям Шарли, мешает ей завладеть коттеджем.

– Ерунда какая-то.

– Нет. Вообще-то она права. Если не считать того, что не ее я бы выбрал обустраивать заново этот дом, если когда-нибудь понадобится. – Он говорил без особого выражения, хоть и не отрывал от нее взгляда, а потом, отвернувшись, снял крышку с банки с печеньем.

Нечего было искать какой-то второй смысл в его словах. Люси поразило, какое болезненное сожаление она ощутила. Может, Шарлотта все-таки права и в глубине души Майк ей нравится? Если так, то он очевидно не отвечает на ее чувства. Ужаснувшись себе и своей неверности Ларри, Люси тоже отвернулась.

– Запасная комната понадобится твоей матери. Я возвращаюсь в дом викария. Все равно уже утро. – Она заставила себя встретиться с Майком взглядом. – Лучше мне убраться отсюда, пока ты будешь решать, как поступить с Шарлоттой. Дай знать, когда безопасно будет вернуться. – Она принужденно улыбнулась. – Заберу свои вещи и оставлю тебя в покое.

Когда через десять минут она шла по дорожке к воротам, никто не провожал ее взглядом из окна.

23 декабря 1940 года

Поминальная служба состоялась в церкви Святой Маргариты. Без гроба, без похорон. Ральфа сбили над Ла-Маншем, он упал в воду, и ни от него, ни от самолета ничего не осталось.

Церковь была переполнена. Родственники и друзья семьями съехались со всех концов страны. Лукасов хорошо знали и любили, а Ральф пользовался популярностью в округе. Он был не первым сыном, вырванным войной из здешних мест, и явно не последним, но каждая тяжелая утрата приносила новую волну отчаяния оставшимся дома старикам, женщинам, детям.

Рейчел сидела между Дадли и Эви, комкая платок и устремив взгляд на переплетение зимних цветов у подножия кафедры – на потертом синем ковре алтаря вместо гроба разместили венки. Рейчел теребила в руках платок, вытирала текущие слезы, не в силах смотреть по сторонам, а когда вошел викарий, поднялась на дрожащие ноги, едва сдерживая рыдания. Дадли, с каменным лицом, в слишком туго завязанном черном галстуке, тоже не отводил взгляда от венков.

Позади них кто-то безудержно рыдал, словно потерял близкого человека. Эви повернулась. В конце церкви стояла девушка из Женской вспомогательной службы, поддерживаемая двумя подругами. Симпатичная, как раз такие нравились Ральфу. У Эви мелькнула мысль, что это не просто знакомая; возможно, Ральф ее любил. Но потом собственное горе захлестнуло Эвелин, и она отвернулась. Кем бы ни была незнакомка, ей придется справляться со скорбью в одиночку. Собственное сердце Эви, казалось, обратилось в камень. Она потеряла и Ральфа, и Тони, который улетел, не сказав ни слова. Что ей осталось?

Дадли сообщил Эви, что эскадрилью Тони перебросили в Шотландию. О звонке молодого человека он не упомянул. Как ни странно, тоску по возлюбленному, который уехал, даже не попрощавшись, поглотила боль из-за смерти брата. Возможно, Эви просто не могла собраться с силами, чтобы обдумать поступок Тони. Ей век не забыть душераздирающий крик матери, когда новость о гибели Ральфа достигла фермы Бокс-Вуд. Позже командир Ральфа привез на ферму его вещи, и Рейчел сунула их куда-то, не глядя. С тех пор она почти не разговаривала. Это Эдди хлопотал о поминках, заказал памятную доску для церкви, приезжал каждый день убедиться, что все живы и здоровы.

Сидя на кровати и глядя в окно, Эви дрожала. В доме было холодно. Снег запорошил Даунс, и отец не выходил из своего маленького кабинета позади гостиной. Рейчел день за днем бесконечно сидела на кухне, принимая подруг – одна за другой женщины приходили выразить соболезнования и приносили подарки, стараясь утешить семью, которая не могла представить, что когда-то найдет утешение и снова обретет счастье.

Последняя картина Эви – мать с ребенком посреди руин – все еще стояла на мольберте. Альбом валялся на полу возле кровати, заполненный эскизами женщин из Саутгемптона, толпящихся по вечерам в очереди на станции с узлами и с детьми, спешащих уехать из города до начала ночной бомбардировки. Кисти художница не брала в руки с ужасного 13 декабря.

«Я беременна. – Эту мысль словно задуло ей в голову. – Уже два месяца. Я беременна, и это ребенок Тони».

Она долго сидела не шевелясь, пока наконец уже в темноте не спустилась на кухню. Рейчел вяло перемешивала что-то в кастрюле на плите. Работницы ушли в паб. Фермерский дом больше не был по вечерам веселым прибежищем, и девушки искали компанию и отдушину в другом месте. О наступающем Рождестве все, кажется, забыли.

Сев за выскобленный стол, Эви долго, ничего не говоря, смотрела на мать и наконец призналась:

– У меня будет ребенок.

Рейчел уронила ложку в кастрюлю и обернулась к дочери.

– Надеюсь, мне послышалось. – Лицо у нее оживилось впервые за последние дни.

Эви отвернулась.

– Прости. Я не знаю, что делать.

– Как что делать? Выходить за него замуж, конечно!

Эви уставилась на нее.

– О чем ты? Он уехал. Я ему не нужна. – Ее голос был низким от отчаяния.

– Что значит «уехал»? – Рейчел села рядом с ней и сжала дочери руку. – Он к нам ходит каждый день!

Эви вытаращила глаза.

– Мама, это ребенок Тони.

– Нет. – Рейчел потрясла головой. – Нет. Это ребенок Эдди. Ты всегда любила Эдди. Ты должна выйти за него замуж, пока отец не узнал. Если он поймет, что ты забеременела вне брака, это убьет его, Эви. Ты и сама понимаешь! – Мать была на грани истерики.

Девушка растерялась.

– Но это ребенок Тони. Мы с Эдди не были вместе несколько месяцев.

– Тогда лучше сделай все как положено. – Рейчел встала. Она чуть не кричала. – Отец не должен узнать об этом, слышишь меня? Он не перенесет. Нельзя так поступить с ним, Эви. Особенно после того, как Рейфи... – Как обычно, после упоминания имени Ральфа она расплакалась. Чуть погодя Рейчел сделала глубокий вдох. – Ты не имеешь права принести в нашу семью незаконнорожденного ребенка, Эви. Тони уехал, бросил тебя. Ему все равно, что с тобой случится. Он не удосужился даже поднять трубку, чтобы попрощаться. – Она громко всхлипывала. – Ты должна выйти замуж за Эдди. Тогда все устроится. Я не позволю тебе опозорить семью.

– Но я все еще могу выйти замуж за Тони. Не сомневаюсь, найдется способ связаться с ним.

Хотя она и сопротивлялась, но знала, что все бесполезно. Тони улетел в Шотландию, не сказав ни слова. Она для него была всего лишь мимолетным увлечением, как и сказал Эдди.

Рождество пришло и миновало почти незамеченным.

Пятница, 30 августа

– Разве ты не понимаешь, что она послала кого-то украсть картину? – Кристофер стоял в лондонской квартире Майка, который всего несколько часов назад вернулся из Роузбэнка. – Все сходится. Кто-то пришел туда по приглашению. Отец впустил его, и в какой-то момент завязалась борьба. Полиция считает, что картина повреждена во время драки. Отец открыл дверь, ни о чем не подозревая, когда вернулся из оперы и выключил сигнализацию. Это показывает запись с камеры наблюдения, и время там тоже есть. Было очень поздно, но он все-таки впустил неизвестно кого. Наверно, ждал гостя. Полиция сделала вывод, что отца ударили по голове картиной. Вероятно, он пытался отобрать ее у грабителя.

– Это совершенно нелогично, – заметил Майк. – Зачем портить вещь, которую собираешься украсть?

– Потому что отец стал сопротивляться или потому что передумал. Мало ли. В тот день Люси Стэндиш встречалась с моим отцом. Она знала, что у него есть картины бабушки, которые стоят целое состояние.

– Полиция подтвердила причину смерти? – Майк оперся плечом на стену в коридоре. Он не пригласил Кристофера в гостиную и стоял держа руки в карманах. Выжатый как лимон и раздраженный, Майк был сыт по горло свистопляской в Роузбэнке и злился, что пришлось вернуться в Лондон на важную встречу, которую нельзя пропустить. А больше всего он досадовал на себя, что открыл дверь Кристоферу.

– Следователи думают, это сердечный приступ.

– А как же травмы головы, если кто-то ударил Джорджа картиной?

– Говорят, травм нет. Но картина – это ведь холст, он не оставляет следов.

– Если удар был столь сильный, что холст порвался, значит, Джорджу досталось и подрамником. А как насчет отпечатков пальцев?

– Грабитель был в перчатках.

– Хочешь сказать, отпечатков нет?

– Нет. – Кристофер сердито зыркнул на двоюродного брата. – Я не говорю, что та женщина сделала это сама. Она могла нанять профессионала, но что-то пошло не так.

– Разумеется. – Майк продемонстрировал свой скептицизм.

– Ты видел ее после случившегося?

– Люси? Да.

– И что?

– Что ты хочешь услышать? Думаешь, она сказала: «Майкл, я пыталась стащить картину у твоего дяди, он мне помешал, и я его убила»? Ничего подобного. Совсем наоборот. Она ужасно расстроилась, услышав, что Джордж умер. Он обещал ей рассказать о своей матери, поделиться воспоминаниями, как он рос в семье великой художницы. – Майк нахмурился. – Чрезвычайно важными, удивительными и уникальными воспоминаниями, которые теперь утеряны навсегда. Только безумцу могло бы прийти в голову поставить такую возможность под угрозу. К тому же Джордж обещал разрешить ей сделать фотографии всех картин. Джордж гордился матерью и хотел открыть миру обстоятельства ее жизни и творчества – в отличие от ее внука, который вознамерился припрятать все произведения в подвале, точно диккенсовский скупердяй.

– Ты ничего не понимаешь, да?

– Нет, не понимаю, честно.

Кристофер глубоко вздохнул и, сообразив, что его не собираются приглашать в дом, двинулся к входной двери.

– Тогда больше не о чем говорить. Я сказал полицейским, что им следует относиться к Люси как к подозреваемой. Не сомневаюсь, они ее вскоре навестят.

– Они навестили ее на следующий день после смерти твоего отца, – спокойно произнес Майк. – Ты уже успел настучать на нее. К счастью, у Люси есть алиби.

Кристофер саркастически усмехнулся.

– У нее – вероятно. А у ее знакомых в вороватом мире искусства – сомневаюсь. – Он открыл дверь. – Оставим это полиции. Будь осторожен, Майк. Не позволяй ей и дальше дурачить тебя. Она охотится за всем, до чего удастся дотянуться, любыми средствами.

Майк холодно улыбнулся.

– Значит, я вне опасности, Крис, поскольку ты вывез из коттеджа все ценное. Наверно, это тебе следует проявлять осторожность?

Только когда Кристофер перешел улицу, Майк пожалел о последней реплике. Она могла еще больше ухудшить положение Люси.

Глава 23

27 декабря 1940 года

Подсказать Эдди идею пригласить Эви на ужин было нетрудно. Дом превратился в юдоль скорби, мать едва таскала ноги на кухню, чтобы поставить чайник для работниц. Эдди приехал, забрал Эви и отвез в ресторан «Расправленные крылья» в Мидхерсте. В камине гудел огонь, они закончили трапезу сливовым пудингом, который Эви жадно проглотила. Эдди изо всех сил старался быть обаятельным, и она расслабилась в тепле и тихом гуле разговоров. В кои-то веки речь не шла о картинах, и Эви стала задумчиво разглядывать кавалера. Так ли уж плохо выйти за него замуж? В конце концов, когда-то он ей нравился. Она откинулась на спинку стула и вздохнула. То было до Тони. Эви нахмурилась, не замечая, что Эдди тоже разглядывает ее лицо. Тони уехал. Ему на нее наплевать. Насчет замужества он говорил не всерьез. Его обещания вечной любви ничего не значили. Да, Эви любит его до беспамятства и знает, что будет любить всегда, но ей пора забыть Тони.

– Эви! – Она вдруг поняла, что Эдди обращается к ней. – Что с тобой?

Она мотнула головой.

– Просто думаю.

Он сочувственно улыбнулся.

– Знаю. Тебе тяжело.

Эви закусила губу, испугавшись, что сейчас заплачет.

Когда они вернулись на ферму, в доме было темно. Судя по направлению, откуда доносился ленивый лай Джез, девушка догадалась, что отец запер собак в конюшне. Эви открыла дверь кухни и заглянула туда.

– Мама и папа, наверно, уже спят. – Она затащила Эдди внутрь, закрыла дверь и включила свет. На улице затарахтел генератор. – Хочешь чаю? – с улыбкой предложила она.

– Я достану для твоей матери еще чаю, – пообещал он, сев за стол. – Это, конечно, ее не утешит, но отсутствие заварки может стать последней каплей.

Эви поставила на конфорку чайник, еще теплый, и подложила в плиту угля. Чайник зашипел.

– Не останешься на ночь, Эдди? – спросила Эви, не глядя на него. – Тут так одиноко. – Она неподдельно всхлипнула.

Оттолкнув стул, Эдди подошел и обвил ее рукой.

– Ты же знаешь, что я всегда рядом.

Понедельник, 2 сентября

Несостоявшийся пожар в мастерской в Роузбэнке нанес больше вреда, чем подозревала Люси. Вернувшись туда, она в ужасе огляделась. Стены местами почернели от копоти, большие картонные папки, к счастью пустые, сильно обгорели, а один из стульев оказался сломан.

– Не верится, что она такое устроила, – пробормотала Люси, оглядываясь через плечо.

– Похоже, она сделала несколько попыток поджечь бумаги, – заметила Долли, вытянув губы трубочкой. – Бешеная ведьма.

Люси с удивлением взглянула на домработницу.

– Сильное выражение, – мягко улыбнулась она.

– О да. И вполне оправданное. – Долли наклонилась поднять сиденье, упавшее с одного из стульев. – Пожарные снова приезжали проверить, все ли в порядке. Спрашивали мистера Майкла, не хочет ли он подать в суд, но он отказался. Кажется, убедил их, что мадам была немного не в себе, а то и выпила лишнего – насколько я понимаю, это правда. – Домработница мрачно улыбнулась. – Потом ему позвонили и вызвали на совещание в Лондон, и ему пришлось уехать, но он велел мне ничего не трогать, пока вы не посмотрите, а уж когда скажете, что сохранить, а что выбросить, тогда я могу убрать в мастерской.

– А разве он сам не хотел оценить ущерб?

Долли покачала головой.

– Нет, он позвонил, попросил сегодня приехать и предоставить разбираться вам. Он был очень раздражен случившимся. Не завидую я этой Шарлотте Футынуты, когда он до нее доберется.

Люси скрыла улыбку.

– Я тоже, – прошептала она.

Долли открыла окна, чтобы выветрился едкий запах горелого дерева и бумаги, и Люси провела в мастерской еще много часов. На удивление, пожар помог ей сосредоточиться. Все предыдущие недели она работала медленно, полагая, что спешить некуда, но теперь внезапно осознала, что может не успеть разобрать архив. Слишком многие намеревались помешать ей рассказать о жизни Эви, а сама история художницы становилась более и более запутанной и остросюжетной. Последние два дня Люси сидела на кухне в доме викария и записывала все до последней детали о том, что запомнила из визита в галерею Джорджа. Досадно было, что она потратила столько драгоценных минут, рассказывая о результатах своих изысканий, вместо того чтобы расспрашивать Марстона-старшего о матери. Но ни один из них не догадывался, что время истекает. Тогда она не имела понятия и о том, что Долли настолько хорошо помнит Джорджа ребенком. Когда во время ланча они с домработницей ели на кухне коттеджа суп, Люси записала воспоминания Долли о юном Джордже и сопоставила их с теми крохами информации, которыми поделился сам младший сын художницы.

Одно обстоятельство застряло у нее в мозгу.

– Джордж рассказал мне, что однажды в детстве его брат Джон заявил, будто Джорджа усыновили, – настороженно произнесла Люси. – Эта мысль всю жизнь не давала ему покоя. Как вы думаете, это правда?

Долли, казалось, была потрясена.

– Нет-нет, Эви рассказала бы мне. Он родился в Бокс-Вуде, как и Джонни.

– Вы говорите, переехав сюда, она оставила Джорджа с отцом?

– Сомневаюсь, что ей дали выбор: ее муж был отпетый негодяй.

– И Джордж от него сбежал?

Долли кивнула.

– Я хорошо помню тот день. Он приехал сам посреди ночи, бедняжка. Добрался до Чичестера на поезде и потом восемь километров шагал по сельской местности с ранцем за плечами. Мистер Эдвард, конечно, приехал за ним, и они с Эви ужасно поругались.

Люси немного подождала.

– И вы подслушали их ссору? – подтолкнула она Долли к продолжению.

Домработница слегка порозовела.

– Невозможно было не услышать.

– Можете рассказать, о чем шла речь?

Старушка категорично замотала головой.

– Вам лучше об этом не знать. Прозвучали всякие гнусности с его стороны. Эдвард был подлый и деспотичный человек. В конце концов он ушел, пригрозив обратиться в суд и забрать Джорджа силой, но этого не случилось. Кажется, Эдди еще наведывался несколько раз, чтобы заставить Эви отдать ему картины, но я уверена, что она отказалась. Думаю, она больше не боялась мужа. Джордж жил здесь до окончания школы, потом поступил в колледж в Италии и приезжал на каникулы. В юности он много времени провел за границей и даже со своей женой познакомился в Риме. Она была скульптором; милая женщина. Потом они переехали в Лондон, поселились недалеко от дома его отца, в Хэмпстеде, и в семьдесят втором родился Кристофер. Жена Джорджа умерла, когда сыну было пятнадцать лет. Рак. – Долли поежилась.

Люси все записывала.

– И Джордж остался в Лондоне?

Долли кивнула.

– Он часто ездил в Италию, потом Кристофер решил изучать экономику. Думаю, такой выбор смутил Джорджа. Он ничего не понимал в бизнесе, но поддерживал сына, поощрял, а потом они постепенно отдалились друг от друга, даже не знаю почему.

– Как объяснил Джордж, потому, что они жили в разных мирах, – задумчиво проговорила Люси, – и полагаю, так оно и было, хотя это и грустно.

– Мне кажется, Джонни имел к их размолвке какое-то отношение, – заявила Долли после долгой паузы. Она поднялась, убрала со стола тарелки и, включив электрический чайник, снова села. – Джонни раздражала близость матери с Джорджем. Джонни не нравилось, что после его отъезда из дома мать купила этот коттедж. Узнав, что Джордж сбежал из Лондона сюда и Эви позволила ему остаться, Джонни очень разозлился. – Домработница снова встала и начала заваривать кофе. – В нем чувствовалась какая-то печаль. Джонни любил дедушку – обоих дедушек – и, по-моему, хотел стать фермером. Лондон ему не нравился. В каком-то смысле его можно назвать заблудшей душой. – Она вздохнула. – Я Джонни очень любила, обоих мальчиков любила. Эви невероятно переживала, что братья не ладят. А еще Ральф.

– Ральф? – быстро переспросила Люси.

Долли кивнула.

– Джонни был одержим им: героический дядя, который погиб до его рождения. Он часто говорил, что Ральф преследует его, является к нему во сне и разговаривает с ним. – Старушка поежилась. – Прямо мурашки по коже. Эви приходила в ужас. Она не выносила, когда Джонни рассказывал о таких вещах. Злилась и запрещала ему упоминать дядю. – Домработница наливала Люси кофе и внезапно замерла. – В чем дело? Что вы так смотрите?

6 января 1941 года

На свадьбе Эви была в кремовом платье матери, перешитом для нее, и держала в руках букетик из подснежников и весенников, перемежаемых изящными веточками самшита с фермы. Около двух десятков гостей присутствовали на церемонии в церкви Святой Маргариты, где совсем недавно состоялась поминальная служба по Ральфу. Отец провел Эви под руку по проходу и, передав Эдди, с каменным лицом встал рядом с женой. На другой стороне от прохода сидели родители Эдди и две его сестры.

Повторяя старые как мир слова свадебного обряда, Эви чувствовала себя как во сне, но это был не сон счастливой невесты, а кошмар, который никогда не закончится. Все это неправильно. Она должна стоять рядом с Тони. Шафером должен быть Ральф, а не этот незнакомец, ухмыляющийся ей из-за плеча Эдди, а женихом, надевающим золотое кольцо ей на палец, должен быть веселый синеглазый летчик, а не ловкач Эдди...

Кое-как ей удалось дать нужные ответы сиплым голосом, который она объясняла простудой из-за сильного мороза, – она действительно сжимала в руках платочек и вытирала слезящиеся глаза и покрасневший нос. Эдди покосился на нее, и на мгновение девушке показалось, что она увидела в его взгляде отвращение, но потом он просиял и сжал ей руку. Эви приложила все усилия, чтобы улыбнуться в ответ.

Когда новобрачные расписывались в книге, вдалеке завыла сирена воздушной тревоги, и собравшиеся обменялись испуганными взглядами, слушая хриплые ноты органа, исполняемые, в отсутствие органиста, призванного в Военно-морской флот, бабушкой ее подруги Салли, владелицей магазинчика в деревне. Сама Салли в последний момент пробежалась по деревенским садам, чтобы собрать несколько букетов жимолости и вместе с ветками орешника и зимнего жасмина разбавить мрачную серость каменной церкви. Никто не ждал, что недавно потерявшая сына Рейчел устроит свадебную церемонию, да и Эви очень горевала, о чем знала вся деревня. Сострадая Лукасам и понимая их отчаяние, Салли решила хотя бы украсить церковь, и ей это удалось. Когда молодожены прошли по проходу и остановились на крыльце, чтобы сфотографироваться, солнце скрылось за тучами, начался дождь и в воздухе запахло волчником из сада приходского священника. Розовых лепестков в это время года не было, поэтому две маленькие девочки из деревни осыпали новобрачных на счастье сухими опавшими листьями.

Затем обе семьи вместе с гостями отправились на ферму Бокс-Вуд и угостились свадебным тортом, который Рейчел, сумевшая сбросить апатию, состряпала по рецепту, найденному в журнале. Когда Эви и Эдди первыми отведали торта и все разразились восторженными криками, Рейчел улыбнулась дочери. Эви наконец встретилась с матерью глазами и сумела выдавить из себя улыбку. Дадли, ради которого эта величайшая жертва и была принесена, угрюмо покосился на новоиспеченного зятя и ушел во двор проверить коров.

29 января 1941 года

Через три недели после свадьбы в доме раздался звонок. Рейчел взяла трубку и поговорила с человеком, представившимся другом Тони Андерсона, Джимом, из Престуика.

– Ваш телефон дала мне мать Эдди Марстона. Я работал на аэродроме механиком, Тони был моим товарищем и хотел, чтобы Эдди сообщили, если с ним что-то случится.

Рейчел оцепенела.

– Если что-то случится? – переспросила она.

– Мне очень жаль. Вчера он вылетел испытывать истребитель и не вернулся.

Рейчел крепко стиснула трубку, не в силах говорить.

– Вы передадите известие Эдди? – осведомился голос.

– Передам, – прошептала Рейчел.

Она так и сидела в коридоре, пока не вошел Дадли, отряхивая в кухне снег с сапог.

– Рейчел? – Он увидел жену через дверь и замер, пораженный ее неподвижностью. – Что с тобой? – с озабоченным лицом спросил он, подходя к ней.

– Тони, – произнесла она. – Он пропал без вести.

– Тони? – Дадли сунул руки в карманы. – И зачем нам позвонили? – Он вдруг пришел в бешенство. Они не имеют права снова расстраивать Эви, напоминать ей о Тони так скоро после гибели Ральфа.

– Думаю, нам сообщили по доброте душевной, – пробормотала Рейчел. – Эви так его любила.

Дадли помрачнел еще больше.

– Явно недостаточно. Так или иначе, Андерсон в прошлом. Даже не заикайся ей о нем.

– Я должна сказать девочке, Дадли. Разве можно смолчать? – Мать устало поднялась на ноги.

– Где она? – отрывисто спросил отец.

– Наверху в мастерской.

– А Эдди?

– Уехал рано утром. – Она попыталась собраться с силами. – Человек, который звонил, просил меня сообщить ему, а не Эви. Как странно.

– Вероятно, он подумал, что Эдди передаст известие ей. – Дадли повернулся и ушел в кухню, чтобы погреть окоченевшие руки у плиты. – Тони был хороший парень, – буркнул он, – просто не для нашей дочки.

– Почему? – Рейчел пошла следом за ним. – Почему все были настроены против Андерсона?

На этот вопрос Дадли никогда бы не ответил. После свадьбы Эдди ясно дал понять, что речи о долге больше нет.

– Она явно любит Эдди, иначе не вышла бы за него замуж, – твердо произнес Дадли.

Рейчел вздохнула, но ничего не сказала.

– Не говори им, Рейчел. Парень погиб. Это только расстроит Эви и разозлит Эдди. – Дадли подошел к окну и задумчиво посмотрел во двор. – Он собственник. Для Эви будет лучше, если она полностью выбросит Тони из головы. Это было мимолетное увлечение, не больше.

Рейчел подошла к раковине и взяла чайник.

– По-моему, совсем наоборот, – пробормотала она себе под нос.

Муж ее не услышал, а повторять она не стала.

Взяв корзину и замотав голову и плечи теплым платком, Рейчел отправилась в деревенский магазин, а вернулась как раз в тот момент, когда Эдди входил в дом. После свадьбы Марстон переехал в Бокс-Вуд, и молодожены заняли бо́льшую из двух запасных комнат, поменявшись с работницами, которым поставили вторую кровать в бывшую спальню Эви. Дадли увидел, как Эдди направляется к лестнице, и поманил его в кабинет.

– Звонили из Шотландии, – сказал он, оглядывая зятя одновременно с отвращением и благодарностью. Приходилось справляться с подобным смешением эмоций.

Втайне Дадли недоумевал, почему вдруг Эви передумала и приняла предложение выйти замуж за соседа. Вероятно, обида и гнев на Тони, уехавшего без единого слова, сломили ее, и она бросилась к Эдди, чтобы залатать уязвленную гордость. Ну и слава богу! Брак состоялся по особому разрешению – несомненно, еще одна махинация Эдди, – но дело сделано, и на ферме царит мир. Теперь, когда Ральф погиб, Эви однажды унаследует все имущество, а для управления фермой нужен сильный мужчина. Дадли не обольщался насчет того, что Эдди будет сам марать руки, но у него есть деньги: наймет управляющего. Дадли закрыл за Эдди дверь. Молодые стали мужем и женой, а это главное. Он указал зятю на стул.

– Тони Андерсон погиб. Просили сказать об этом тебе, видимо, чтобы ты сообщил Эви. Будет ужасно, если она услышит эту новость от чужих людей.

Он наблюдал за выражением лица Эдди. Тот и глазом не моргнул.

– Вы знаете, что случилось?

– Пропал где-то над морем. Как Ральф. – Голос у Дадли дрогнул. – Проклятая война!

– Странно. На западном побережье Шотландии, – задумчиво произнес Эдди. – Не передняя линия обороны.

– Немцы атакуют окрестности Глазго, – резко ответил Дадли. – Они не дают парням передышки. Но вообще-то, как я понял, Андерсон испытывал отремонтированный самолет.

Эдди сделал глубокий вдох, и Дадли догадался, что он пытается скрыть торжество в глазах. Отвращение Лукаса усилилось.

– Скажешь Эви или мне это сделать?

– Я сам, – тихо произнес Эдди. – Не волнуйтесь. Я подберу подходящий момент. Вы правы. Она должна знать.

Поднимаясь по лестнице к мастерской Эви, Эдди позволил себе слабую улыбку. Он толкнул дверь и вошел. Его супруга стояла перед мольбертом с кистью в руке, в своем обычном комбинезоне; непослушные волосы, не прикрытые платком, рассыпались по плечам. Эдди остановил взгляд на ее фигуре. Жена явно поправилась. Он подошел и встал позади нее. Эви работала над новой картиной, изображающей женщин Саутгемптона, и Эдди захватили яркая выразительность лиц и ужас, наполовину замаскированный мрачной решимостью. Почти машинально он осмотрел столик у нее под рукой, оценивая, сколько потрачено красок. В постоянной серо-коричневой палитре заканчивались жженая умбра и слоновая кость, как и темно-синий цвет; тюбики были выдавлены и почти пусты. Эви не взглянула на него, пристально рассматривая холст.

– Свет уходит. Скоро придется заканчивать.

– Очень впечатляюще, – похвалил Эдди и подождал, пока она отложит кисть и возьмет тряпку. – Эви, у меня есть новости.

Она наконец повернулась и подняла на него взгляд. Выражение ее лица перекликалось с образами женщин на картине. Художница словно наделила их своими чертами.

– Что за новости? – спросила она.

– Тони, – произнес он.

Эви побледнела как полотно. Ему показалось, что она упадет в обморок, и он слегка поддержал ее за локоть.

– Хочешь сесть?

Она помотала головой.

– Что с ним?

– Я так понял, что он вылетел в сторону моря и не вернулся.

– Как Ральф, – повторила она слова отца.

Эдди отрицательно покачал головой.

– Ральф погиб в бою, а Тони, говорят, просто испытывал отремонтированный самолет.

– Просто испытывал самолет, – эхом отозвалась она.

Марстон кивнул. Бедняжка стала очень слабой, заметил он. Повернувшись к нему спиной, Эви сделала несколько нетвердых шагов, плечи были напряжены.

– Просто испытывал самолет, – снова проговорила она, словно не веря.

Когда она повернулась, Эдди увидел в ее глазах слезы. Она казалась ошеломленной.

– Можешь оставить меня ненадолго, Эдди? – попросила она, положив руку на живот. – Я скоро приду в себя.

Взгляд его снова упал на ее талию, и внезапно он все понял.

Охватившая Эдди вспышка ледяной ненависти и ревности удивила даже его самого.

– Ты беременна, – тихо произнес он. – Ты носишь его ребенка!

Страх, исказивший лицо Эви, подтвердил догадку.

– Так вот почему ты с такой готовностью вышла за меня замуж. До меня тебе нет никакого дела. Тебе нужен был отец для вашего ублюдка!

– Эдди... – Она двинулась к нему, но он отступил.

– Лживая маленькая потаскуха!

– Эдди, пожалуйста!

Он окинул ее с ног до головы презрительным взглядом и направился к выходу. Вылетел из мастерской, хлопнув за собой дверью, и Эви услышала, как он сбегает по лестнице.

Эдди вошел в супружескую спальню и опустился на кровать. Его всего трясло, кулаки были стиснуты, глаза горели. Когда Эви минут через пятнадцать появилась, он все еще сидел там. На улице начинало темнеть. Эвелин ступила в комнату и закрыла дверь. Затемнение не было опущено, и она не пыталась включить свет.

– Мне жаль, что так вышло, Эдди.

– Мне тоже, – грубым голосом ответил он.

– Что ты будешь делать?

– Что я могу сделать? – Он еще сильнее сжал кулаки. – Мы женаты. Все твое теперь мое; это касается и ублюдка Тони Андерсона. Полагаю, ты не хотела, чтобы твой отец все узнал. Он бы выбросил тебя вон, старомодный пуританин, и это все еще возможно, но не станем же мы рисковать твоим наследством, верно? В конце концов, теперь к тебе переходит и часть твоего брата, которая после окончания войны будет стоить немало. Так почему бы мне просто не добавить ребенка в список имущества? Твои картины, твоя ферма и твой ребенок. Я призна́ю его своим, но не жди, что я когда-нибудь забуду, кем он зачат!

Дверь громко хлопнула, и грохот отразился во всем доме. Дадли поднял взгляд от стола и нахмурился, но даже не попытался узнать, что случилось.

Четверг, 5 сентября

В одном из дворовых строений Долли обнаружила очередные коробки с бумагами и книгами. Люси составила их в угол, чтобы отвезти в дом викария. Она с наслаждением провела в коттедже несколько дней, однако не чувствовала себя здесь в безопасности: слишком уж на виду. Каждый раз, когда по дороге мимо проезжала машина, Люси поднимала глаза и гадала, не заявилась ли Шарлотта. Майк заверил, что его полоумная подруга никогда не вернется, что он забрал у нее ключи и что они вообще больше не пара, даже не разговаривают, но Люси все-таки не доверяла тихим вечерам. В тот день она позвонила Мэгги, и та умоляла ее провести в доме викария хотя бы пару ночей. Люси обдумала предложение. Заманчиво, но ведь она поклялась себе, что ее никто не выгонит из галереи. В конце концов она выбрала компромисс: пообещала вернуться на следующий день, предварительно заехав в галерею в Чичестере повидаться с Робином и убедиться, что все в порядке. Приняв решение, Люси сама удивилась, какое облегчение испытала. Приходилось признать, что ее очень реальный страх никуда не делся и прятался совсем рядом.

В первую очередь она вынула из наиболее пыльной коробки толстую записную книжку в картонной обложке. Она была вся исписана почерком Эви, но очень мелким, плотными строчками, в отличие от ее обычной небрежной и размашистой манеры. Люси поднесла книжку к лампе и, прищурившись, начала читать.

Это был журнал работ художницы с описанием, датировкой и указанием места, куда Эви ездила делать предварительные наброски. В предвкушении закусив губу, Люси листала книжку: море страниц подробных описаний с датами начиная с августа 1940-го по сентябрь 1945 года. Затаив дыхание, Люси начала медленно просматривать заметки с самой первой записи. В некоторых комментариях упоминалось, за сколько картина была продана и кому. Большинство покупателей обозначались аббревиатурами, например ККВХ или ГФ – последнее, как предположила Люси, значило «Галерея Фуллера». Эти картины проходили через дверь ее нынешнего дома и распродавались, по всей видимости, довольно быстро. У Эви, вероятно, были верные поклонники, или Дэвид Фуллер умел найти подходящего покупателя. Судя по описаниям, к нему поступали чаще деревенские пейзажи, сцены с фермы, изображения птиц, в то время как Комитет военных художников требовал работ на злобу дня. Снова и снова повторялось «Уэстгемпнетт, ниссеновский барак» или «Уэстгемпнетт, офицерская казарма на ферме Вудкоут. Дэйв и Люк, механик и укладчик парашютов Т.». В основном там были рисунки карандашом, углем или пастелью, но имелись и картины маслом. Также назывались портреты – одни с указанием фамилии модели, другие, к разочарованию Люси, без.

Полностью увлекшись чтением, она перевернула очередную страницу и удивленно уставилась на следующую запись. Строчки были замараны лихорадочными каракулями, но все же Люси разобрала: «Мы с Тони у ворот. Август 1940 года, масло». Не тот ли это портрет, который купил Ларри? Почти наверняка. Интересно, описание Эви зачеркнула в то же время, когда замазала краской Тони, или нет? И что произошло с картиной дальше? Эви ее не сохранила, но, предположительно, не отдала в галерею и не продала, поскольку портрет как работа неизвестного художника прозябал в аукционном зале. Люси внимательно прочитала комментарий, надеясь раскрыть секрет полотна, и стала листать дальше. Записи продолжались довольно регулярно с длинным перерывом в 1941 году и еще одним в 1944-м.

Закончив просматривать журнал, Люси откинулась на спинку стула, онемев от впечатлений. У нее в руках был каталог работ Эви самого канонического периода творчества, и он заполнял некоторые пробелы в дневниках. Сколько из этих картин и рисунков еще существуют? Она с тоской подумала о Джордже и его предложении сфотографировать имеющиеся у него произведения. Интересно, что случится с ними теперь. Они, конечно, отойдут по наследству Кристоферу и пропадут из публичного поля вместе с остальными предметами, которые он увез из коттеджа Роузбэнк. Люси вспомнила про картины, которые показала ей Фрэнсис. Она была уверена: ни одна из них не относится к военным годам, по крайней мере те, что висели в комнатах. Сколько еще бесценных полотен заграбастал Кристофер? Кто знает...

Обнаружение журнала работ Эви объясняло, почему художница так редко упоминала свои произведения в дневниках. Записи явно велись параллельно. Значит ли это, что где-то лежат другие журналы, относящиеся к позднему творчеству художницы? Люси почувствовала азарт. Если один появился, возможно, будут и другие, и для начала можно заглянуть в стоящую на столе рядом с ней коробку, а после этого осмотреть дворовые сараи, что раньше не приходило ей в голову: она предполагала, что там хранятся садовые инструменты. Люси сползла на край стула, придвинула к себе коробку и начала систематически разбирать ее. К ужасу галеристки, на дне все отсырело и заплесневело. Она нашла бумажные полотенца, расстелила их на столе и разложила поверх записные книжки и бумаги, не решаясь перелистывать страницы, пока они не высохли.

29 января 1941 года

Эви с сухими глазами сидела в неосвещенной мастерской. Голова кружилась, тошнило, все мечты и надежды рухнули. Не отдавая себе отчета, она все еще грезила о том, как Тони вернется или позвонит из Шотландии и будет умолять ее приехать к нему на север; безотчетно даже после свадьбы она все еще молилась, чтобы любимый передумал и спас ее, – но теперь этому не суждено случиться. Больше она его не увидит. Она вышла замуж за Эдди, который внезапно показал себя гораздо более жестоким и бесчувственным человеком, чем она себе представляла, и бежать теперь некуда. Эви положила руку на живот, в первый раз осознанно: драгоценный крошечный комочек жизни, скрытый у нее во чреве, – все, что осталось ей от Тони Андерсона.

Она сидела в темноте, обхватив себя руками, и слезы текли по щекам. Из коридора не доносилось никаких звуков. По крайней мере, Эдди не увязался за ней в мастерскую.

– Эви! – Шепот был тише шуршания снега, который стал падать за окном, едва касаясь стекла и опускаясь на двор фермы. – Эви!

Художница выпрямилась и огляделась.

– Ральф? – Широко раскрытыми глазами она вглядывалась в темноту.

– Эви, прости меня...

Она вскочила, вдруг испугавшись.

– Ральф? – Голос у нее дрожал.

– Прости. Я тебя подвел.

Эвелин попятилась к двери, стараясь что-то разглядеть во мраке.

– Я так виноват...

Нащупав дверную ручку, Эви выскочила на площадку и побежала по лестнице вниз. Нет, вниз нельзя, там Эдди. Она развернулась и снова помчалась наверх в мастерскую.

Издалека она слышала, как в коридоре звонит телефон. С рыданиями она вбежала в темную комнату и щелкнула выключателем. Затемнение на световых окнах было опущено, и комната внезапно озарилась холодным белым светом. Эви захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной; сердце от страха выпрыгивало из груди. Ей почудилось. Ну конечно. Даже если это и был Ральф – она избегала слова «призрак», – чего ей бояться? Любимый брат никогда не причинит ей вреда.

– Ральф? – вслух прошептала она его имя.

Ответа не было.

На следующий день она была дома одна, когда на ферму приехал летчик на мотоцикле. В облаке голубого дыма он свернул во двор. Эви подошла к двери кухни и выглянула наружу. Впервые за целую вечность руку потянуло к карандашу, уж слишком ярким выглядел гость – молодой парень приятной наружности, рыжеволосый, с осыпанным веснушками носом и зелеными глазами, которые оглядели ее из-под густых бровей.

– Эви Лукас? – неуверенно спросил он.

Она кивнула.

Летчик слез с мотоцикла и достал из одного из кофров сверток в коричневой бумаге.

– Я служу в Уэстгемпнетте. Нас перебросили сюда после того, как прежнюю эскадрилью перевели в Шотландию.

Эви с трудом проглотила слюну. Она предчувствовала, что это связано с Тони.

Летчик посмотрел ей в глаза, словно прочел ее мысли.

– Я живу в комнате Тони Андерсона, – со смущением пояснил он. – Эскадрилья, судя по всему, улетала в спешке, и он оставил журнал. Я нашел его на полу около шкафчика и хотел переслать ему. В случае утраты записей Андерсон получил бы взыскание, но потом... – Парень умолк.

– Потом он погиб, – шепотом подсказала ему Эви.

– Одна из добровольных помощниц сказала, что вы с ним были... – летчик снова замялся, – близки, – продолжил он безрадостно, – и она подумала, что вам будет приятно сохранить журнал. Уверен, никто не будет его искать. – Пилот все еще прижимал сверток к себе, словно боялся отдать.

У Эви перехватило горло, она не решалась заговорить и молча протянула руки. Летчик положил ей на ладони журнал.

– Примите мои соболезнования, – с неловкостью произнес он.

– Спасибо. – Ей удалось улыбнуться.

– Я лучше поеду. – Неожиданный гость указал через плечо на мотоцикл. – Неприятель все еще требует нашего внимания.

– Вы не сказали, как вас зовут, – окликнула его Эви, когда он садился в седло.

– Джош Эндрюс. – Парень тепло ей улыбнулся.

Она протянула ему руку, и Эндрюс крепко пожал ее.

– Спасибо, Джош. Я буду дорожить этим журналом, – с трудом выдавила Эви. Невероятным усилием удалось сдержать слезы.

Она постояла, глядя, как он выезжает со двора, потом повернулась и пошла в дом. Нужно спрятать свою драгоценность туда, где никто ее не найдет.

Глава 24

Пятница, 6 сентября

Люси позволила себе провести еще одну ночь в коттедже Роузбэнк наедине с воспоминаниями Эви. Она приготовила омлет и удалилась в маленькую спальню с коробкой записных книжек.

Один из сырых заплесневелых томиков, которые она вынула со дна, оказался адресной книгой. Люси осторожно разлепила влажные страницы. Они были исписаны адресами, внесенными незнакомой рукой. Люси нахмурилась, внимательно просматривая строчки в поисках знакомых имен. Лукасов и Андерсонов там не было, зато имелись три человека по фамилии Марстон, так что, вероятно, книжка принадлежала Эдди. Люси поискала имя Дэвида Фуллера, и он сразу нашелся: тот же адрес, что и у нее, чичестерский телефонный номер плюс три цифры. Владелица галереи улыбнулась. В отсырелой коробке с давно позабытыми бумагами она словно встретила друга. Она попыталась перевернуть страницу, но та склеилась с соседней и начала рваться. Лучше отложить книжку в сторону и подождать, пока она полностью высохнет, чем безвозвратно потерять ценные крупицы информации.

Люси взяла папку из тисненой кожи. Бледная плесневая пыль припудрила выцветший зеленый цвет, когда-то глубокий и благородный. Внутри лежало несколько листов бумаги, черновики старых писем, счета – Люси чуть усмехнулась: всюду счета. Она выбрала смятый листок, который явно скомкали и выбросили, но потом подняли, расправили и снова положили в папку.

Фрагмент легко узнаваемого почерка заканчивался росчерком ручки. Эви не смогла продолжить. Как и отослать журнал родителям любимого. Вероятно, не нашла в себе сил расстаться с записями.

Интересно, кто такие Алистер и Бетти? Наверно, родители Тони. Люси снова взглянула на письмо. Даты не было. Бедная Эви. Значит, вот как полетный журнал оказался среди ее дневников. Юноша, который был любовью всей ее жизни, погиб, и это все, что у нее осталось.

Она бережно убрала листок в папку. Объясняет ли это, почему Эви закрасила Тони? От горя было невыносимо смотреть на любимого? Маловероятно: наоборот, она должна была дорожить портретом и не расставаться с ним.

Люси пролистывала записные книжки и посматривала на фотографию картины, которую взяла с собой из дома, чтобы отчетливо помнить каждую деталь. Каждый мазок кисти отпечатался у нее в мозгу. Отражение настольной лампы упало на блестящую поверхность снимка, и Люси обмерла: всего на мгновение ей показалось, что Майк до странности похож на молодого человека. Она схватила свои записи и просмотрела даты. Мог ли Тони быть отцом Джонни, дедушкой Майка? Вряд ли. Люси немного посидела, размышляя над загадкой, и не сразу почувствовала, что в затылок ей дышит холодный сквозняк, просочившийся в мастерскую.

30 января 1941 года

Отдохнувший после дополнительного отпуска Тони вошел к казарму в Престуике и огляделся. Командир сидел в баре и крутил в руках стакан с пивом. Андерсон сел рядом с ним на табурет.

– А где все?

– Бог знает. – Дон указал жестом стюарду, чтобы тот налил еще порцию пива. – Это от меня. Рад видеть тебя живым и здоровым...

Тони протянул руку к стакану.

– Спасибо. А что, вы меня не ждали?

Дон покосился на него.

– Ты не слышал? Мы потеряли «спитфайр», на котором обычно летал ты.

Тони прошиб озноб.

– Кто был за штурвалом?

– Боб Файн.

Андерсон резко выдохнул.

– Бедняга. Подбили?

– Нет. Рядом вражеских самолетов не было. Они сейчас очень заняты тем, что долбят по старому доброму Форт-Бридж.

– А что тогда? – В ушах у Тони застучала кровь. – Думаете, кто-то все еще охотится за мной?

– Необязательно. – Дон осушил свой стакан и толкнул его к стюарду за добавкой. – Не вини себя. У нас возникли подозрения, что на борту могла случиться попытка диверсии. – Он дал знак, чтобы им налили пива.

Тони помрачнел.

– Не может быть!

– Красные шпионы. Их много орудует в окрестностях Глазго. – Он угрюмо помолчал. – Мы обнаружили шашку взрывчатки, прикрученную к выхлопному коллектору. Пока идет разбирательство, и надеюсь, не надо тебе говорить, что информация совершенно секретная. Тем не менее и в этом случае нельзя исключать вероятность, что у тебя имеются враги, Тони.

Летчик уныло кивнул.

– Будь это что-то личное, связанное с Эви, думаю, попытки убить меня прекратились бы после моего исчезновения из Суссекса, – с горечью произнес он.

Оба долго смотрели в свои стаканы, потом Дон поднял голову.

– Выходит так, старина, что тебя все равно переводят из эскадрильи. Ты получил новое назначение. – Он печально улыбнулся. – Мы будем скучать, но у тебя большой полетный опыт и много сбитых вражеских самолетов на счету, а потому командование, видимо, решило позволить тебе передохнуть и поучить желторотиков в летной школе.

В деревне Престуик темная фигура вошла в телефонную будку, и тяжелая дверь захлопнулась. Человек сделал глубокую затяжку сигаретой, свисающей из угла рта, опустил в щель монеты и набрал номер.

Когда ему ответили, он нажал на кнопку с буквой А и подождал, пока монеты провалятся.

– Алло? – Человек бросил взгляд через плечо, желая убедиться, что темная зимняя улица пуста. – Чтобы вы знали, Андерсон вообще вчера не вылетал. Он был в отпуске. Погиб другой летчик, так что ваша цель еще с нами. Хотите, чтобы мы предприняли новую попытку?

Последовало молчание, потом тихий смех эхом отразился в эфире.

– Нет, думаю, больше не придется вас беспокоить. Одного уничтоженного самолета достаточно. Тони Андерсон для нас мертв. Остальное не имеет значения.

Суббота, 7 сентября

Как только уехала полиция, Кристофер Марстон нанял фургон, чтобы вывезти из отцовского дома самые ценные вещи.

– Ты уверен, что имеешь на это право? – спросила Фрэнсис, когда муж вылез из кабины и пошел открывать заднюю дверцу.

Олли, который вместе с сестрой только что вернулся от бабушки с дедушкой, поехал с родителями и теперь покосился на мать с некоторым пренебрежением.

– Почему нет? – спросил он.

– Как насчет официального утверждения завещания? – поинтересовалась Фрэнсис.

Кристофер бросил через плечо полный презрения взгляд.

– Треклятые идиоты ничего не понимают в искусстве. Картины их не интересуют. Кроме того, все это по праву мое. Юристы могут, если хотят, грызться по поводу дома и мебели, но не по поводу работ Эви. Не хочу, чтобы они висели на виду. Единственное полотно, о котором известно полиции, – «Чанктонбери-Ринг», а оно сильно повреждено и вряд ли теперь чего-то стоит. Да его все равно изымут, если это орудие убийства. Давай, Олли, помогай. – Он передал сыну коробку. – Поставь в коридоре. Фрэнсис, вместо того чтобы трепать языком, иди займись полезным делом и включи чайник! – Он был изнурен экспедицией в отцовский дом, хоть и не показывал этого. Шарить в спальне и кабинете отца оказалось утомительным делом. Пока Кристофер рыскал по дому, его не покидало впечатление, что родитель повсюду следит за ним.

Кристофер достал из машины другую коробку с рисунками в рамках и пошел следом за Олли. Парень уже достаточно вырос, чтобы помогать. Бог знает, куда делась Ханна.

«Отнеси их наверх, спрячь от чужих глаз. – Голос в голове был тихим, но настойчивым. – Не оставляй на виду».

Кристофер огляделся.

– Олли?

Мальчик поставил одну коробку и пошел к машине за другой.

Кристофер тоже опустил свою ношу и направился к двери. Почудится же такое.

«Не будь дураком. Здесь они на самом заметном месте».

Кристофер с возмущением развернулся и заорал:

– Фрэнсис!

Жена не появилась. Коридор был пуст. Кристофер проследил взглядом за Олли – сын взял очередную коробку из фургона и еле-еле тащил ее к дому. Мальчишка далеко, а Фрэнсис, скорее всего, на кухне. Кристофер отвернулся от двери и подошел к лестнице.

– Эй! – крикнул он. – Кто там?

Ответа не было.

Не иначе ему почудился голос отца. Кристофер вздрогнул, снова в ошеломлении оглянулся и, тряхнув головой, пошел к фургону и потянулся к одной из самых больших картин, которую поставил в глубине кузова.

– Помоги мне с этой здоровой штуковиной, Олли.

Картина висела у отца в спальне над камином: одна из военных работ, изображающая «спитфайр» с номером OL5 на фюзеляже. Одеяло, в которое Кристофер торопливо замотал холст, сползло. Он уставился на полотно. Около истребителя стоял пилот, держа в руке шлем и очки. Он смотрел с картины, улыбаясь зрителю – или художнику, то есть Эви.

Летчик был светловолосым и веселым, челку задувало ему на глаза, и Кристофер внезапно поразился, насколько молодой человек напоминает его кузена Майка. Он тихо усмехнулся.

– Что такое? – спросил Олли, подросток крепкого сложения, с темными волосами и смугловатой кожей, как у всех остальных в семье Кристофера.

– Он никого тебе не напоминает? – Кристофер указал на картину.

Олли внимательно оглядел портрет летчика.

– Никого. А что?

Кристофер покачал головой.

– Да нет, ничего. – Он снова накинул на картину одеяло. – Давай, помоги мне. Поставим на чердаке, пока я не решу, куда ее повесить.

Позже, когда Олли устроился перед ноутбуком в своей комнате, Кристофер повел Фрэнсис на чердак.

– Взгляни-ка сюда.

Картина стояла прислоненная к стене вместе с тремя другими крупными работами из коллекции Джорджа.

В резком свете пустой лампочки Фрэнсис некоторое время осматривала полотно.

– Ну? – произнес Кристофер.

Жена взглянула на него.

– Думаешь, он был отцом Джонни? – спросила она наконец.

– Значит, ты тоже заметила сходство?

Она кивнула и нервно покосилась на мужа, не зная, чего еще он от нее ждет.

– Похоже, мой дед вырастил чужого ребенка как своего. Как думаешь, он знал?

Фрэнсис замялась.

– Джонни действительно был русым, а Джордж темноволосым, как ты, – осторожно произнесла она.

Кристофер издевательски засмеялся.

– Неудивительно, что Джордж не ладил с братом. У них были разные отцы. Теперь многое проясняется.

– Это только догадка, но если ты прав, тогда понятно, почему один блондин, а другой брюнет. Майк действительно похож на этого молодого человека. Ты знаешь, кто он? А Джордж, по-твоему, знал? – Фрэнсис подошла ближе, вглядываясь в лицо летчика.

– Не имею представления. Картина висела у него в спальне на почетном месте. Стал бы он так привлекать к ней внимание, будь он кукушонком? Выходит, бабушка в свое время погуливала!

Фрэнсис улыбнулась.

– Она была очень привлекательной женщиной.

– Наверно. По крайней мере, в молодости. – Кристофер отвернулся от картины. – Если Джонни был действительно не от мужа, эта любопытная Стэндиш не преминет распустить слух, а? – Он помолчал и снова повернулся к жене. – Даже не думай, – тихо, но угрожающе произнес он. – Если посмеешь ей рассказать, Фрэнсис, твоя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Я понятно выразился? – Не дожидаясь испуганного кивка жены, он стал спускаться по лестнице.

– Мама. – Олли пришел в кухню, когда Фрэнсис готовила ужин. – Помнишь, ты говорила про утверждение дедушкиного завещания? – Он присел на край стола и взял из вазы с фруктами яблоко. – Кажется, папа его сжег.

– Что?! – Фрэнсис в ужасе повернулась к нему.

– Я не сообразил, пока ты не сказала, но теперь вспомнил: когда мы вошли в дом, папа направился прямо в кабинет и стал копаться в столе. Он вроде бы знал, где там что, и очень торопился, злился, раздражался. Потом нашел конверт и открыл его. Прочитал бумаги, которые были внутри, и выругался. А потом вдруг засмеялся. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и велел мне снять все со стен на втором этаже и составить в коридоре, но я немножко задержался. – Олли откусил яблоко.

– И что? – Фрэнсис положила овощной нож на разделочный стол.

– Папа сжег бумагу в камине. Он был очень доволен собой, поворошил пепел и захихикал.

– Захихикал?

Олли кивнул.

– Значит, если это было завещание Джорджа, выходит, тот не оставил наследство твоему отцу? – спросила Фрэнсис.

Олли печально покачал головой.

– Думаю, дед мог оставить картины музею. Отец пробормотал что-то вроде: «Если чертово государство хочет получить их, пусть покупает». – Подросток в замешательстве покачал головой. – Может, надо было его остановить?

– Нет, дорогой. – Фрэнсис вздохнула. – Никто не сумеет переубедить твоего отца, если он что-то задумал. Не упоминай больше об этом, выброси из головы. Будь что будет.

– Почему ты живешь с ним, мама? – Олли бросил огрызок в ведро, тот ударился о крышку и отскочил на пол. Мальчик не пошевелился, чтобы поднять его.

– Да, Фрэнсис, почему ты живешь со мной?

Холодный голос от двери заставил обоих вздрогнуть. Олли соскользнул с края стола и попятился к матери.

– Папа! Я не слышал, как ты вошел.

– Разумеется. – Кристофер ступил в кухню.

Фрэнсис подалась назад.

– Оставь нас! – грубо прикрикнул отец на Олли.

Мальчик снова вздрогнул, но тут же расправил плечи.

– Нет, папа, я не оставлю маму. И не позволю тебе снова ее ударить. – Он сжал кулаки.

– И что ты собираешься сделать? – Кристофер угрожающе надвинулся на сына.

– Дать тебе отпор.

Кристофер улыбнулся.

– В самом деле? – Он перевел взгляд с сына на жену и обратно и покачал головой. – У меня впереди полно времени, чтобы разобраться с вами обоими, – спокойно произнес он. – Слава богу, у Ханны хватает ума не перечить мне. – И, развернувшись, он ушел.

Мать и сын молча смотрели ему вслед.

– Тебе нельзя с ним оставаться, мама, – прошептал наконец Олли, когда дверь закрылась. – Разве ты не видишь?

Фрэнсис взяла полотенце и нервно вытерла руки.

– У меня нет другого выхода, Олли.

– Выход есть всегда. Он агрессивный мерзавец! – Сын пересек кухню и, подняв огрызок, бросил его в ведро для компоста у раковины. – Это же очевидно: если ты останешься, однажды отец тебя искалечит.

10 февраля 1941 года

Эдди теперь целыми днями не появлялся дома и возвращался только поздно ночью, когда Эви уже ложилась спать. Она поворачивалась к нему спиной в постели, стискивая от горя кулаки, и лежала, злая и скованная, пока муж не начинал ровно дышать. Только тогда она укладывалась на спину и смотрела в темноте в потолок, слушая рев ночных бомбардировщиков, которые летели на Портсмут и Саутгемптон.

Фотографию она нашла совершенно случайно. Эдди оставил куртку на спинке стула, и, собираясь повесить ее, Эви чуть не наступила на бумажник, вывалившийся из кармана. Она подняла его и уже хотела убрать в комод, но что-то подтолкнуло ее открыть внутреннее отделение. Там лежали несколько пятифунтовых банкнот, пара чеков, марки, а в боковом кармане – карточка неизвестной молодой женщины, эффектной, с туго завитыми темными волосами, полными губами и большими темными глазами. В руке красотка держала длинный мундштук, маняще ласкающий губы. Эви перевернула снимок, прочитала надпись, сделанную смелым почерком, и ее прошиб холодный пот.

Эви знала, что в Арунделе живет женщина-агент, которая подыскивала для Эдди картины. Время от времени она звонила на ферму, и муж слушал ее, делал пометки, улыбался и обещал приехать и забрать то, что она для него нашла. По его описанию, Лавиния Грэшем – так ее звали – было вдова-толстушка средних лет. Эви несколько раз разговаривала с ней по телефону, записывала сюжеты рисунков, которые та обнаружила, и передавала сообщения Эдди. Вот тебе и Винникинс.

Эви даже знала адрес Лавинии, поскольку не раз видела его на этикетках и в блокнотах, лежащих на столе у Эдди в комнате, которая когда-то была столовой, а теперь стала его кабинетом.

Только через несколько дней Эви смогла одолжить у отца машину под предлогом, что ей нужно купить пастель в Арунделе. Отец не стал бы проверять: он никогда особо не интересовался, куда ездит дочь. Кроме того, он теперь ни в чем ей не отказывал.

Нужный коттедж Эви нашла сразу, остановила машину и без колебаний пошла по садовой дорожке. Она не знала, что скажет или сделает; в глубине души оставалась надежда, что Лавиния окажется именно такой простушкой, какой описывал ее Эдди, а не роковой красоткой с фотографии. Когда дверь открылась, сердце у Эви упало: любовница мужа была точь-в-точь такой же ослепительной, как на снимке, если не больше.

Некоторое время женщины смотрели друг на друга.

– Эвелин. – Лавиния явно узнала ее и даже как будто ждала ее появления.

Она пригласила Эви в гостиную.

– Я знала, что однажды вы придете, – подтвердила она догадку Эви. – Эдди рассказал вам обо мне?

Эви присела на краешек дивана, натянув юбку на колени, чтобы скрыть признаки беременности.

– Нет, он не знает, что я здесь.

– Как же тогда вы нашли меня?

– Он носит вашу карточку в бумажнике.

Лавиния подавила улыбку.

– Так зачем же вы приехали?

Эви медленно покачала головой.

– Сама не понимаю. Конечно, меня потрясло, что у мужа есть любовница, но я тут же спросила себя, не все ли мне равно. Он любит вас?

Лавиния, разглядывая ее, улыбнулась.

– Если честно, не знаю.

– А вы его?

Соперница сразу кивнула.

– Он для меня единственный. – Она глубоко вздохнула и быстро взглянула на Эви из-под бровей. – Он рассказал мне, что ваш возлюбленный погиб. Сочувствую вам.

Эви положила руку на живот.

– Я знакома с Эдди намного дольше, чем с Тони. Эдди наш сосед. – Она тоскливо улыбнулась.

Лавиния кивнула.

– Как это похоже на Эдди – дать чужому ребенку свое имя. Он хороший человек.

Эви удивленно распахнула глаза.

– Вам и об этом известно?

Она пожала плечами.

– Он мне все рассказал.

– И вы не возражаете, что он на мне женился? Разве вы сами не хотели выйти за него замуж?

Лавиния медленно покачала головой, поднялась и, подойдя к окну, стала смотреть на видневшийся вдали за старыми ивами замок Арундел.

– Я уже замужем. Мой супруг где-то за океаном. Мы с ним не поддерживаем связь. – Она повернулась, снова подошла к дивану и села. – Насколько я знаю, он умер.

– А при возможности вы бы вышли за Эдди?

Лавниния улыбнулась. У нее, как заметила Эви, была теплая улыбка, а лицо освещалось искренней добротой.

– Пожалуй, да, если бы он предложил мне. Вот только он не предлагал. Эдди – птица высокого полета. Я ничего не могу ему дать. У вас в дополнение к таланту есть ферма. Не мне с вами соперничать. Уж лучше воображать, будто Эдди не собирался жениться на мне, потому что я уже была замужем.

Эви, пораженная таким прагматическим подходом, молчала.

– Я бы на вашем месте ненавидела меня, – тихо произнесла она после долгой паузы.

Лавиния усмехнулась.

– Стало быть, хорошо, что вы не на моем месте. Пожалуйста, не думайте обо мне слишком дурно. Я нечасто вижусь с вашим мужем и не представляю опасности. – Лавиния снова встала и слегка коснулась плеча Эви. – Давайте оставим эту встречу между нами. Ни к чему злить Эдди, верно?

Эви нащупала в кармане носовой платок.

– Да, – прошептала она.

– Берегите малыша, – продолжила Лавиния. – Моя единственная печаль – что у меня нет детей. Но так было суждено, и в любом случае дети, если говорить честно, только усложнили бы мне жизнь.

Суббота, 7 сентября

На чердаке Кристофер перенес картину к свету, чтобы внимательнее ее изучить. Об инциденте на кухне с Фрэнсис и Олли он уже забыл. Это была одна из военных работ Эви, которая заслуживала того, чтобы висеть как минимум в Имперском военном музее. Кристофер почувствовал прилив восторга. Именно потому отец и хотел подарить работу матери государству. Ну и глупо. Он присел и стал пристально всматриваться в полотно. Плевать, кто этот молодой человек. Главное, что у Кристофера в руках подлинное произведение Лукас, написанное во время Битвы за Британию. Оставила ли бабушка подпись? Непохоже, но, возможно, автограф скрыт рамой. В любом случае происхождение вполне ясное. Никто не посмеет заявить, что это подделка, к тому же при необходимости авторство всегда можно подтвердить у Дэвида Соломона. С тихой удовлетворенной улыбкой Кристофер опустился на корточки.

Свет замигал, и он взглянул на лампочку. Чердачный этаж старого здания состоял из двух вытянутых помещений под крышей. Они крепко пахли деревом и за пятьдесят лет, которые прожила здесь семья, стали вместилищем ненужных вещей. Нагромождение отжившей свой срок мебели, коробки с игрушками, пустые рамы занимали углы длинных темных помещений. Кристофер не считал нужным тратить время на их ремонт: хватало хлопот и с жилыми комнатами. Лампочка снова замигала, закачалась на проводе от сквозняка, и по чердаку закружили дикие тени. Кристофер выпрямился и насупился, предположив, что внизу открыли входную дверь.

– Кто здесь? – Он прислонил картину к стене и повернулся к выходу.

Узкий лестничный марш вел к площадке между двумя чердачными помещениями, куда не достигал свет.

– Олли, это ты? – Кристофер прищурился в темноте. В дверном проеме стояла фигура. – Что тебе надо?

Теперь он мог рассмотреть незваного гостя: молодой человек с тонким лицом и мышиного цвета волосами, одетый в серо-голубую форму Королевских военно-воздушных сил.

– Кто вы, черт вас дери? – Кристофер сердито шагнул к незнакомцу. – Какого дьявола? Что вы делаете в моем доме?

Фигура внезапно исчезла.

Кристофер подошел к двери и посмотрел вниз на ступени. Никого. Он резко развернулся и подошел к картине. Поначалу ему показалось, будто он только что видел изображенного на ней летчика. Кристофер снова вгляделся в портрет молодого человека со шлемом и очками в руках и тряхнул головой. Нет, это не он. Тот совсем другой. На картине летчик светловолосый, с буйной курчавой шевелюрой. А тот, кто померещился в дверном проеме, выше, стройнее, с более темными прямыми волосами и грустными, окруженными тенями глазами. Кристофер с изумлением осознал, что заметил, какие у гостя глаза.

Впервые в жизни его затрясло от страха. Он стоял не двигаясь, почему-то не зная, как поступить. Было холодно, по чердаку гуляли сквозняки, и Кристофер только сейчас услышал, как стучит по черепичной крыше дождь. Его передернуло.

Внизу ждали жена и сын, переполненные враждой и антипатией, а то и ненавистью к нему. Кристофер не желал вступать с ними в стычку и не хотел шевелиться, опасаясь, как он с удивлением обнаружил, что загадочная фигура все еще прячется за углом.

Наконец с сердитым восклицанием он встряхнулся и, выключив свет, стал спускаться по лестнице. Внизу он прошел по площадке к комнате дочери и постучал в дверь.

– Ханна?

– Привет, папа, – скучающим голосом протянула девочка.

Он открыл дверь и заглянул внутрь.

– Занята?

Дочка лежала на животе, упершись локтями в кровать, и держала в руках мобильник. Открытые чемоданы на полу под окном были наполовину упакованы: на следующей неделе предстояло ехать в школу. Кристофер вошел и сел на край кровати.

– Ты веришь в привидения? – спросил он.

Ханна бросила телефон и села.

– Обалдеть! Ты кого-то видел? – Длинные волосы девочки закрывали часть лица, и отец не разглядел выражения.

Кристофер не хотел признаваться дочери в своей слабости. Он даже не отдавал себе отчета, что принял ту фигуру за пришельца с того света. Неужели ему действительно явился призрак?

– Прикольно. – Вопрос ничуть не ошеломил Ханну. – Как он выглядел?

Отец поколебался.

– Как летчик. В форме военного времени.

Девочка кивнула и предположила:

– Может, это бабушкин брат?

– Бабушкин? – Кристофер смешался и нахмурился.

– Твоей бабушки, Эви. Ты ведь нам рассказывал, какой она была знаменитостью и что ее брат погиб во время Битвы за Британию. Разве не помнишь? Олли обожал эти истории. Бабушкин брат умер очень молодым, и у него было забавное имя.

– Ральф, – буркнул себе под нос Кристофер и снова задрожал. Он встал, подошел к окну и приподнял занавеску, чтобы выглянуть в темноту.

– Что он делал? Зачем приходил сюда? Он никогда не являлся в этот дом, так зачем же теперь его посещает? Призрак нас преследует? – Ханна слезла с кровати, подошла к отцу и встала позади него.

Он осмотрел дочь. Она была в уродливых цветастых леггинсах и не менее мерзком полосатом платье. Кристофер вздохнул. Как ему удалось произвести на свет ребенка с таким вульгарным вкусом? Ноги у дочери были босые и довольно грязные, но лицо светилось от любопытства.

– Где ты его видел? Как ты думаешь, мне он покажется?

Кристофер мотнул головой.

– Мне просто померещилось, дорогая. Почудилось, что кто-то двигается в полумраке чердака. Я рассматривал картины, которые привез из дома твоего дедушки. Там есть портрет летчика...

– ...И это прабабушкин брат Ральф?

– Нет. – Отец снова покачал головой. – Нет, не он. – Кристофер помолчал, погрузившись в мысли. – Я так ясно видел его лицо...

– Значит, тебе все-таки не показалось.

Он пожал плечами.

– Видимо, нет.

– У тебя есть фотографии Ральфа? Или портрет? Наверняка твоя бабушка рисовала брата?

Кристофер сел на табурет у туалетного столика.

– Мне такие рисунки не попадались, но ты права: где-то должно быть изображение Ральфа Лукаса.

– Может, в Национальной галерее?

Отец поразился этой мысли:

– Почему ты так думаешь?

– Ну, ведь одна картина прабабушки есть в галерее Тейт. Эвелин Лукас была очень знаменитой, папа. Я погуглила. Та картина изображает женщин во время войны среди разбомбленных зданий. Потрясающе.

Кристофер неуверенно улыбнулся.

– Мне и в голову не приходило, что ты интересуешься искусством.

– Ты не знаешь, чем я интересуюсь. Тебе безразлично, чем мы все занимаемся, – проворчала девочка скорее смиренно, чем сердито. – Ты хоть имеешь представление, чем живет Олли? – На ответ она дала лишь долю секунды. – Нет, вряд ли. Бедной маме приходится справляться одной. Она ходит на родительские собрания, исправно посещает наши спектакли и матчи. – Ханна села на кровать по-турецки. – Не расстраивайся. Ты бизнесмен. Многие отцы-предприниматели не появляются в школе. – Она наклонилась вперед. – Давай пойдем наверх и посмотрим, там ли еще призрак!

– Нет!

Резкость, с которой он ответил, удивила обоих. Ханна надулась.

– Почему? – Она слезла с кровати и снова встала лицом к отцу. – Ты боишься?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Просто не хочу. – Он тоже встал. – Забудь об этом, Ханна.

Дочь сердито зыркнула на него.

– А я пойду. Хочу посмотреть.

– Нет! – Как объяснить дочке внезапный приступ страха, который напал на него на чердаке, и уверенность, что привидение, чьим бы оно ни было, настроено враждебно? Кристофер попытался взять себя в руки. – Пойдем вниз. Мама готовит ужин. Откроем бутылку вина.

Ханна мигом заулыбалась:

– Ты серьезно?

Он спохватился, что ляпнул, не подумав. Приходилось в угоду глупым приличиям поддерживать отговорку, будто детям еще рано пить.

Олли боялся отца, но Ханна – нет. Она ему противостояла. Если бы так вела себя ее жалкая мамаша, семья была бы намного счастливее, в очередной раз подумал Кристофер. Дочь подсознательно догадывалась, что он уважает ее за непокорность, и точно так же подсознательно поняла, что произошедшее на чердаке напугало отца, а испуганным она его еще не видела.

В гостевой комнате защищенного от бед дома викария Люси напряженно корпела над бумагами и никуда не торопилась, зная, что Робин заботится о галерее. Она решила некоторое время не показываться Майку на глаза, тем более что материалов для исследования у нее набралось больше чем достаточно. Подумав о Майке, Люси замерла. Она не могла понять, как к нему относится. И как он относится к ней. Теперь он снова ей доверяет? Похоже, что так. Он не запретил ей приезжать в Роузбэнк – а в какой-то момент такое решение представлялось весьма вероятным – и, казалось, был рад, что она продолжала там работать и углубляться в жизнь Эви. Люси откинулась на спинку стула и уставилась в экран ноутбука. С другой стороны, у нее сложилось отчетливое впечатление, что благодаря кузену Майк испытывает серьезные сомнения насчет мотивов ее упорства. При мысли о Кристофере Люси помрачнела. Его присутствие на заднем плане представляло несомненную угрозу.

На мониторе всплыл скринсейвер, и она положила руку на мышь, снова вызывая на экран рукопись будущей биографии. Книга наконец стала обретать очертания. Книга. Да, Люси начала воспринимать свой труд как книгу, писать связанные друг с другом абзацы, делать заметки о подходящих к тому или иному эпизоду иллюстрациях и составлять план, как включить в текст обстоятельства более поздних периодов жизни Эви, когда до них дойдет дело. Художница медленно, неохотно открывалась исследовательнице, выдавала секреты один за другим, превращаясь в обаятельную, выразительную и трагическую личность, реальную во всех смыслах и окруженную персонажами, которые, в свою очередь, обрастали плотью и выходили на сцену.

Отодвинув Майка и Кристофера на задворки сознания, Люси принялась пролистывать составленный ею список дат. События из жизни Эви, которые удалось откопать, поначалу скудные, становились более и более подробными. Маленькую комнату переполняли книги и бумаги, снабженные аннотациями, ощетинившиеся цветными стикерами; каждый факт теперь вносился в компьютер и распределялся по категориям, набранным разными цветами и шрифтами.

Поздние военные годы в жизни Эви были, видимо, достаточно стабильными. После рождения в 1941 году Джонни она стала постоянно работать на Комитет военных художников. Из редких дневниковых записей и более подробных комментариев к картинам можно было заключить, что о сыне заботилась ее мать Рейчел, в то время как Эви посещала Чичестер и Саутгемптон с целью сделать зарисовки ежедневной жизни женщин на заводах, на службе и дома. Она долгими часами трудилась в мастерской, замечая время от времени, что маленький Джонни, который присоединялся к матери со своим крошечным мольбертом, проявляет выраженный талант художника. Люси снисходительно улыбнулась этой записи, сделанной в 1944-м. Ребенку было всего три года!

Потом, в сентябре 1944-го, появилась ремарка о более личных обстоятельствах, и редкое упоминание Эдди в письме к крестной матери Джонни, Саре Безант. «Ты не поверишь, но я снова беременна! Эдди очень доволен. Мне надо закончить большое полотно, посвященное женщинам с пустыми ведрами в очереди, а дальше придется немного снизить нагрузку. Я теперь очень устаю. Мама и папа охотно нянчатся с Джонни, но Эдди никогда нет дома. Хотела бы я знать, где он проводит время».

Люси сверила даты со своей временно́й шкалой. Это, вероятно, первое замечание о будущем появлении Джорджа. Она с грустью оторвалась от экрана. Потрясение от его смерти, кроме естественного чувства несправедливости из-за ухода из жизни милого, доброго человека, усугублялось досадой от утраты ценных сведений о матери, которые он мог ей предоставить.

Исследовательница записала в блокноте дату письма и снова обратилась к нему. «Хотела бы я знать, где он проводит время». Что в этих строчках – злость, обида или просто беспокойство? Читая дневники Эви, Люси составила довольно ясное представление об Эдди: человек с замашками деспота, ушлый предприниматель с большими связями; однако она до сих пор не поняла, знал ли он о Тони Андерсоне. Эви и Эдди поженились, по всей видимости, вскоре после того, как Эви порвала с Андерсоном. Может, предпочла мужчину постарше? Люси глянула на таблицу с днями рождения: Эдди в год свадьбы исполнилось двадцать девять лет, а Тони, судя по портрету, был намного моложе.

18 июня 1941 года

Эдди вошел в галерею Дэвида Фуллера и прислонил картину к стене.

– Я вам кое-что принес.

Глаза владельца галереи заблестели.

– Что-нибудь новенькое от Эви? Я скучал по ее произведениям. Сейчас, когда у сэра Кеннета Кларка преимущественные права на ее работы, мне остается совсем мало.

Эдди спокойно улыбнулся.

– Значит, новинка вас невероятно порадует. – Он наклонился и развернул упаковочную бумагу, в которую была завернута картина.

Дэвид ахнул.

– Автопортрет! Неужели вы хотите его продать? – Он нашел очки и водрузил их на нос. – А кто этот молодой человек рядом с Эвелин? – Голубые глаза торговца сквозь стекла изучали лицо Эдди.

– Он был ее приятелем. Хочу попросить вас об одолжении, Дэвид. – Эдди сел на нижнюю ступеньку лестницы и, сцепив руки, опустил их между коленями. – Эви была увлечена этим парнем. Очень. В самом начале Битвы за Британию. Потом его убили. Теперь она не может спокойно смотреть на портрет. Я думал, она пережила горе, но на днях жена нашла картину, весь день над ней рыдала, а потом попросила меня забрать и сжечь полотно. Я унес картину, но не нашел в себе сил предать ее огню. В Комитет военных художников я тоже не хочу ее отдавать: они где-нибудь выставят работу, и Эви снова будет горевать. Я подумал, может, вы продадите ее для меня, а выручку поделим? Но прежде не могли бы вы сделать так, чтобы, даже если картина где-нибудь всплывет, она больше не могла ранить мою жену? Я хочу, чтобы вы закрасили летчика.

Дэвид изумленно уставился на него.

– Я?

– Да. Не говорите мне, что не сумеете. В свое время вы расчистили много картин, старый проказник. – Эдди с хитрецой улыбнулся. – Назовите работу портретом девушки и продайте с глаз долой. Прибыль пополам.

– Но вы же сможете получить гораздо больше, если на рынке она будет представлена как картина Лукас. – Дэвид был в замешательстве, и его мучили серьезные подозрения.

– Знаю. Однако я слишком люблю жену. Сейчас она занята заботой о новорожденном младенце, так что, скорее всего, забудет о портрете.

Эдди встал и отряхнул руки. Ребенка Эви он увидел только на третий день после его появления на свет, а в первую ночь вообще не приехал домой. Родители жены ничего не сказали. Они сидели у кровати дочери и преувеличенно восторгались внуком; Эви вполне хватало их поддержки. Когда же Эдди наконец поднялся в комнату посмотреть на мальчика, которого все считали его сыном, он буркнул отрывистое поздравление и сразу вышел. Подарков ни матери, ни ребенку он не привез.

Теперь Марстон снова посмотрел на картину.

– Она должна уйти по хорошей цене. Буду с нетерпением ждать вестей о том, что сделка состоялась.

Дэвид Фуллер начал закрашивать фигуру летчика за плечом Эви в тот же вечер. Он работал осторожно, легчайшими мазками, прекрасно понимая, что специалист всегда сможет счистить тонкий слой краски. Покрытие получилось неважным. Красок хорошего качества теперь было не достать; Эви явно пользовалась довоенными запасами, которые отличались гораздо лучшим составом, но, когда эта мазня высохнет, вероятно, уже не будет так бросаться в глаза. Поверх белого пятна на полотне Фуллер изобразил облака, подражая нарисованному Эви небу, и отступил на несколько шагов, чтобы полюбоваться результатом своего труда. Затем он позвонил одному из своих лучших клиентов, коллекционеру, который жил в Даунсе в ста километрах от Чичестера.

– У меня для вас кое-что есть, – сказал галерист, расплываясь в улыбке. – И весьма интересная история в придачу. Приезжайте как можно скорее.

Договорились, что картина не будет демонстрироваться в публичных местах до конца войны. По цене сошлись на ста гинеях. Дэвид взял себе пятьдесят, а остальное отдал Эдди. Эви не замечала пропажи портрета три месяца. И у нее не было причин не верить Эдди, когда он заявил, что наткнулся на картину, забирая из мастерской другие работы, и сжег. Плакала Эвелин в одиночестве, тоскливо уткнувшись в мягкие волосики Джонни, приникшего к ее груди.

Глава 25

Суббота, 7 сентября

Робин сидел за рабочим столом в конце галереи, когда с улицы вошла Люси.

– Люси! Как дела? – Ассистент вскочил и обнял ее. – Рад тебя видеть. Готова вернуться домой?

Она кивнула.

– Как там наверху?

– Все спокойно. – Робин поймал начальницу за руку. – Пойдем, пока в лавке пусто. Последние пару дней торговля идет довольно бойко. Я продал еще две картины, и появился клиент, интересующийся маленькой скульптурой в витрине.

Люси пошла следом за помощником по лестнице, не в силах подавить нервный трепет. Квартира была безупречно чистой, кухню заливал солнечный свет. Люси бросила взгляд на дверь мастерской.

– Там все тихо?

– По-моему, да. Вчера приезжала твоя подруга Мэгги. Она открыла все окна и пробормотала какую-то волшебную тарабарщину. – Робин широко улыбнулся. – Не знаю почему, но атмосфера после ее визита просто чудесная. Думаю, наш злой дух убрался в другое место.

– Мне надо выяснить, чего он пытался добиться, Робин. Он пришел сюда с определенной целью: уничтожить картину. За последние дни я узнала гораздо больше об этой семье.

Люси подошла к двери и толкнула ее. В мастерской царил полный порядок, и она, как и кухня, была залита солнцем. Люси шире открыла световое окно.

– Тони Андерсон, по всей видимости, умер. Так грустно – он погиб в Шотландии. Эви сразу же после этого вышла замуж. Картина свидетельствует о том, что они с Тони были счастливы, и кое-кто, возможно, постарался стереть эти воспоминания.

– Эдди?

Она задумчиво кивнула.

– Я начинаю склоняться к тому, что так и было.

– Когда он умер?

– Это известно точно: в восемьдесят девятом.

– Относительно недавно.

Люси покачала головой.

– Может Эдди быть нашим злобным привидением? Судя по тому, что мне удалось узнать, тип он был агрессивный, довольно неприятный. Думаю, он родился примерно в тысяча девятьсот двенадцатом году, значит, умер в семьдесят семь лет. А призрак ведь может быть любого возраста, правда? – Она нахмурилась. – Очень странно, что у нас их двое: Ральф, которому был всего двадцать один год, и, предположительно, Эдди, старик под восемьдесят.

– Какое же незаконченное дело осталось у Эдди? Вроде твои друзья, охотники за привидениями, называли это причиной появления призраков. Он явно из-за чего-то злится. Очень. Настолько, что способен проявлять ярость, даже будучи мертвым.

– Его бесит Тони. Наверняка. Он катализатор. Тогда все сходится. Мы нашли портрет Андерсона, и я начала копаться в прошлом. Либо Эдди так ненавидел Тони, что пытается стереть всю память о нем, или стремится скрыть что-то еще.

При свете дня Люси отбросила предположение о сходстве Тони и Майка. Она внимательно рассмотрела фотографию картины при естественном освещении, и оказалось, что мимолетное подобие, которое она увидела ночью, ускользнуло.

– А Ральф?

– А Ральф, думаю, как раз хочет, чтобы мы всё узнали.

– Эпическая битва. – Робин с сомнением покачал головой. – Версия несколько надуманная.

– Да и само появление призраков кажется надуманным, – недовольно буркнула Люси. – Но послушай, они показывались не только нам. Ральф преследовал Джонни Марстона, в буквальном смысле: и во сне, и наяву. Мне рассказала об этом Джульетт, его вдова.

– Так почему бы твоим друзьям Мэгги и Хью не взять интервью у этих пришельцев и не спросить у них о причине появления, а потом посоветовать им пожать друг другу руки? Все ссоры остались в прошлом.

Люси угрюмо кивнула.

– Может, и в прошлом. А если нет? – Ей внезапно стало холодно. – Они вернулись из-за моего вмешательства: я их заново потревожила.

В тот вечер Люси опять взяла кожаную папку и среди прочего обнаружила в ней много раз сложенное письмо, засунутое в задний клапан. Оно датировалось 1941 годом – время вскоре после рождения Джонни.

Люси с восторгом первооткрывателя прочитала письмо и открыла список действующих лиц. Сара Безант была одной из подруг Эви по Королевскому колледжу искусств, который эвакуировали из Южного Кенсингтона в Камбрию в декабре 1940 года, когда Лондон подвергался немецким бомбардировкам. И в начале письма стояла дата. Люси посмотрела в перечень персонажей, потом на вычерченную временну́ю шкалу, затем на снимок двойного портрета. Значит, Эви родила восьмимесячного ребенка. Люси задумчиво пожевала губу. Почему Сара Безант упомянула о светлых волосах младенца? Было ли это случайное замечание художницы с вниманием к деталям или намек на то, что ей известно, кто отец Джонни? Бедный Тони Андерсон, который, по всей видимости, погиб вскоре после перевода его эскадрильи в декабре 1940 года в Шотландию.

Это может многое объяснить.

Следующая запись, с которой ознакомилась Люси, перебросила историю на три года вперед.

10 октября 1944 года

– Где ты был? – Эви встретила Эдди у дверей кухни вопросом. Ее тошнило, она была выжата как лимон, к тому же Джонни целый день без устали носился вокруг. Родители уехали в Чичестер, и она прекрасно отдавала себе отчет, что на несколько недель задерживает сдачу последней работы для выставки, которая планировалась на осень. – У той женщины?

Эдди непонимающе вытаращил глаза.

– У какой женщины? – Он обогнул Джонни, который играл с деревянной лошадкой, и, сняв пальто, повесил на крючок на обратной стороне двери. – Не будь курицей, Эви. Откуда у меня время бегать по бабам?

Неужели он не знал, что еще до рождения Джонни она ездила к Лавинии Грэшем? Эви была уверена, что любовница расскажет Эдди о ее визите, но ожидаемой вспышки гнева так и не случилось. Была масса других поводов, из-за которых муж мог взорваться, и в первую очередь – ее трепетное обожание сына, но в основном Эдди держался подальше от фермы. Зачатие второго ребенка стало результатом одного вечера, когда вся семья на танцах в деревне пробовала эль домашнего изготовления. Эви развеселилась и стала заигрывать – не с мужем, надо сказать, а с молодым солдатом-отпускником, который приехал к родителям в соседнюю деревню, – и ярость Эдди прорвалась по возвращении домой интимностью в спальне. Произошедшее было бесспорным изнасилованием, и на следующий день Эви заявила мужу, что больше не желает делить с ним постель. Он пропустил мимо ушей ее надрывный крик души, но с тех пор решительно спал спиной к Эви.

– У Лавинии! – Она сердито взирала на мужа. – Неужели ты думал, что я о ней не знаю? Знаю, причем уже много лет!

Эдди посмотрел на нее с изумлением, потом лицо у него потемнело.

– То есть ты суешь нос в мои дела?

– Сую нос? – гневно воскликнула Эвелин. – Ты повсюду носишь с собой ее снимок. Это неприлично!

Эдди рассмеялся.

– Ну, семейная жизнь не приносит мне удовлетворения, дорогая Эви, – процедил он. – Конечно, я ищу его на стороне. Я знаю Лавинию с подросткового возраста. Она добрая, любящая женщина и не спорит со мной каждый раз, когда открывает рот.

Он прошел мимо жены в коридор. Эви услышала, как он взбежал по лестнице, и, внезапно слишком разозлившись, чтобы утешать взахлеб плачущего Джонни, пошла следом за супругом.

– Так ты не отрицаешь измены? – крикнула она, входя за ним в их спальню.

– Конечно нет.

– Почему бы нам тогда не развестись? – огрызнулась она. – Меня это очень устроит, а тебе позволит жениться на Лавинии, если она такая добрая и любящая!

– Я никогда с тобой не разведусь, Эви. – Он внезапно застыл, глядя на нее. – Так что даже не заикайся. Ты меня слышала?

Дверь открылась, и в комнату заглянул Джонни.

– Мамочка! – Тихий голосок звучал испуганно. Никто из взрослых не обратил на малыша внимания.

– Ты мне угрожаешь? – холодно спросила Эви. Она внезапно сумела овладеть своим гневом.

– Именно. – Эдди с презрением на лице выдержал ее взгляд.

– Мамочка! – Мальчик вцепился ей в юбку.

– Думаю, будет лучше, если ты покинешь этот дом, – спокойно произнесла Эви. Она наклонилась и взяла Джонни на руки.

– Поставь ребенка. – Эдди шагнул к ней.

– А то что?

– А то ему тоже может перепасть.

Эви в ужасе смотрела на него.

– Убирайся!

Эдди бросился к ней, отобрал у нее ребенка и грубо бросил его на кровать. Мальчик пронзительно закричал, а Эдди сильно ударил Эви по лицу. Покачнувшись, она ушиблась о край комода и с криком боли упала на пол, схватившись за живот. С видом полного отвращения Эдди повернулся и вышел из комнаты, а Джонни слез с кровати и, горько рыдая, подбежал к матери.

– Эдди! – пронзительным от паники голосом закричала Эви. – Эдди, вернись, у меня кровотечение!

Но она услышала только грохот спускающихся по лестнице ног.

Понедельник, 9 сентября

Майк вставил ключ в замок коттеджа Роузбэнк и толкнул дверь. В кухне кто-то был, и хозяин дома тут же почувствовал душевный подъем от предвкушения встречи.

– Люси?

– Это я, мистер Майкл, – ответила Долли.

Конечно, будь Люси здесь, ее машина стояла бы на улице. Майк вошел и огляделся.

– Боже мой, что тут такое?

Кухонный стол был заставлен пыльными коробками.

Долли тяжело опустилась на табуретку и вздохнула.

– Я перебираю вещи Эви, как вы мне велели. Их гораздо больше, чем я думала. Пришлось позвать Боба Парсонса из паба и попросить его подняться на чердак, а также вытащить коробки из сарая.

Майк сел напротив нее.

– Люси видела все это?

Долли покачала головой.

– Я с ней не встречалась несколько дней. – Старушка устремила на него строгий взгляд. – Вы поссорились?

– Нет. – Он мило ей улыбнулся. – Ничего такого. Просто я был занят, и Люси, как я догадываюсь, тоже. Давайте позвоним ей и сообщим, что вы обнаружили много нового?

Долли засомневалась.

– Сначала я все это посмотрю. То, что мне покажется достойным ее внимания, я буду откладывать в сторону. Вряд ли Люси понравится копаться в старой одежде Эви.

– Альбомы так и не нашлись?

– Нет, – ответила домработница. – Но вчера вечером мне домой звонил мистер Кристофер. Интересовался, где Люси.

– И что вы сказали? – Майк почувствовал подспудное беспокойство.

– Что давно ее не видела и что, по моему мнению, здесь не осталось ничего представляющего для нее интерес.

– И правильно. – Майк заговорщически улыбнулся домработнице. – А на самом деле что-то осталось? – Он указал на коробки на столе.

– Тут уйма личных вещей, мистер Майк. Только я не знаю, сколько Люси хочет узнать о семье.

– Всё. Кажется, мы уже договорились.

Долли нахмурилась.

– Возможно, вы не захотите, чтобы она увидела всё.

– Правда? – Майк придвинул к себе обувную коробку. – Что именно, по-вашему, не стоит ей показывать? – Он снял крышку и заглянул внутрь. Коробку заполняли обрезки кружев и перья.

Долли рассмеялась.

– Это отделка для шляп. Полагаю, Эви сама их мастерила. После войны, начав выставляться в Лондоне, она стала носить шляпы.

Майк достал кокарду из черных перьев.

– Симпатично.

– Для похорон. – Долли опустила уголки рта. Она отодвинула табуретку и со стоном встала. – Когда я в последний раз видела Люси, она отдала мне копию графика, который называет временно́й шкалой, вместе с семейным древом. А у вас такое есть?

Майк нахмурился, скрывая обиду из-за очередного свидетельства, как мало Люси ему доверяет.

– Она, наверно, думает, что мне это все и так известно.

– Не исключено. Взгляните – может, вы сумеете что-то добавить или исправить? Она и мне такое предложила. Разрешила писать прямо тут или вычеркивать все, что я хочу, и так мы найдем путь к правде. – Она внимательно взглянула на Майка. – Именно этого она и хочет: правды.

Майк нахмурился.

– А разве мы хотим не того же?

– Вероятно. – Домработница толкнула к нему прозрачную папку.

Он открыл ее и рассмотрел ксерокопию записей мелкими буквами: что-то было внесено чернилами, а что-то карандашом. В некоторых исправлениях Майк узнал аккуратный круглый почерк Долли и размашистую руку Люси, когда она что-нибудь меняла.

– Бог ты мой, она сделала даже список выставок Эви.

Долли кивнула.

– Все сходится, да? – Марстон снова бросил на Долли настороженный взгляд. – Это вас и беспокоит?

– Она подошла очень близко.

– К чему?

Долли отошла к окну и стала смотреть в сад.

– Не знаю. Так сказал мистер Кристофер: «Она подошла слишком близко, и ее нужно остановить».

10 октября 1944 года

Эви очнулась в мареве боли и страха. Она не знала, сколько пролежала на полу. Когда сознание вернулось, оказалось, что Джонни лежит рядом с ней и она его обнимает. Мальчик тихо плакал.

– Джонни, – прошептала она.

Ребенок прижался к матери еще крепче.

– Джонни, дорогой, спустись, пожалуйста, поскорее на первый этаж и приведи сюда бабушку. Сможешь сделать это для меня?

Она почувствовала, как сынишка помотал головой.

– Пожалуйста, Джонни. – Она пыталась говорить ровным голосом. – Мне нужно увидеть бабушку. Будь взрослым мальчиком и посмотри, нет ли ее на кухне.

Только бы Рейчел уже вернулась домой. Чуть пошевелившись, Эви ощутила под собой липкую влагу и поняла, что лежит в луже крови. Всхлипнув, она закрыла глаза. Было ясно, что младенца она вот-вот потеряет.

Эви осторожно оттолкнула от себя Джонни.

– Встань, дорогой. Будь хорошим мальчиком. Бабушка внизу?

Он кивнул.

– Ты слышал, как она пришла? Можешь позвать ее? Скажи, что маме нездоровится. – Она старалась говорить спокойно.

Сын никак не мог от нее оторваться, но потом, кажется, догадался, чего хочет мама, подбежал к двери и потянул ручку. У Эви мелькнула ужасная мысль, что Эдди их запер, но дверь открылась, и Джонни исчез.

Она слышала, как малыш разговаривает сам с собой, спускаясь по лестнице:

– Позвать бабушку. Позвать бабушку. Идти к маме.

Долго было тихо, затем наконец на лестнице послышались тревожные шаги.

– Эви? Что случилось?

После этого все было как в тумане. Рейчел помогла дочери лечь в кровать, отослала Джонни вниз на попечение деда, вызвала врача, а потом и Эдди.

Эви ничего никому не сказала. Она упала, вот и все.

Понедельник, 9 сентября

Олли не любил, когда сестра заходила в его комнату, но Ханна сунулась внутрь прежде, чем он успел закрыть дверь. Девочка с отвращением огляделась.

– Ты когда-нибудь делаешь уборку? – Ответа она ждать не стала. – Что происходит с отцом?

Брат неохотно снял наушники и положил их на стол.

– Имеешь в виду его отношения с мамой?

Ханна покачала головой и заметила:

– Там ничего нового. Маме нужно научиться защищать себя. Она совершенно не разбирается в мужчинах.

Олли фыркнул.

– А ты у нас эксперт.

Ханна без доли юмора кивнула.

– Отец у меня вот где. – И она показала сжатый кулак.

Олли язвительно хихикнул.

– Так о чем тогда речь?

– Когда вы с ним ездили в Лондон в дедушкин дом, там что-то случилось.

– А то. Мы ведь привезли награбленное домой, – саркастически произнес он.

– И заныкали на чердаке?

Он кивнул, начиная скучать.

– Так вот, ваша добыча пропала.

Олли вытаращил глаза.

– Как это?

Ханна кивнула.

– Да вот так. Я только что там была. Пусто, как и раньше. Одно старое барахло. Никаких картин.

Паренек тихо присвистнул.

– Интересно, куда папа их увез. Он что-то увидел на чердаке и перепугался до чертиков. – Олли насупился. – Странные дела. Отец, конечно, всегда был козлом, но тут происходит что-то зловещее. Думаешь, картины Эви действительно стоят миллионы?

Ханна утвердительно покачала головой.

– Наверняка. Ты же знаешь, как папа относится к деньгам. Я слышала, как он разговаривал с мамой про Майка из коттеджа Роузбэнк. Как считает отец, там еще остались ценности, которых он не нашел, когда выгребал оттуда все стоящее. Казалось бы, куда ему больше, но он явно хочет прибрать к рукам каждую мелочь до последнего эскиза. – Ханна села на пол и подогнула ноги под себя. – Сомневаюсь, что наш отец такой уж хороший человек, – задумчиво произнесла она.

Олли изумился.

– Я думал, ты его обожаешь.

Ханна ангельски улыбнулась:

– Скорее, его кошелек.

Ее брат засмеялся.

– Странно, что папаша тебе вообще его показал. – Он сел на пол и наклонился к сестре. – Мама до смерти боится отца. Я считаю, она должна его бросить.

Ханна немного подумала и кивнула.

– Но где ей тогда жить?

– У бабушки с дедушкой в Шотландии. Там она будет в безопасности. Дедушка может ее защитить. Он ее боготворит. Мужчины всегда любят дочерей. – Олли, казалось, покорно принимал этот факт. – Вот почему тебе все сходит с рук.

Ханна захихикала.

– Однако папа не разрешил мне посмотреть картины, а когда я улучила момент и пробралась на чердак, там уже ничего не было. Отец приходил ко мне сразу после того, как спустился оттуда, – весь белый и чуть не трясся. Спрашивал, верю ли я в привидения.

– И что ты сказала? – Олли невольно заинтересовался.

– Да вообще-то ничего. Я и сама не знаю, верю или нет. По словам папы, на чердаке вроде как появился молодой человек в форме летчика, и мы решили, что это прабабушкин брат Ральф. Но почему отец испугался дядю Ральфа?

– Ну это же очевидно: потому что он призрак!

– И зачем призрак вдруг стал нас преследовать? – прищурилась Ханна.

– Не нас. Мы его не видели. Он преследует отца.

– Значит, отец украл те картины? – произнесла Ханна, кусая ногти. Она задала вопрос как ни в чем не бывало, даже не глядя на брата.

Олли медленно кивнул.

– Похоже на то. Мне кажется, дедушка оставил их Национальной галерее или другому музею. Отец сказал: если государство хочет их получить, пусть платит.

– Как всегда, деньги, деньги, – с отвращением скривилась Ханна.

Ее брат снова кивнул. Оба посидели молча, угрюмо глядя в пространство.

– Жаль, что нам надо уезжать в школу, – внезапно произнес Олли. – Может, попросим, чтобы нам разрешили остаться на дедушкины похороны? В конце концов, у нас должны быть каникулы по семейным обстоятельствам, раз члена семьи убили.

– Убили?! – Ханна с ужасом взглянула на брата.

– Возможно.

– И что будем делать? – спросила девочка чуть погодя.

– Ничего, – ответил он, тоже помолчав. – Просто ждать. Может, поговорим с мамой. Что-то должно случиться. Так всегда бывает.

Глава 26

20 октября 1944 года

Лавиния работала агентом Эдди много лет, еще с довоенных времен, и продолжила сотрудничество в военные годы. Она находила картины и предметы мебели, которые Марстон потом приобретал по бросовым ценам у людей, отчаянно нуждавшихся в деньгах, и свозил на склад, где намеревался хранить до тех пор, пока предметы роскоши снова не возрастут в цене. Пока еще рано было об этом думать, но война рано или поздно закончится, и Эдди пребывал в спокойной уверенности, что вскоре после этого рынок искусства и антиквариата опять наберет обороты. Тогда ему светит целое состояние.

Лавиния стояла у окна своего дома в Арунделе, ожидая Марстона, и наконец увидела, как он подъезжает к воротам. Эдди вылез из машины, нервно кусая губу. Выглядел он исключительно довольным собой: шляпа, по обыкновению, слегка заломлена набок, пальто распахнуто, что придавало ему молодцеватый вид. Эдди огляделся, вошел во двор и только теперь заметил, что Лавиния стоит у окна, и помахал ей.

Она встретила его на пороге и подставила губы для поцелуя.

– Сто лет тебя не видела, – промурлыкала Лавиния, забыв о своем решении не докучать ему.

Эдди торопливо клюнул ее в щеку.

– Занят, занят, – небрежно бросил он. – Сама знаешь, как бывает. Так что давай, девочка, покажи, что ты для меня подобрала.

И он побежал впереди нее в гостиную. Комната выходила окнами в розовый сад за домом, сейчас омраченный грозовыми тучами, а если обогнуть кресло, заботливо расположенное в небольшом эркере, открывался великолепный вид на замок, освещенный вечерними лучами солнца.

Лавиния взглянула на Эдди, стараясь выбрать правильный момент, чтобы удивить любовника, и в первый раз заметила, какой у него усталый вид.

– Что случилось, милый? – Она подошла к буфету, где на подносе стояла бутылка с джином. – Хочешь выпить?

Марстон покачал головой и сел в кресло.

Лавиния нервно поставила бутылку на место. Сев в кресло напротив гостя, она немного подождала, догадавшись, что случилось неладное.

– Эви, – выдохнул он наконец.

Лавиния нахмурилась. Слушать про его жену у нее не было желания.

– И что с ней? – холодно спросила она.

– Она ждала ребенка, моего. И потеряла.

Хозяйка дома побледнела как полотно.

– Что случилось?

Эдди покачал головой.

– Какие-то женские проблемы. Кто знает? Врач говорит, она едва не умерла. – Его бравада внезапно испарилась. – У меня мог быть сын. – Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

– Ах, Эдди, я тебе так сочувствую! – На мгновение она онемела, но взяла себя в руки и спросила: – Но ведь Эвелин может забеременеть снова, правда?

Любовник остановил взгляд на ее лице и медленно покачал головой.

– Вряд ли. Она сильно пострадала.

– Мне очень жаль, дорогой. Но по крайней мере, у тебя есть маленький Джонни.

Лицо у Эдди окаменело.

– По крайней мере, у меня есть маленький Джонни, – с горечью повторил он.

В конце концов Лавиния решила пока не открывать ему свой секрет. С этим можно подождать.

Суббота, 14 сентября, утро

– Мы хотели поговорить о привидениях, – торжественно произнесла Мэгги, когда они с Хью уселись в гостиной Роузбэнка. Жена викария, по предложению Майка, взяла на себя роль хозяйки и разлила кофе по фарфоровым чашкам из сервиза Эви. Испещренные крошечными трещинами, местами с отбитыми краями, они все же были необычайно красивы. Майк едва спас сервиз из рук Шарлотты, которая намеревалась его выбросить.

– Привидениях? – Майк изумленно уставился на своих гостей.

– Ой. – Мэгги покосилась на мужа. – Люси не упоминала об этом?

Она представила, как они выглядят в глазах Майка: слегка малахольная пожилая пара, священник с растрепанными волосами и его экзальтированная жена. Не самый привлекательный образ.

Майк ждал продолжения.

– В частности, о привидении вашего двоюродного дедушки, Ральфа Лукаса, – вставил Хью.

– Ах да, знаю. Мой отец часто говорил, будто Ральф пытался с ним связаться. Все началось еще в детстве, на ферме Бокс-Вуд, где вместе с родителями Эви жили после свадьбы мои бабушка и дедушка, и продолжалось всю жизнь. Меня пугали рассказы папы, и, думаю, мама попросила его держать язык за зубами.

– Люси тоже видит Ральфа, Майк. – Мэгги наклонилась вперед и положила ладонь на руку Марстона. – Он несколько раз появлялся в галерее в Чичестере.

– Понятно. – Майк настороженно переводил взгляд с викария на его жену и обратно. – Значит, мы верим в призраков, да? Я знаю, что Люси прочитала много интересного в бумагах, которые нашла здесь. Но у нее, конечно, недостает времени, чтобы держать меня в курсе всех открытий.

– Подозреваю, что исследование поглощает ее с головой, – мягким тоном пояснила Мэгги. – И она очень увлечена написанием книги.

– Вы сказали «привидения», во множественном числе, – напомнил Майк. – Если допустить, что такие явления существуют, – известно, кем являются другие призраки?

Гости переглянулись, и Майк заметил тревогу у них на лицах.

– Что такое? Это Эви?

Оба отрицательно покачали головами.

– Нет, не Эви, – осторожно произнес Хью Редвуд. – Это призрак мужчины, очень напористого, который, по-видимому, намерен уничтожить все свидетельства, обнаруженные Люси.

Майк откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди.

– Это, наверно, дедушка. Если кто-то и может бродить здесь в виде призрака, то именно он.

– Эдвард Марстон?

Майк кивнул.

– Они с Эви развелись в шестидесятом. Насколько я знаю, их брак был несчастливым, и после развода Эви переехала сюда с моим отцом и дядей Джорджем, а дедушка Эдди изо всех сил пытался отобрать у нее картины.

– Вы помните его? – спросила Мэгги.

– Мне было лет тринадцать, когда он умер. Мы с ним никогда не встречались, но мой отец всегда возмущался тем, как он изводил бабушку. Даже тогда ее работы были потенциально очень ценными, и дедушка Эдди стремился ими завладеть – даже теми, которые бабушка написала после развода. Кажется, он утверждал, будто является ее агентом, а это накладывает на Эвелин какие-то юридические обязательства.

– И его права перешли по наследству к младшему сыну Джорджу, а потом к Кристоферу?

Майк посмотрел на Мэгги с интересом:

– Вы знаете моего двоюродного брата?

– Я знаю Фрэнсис, – поспешно объяснила та.

Майк задумчиво кивнул.

– Ясно. – Он отхлебнул кофе и снова откинулся на спинку. – Значит, вы считаете, что Эдди преследует Люси? Плохо дело.

– Вы готовы поверить в призраков? – напрямую спросил викарий.

Майк чуть помолчал и уклончиво ответил:

– Я никогда их не видел, но слышал достаточно, чтобы судить непредвзято.

– Хорошо. Итак, – продолжил Хью, – мы можем обсудить, какую форму принимает это преследование, а именно: довольно эффективное применение силы с целью запугать всех, кто видел призрака. И мы хотим выяснить, спровоцировано ли его появление каким-то особым событием, или мы просто имеем дело с зарвавшимся самомнением человека, не готового смириться с тем, что он больше неспособен влиять на события.

– Ничего себе, – ухмыльнулся Майк. – Погодите, вы сказали, применение силы? – Он внезапно нахмурился. – То есть призрак пытался навредить Люси?

– Он несколько раз порывался уничтожить портрет вашей бабушки и молодого летчика, который, как мы подозреваем, был ее любовником во времена Битвы за Британию.

– Какой портрет? – Майкл выглядел озадаченным.

– Тот, что был в мастерской у... – Хью внезапно остановился, поскольку жена пнула его под столом.

– По словам Люси, та картина сгорела во время аварии, в которой погиб ее муж, – пробормотал Майк. – Понятно. Значит, Кристофер был прав. Портрет все-таки существует.

Надолго воцарилось молчание. Хью потер руками лицо.

– Извините. Я думал, вы в курсе.

Майк глубоко вздохнул.

– Видимо, Люси решила не говорить мне. Наверно, я сам виноват, что она недостаточно мне доверяет.

– Она доверяет вам, Майк, – возразила Мэгги. – Возможно, вы просто не поняли друг друга.

Он уныло улыбнулся и сложил руки на груди.

– Не исключено. Вы сказали, что, по вашему мнению, призрак пытался уничтожить портрет?

Редвуд с серьезным видом кивнул.

– Пару раз ему это почти удалось. Картина дважды была повреждена, а потом на складе, где она хранилась, случился пожар.

– И где портрет сейчас?

Хью переглянулся с женой.

– У нас дома. Люси была очень напугана и не могла оставаться в галерее под одной крышей с этим полотном. Сущность, которая угрожала ей, бросалась вещами, хлопала дверьми, сбрасывала портрет с мольберта. Мы решили, что лучше поместить картину в молельню в нашем доме, где мы можем защитить ее от злых сил.

Майк тихо засмеялся.

– Ну, если это действительно Эдди, молитвы ничуть не помогут. Насколько я знаю, он не был религиозным человеком. – Внук Эви беспокойно встал. – Как Люси могла не рассказать мне об этом? Ничего не понимаю. Я думал, мы друзья!

– Ее напугал Кристофер, – объяснила Мэгги. – Не вините ее, Майк. Мы все в растерянности и тревоге из-за этой картины и зерен зла, которые она, по всей видимости, содержит.

Майк сердито покачал головой.

– Нет, это не оправдание. Я помогал Люси, отдал ей все вещи Эви, которые нашел, представил своей семье. Я доверял ей, но, похоже, она не готова доверять мне. – Он распалялся от гнева все больше. – Возможно, Кристофер был прав. Он лучше меня разбирается в людях. Люси наверняка получит большие деньги за свою книгу, а благодаря возрождению славы Эви портрет значительно вырастет в цене.

– Майк, подождите! – Мэгги разволновалась не меньше Марстона, и к ее щекам прилила кровь. – Вы действительно полагаете, что Люси согласилась на такие проблемы, усилия и тяжелую работу, которая отнимет у нее месяцы, если не годы жизни, чтобы набить цену картине?

– Если она стоит миллион, то да.

– Миллион? – отозвался Хью. – Вы серьезно?

– Не знаю. У меня в собственности нет ни одной работы моей бабушки. – Майк сунул руки в карманы. – Послушайте, вы меня извините, но я не понимаю, зачем вы сюда пришли. Если для того, чтобы я узнал про портрет, то спасибо, вам удалось открыть мне глаза. Есть о чем подумать. А теперь, если не возражаете, я вас провожу. У меня куча дел.

Направляясь по дороге в сторону деревни, Хью и Мэгги взглянули друг на друга.

– Что я наделал! – Викарий расстроенно покачал головой. – Какой же я идиот! Не смог удержать язык за зубами.

– Майку давно пора знать о картине, Хью. Кто-то должен был ему рассказать, – попыталась успокоить мужа Мэгги.

– Но не я! – Он горько вздохнул. – Бедная Люси, я разрушил все ее планы.

Июнь 1944 года

Последнее назначение Тони пришло неожиданно. Несколько месяцев он руководил учебными авиастрельбами в Гавардене, Северный Уэльс, затем был направлен в Питерхед в Шотландии, где командовал тренировочным лагерем, обучая курсантов пользоваться пулеметами и авиационными пушками «воздух – воздух» и «воздух – земля». Ходили слухи, что лагерь закрывают – после высадки в Нормандии война в Европе шла к завершению, – но ничего определенного пока не говорили.

А теперь новое назначение. Тони уставился на приказ, пытаясь осмыслить последствия. Командир эскадрильи Андерсон переводится на другое место службы. Ему надлежит явиться в Ливерпуль, где он сядет на корабль его величества «Британник», направляющийся бог знает куда. О господи, надо же: его отправляют на Дальний Восток!

За последние три года, пока Тони служил в авиационных школах Англии и Шотландии, ему удавалось время от времени навещать родителей. На этот раз он подходил к фермерскому дому с тяжелым сердцем, опасаясь реакции на новости. Как обычно, он наклонился, чтобы поприветствовать собак, и пошел искать мать. Она обрезала в саду сухие цветки с роз. Мать с сыном обнялись, и почти сразу же Тони заметил, что она изучает его лицо, словно читает в самой душе.

– Что случилось, дорогой?

Он лукаво улыбнулся:

– И как же мне быть, если захочется что-нибудь скрыть от тебя?

– Я тебя насквозь вижу. – Бетти сунула перчатки в карман и стала ждать объяснений.

– Меня снова переводят, – сказал Тони, отбросив намерение зайти издалека. – За границу.

– Что? – Мать мгновенно побледнела. – Куда?

– В том-то и дело, что я не знаю. Приказано сесть в Ливерпуле на «Британник». Место назначения держится в тайне. Я буду обеспечивать безопасность. – Он широко улыбнулся.

Мать удивленно взглянула на Тони:

– Но ты ведь не моряк.

– Пока нет. Похоже, скоро стану.

Она вздохнула и медленно пошла к дому.

– Это повышение?

– Вероятно.

Тони думал о причинах такого назначения, и у него возникли прочные подозрения, что его бывший командир Дон имеет к этому какое-то отношение. За последние пару лет Андерсона несколько раз внезапно, почти без предупреждения переводили с одного места службы на другое, и, хотя такое время от времени случалось со всеми, Тони невольно гадал, не следит ли за ним бывший командир отеческим взглядом с высоты того ранга, до которого дослужился. Если так, то это к лучшему. Непредвиденные случайности жизни Андерсона больше не угрожали, если, конечно, не считать одного маленького обстоятельства – войны.

Когда мать с сыном вошли в гостиную, Бетти, словно прочитав его тайные мысли, подошла к столу у окна и вынула из кучи бумаг и книг газетную вырезку.

– Ты получаешь вести от Эвелин Лукас?

Лицо молодого человека болезненно исказилось, но Бетти сделала вид, что не заметила этого.

Тони молча покачал головой.

– Я подумала, тебе будет интересно узнать, чем она занимается сейчас, – сказала мать.

Она вручила ему вырезку, и Тони уставился на нее. К тексту прилагалась маленькая фотография Эви. Девушка выглядела старше и непривычно серьезной.

Глаза у Тони неожиданно застлало туманом, и он вернул вырезку матери.

– Рад за Эви.

Мать внимательно его изучала.

– Никаких сожалений?

Он покачал головой.

– Ты найдешь другую, сынок. – Бетти коснулась его руки. Невысказанные мысли об океане, подводных лодках и отдаленном театре военных действий встали между ними. – Не говори отцу, что я показала тебе заметку, – прошептала мать. – Он меня отговаривал, но, по-моему, лучше тебе знать, что она... – Женщина внезапно замолчала, но потом закончила фразу: – Что она наладила свою жизнь. И тебе следует сделать то же самое.

Тони грустно кивнул и уже не в первый раз подумал, что случилось с его портретом, который обычно висел в гостиной у родителей над камином. Он загадочным образом исчез после того, как Тони перевели в Шотландию. Отчасти со стыдом, отчасти с неловкостью Андерсон искал картину по всему дому, обшарил даже кладовки на чердаке, но не нашел и следа портрета, а спросить напрямую не хватало храбрости. Он догадывался, что родители сняли со стены работу Эви, щадя чувства сына, но все равно больно было думать, что они уничтожили портрет. В конце концов, знаменитая художница нарисовала летчика с определенной целью: чтобы родители могли вспоминать сына, если его убьют.

Новая работа синекурой не была. Корабль его величества «Британник» устремился в Атлантику и направился к югу. Он вез около пяти тысяч офицеров, солдат, моряков, летчиков, женщин из Вспомогательной территориальной службы и Вспомогательных служб ВВС и ВМС, и обязанности Тони в основном касались поддержания дисциплины на борту. Судно было переполнено, люди спали в гамаках под палубами, и простор для нарушений порядка открывался огромный. Не в последнюю очередь ему приходилось удерживать мужчин и женщин от слишком дружеского общения между собой – тщетные усилия! – и предотвращать аморальное поведение, например проверять, чтобы любвеобильные парочки не забирались по ночам в спасательные шлюпки. Кроме того, Тони и его команде поручалось просматривать на предмет цензуры письма, которые отправляются из портов по пути следования. Пункт назначения хранился в тайне, пока не миновали Гибралтар, но догадаться не стоило труда: бои в Европе заканчивались, и войска перебрасывались ко все еще горячему театру военных действий против японцев.

Преимуществом новой службы была отдельная каюта, а также разнообразная пища, которой в Британии не видели уже несколько лет: перед Ливерпулем судно заходило в США и пополнило там запасы продовольствия. Кроме того, обязанности Тони все же оказались не безумно обременительными, и он, имея массу свободного времени, мог наслаждаться морским путешествием на большом корабле.

Стоя у леера и глядя во вздымающиеся серые воды, Андерсон, как и большинство находящихся на борту, молился о том, чтобы гитлеровские подводные лодки, патрулирующие Ла-Манш, не заметили судно. Корабль спустила на воду компания «Уайт стар лайн» перед самой войной, он был быстрым, современным и, к облегчению Тони, легко рассекал волны. Поначалу молодой летчик волновался о том, как будет привыкать к жизни моряка, но выяснилось, что ему она даже по душе.

Оставив бурные воды Атлантики и пройдя по проливу Гибралтар, судно по Средиземному морю направилось вдоль северного берега Африки. Воздух стал теплым и ароматным, и временами, сидя на палубе по вечерам, пассажиры видели проступающие в дымке очертания Черного континента.

Оказалось, что они направляются вовсе не на Дальний Восток. Всех высадили на берег в Порт-Саиде, и воинские подразделения двинулись к транзитной железной дороге к Каиру. Тони сошел с поезда у пересыльного лагеря в Гелиополисе, откуда самолетом полетел в Эль-Баллах, где должен был командовать артиллерийской школой в пустыне. Там, сидя однажды жарким ноябрьским утром в своей палатке, Андерсон открыл почту и нашел еще одну присланную матерью газетную вырезку с описанием последней выставки Эвелин Лукас и упоминанием, что художница, состоящая в браке с художественным критиком Эдвардом Марстоном, ждет второго ребенка. С мучительным стоном Тони разорвал вырезку и бросил обрывки на песок. Неужели он никогда не забудет Эви?

Январь 1945 года

С непомерными усилиями война мало-помалу шла к завершению, но пока жизнь британцев не становилась легче. Эви все еще рисовала последствия бомбардировок, и уже несколько месяцев распространялись слухи о так называемом гитлеровском секретном оружии: ракетах «Фау-2». Тем не менее радио выражало неослабевающий оптимизм, и грусть уже не была беспросветной, особенно когда солнце освещало заиндевелые поля. Эви поправлялась и понемногу начала подниматься в мастерскую, где Джонни любил сидеть около нее за своим маленьким столиком.

Пока Эви набрасывала задний план новой картины, мальчик рисовал. Мастерскую заливало солнце. Взглянув на сына, Эви улыбнулась. Глубоко сосредоточившись, малыш склонился над своим листком бумаги, и свет играл в его кудрявых светлых волосах. Эви тихо взяла со стола свой альбом и успела ухватить выражение лица сына, прежде чем тот понял, что за ним наблюдают, и широко улыбнулся своей милой улыбкой.

– Мамочка, ты закончила? Пойдем покатаемся на Белле. – Джонни бросил карандаш и оттолкнул низкую табуретку, на которой сидел. – Что ты нарисовала? – Он подошел к матери и прислонился к ней, заглядывая в альбом.

– Это ты, – улыбнулась ему Эви. – Видишь? Твои волосы, твои глаза и свитер.

– У меня свитер синий.

– И на картине, когда я его раскрашу, он тоже будет синим.

На лестнице раздались тяжелые шаги. Эви подняла взгляд и с опаской посмотрела на дверь. К ее облегчению, на пороге появился отец. После подъема по ступеням он задыхался.

– Вот где вы оба.

– Мы рисуем, дедушка. – Джонни подбежал к Дадли, который пересек комнату и тяжело опустился на стул около стола, стараясь отдышаться.

– Мама нарисует мне синий свитер.

Дед снисходительно улыбнулся.

– Мудрое решение.

Эви отложила карандаш.

– Ты хорошо себя чувствуешь, папа? Не стоит тебе сюда подниматься. Мы могли бы спуститься. Мы вот хотели спросить, можно ли Джонни покататься на Белле.

– Конечно, можно. – Дед ласково улыбнулся ребенку. – Раз он любит ездить верхом, нужно купить ему пони. Ломовая лошадь вряд ли годится для седла.

– Прекрасно годится. Она спокойная и добрая, все равно что кататься на диване. – Эви засмеялась. – Я согласна, что так ребенок не научится сидеть в седле, но у нас еще полно времени, чтобы выяснить, действительно ли Джонни увлечен верховой ездой.

Дадли потрепал мальчика по голове и внезапно заметил:

– Он становится все больше похожим на отца, правда?

Эви оторопела.

– Эдди гораздо темнее...

– Его отец не Эдди. – Дадли покачал головой. – Я не слепой, Эви.

– Но... – Она не сумела подобрать слов и просто смотрела на отца. – Давно ты узнал? – спросила она наконец и внезапно почувствовала себя беспомощной.

– Еще до того, как ты вышла замуж.

– Значит, мне не было нужды выходить за Эдди?! – Эви вдруг пришла в ярость. – Ты позволил мне связать себя с ним пожизненными узами, зная, что Джонни – не его сын!

– Тебе нужен был муж, Эви, – спокойно ответил Дадли. – Ты и сама понимаешь. Эдди стал для Джонни хорошим отцом.

Эви не верила своим ушам.

– Может, ты считаешь, что он стал и хорошим мужем для меня? – жалобно прошептала она.

– Могло быть намного хуже. – Дадли с усилием поднялся. – Достаточно взрослых разговоров в присутствии ребенка. Спускайтесь во двор, и посмотрим, согласится ли Белла прокатить юного Джонни по загону. – Он глубоко вздохнул. – Маме сегодня нездоровится. Давай наскребем что-нибудь на ланч? Не будем же мы морить нашего маленького героя голодом.

– Где Эдди? – окликнула отца Эви, спускаясь позади него по ступеням.

– Уехал к Дэвиду Фуллеру.

– С моими картинами?

– Полагаю, да. – Дадли остановился и обернулся, глядя на дочь. – Тебе повезло, Эви: муж заботится о твоих интересах, – твердо произнес он. – У тебя хороший супруг. Ты должна быть благодарна судьбе за то, что все так сложилось.

Эви лишилась дара речи. Но что тут скажешь? «Он бьет меня, папа, когда вы с мамой не видите. Бьет меня и угрожает навредить Джонни, если я не буду покорной. Он диктует мне, какие картины рисовать, и отбирает их еще до того, как высыхает краска. Он не дает мне денег – утверждает, что они мне не нужны, поскольку я живу дома. Почему, по-твоему, я потеряла ребенка? Он ударил меня, и я упала на угол комода...»?

Ей удалось выдавить из себя улыбку.

– Пойдем, Джонни. Покатаемся перед ланчем. Потом поищем в кладовке яйца и приготовим вкусный омлет.

Взглянув поверх головы сынишки на отца, она успела уловить в его глазах нечто вроде вины или даже раскаяния. Но это длилось всего мгновение.

Суббота, 14 сентября, утро

Ханна наблюдала из-за шторы, как семья садится в машину. Она не поехала вместе с остальными по магазинам, сославшись на месячные. К изумлению детей, родители согласились отложить возвращение в школу до похорон, дату которых, насколько они знали, еще не назначили.

Когда отцовская машина исчезла за углом, Ханна побежала в свою комнату и вытащила из-под матраса книги. Бо́льшую их часть ей дала подруга по имени Тэб, которая была ведьмой – по крайней мере, она так утверждала. В школе девочки жили в одной комнате, и Тэб, поначалу внушавшая соседке ужас, увлекла Ханну жуткими историями и бойкими пересказами мистических фактов о загробной жизни.

Теперь, когда настал подходящий момент, Ханна трепетала от страха, но была полна решимости исполнить задуманное. Она давным-давно ждала возможности проверить ритуалы на себе, и появление в их доме призрака стало для нее подарком от духовного мира. Будет чем похвастаться Тэб и остальным ученикам в школе!

Девочка открыла одну из книг на заранее заложенной странице и пробежала глазами по убористым строчкам. Для подстраховки требовались святая вода, свеча, конечно спички и соль. Со святой водой вышла заминка, но в другом месте книги советовали насыпать соли в родниковую воду и благословить ее. Так задача упрощалась. Ханна достала ароматическую свечу, купленную специально для такого случая, коробок спичек и упаковку морской соли, которую мама хранила в кладовке: продукт органический, так что подойдет идеально. Бутылка родниковой воды была приобретена в сетевом супермаркете. Раз уж придется заниматься экзорцизмом, Ханна подготовилась всерьез.

Другая книга из тех, что девочка собирала в течение нескольких месяцев, пока разгорался ее интерес к этой теме, предлагала окуривание, если атмосфера в доме неблагоприятная. Там советовалось чадить повсюду связкой тлеющих трав, направляя священный дым в самые темные углы с помощью пера. Ханна нашла в саду перышко из хвоста фазана и связала в пучок стебли шалфея, растущего в материнском домашнем огороде в горшках. Шалфей использовали американские индейцы, а они много знали о загробной жизни. Связка трав, однако, была свежей и влажной, и девочка не знала, удастся ли поджечь ее, но сделала все по инструкции. Впрочем, ухищрения с дымом предполагались на случай возникновения проблем, а главной целью было вызвать привидение и поболтать с ним. В одной из книг утверждалось, что поговорить с мертвыми вполне возможно. Надо отнестись к ним так, будто они живые, и объяснить, чего ты хочешь. Тэб, по ее словам, занималась этим постоянно.

Ханна сгребла магические принадлежности в материнскую корзинку и, подойдя к лестнице на чердак, посмотрела наверх. Во рту пересохло, дом казался непривычно пустым и тихим. Девочка сделала глубокий вдох и поставила ногу на ступеньку.

Каждая половица скрипела. Сердце неприятно стучало, когда Ханна поднялась на чердак и остановилась, оглядывая лестницу. Двери в две верхние комнаты были открыты, новые картины исчезли, остались только те, что стояли там раньше, и всяческое старое барахло. Ханна опустила на пол корзинку и затаила дыхание, прислушиваясь. Хотя на улице сияло солнце, здесь было довольно темно, поскольку свет проникал только через чердачные окна, расположенные в скатах крыши в дальнем конце каждого помещения. Включить электрическую лампочку искательнице приключений не пришло в голову.

Ханна взглянула на корзинку, внезапно опомнившись: нужно было все приготовить заранее, а потом уже подниматься сюда. Вместо святой воды она принесла родниковую воду и соль, а значит, лучше поскорее развести волшебный раствор. Дрожащими руками девочка открыла бутылку и налила немного воды в маленькую керамическую миску, которую взяла в кухонном шкафу, затем насыпала немного соли. Сколько надо? Это важно? В книге ничего не говорилось про количество. И нужно ли размешивать? Ханна нервно пожевала губу, стараясь задавить непреодолимое желание развернуться и сбежать по лестнице вниз, нырнуть в свою комнату и спрятаться под одеялом. Ведь кто знает, когда еще представится такой шанс. Вся семья редко уезжает вместе, а второй раз та же отговорка не сработает.

Преисполнившись решимости, девочка убрала пакет с солью обратно в корзину.

Где-то в комнате слева раздался шорох, и Ханна стала всматриваться через дверной проем.

– Тут кто-нибудь есть? – очень робким голосом спросила она и снова огляделась по сторонам, заставляя себя стоять на месте и размешивая пальцем воду. Теперь осталось только благословить раствор. Девочка не была в церкви с тех пор, как прошла в школе обряд конфирмации. Никто ее не заставлял, и никто особенно не интересовался обрядом – уж точно не родители. Ханне нравились занятия, нравилась торжественность службы, но энтузиазм угас так же быстро, как и вспыхнул, потушенный увлечением паранормальными явлениями и презрением Тэб к какой бы то ни было религии. Но «Отче наш» Ханна помнила наизусть: ведь этот текст все знают. Девочка осторожно подняла руку над водой и начала читать молитву, с удивлением обнаружив, что произносит слова с искренностью, которой раньше не чувствовала, и постепенно успокаивается.

Сделав глубокий вдох, девочка ступила в чердачное помещение и осмотрелась.

– Эй, – прошептала она, – вы здесь?

Она ждала ответа, и чашка в руках дрожала. Ханна нервно бросила взгляд через плечо. Может, попробовать чадить травами? Или зажечь свечу? Но она боялась по ошибке изгнать призрака.

– Эй! Вы здесь? Я знаю, что вы являлись моему отцу. Можете поговорить со мной?

Девочка была уверена, что чувствует чье-то присутствие. Она с трудом сглотнула слюну и, не осмеливаясь шевелиться, стала вглядываться в углы чердака.

– Поговорите со мной. Я хочу вам помочь. Папа сказал, что видел вас здесь.

Ханна начала осторожно пятиться к двери. Ей до смерти хотелось немедленно сбежать, но, как ни странно, удалось заставить себя двигаться медленно.

И тут она увидела его: в свете, падающем из окна, у стены, наклонившись над стопкой старых картин, стояла фигура, призрачная и нечеткая. Потом призрак медленно выпрямился и посмотрел прямо на Ханну. Она на несколько мгновений приросла к месту, не в силах дышать, потом развернулась и бросилась прочь.

На площадке валялась на боку корзина, шалфей был порван на кусочки, соль рассыпалась по полу. Не веря своим глазам, девочка вытаращилась на эту картину и, уронив миску, которую, как ни удивительно, еще сжимала в руках, со всех ног помчалась вниз по лестнице.

За несколько ступеней до конца она оступилась, потеряла равновесие и почти кубарем покатилась вниз по ковру. Ей как-то удалось подняться на ноги, и в полной панике она ринулась к своей комнате.

Когда Ханна добежала до двери, та захлопнулась у нее перед носом.

Глава 27

Суббота, 14 сентября, начало дня

– Простите меня. – Хью посмотрел на Люси, потом на Джульетт. – Я просто олух царя небесного. Надо же так опростоволоситься. Все мои знания, квалификация и чутье должны были подсказать: «Думай, что говоришь!» – а я распустил язык, зарапортовался и ляпнул лишнего. Мэгги пнула меня, но было уже поздно.

Люси сидела на диване дома у Джульетт в Брайтоне, обхватив руками колени. Она как будто онемела.

– Вы не виноваты, – вздохнула она наконец. – Ни в коем случае. Мне давно следовало признаться Майку. Возможностей было предостаточно. Я даже почти убедила себя, что он обо всем знает или догадывается.

– Я тоже думала, что он в курсе, – подхватила Джульетт. – Уверена, что упоминала о портрете в беседе с сыном, но он, наверно, решил, что я имела в виду пропавшую в пожаре картину. Возможно, я тоже ляпнула лишнего, как и вы, Хью.

– Мне следовало признаться, еще когда мы увиделись в первый раз, – продолжала Люси, будто не слыша. – Я просто боялась, что Майк неправильно истолкует мои мотивы. А теперь он все равно неправильно их истолковал. – У нее был такой несчастный вид, словно она сейчас расплачется.

Хью подошел и сел рядом с ней, обняв за плечи.

– Все уладится, Люси. Я постараюсь исправить положение.

Люси зарылась лицом в колени, сдерживая слезы. Почему она так переживает? Вовсе не потому, что Майк может прервать их сотрудничество и попросить вернуть все бумаги: если смотреть правде в глаза, он уже угрожал ей этим. Нет, причины глубже, гораздо глубже. Тут задействованы личные чувства. Казалось ужасно важным, чтобы Майк думал о ней хорошо, доверял ей и не слушал Кристофера, считающего Люси проходимкой, обманщицей и воровкой.

Дверь открылась, и Джульетт подняла взгляд. На лице у нее отразилось полнейшее изумление.

– Майк?!

– Извини, мама, я сам открыл. Случилось ужасное... – Войдя в комнату, он остановился и ошеломленно огляделся.

– Я пойду. – Люси вскочила с места.

– Нет, подождите. – Хью тоже встал и попытался поймать ее за руку.

Люси вывернулась и схватила свою сумку. Не глядя на Майка, она промчалась мимо него в коридор, выбежала на улицу и через несколько секунд исчезла за углом.

Майк застыл с выражением ужаса и удивления на лице. Наконец он повернулся к викарию:

– Я не имел представления, что вы поедете прямо сюда. Что у вас за дела с моей матерью?

– Мы хотим попытаться все наладить, – тихо произнесла Мэгги.

– Наладить! – с горечью повторил Майк. – Что тут налаживать, когда мне впервые сказали правду? Не знаю, почему так разозлился на вас, ведь только вы и были честны со мной. – Он плюхнулся на диван, где недавно сидела Люси.

– Мне пойти за ней? – спросил Хью у жены.

Та отрицательно покачала головой.

– Оставь ее пока. Тебе все равно не найти бедняжку, если она будет бродить по Брайтону. – Мэгги повернулась к Майку: – Послушайте, Люси не обманывала вас. Она просто придержала часть истории в ожидании удобного момента, чтобы рассказать ее, вот и все.

Суббота, 14 сентября, днем

Ханна никогда в жизни так быстро не бегала. Теперь она осознавала, что с той минуты, когда поднялась по лестнице и заглянула на чердак, ее обуял всепоглощающий ужас. А следом откуда-то извне напала слепая ярость, которая ударила, словно кулаком, в живот. Правда ли она видела там фигуру? Сейчас девочка не была в этом уверена, но тогда ясно разглядела угловатое лицо, сутулые плечи, яркие злые глаза и взгляд, напугавший ее до безумия.

Чудом не сломав лодыжку на нижних ступеньках и уткнувшись в захлопнувшуюся дверь своей комнаты, Ханна развернулась и припустила по главной лестнице к входной двери, которую даже не закрыла за собой. Девочка мчалась, не оглядываясь, по подъездной дорожке и затем по улице и наконец рухнула у подножия старого дуба на углу, где улица сворачивала на дорогу, ведущую в Мидхерст.

Обхватив руками туловище, девочка старалась отдышаться, когда рядом затормозила машина.

– Ханна? Что ты здесь делаешь?

Это была Минна Фэйрбразер, соседка, живущая дальше по улице. Ханна с трудом встала и отодвинула волосы с глаз.

– Можете меня подвезти? Пожалуйста. – Она смутно понимала, как странно, должно быть, выглядит, и потому выдавила улыбку, все еще изо всех сил пытаясь выровнять дыхание. – Я проспала, а мне надо встретиться с подругой. Если я опоздаю, она разозлится и подумает, будто я не пришла нарочно.

Ханна села в машину и вдруг осознала, что у нее с собой нет ни телефона, ни денег. Но ничто на свете не заставило бы ее вернуться в дом.

– Где тебя высадить? – Минна повернулась и посмотрела на девочку, медленно выруливая на перекресток. До соседки доходили слухи про Марстонов, и она знала, что время от времени Фрэнсис появляется в деревне с густым макияжем и в черных очках в тщетной попытке скрыть синяк под глазом. Значит, теперь Кристофер принялся и за дочь. Минна нахмурилась. – Я могу отвезти тебя куда захочешь, дорогая.

Ханна попыталась собраться с мыслями.

– Ну не знаю, – заколебалась она, – а куда вы ехали?

Минна улыбнулась.

– На станцию Питерсфилд. Мне надо в Лондон.

– А вы не согласитесь взять меня с собой? – Ханну начала бить дрожь.

– В Лондон?

Девочке удалось улыбнуться.

– Нет, в Питерсфилд.

– А как же твоя подруга?

– Она придет и заберет меня.

Минна съехала на обочину и повернулась к дочери соседей:

– Что-то случилось, да, Ханна? Расскажи. Может, я сумею помочь.

Ханна закусила губу.

– Я вышла из дома без денег. Не одолжите мне немного? – Она увидела, как лицо у Минны окаменело, и поспешно добавила: – Только чтобы позвонить по телефону! Свой я забыла. – И вдруг Ханну посетило вдохновение. – Мне надо позвонить папиной тете. Она живет в Брайтоне и приедет за мной. Пожалуйста.

Олли рассказывал ей о визите Джульетт к матери, когда дети отдыхали у бабушки с дедушкой. Фрэнсис назвала ее приятной женщиной, словно стремилась убедить сына, что в их семье есть и хорошие люди. Мужу о посещении Джульетт она не сказала и сына просила помалкивать. Но он, разумеется, проболтался Ханне в тот же вечер.

Минна вздохнула и снова завела машину.

– Моя сумка на заднем сиденье. Там лежит телефон. Ты знаешь номер тети?

Ханна помотала головой.

– А адрес?

Девочка понурилась.

– И как ты собираешься ее искать?

– Не знаю. – И Ханна вдруг залилась горючими слезами, которые катились по щекам и падали на футболку, оставляя влажные следы.

Минна со вздохом глянула на часы. Поезд вот-вот уйдет, но разве можно бросить ребенка в таком состоянии?

– А давай я отвезу тебя домой и ты найдешь мобильник, деньги и адрес тети? – мягко предложила она.

– Нет. Я не могу.

Испуганный вид девочки подтвердил худшие подозрения Минны.

– Хочешь, я отвезу тебя в полицию, Ханна?

– Нет! – В голосе соседской дочки отчетливо слышалась паника.

– Где твоя мама?

– Уехала с папой и с Олли.

– А тебя оставили одну дома?

Ханна кивнула, накручивая на палец прядь волос.

– Что ж, если ты боишься возвращаться домой, к кому ты могла бы поехать? Как насчет подруг в деревне?

– У меня нет подруг. Я учусь далеко отсюда.

Минна откинулась на спинку кресла и в отчаянии закрыла глаза. Поезд уже ушел.

– Хорошо. Тогда рассказывай, почему боишься возвращаться домой.

– Там привидение, – прошептала Ханна так тихо, что Минна подумала, будто ослышалась.

– Ты сказала «привидение»?

– Да.

– Какое именно?

– Старик. Отвратительный старик. – Она вытерла костяшками пальцев глаза.

Это уже не шутки. Минна вздохнула.

– Ладно. Кто знает, где живет твоя тетя?

– Можно посмотреть в нашей адресной книге. – Ханна умоляюще посмотрела на соседку. – Но я ни за что не вернусь в дом.

– Тогда я сама войду и посмотрю, если ты скажешь, где искать.

Как ни странно, никаких сложностей не возникло. Оставив Ханну дрожать на переднем сиденье, Минна направилась к дому соседей. Входная дверь, как и сказала девочка, была открыта, и в коридоре стоял стол со старомодным телефоном, около которого лежала пухлая адресная книга. Джульетт Марстон была вычеркнута и записана снова как Джульетт Белл. Рядом значились адрес и телефон. Минна нацарапала их на обрывке бумаги, все время поглядывая в глубину коридора и удивляясь, как холодно в доме, несмотря на теплую солнечную погоду. Она не стала задерживаться, чтобы позвонить, а выбежала на улицу, закрыла за собой дверь и вернулась в машину, где нырнула на водительское место.

– Вот. Звони тете. – Она бросила клочок бумаги Ханне на колени. – Если она не против тебя принять, то я отвезу тебя в Брайтон, а оттуда поеду в Лондон на поезде. – Минна завела двигатель и направила машину к воротам.

Дом позади нее снова погрузился в тишину.

Март 1945 года

Лавиния сообщила Эдди о беременности в его следующий приезд. С тревогой устремив на любовника взгляд, она ждала реакции и не испытывала ничего, кроме страха. Разные чувства пробежали по суровым чертам его угловатого лица: гнев, беспокойство, негодование и затем неожиданное торжество. Лавиния стояла возле маленького квадратного обеденного стола, расположенного у выходящего на улицу окна, вцепившись пальцами с побелевшими костяшками в спинку стула, и была готова к тому, что Эдди развернется и уйдет. Вместо этого он направился к креслу в эркере, откуда открывался вид на замок, удобно уселся, небрежно закинув ногу на ногу, и наконец спросил:

– Когда срок?

Лавиния едва сумела выдавить:

– В июне.

Эдди кивнул.

– Что мне делать? – прошептала она.

– О чем ты?

Неужели она действительно надеялась, что любовник бросит Эви, попросит Лавинию развестись с мужем Питером, где бы он ни был, а потом женится на ней и создаст теплое семейное гнездышко?

– Я имею в виду, что ты будешь делать? Это ведь твой ребенок.

Эдди почесал подбородок.

– Я дам тебе денег. А обручальное кольцо у тебя и так есть.

Лавиния опустила глаза, взглянув на узкое колечко на руке.

– Хочешь сказать, что мне и дальше придется жить здесь? – Она пыталась скрыть обиду в голосе.

– А почему нет? Твоя домовладелица будет возражать? – спросил Эдди холодно и безучастно, словно его совершенно не беспокоило мнение ее соседей и друзей, акушерки или врача.

– Но все поймут, что ребенок не от Пита.

– А кому какое дело? Просто скажи, что муж приезжал домой в отпуск.

Она сдержала слезы. Таков уж Эдди – иллюзий Лавиния не питала.

– Ты расскажешь Эви?

Он помрачнел.

– Вряд ли это будет тактично после того, как она потеряла своего ребенка.

Лавиния невольно усмехнулась. С каких пор Эдди считает себя тактичным человеком? Она села за стол и со вздохом заставила себя взглянуть на любовника.

– Ты подобрала для меня какие-нибудь картины? – спросил он. – Или серебро? Я могу сбыть серебро.

Ей не верилось, что он с такой легкостью заговорил о делах, словно о ребенке и речи не было, но в течение следующих месяцев их отношения продолжались в том же духе.

Домовладелица, Мэри Браун, оказалась бесконечно отзывчивой женщиной. Поняв, что скрывать свое положение больше невозможно, Лавиния однажды вечером постучала в дверь квартиры выше этажом и во всем призналась. Мэри не выразила ни малейшего намерения выбросить ее из дома, совсем наоборот: поддержала квартирантку и даже обрадовалась предстоящему событию. Когда пришел срок родов, именно она позвонила акушерке, накипятила огромное количество воды и первой взяла на руки крошечное существо – сына Лавинии. Отец малыша появился только на четвертый день после того, как ему сообщили о начавшихся родах. Приехав наконец навестить младенца, Эдди принес цветы и бутылку вина – бо́льшую часть которого выпил сам – и вовсю демонстрировал, что маленький крикливый сверток произвел на него впечатление. Он дал Лавинии денег на кроватку и коляску, а потом стал приходить все чаще, с увлечением наблюдая, как малыш растет, и остро отдавая себе отчет, что это его порождение, его ребенок, его сын, каким светловолосому Джонни никогда не стать.

Суббота, 14 сентября, середина дня

– Какая милая женщина, – заметила Джульетт, когда Минна уехала. Она проводила Ханну в дом и закрыла дверь. Хью, Мэгги и Майк уехали меньше часа назад, а Люси так и не вернулась. – Пойдем в сад, выпьем сока, потом ты расскажешь мне все с самого начала.

Ханна соврала только в том, что черкнула родителям записку, чтобы они не волновались.

Когда Джульетт позвонила Хью, ответа не было. Она долго думала, как поступить, а потом позвонила снова и оставила сообщение с просьбой связаться с ней. Викарию с женой необходимо было как можно скорее вернуться.

Ханна была в полуобморочном состоянии. Она нервно ходила хвостом за двоюродной бабушкой в кухню и обратно в сад, вяло клевала предложенную пищу и постоянно оглядывалась, словно боялась, что привидение последовало за ней.

– Не хочешь позвонить маме? – снова предложила Джульетт.

Ханна помотала головой.

– Говорю же, я оставила ей записку. – Она и сама начала в это верить. Девочка дрожала и обнимала себя руками. – Можно мне остаться здесь? Пожалуйста!

– Да, конечно, ты можешь остаться. Но только если мама разрешит. Ты должна понимать: мне надо убедиться, что родители не возражают.

Наконец Ханна кивнула, подошла к домашнему телефону и набрала номер. Джульетт слушала разговор девочки из кухни.

– Привет, мама. Слушай, у меня все хорошо. Я в Брайтоне у тети Джульетт. Можно я тут ненадолго останусь? – Она замолчала, и Джульетт представила, как Фрэнсис настойчиво пытается выяснить, что случилось. – Нет, правда, ничего не произошло. Она хочет отвезти меня за покупками в Лэйнс. – Ханна сделала глубокий вдох, снова слушая. – Хорошо. Я позвоню, когда меня надо будет забрать. Спасибо.

Ханна загораживала собой телефон, и Джульетт не видела, что все это время девочка придерживала пальцем рычажок.

Едва она закончила свое представление, хозяйка дома поскорее отскочила в глубину кухни.

– Разрешила? – спросила Джульетт, когда Ханна пришла на кухню.

Плутовка кивнула.

– Конечно. Она не возражает, если я останусь ненадолго. Но я не сказала маме про привидение. Папа взбесится. Ну что, можно мне остаться? Пожалуйста!

– Можно. – Джульетт понимала, что ею мастерски манипулируют, и все же вечерний шопинг был, наверно, неплохим способом разрядить обстановку, пока не приедут Хью и Мэгги. – Пойдем, покажу тебе гостевую комнату, чтобы ты могла умыться и устроиться, а потом отправимся за покупками.

Гостевая комната находилась около туалета на втором этаже.

– Постель чистая, полотенца здесь. – Джульетт открыла шкаф и вручила Ханне пару розовых махровых полотенец. – Спускайся, когда будешь готова.

На деле Редвуды прибыли только на следующее утро в начале одиннадцатого.

– Извини, что не смогли приехать вчера вечером. Дела не позволили, – загадочно произнес Хью. Они с Мэгги прошли за Джульетт в гостиную. – Потом утром у меня была ранняя служба, поскольку сегодня воскресенье. Люси заглянула в галерею, чтобы забрать некоторые вещи, и отправилась на ланч со своим ассистентом Робином, так что у нас есть время послушать историю Ханны.

Хью, по просьбе Джульетт, был в колоратке, и вид священника определенно произвел успокаивающее действие на девочку.

– Хотите сказать, что вы экзорцист? – спросила она, широко распахнув глаза, когда викарий объяснил, зачем приехал.

Хью кивнул: уточнять формулировки времени не было.

– А вы экстрасенс? – продолжила она, глядя на Мэгги. – Настоящий? – Настоящий, в отличие от Тэб, чьи советы и знания Ханна начала ставить под сомнение.

Мэгги тоже с серьезным видом кивнула. Нужно было внушить девочке доверие.

После того как Ханна подробно изложила вчерашние события на чердаке, Джульетт спросила у всех:

– Итак, что будем делать дальше?

Викарий встал.

– Дамы, позвольте ненадолго отлучиться. Всего на полчаса. Я должен подумать над рассказом Ханны. А вы пока успеете перекусить: Ханна наверняка проголодалась. – Он улыбнулся.

Когда Хью вышел, Джульетт спросила у Мэгги:

– Я что-то сказала не так?

Мэгги, отрицательно покачав головой, улыбнулась:

– Он отправился молиться, как часто делает. Молится, пока гуляет. Полагаю, Хью пойдет на берег. Ему нужно спросить, как лучше поступить. – Она заметила на лице девочки скептический взгляд. – Бог все знает, а Хью – лишь проводник Его воли, связующее звено. Невероятно удобно.

Ханна нахмурилась.

– Папа говорит, что никакого Бога не существует.

– И почему я не удивлена? – обронила Джульетт. – А папа позволяет тебе думать самостоятельно?

– Конечно, – с вызовом ответила ей девочка.

– Ну разумеется, иначе ты бы не отправилась на поиски привидения, – ласково произнесла Мэгги. – Для этого нужна большая смелость.

– Но я все сделала неправильно. Тэб говорила, что призрака можно прогнать, но сначала я хотела на него посмотреть. – Ханна сильно закусила губу, ей явно было трудно говорить о своем приключении. – Какая же я дура. Вообразила, что тут ничего сложного нет: мол, стоит только попросить, и привидение уйдет, а папа будет мной гордиться, ведь он испугался, а я нет. – Глаза у нее наполнились слезами.

– Ты храбрая девочка, Ханна, – повторила Мэгги. – Если кто-то и виноват, так это твоя подруга, которая не вполне понимает, о чем говорит. Да и прочитанные тобой книги не предупреждали, что контакт с призраками может быть опасен.

Джульетт встала.

– Давайте в самом деле на время спустимся с небес на землю и поедим. Ханна, пойдем, я покажу тебе, где столовая, и ты поможешь накрыть на стол. Приборы в буфете вон там.

Девочка направилась за ней и вдруг застыла на пороге как вкопанная.

– Ханна? – Джульетт вдруг поняла, что та, с округлившимися от ужаса глазами и белым лицом, смотрит на картину, висящую на дальней стене комнаты.

– Это он! – закричала Ханна. – О господи, это он! Призрак. Он самый!

Проскочив между двух женщин, девочка ринулась обратно в гостиную и с рыданиями упала на диван.

Джульетт посмотрела на картину и тоже побледнела.

– Это отец Джонни, – прошептала она. – Эдди Марстон.

Суббота, 14 сентября, ближе к вечеру

– Ханна! Мы вернулись. Тебе лучше, дорогая? – Возвратившись домой после поездки, Фрэнсис остановилась на лестничной площадке, с удивлением оглядела скатившуюся со ступенек корзину и разбросанное содержимое и постучала в дверь дочери. Ответа не было. – Ханна!

Фрэнсис открыла дверь и заглянула внутрь. Пусто. Она осмотрелась с обычным своим беспомощным огорчением из-за беспорядка, в котором жила дочка, и машинально стала подбирать разнообразные предметы одежды и складывать их на кровать. Как ни странно, внизу дочери тоже не было видно. Хоть это и маловероятно, она могла выйти на прогулку. Закрыв за собой дверь, Фрэнсис спустилась в кухню. Через несколько минут там появился Олли.

– Не нашла? – Он выглядел обеспокоенным.

Мать покачала головой.

– Видела бардак на лестнице?

Фрэнсис кивнула на разделочный стол. Там стояла корзина вместе со странными предметами, собранными с ковра наверху.

– Ума не приложу, что все это значит.

Олли закусил губу. Ханна не знала, что он раскусил ее интерес к призракам. Когда прошлым летом Табита приезжала к ним в гости, она очень понравилась Олли, и мальчик втайне, но постоянно следил за ее аккаунтом в соцсети. Он знал достаточно, чтобы валявшиеся на лестнице с чердака предметы натолкнули его на предположения, чем занималась сестра в отсутствие родичей. Как только мать ушла из комнаты Ханны, он пошарил под матрасом на кровати сестры и нашел книги, которые она там прятала. Закладки находились на местах.

Теперь Олли не знал, что с этим делать.

В кухню вошел Кристофер.

– Нашли Ханну?

Фрэнсис и Олли дружно помотали головами.

Кристофер бросил газету, которую держал под мышкой, на стол.

– Ей, наверно, стало лучше.

Фрэнсис принужденно улыбнулась.

– Хорошо, если так. Она несколько дней плохо выглядела.

– Вы смотрели на чердаке? – внезапно выпалил Олли.

Оба родителя недоуменно уставились на него.

– А что ей там делать?

– Она... В общем, она... – Мальчик неопределенно помахал руками.

– Ну же, парень, выкладывай. – Кристофер сердито зыркнул на сына.

– Ее вдохновило привидение, которое ты видел.

Кристофер побледнел.

– Что ты мелешь?

– Она очень заинтересовалась. Сказала, что никогда не видела призраков, и... – Олли опять замолчал. Ханна убьет его за болтливость. – Думаю, она не поехала с нами, чтобы остаться дома одной. – Он перевел взгляд на корзину на столе. – Эти предметы используются для изгнания призраков.

– Не видел я никаких призраков! – сквозь стиснутые зубы вдруг рявкнул Кристофер. – Ты слышал меня? – Он повернулся к жене: – Кто ему наболтал такую чушь?

– Я ничего не говорила, – быстро произнесла Фрэнсис.

Кристофер в озлоблении затряс головой.

– Иди наверх, Олли, посмотри, там ли твоя сестра.

Олли направился к двери, но у порога замялся. Впрочем, один взгляд на лицо отца придал ему ускорение, и, выбежав в коридор, Олли бросился к лестнице.

На чердачной площадке было темно, двери оставались закрытыми. Мальчик с тревогой постоял на последней ступеньке лестницы, набираясь смелости, чтобы оторвать руку от перил. Включить свет внизу лестницы ему не удалось. Олли сделал два шага вперед и щелкнул выключателем на верхней площадке. Никакого эффекта: свет не работал. Олли оторопел.

– Ханна? – прошептал он. – Ты здесь?

Ответа не было.

– Ханна? – Олли сделал глубокий вдох и направился к левой двери. Схватившись за ручку, он ожидал, что будет заперто, но дверь с тихим скрипом открылась.

Олли постоял не двигаясь, затем ему удалось заставить себя сделать шаг вперед и пошарить по стене в поисках выключателя. Тот тоже не работал. Бормоча под нос проклятия, Олли стал щелкать клавишей. Видимо, сработал предохранитель. Идиот. Надо было захватить фонарик. Мальчик нерешительно топтался у двери. Через окна проникало достаточно света, чтобы осветить тенистые углы и участки позади груд мебели и стопок старых чемоданов. В помещении никого не было. Олли внимательно оглядел комнату и вышел, закрыв за собой дверь.

– Брось. Это не твое дело, парень, – раздался в ушах хриплый шепот.

Олли испуганно вскрикнул.

– Ханна? – выдохнул он. – Перестань. Где ты?

Огромными, как блюдца, глазами он всматривался в узкую площадку. Говорила не сестра: это был мужской голос, низкий и скрипучий. Олли сосредоточился на второй двери. Опасливо сделав два шага вперед, он потянулся к дверной ручке, повернул ее и толкнул дверь. Та была заперта. Мальчик потряс ручку.

– Ханна? Ты там?

– Ну что, она там? – Голос отца, раздавшийся снизу, заставил Олли вздрогнуть. Кристофер поднимался по лестнице, топая по скрипучим ступеням. – Что ты здесь делаешь в темноте, глупый мальчишка? – Отец щелкнул выключателем, и свет сразу загорелся.

Олли с изумлением вытаращил глаза.

– Но свет не работал...

– Не говори ерунды. Она там? – Кристофер протиснулся мимо Олли и повернул дверную ручку справа.

Молча, почти покорно дверь открылась. Олли наблюдал, как отец входит в комнату и снова включает свет. Ханны не было. Кристофер внимательно огляделся, осмотрел башни из коробок, потом выключил свет и закрыл дверь.

– Ну и где ее черти носят? Никудышная девчонка. – И отец побежал по лестнице вниз.

Олли остался на месте и оглянулся на дверь.

– Ханна? – тихо окликнул он. – Где ты?

Ответа не было.

8 мая 1945 года, День Победы

На этот день была намечена служба в церкви, а потом вечеринка в деревенском клубе. Жители развешивали повсюду красные, белые и синие флаги^[21]. Рейчел, Дадли и Эви пошли в церковь с Джонни, который гордо восседал рядом с ними на скамье; затем семья вернулась на ферму. Эдди не появлялся. На улице моросило, цветки на деревьях промокли и поникли, словно безутешно плакали, некоторые сорвало ветром, и они рассыпались по земле. После того как этот день так долго предвещали, он получился не особенно торжественным, и казалось неправильным праздновать, когда на Дальнем Востоке все еще идет война, но первого мая объявили о смерти Гитлера, и уже одна эта новость была поводом для радости. Эви помогла накрыть в клубе стол с закусками и пару раз потанцевала с местными стариками. Подразделения гражданской обороны уже расформировали, и в деревне появились молодые мужчины, в основном инвалиды или демобилизованные из армии или из ВВС, так что выбор партнеров у Эви был большой, но все помнили о надрывающих сердце утратах, которые никогда не восполнятся: погибших мальчиках вроде Ральфа и сына местного пекаря.

Разумеется, Эдди так и не показался. Эви предположила, что он с Лавинией. Да и пусть. Удачи бедной женщине.

Вечером Эви описала весь день в дневнике и сделала на полях наброски, изображающие танцующих людей. Эта запись была намного более жизнеутверждающей, чем последние ее заметки.

Воскресенье, 15 сентября, вечер

Майк только что вернулся в коттедж, когда на узкой тропе у дома остановилась машина, заехав передними колесами чуть ли не на крыльцо. Оттуда выбрался Кристофер, подбежал к двери и стал агрессивно стучать. Майк сразу открыл. С первого взгляда было ясно: что-то случилось. Хозяин отступил и позволил кузену пройти в коридор.

– Ханна здесь? – выпалил Кристофер.

Майк покачал головой.

– Я не видел твою дочь много лет. С чего ты взял, что она может быть у меня?

– Из-за всей этой возни с Эви. – Кристофер ринулся в гостиную и остановился там, озираясь по сторонам. – Ханна пропала. Мы не знаем, где ее искать; она даже мобильник с собой не взяла, что немыслимо. Дома ее нет уже несколько часов.

Майк присел на подлокотник дивана.

– Ты звонил в полицию?

Кристофер помотал головой.

– Еще нет.

– Почему?

– Потому что она должна быть где-то у знакомых. Мы обзваниваем людей по всей стране. Родителей Фрэнсис, у которых Ханна любит проводить каникулы. Школьных друзей...

Он внезапно замолчал, подумав о неловком разговоре, который у него произошел по наущению Олли с матерью Тэб, одноклассницы Ханны. Когда та передала трубку дочери, девчонка начала куражиться – высокомерный смех, загадочные речи, как у ясновидящих в американских фильмах ужасов: «Я чувствую, что она ушла за черту; ищите ее в стране мертвых...» Кристофер оцепенел от этих слов, но быстро пришел в себя, услышав на другом конце линии сумасшедший хохот. Ему хотелось свернуть соплячке шею, раздавить Тэб, потребовать, чтобы она вернула трубку матери, но он только грубо обругал поганку и нажал на отбой.

– Молодец, папа! – похвалил Олли. Он стоял в дверном проеме и слушал разговор. – Теперь, если она и знает, где Ханна, ты ничего от нее не добьешься.

Олли рассказал ему про увлечение сестры привидениями – что она собирает книги по этой теме, что корзина с травами имеет какое-то отношение к вызову мертвых. Разве можно идти в полицию с такой галиматьей? Кристофер вкратце обрисовал Майку ситуацию.

Двоюродный брат медленно покачал головой.

– Этот призрак – ты сам его видел? – Когда кузен строго на него посмотрел, он не улыбнулся.

– Не знаю. Может, просто почудилось...

– Говоришь, он был на чердаке?

Кристофер кивнул.

– Ты держишь там картины Эви?

По лицу кузена внезапно промелькнули подозрение и гнев.

– А что?

– А то. Похоже, вокруг картин Эви происходит нечто странное. – Майку совершенно не хотелось говорить Кристоферу, что тот оказался прав и у Люси действительно есть одна работа их бабушки. – Я слышал истории о появлении каких-то призраков там, где в частных коллекциях хранятся ее произведения.

Двоюродный брат внимательно посмотрел на него.

– Ее произведений нет в частных коллекциях.

Майк покачал головой.

– Хочешь сказать, что ты собрал все работы до единой?

– Нет. Нет, я не то хотел сказать. Просто я никогда не слышал о коллекционерах, которые владеют картинами Эвелин Лукас.

– Ну, пара таких все же имеется.

– Полагаю, это Люси Стэндиш тебе сказала?

– Да, она. – От этого признания вреда не будет.

Кристофер поджал губы, но ничего не ответил, поэтому Майк продолжил:

– Их окружает какая-то злонамеренная сила.

– На что именно ты намекаешь? – Враждебность Кристофера, кажется, сменилась страхом. – Что мою дочь похитил призрак?

– Нет, но Ханна явно чем-то напугана.

Некоторое время оба молчали.

– Ты никогда не думал, что в этом доме могут жить привидения? – вдруг спросил Кристофер.

Майк отрицательно покачал головой.

– Даже в голову не приходило. Порой у меня возникает впечатление, что бабушка наблюдает за происходящим, но атмосфера в коттедже приятная и доброжелательная. Я никогда не испытывал здесь страха. В конце концов, бабушка любила это место. И кроме того, – он не смог удержаться от язвительного замечания, – здесь нет ни одной ее картины.

Кристофер не обратил внимания на этот укол.

– Думаешь, надо обратиться в полицию?

Майк кивнул.

– Ей ведь всего... – Он замолчал, сообразив, что даже не знает, сколько лет его двоюродным племянникам.

– Четырнадцать. – На мгновение Кристофер сгорбился от беспокойства, но тут же расправил плечи. – Я пойду. Если что-нибудь узнаешь...

– Сразу же сообщу. – Майк встал. – Как держится Фрэнсис?

– Сама не своя.

Когда Кристофер уехал, Майк побрел на кухню и постоял там, глядя через окно в темноту. Если Ханна видела призрака, которого описывали Мэгги и Хью, девочка, должно быть, перепугалась до смерти. Четырнадцать лет. Прав на вождение у нее еще нет. Почти ребенок. Голова наверняка забита дикими представлениями и безосновательной убежденностью в своих способностях. Он пожалел, что они с Кристофером в плохих отношениях и у него не было возможности узнать своих племянников, пусть и только двоюродных.

Август 1945 года

– Я закончу картину, когда получится! Я устала! – кричала Эви.

Она действительно была утомлена, подавлена и уже несколько недель не прикасалась к кистям и не подходила к мольберту. Джонни, чувствуя недружелюбную атмосферу на ферме, все время капризничал.

– С чего ты устала? – рявкнул в ответ Эдди. – За младенцем тебе ухаживать не надо, а старший скоро пойдет в детский сад.

– Действительно, меня не утомляет младенец! – закричала она в ответ. – А кто в этом виноват? – Глаза ее наполнились слезами.

– Слава богу, мне не надо ждать от тебя наследника. Есть другие женщины, которые способны выносить моего ребенка! – Эдди с внезапной жестокостью выплюнул эту издевку.

Последовавшая тишина была заряжена электричеством. Эви вдруг села.

– Что ты имеешь в виду? – опасно тихим голосом спросила она.

Эдди сделал шаг назад.

– Ничего. Забудь.

– Нет, не забуду. Очень маловероятно, что я сумею забыть подобное заявление, – сказала она. – Отвечай: что ты имел в виду?

В конце концов он ей рассказал. Какой смысл отрицать? Кроме того, Марстон гордился своим сыном.

– Лавиния Грэшем, – тихо откликнулась Эви. Конечно, она знала, что их связь все еще продолжается, но предпочитала не думать об этом.

Через два дня она поехала в Арундел и остановила машину около дома соперницы. В саду стояла коляска. Эви вошла во двор и заглянула в нее. Ребенок мирно спал, тщательно укутанный в теплое белое одеяльце.

– Значит, он вам сказал. – Голос за спиной заставил Эви вздрогнуть.

Она обернулась. Лавиния стояла на пороге с сигаретой в руках.

– Да, сказал.

– Я так и думала. Простите. Это было жестоко с его стороны, но он ведь жестокий мерзавец, правда? – Лавиния оперлась о дверной проем и затянулась.

Эви пыталась сдержать слезы.

– Как его зовут?

– Пол. – Лавиния улыбнулась. – Эдди ненавидит это имя.

Эви горько усмехнулась.

– Он будет ненавидеть любое имя кроме того, которое выбрал сам.

– Хотите войти? Пол будет спать еще долго.

Лавиния повела гостью в дом, поставила чайник, а Эви села за стол перед окном, выходящим на улицу. Оттуда видна была коляска, где из-под одеял вылез розовый кулачок. Лавиния поставила перед ней чашку и выглянула наружу.

– Проснулся, сейчас будет голосить как сирена. Я занесу его в дом. Вы, наверно, уже пойдете?

Эви медленно покачала головой.

– Можно его подержать?

– Вы правда хотите?

Эви кивнула.

– Пожалуйста. Только один раз. Потом я уйду и больше вас не побеспокою.

Глава 28

Воскресенье, 15 сентября, 22:30

Люси сидела в гостевой комнате дома викария и смотрела в пустоту. Что ей теперь делать? Винить в катастрофе с Майком, кроме себя, было некого. Что с ней будет, если исследование теперь развалится? Как она перенесет неизвестность, если так и не удастся узнать дальнейшую судьбу Эви? И как переживет расставание с Майком?

Она нахмурилась. Откуда взялась последняя мысль? Разве можно предавать память Ларри? Люси нервно грызла ноготь, когда услышала, как на гравийную дорожку свернула машина Хью и Мэгги.

Через пять минут в ее дверь тихо постучали.

– Люси? – Это была Мэгги.

– Войдите, – уныло откликнулась Люси.

Мэгги открыла дверь и сунула внутрь голову:

– Люси, дорогая. С нами приехал Майк. Он хочет увидеть портрет.

Люси справилась с волной паники и тяжело вздохнула.

– Почему бы нет?

– Вам решать, показывать ему картину или нет. – Мэгги подошла и села рядом с ней на кровать. – Майк позвонил Хью. Он очень растерян и обижен, но мне кажется, если вы объясните ему, почему молчали, он поймет.

Люси хмуро улыбнулась.

– Сомневаюсь. – Она встала и заправила волосы за уши. – Пойдемте. Наверно, понадобится отвертка или что-то вроде этого, чтобы открыть ящик.

Они прошли по площадке, Мэгги открыла дверь в маленькую молельню и вскрикнула:

– О господи!

– Что там? – Люси сунула голову в дверь.

Ящик был взломан при помощи топора. Подрамник с порванным полотном лежал перед алтарем.

– Не может быть! – Люси остолбенела от ужаса.

Услышав крик Мэгги, из коридора по лестнице прибежал Хью, и следом за ним Майк.

Викарий подошел к картине и осторожно взял ее в руки.

– Лицо молодого человека испорчено. – Он прислонил портрет к алтарю и присел перед ним.

Майк подошел и заглянул ему через плечо.

– Какая Эви тут красивая. Выглядит такой юной и счастливой.

– Но Тони... – грустно произнесла Люси. – Почему призрак все время нападает именно на Тони?

– Это точно был не призрак! – твердо сказал Майк. – Не пытайтесь убедить меня в обратном. Здесь орудовал человек.

Хью задумался.

– Мы и сами каждый раз пытаемся себя в этом убедить. Но как злоумышленник попал сюда? Каким путем? Мы были здесь, как и Люси. В другое время дом заперт. – Викарий беспомощно оглянулся на жену: – Мэгги, ты чувствуешь чье-то присутствие?

Мэгги отошла от остальных и стояла с закрытыми глазами, выставив руки немного перед собой, словно проверяла качество воздуха.

– Я чувствую безмерную злобу. Будь это вор, он просто забрал бы картину, которая, очевидно, стоит немалых денег. Некто повредил портрет молодого человека и позаботился о том, чтобы не задеть изображение Эви. Вот и подумайте: может ли он, используя такую силу, быть настолько разборчивым? – Она подошла к картине, осторожно провела пальцами по рваным краям и вздрогнула. – Хью, это тот же самый дух, что и в галерее. Я почти вижу его. Его ярость и... – она замялась, подбирая слово, – ревность очень сильны. Он переполнен ненавистью.

Люси тоже задрожала.

– Кто же это?

– Эдди Марстон, – тихо произнесла Мэгги.

Воцарилась ошеломленная тишина. Майк с удивлением взглянул на Мэгги:

– Из чего вы это заключили?

– Ханна узнала его на портрете в столовой вашей матери. Девочка видела призрак Эдди около картин в их доме в Мидхерсте.

– Ханна? – быстро переспросил Майк. – Когда вы ее видели?

– Утром.

– Сегодня ко мне приезжал Кристофер, – сообщил Майк. – Ханна пропала. Родители с ума сходят.

Мэгги нахмурилась.

– Я думала, они знают, что девочка гостит у вашей матери, – растерянно произнесла она и вздохнула. – Пойду позвоню Джульетт, чтобы выяснить, в чем дело. – Она вышла из молельни.

Остальные стояли полукругом перед картиной.

– Я думал, здесь полотно будет в безопасности, – пробормотал Редвуд, качая головой. – Мои молитвы оказались недостаточно сильны. Извините. Я не справился.

– Вы ни в чем не виноваты! – воскликнула Люси. – Оправдания ни к чему. Во всем виновато это порочное существо – и я, потому что решила везти сюда картину.

– Если не сюда, Люси, то куда же еще? – грустно спросил Хью.

В молельне на мгновение стало тихо.

– Бабушка выглядит такой счастливой, – проговорил наконец Майк. Он прочистил горло. – По-вашему, этот парень был ее любовником?

Люси взглянула на Майка, почти извиняясь. Не из-за сходства ли с ним портрет так жестоко растерзали? Без фотографии трудно было сказать точно.

– Думаю, да. Его звали Тони Андерсон, и его эскадрилья размещалась на аэродроме недалеко от фермы Бокс-Вуд. Не знаю, где они с Эвелин познакомились; наверно, их свел ее брат Ральф. Но у них ничего не получилось, а позже он погиб.

– И после этого она сразу вышла замуж за моего дедушку?

Люси кивнула.

– Похоже, что так. Эви очень горевала, когда Тони убили.

Майк осторожно коснулся рваных краев полотна:

– Его можно отреставрировать?

– Уверена, что можно. Картине вообще не повезло. Когда Ларри купил ее, фигура летчика была закрашена. Муж чистил портрет и заметил верхний слой краски. – Люси умоляюще взглянула на Майка. – Подписи на полотне нет, на аукционе его не атрибутировали, и авторство Эви никем не подтверждено.

– Я узнаю бабушку, – прошептал Майк.

Люси грустно улыбнулась.

– Ты помнишь, как она выглядела, а мы нет. По крайней мере, в те годы.

– Но ты догадалась. Твой муж явно заметил сходство, – резко возразил Майк.

Она снова кивнула.

– Да, он надеялся, что это картина Лукас. Стал искать информацию о ней и пытался узнать как можно больше, и потому мне захотелось написать биографию Эвелин. Странно, что такая выдающаяся военная художница каким-то образом ускользнула от всеобщего внимания. Я составила синопсис книги и подала заявку на грант, и уже после смерти Ларри заявку одобрили.

Последовало долгое молчание. На лице у Люси отобразилась невероятная печаль.

Майк смущенно откашлялся.

– Я все-таки не понимаю, почему ты решила скрыть от меня существование портрета.

– Наверно, боялась, что ты отреагируешь как твой кузен. Подозрения, обида, приписывание мне корыстных мотивов, – горько усмехнулась она в ответ. – Я ошиблась, вот и все. Едва ты узнал о картине, как стал подозревать меня во всех смертных грехах. – Она сделала глубокий вдох, но останавливаться было уже поздно. – Я не собираюсь наживаться на Эви! – горячо воскликнула Люси. – Я лишь хочу, чтобы ее блестящий талант получил должное признание. И я не крала этот портрет. Мы купили его законным образом. У меня есть чек!

Люси перевела дикий взгляд с Майка на Хью и назад, а затем, не в силах спорить, выбежала из молельни.

Июнь 1945 года

В День Победы Тони был еще в Египте. Вскоре после этого он через Тулузу и Дьеп вернулся из Порт-Саида в Британию. Несколько дней провел в Лондоне, затем двинулся в Шотландию. В столице пошел в Национальную галерею и долго стоял перед полотном под названием «Мадонна Лондонского блица^[22]». Он утонул в картине, чувствуя опустошение, горе и любовь матери к своему ребенку. Тони стоял долго, потерявшись в своих печальных мыслях, и поначалу даже не заметил прикосновения женской руки. Заметив же, вздрогнул и взглянул на незнакомку, почти ожидая, что это Эви. Но перед ним стояла не она, а дама средних лет в черном костюме и черной бархатной шляпке с короткой вуалью. Лицо у женщины было бледным и усталым, но очень добрым.

– Я увидела слезы у вас в глазах, – ласково сказала она. – Сочувствую вам. Вы, наверно, потеряли любимого человека.

Тони кивнул. Уточнять не было смысла. В конце концов, он действительно потерял ту, которую любил больше самой жизни. Они вместе вышли на Трафальгарскую площадь и прогулялись по Стрэнду к «Лайонс-Корнер-хаус», где выпили по чашке чаю. Тони не спросил имени собеседницы и не выяснял, почему она пришла в галерею. Было очевидно, что незнакомка тоже кого-то потеряла, и на пару часов они составили друг другу компанию, а потом Андерсон уехал.

Он сел в поезд, следующий на север, к родительской ферме, а оттуда отправился в Эдинбург продолжать обучение праву: теперь он был не командиром эскадрильи, а простым студентом-юристом.

Три года спустя он получил диплом и вступил в коллегию адвокатов как восходящая звезда. О времени, проведенном в Уэсгемпнетте, и своем визите в Национальную галерею он никому не рассказывал, даже родителям. К чему?

Воскресенье, 15 сентября, полночь

Майк уехал из дома викария, больше не встретившись с Люси. Он грустно сел в машину и направился в коттедж Роузбэнк. Изуродованное вандалом лицо молодого летчика не выходило из головы.

Он стоял на задней лужайке, глядя в ночное небо, когда внезапно зазвонил мобильный телефон. Майк вынул его из кармана.

– Люси? – Он не знал, почему подумал, будто звонит она. Особенно после того, как при их последней встрече Люси так стремительно сбежала. Он, видимо, ляпнул что-то бестактное, но надеялся, что не очень ее обидел и что она хочет извиниться за свое внезапное исчезновение.

Они с Хью немного подождали в молельне, затем викарий осторожно поставил картину лицом к стене, и оба медленно спустились по лестнице к Мэгги. Вскоре Майк в смущении покинул дом священника.

Сейчас он помолчал, ожидая ответа, но после короткой паузы в трубке раздался неприятный смех.

– Нет, извини, это не Люси. Это Шарлотта. Мне нужно с тобой поговорить.

Рождество 1947 года

Рейчел ждала Эви в кухне на ферме.

– Здравствуй, мама, – входя, поприветствовала ее дочь, чуть подтолкнув Джонни к столу, на котором стояла банка с печеньем. – Что случилось? – Эви заметила, что лицо у Рейчел бледное и осунувшееся. – Как отец себя чувствует?

– С отцом все хорошо. – Рейчел глубоко вздохнула. – Прости, Эви, но я не знаю, сколько мы еще продержимся. На сей раз Эдди зашел слишком далеко.

Эви сняла шляпу, бросила ее на буфет и со вздохом повернулась к матери:

– Что он еще натворил?

– Принес какое-то дитя. – Рейчел резко села и провела рукой по упругим седеющим кудрям. – Сказал, что младенец будет здесь жить и что ты согласна.

Эви распахнула глаза.

– Дитя?

– Да, ребенка.

Поначалу Эви не нашлась что сказать, а потом спросила:

– Где младенец?

– Эдди отнес его в комнату.

– Присмотри за Джонни. – Эви хлопнула дверью и направилась к лестнице.

Когда она вошла в спальню, Эдди поднял на нее взгляд.

– Входи и ничего не говори.

Ребенок спал на их кровати.

Эви взглянула на малыша.

– Я так понимаю, это Пол, – хриплым голосом произнесла она.

Эдди посмотрел на нее.

– Джордж. Его зовут Джордж.

Она нахмурилась.

– Ребенок Лавинии? – Руки у Эви дрожали.

Муж кивнул, и она с изумлением увидела в его глазах слезы.

– Лавиния умирает. – Он сильно закусил губу. – Три дня назад ее забрали в больницу. – Эдди казался совершенно беспомощным. – Домовладелица присматривала за Джорджем. Она позвонила мне, и я поехал проведать Лавинию. – Голос у него дрожал. – У нее отказывает сердце. Говорят, осталось несколько дней. – Кадык у него заходил. – Я пообещал ей, что я... что мы заберем ребенка и вырастим его. Она сказала, что доверяет тебе, что ты знаешь о сыне и приходила ее навестить. Она дает тебе свое благословение и хочет, чтобы ты стала Джорджу матерью. – Голос у него снова дрогнул и пресекся. Эдди беспомощно смотрел на спящего ребенка. Мальчик в грязной пижамке с плюшевыми мишками был туго завернут в шерстяное одеяло. Пахло от него несвежими подгузниками. – Пожалуйста, Эви.

Она уставилась на мужа. Никогда в жизни Эвелин не видела его таким беззащитным.

Она набрала в грудь воздуха.

– Разве у Лавинии нет родственников?

Эдди покачал головой.

– Родители умерли до войны, брат погиб под Монте-Кассино. У нее был только я, и я обращался с Лавинией жестоко, издевался над ней. Но мальчика я обожаю. С первой же минуты, как только увидел сына, я полюбил его. – Голос у него был хриплый.

Эви охватило острое негодование.

– Над нами с Джонни ты тоже издеваешься, – прошептала она. – И я очень сомневаюсь, что в случае моей смерти ты стал бы плакать или полюбил бы Джонни.

Эдди отвернулся от нее и отошел к окну.

– Джонни – не мой сын, – бросил он.

– А Пол – не мой.

– Прошу тебя, Эви. Я не могу заставить себя принять Джонни как своего сына. Он напоминает мне о том, что ты любила его отца, как никогда не любила меня, но я постараюсь, обещаю, что постараюсь относиться к нему лучше. Он никогда не узнает... – Эдди остановился и глотнул воздуха. – Он никогда не узнает, что Джордж ему не родной брат. Я не буду делать разницы между ними.

– Почему ты хочешь звать его Джорджем?

– В честь моего отца. – Он посмотрел жене в глаза. – Наши семьи никогда не были близки, но отца это очень обрадует.

– А как ты собираешься объяснить внезапное появление готового внука?

– Расскажу родителям правду.

– А остальным?

Он покачал головой.

– Если кто-то спросит, то мы его усыновили. Люди скоро об этом забудут.

– А мои родители?

– Они сделают все, что ты захочешь.

– Неужели? – Эви подумала о Рейчел и Джонни, оставшихся на кухне. Слова матери эхом прозвучали у нее в ушах: «На сей раз Эдди зашел слишком далеко».

Понедельник, 16 сентября, утро

Шарлотта приехала в коттедж Роузбэнк в начале десятого. Майк поздоровался с ней без малейшей радости.

– Не знаю, зачем ты заявилась. Скажи спасибо, что я не обратился в полицию после твоей недавней выходки.

Она с вызовом сунула руки в карманы.

– Дело твое. Я хотела кое-что тебе рассказать о твоей драгоценной Эви. Но если не хочешь слушать...

– Что ты мне можешь рассказать?

– Долли отдала мне некоторые вещи твоей бабки. Дипломат с документами.

– Долли? – Майк окинул бывшую любовницу взглядом. Она была в тесных дизайнерских джинсах и свободной шелковой блузе с глубоким вырезом. На шее сверкало хрустальное ожерелье, которое он подарил ей на день рождения. Выглядела Шарлотта, бесспорно, сексуально. – Когда это было?

Шарлотта потупилась.

– Некоторое время назад. Я спрашивала об Эви, и Долли разрешила мне посмотреть ее вещи и взять все, что захочу.

Майк с подозрением прищурился.

– Очень сомневаюсь.

– Если честно, мне плевать на твои сомнения, – грубо бросила Шарлотта. – Суть в том, что этот дипломат у меня.

– И где же он?

– Дома. Я не дура приносить документы сюда, чтобы ты отобрал их у меня силой.

Майк вздохнул.

– Я никогда не применил бы к тебе силу, и ты это прекрасно знаешь.

Шарлотта улыбнулась и решительно направилась в дом.

– А где же чудесная Люси?

– Ее здесь нет. Шарлотта, если к тебе попали какие-то документы Эви, я бы хотел получить их назад. Они могут оказаться важными.

– Еще какими важными. – Она заглянула в гостиную и направилась в кухню. – Вы живете здесь? Я заезжала в лондонскую квартиру несколько раз: никаких признаков твоего присутствия.

– Ты без спроса заходила в мою квартиру?

Она снова одарила его приторной улыбкой.

– Ты дал мне ключи, дорогой, разве не помнишь?

– Я помню, что забрал их у тебя. Ты сделала дубликаты? – В голосе невольно проскользнуло отвращение.

Шарлотта проигнорировала вопрос.

– Я звонила в офис. Там сказали, что ты взял отпуск и работаешь из дома. Поразились, что я не знаю. Пришлось сослаться на девичью память. – Она оценивающе оглядела кухню. – Такой же бардак, как и раньше, и грязь повсюду. – Она провела пальцем по столешнице. – Пора тебе уволить старушку Долли. Она тут все запустила.

Майк заскрипел зубами.

– Шарлотта...

Она открыла заднюю дверь и вышла в сад, глядя на мастерскую.

– Ущерб оказался не слишком большим, учитывая обстоятельства, да? – Шарлотта повернулась к нему лицом: – Майк, я думаю, тебе следует очень тщательно обдумать свой следующий шаг. Я способна нанести тебе и твоей искусствоведше, – ее голос сочился ядом, – много вреда. У меня есть предметы, которые, вероятно, имеют большую ценность. Некоторые из них могут ох как просто сгореть, а другие, например драгоценности, я легко продам на рынке Портобелло за огромную сумму. Рисунки твоей бабки, я полагаю, невосполнимы. Неужели ты воображаешь, будто я здесь сидела и вязала носки, пока вы с мисс Люси болтали о жалком хламе Эви? Ты думал, тут ничего не осталось, да? Ты хотя бы дал себе труд заглянуть в пару ящиков? Шкафы и коробки, которые загромождали этот дом, были забиты кучей всякого барахла. Я многое отнесла в мастерскую, но потом подумала: а зачем? Почему бы не забрать кое-что домой, раз эти пожитки такие ценные? Помню, ты говорил мне, что у Эви не было драгоценностей. Были. У нее нашлось много симпатичных вещиц, и теперь, раз ты даже не знаешь, что они существуют, и не можешь их идентифицировать, все они принадлежат мне. – Уперев руки в бока, она ждала его ответа.

Майк сделал глубокий вдох.

– Шарли...

– Ах, я снова Шарли? Чую перемену тона. – Она сузила глаза. – Ну так где же Люси?

– Ее здесь нет. Остальное – не твое дело.

Она насмешливо окинула его взглядом.

– То есть ты наконец вывел мерзавку на чистую воду.

– Мои отношения с Люси тебя не касаются. Главное, что наши с тобой закончились, Шарли. – Голос Майка выдавал гнев. – Если после твоего сумасшедшего фортеля и был шанс реанимировать их, то сейчас ты его раздавила. Эта попытка шантажа просто смешна. – Он пошел по лужайке к сараю для инструментов в конце сада. – Если у тебя есть какие-то принадлежащие мне вещи, прошу их вернуть. Но я подозреваю, что ты все выдумала.

Шарлотта стояла и смотрела ему в спину.

– Выдумала? Как бы не так! – прошептала она себе под нос. – Я покажу тебе, Майкл Марстон.

Глядя, как бывшая подруга нырнула в дом, Майк опасался, что она вознамерилась поджечь и коттедж, но ему удалось заставить себя подождать десять минут, прежде чем он снова вошел в кухню. Шарлотты там не оказалось, и на первый взгляд все было на местах; он вернулся на улицу и прошел немного вперед, желая удостовериться, что машина Шарлотты уехала. Потом он снова отправился в дом и набрал номер телефона Долли.

Объяснив, зачем звонит, Майк услышал возмущенный и обиженный голос домработницы:

– Вы в чем-то меня обвиняете?

– Нет, – устало ответил он, – я ей не верю, но на всякий случай хочу уточнить. Может, вы сказали что-то, а Шарлотта вас неправильно поняла? Или видели, как она забирала какие-то вещи, которые я якобы ей подарил. Она ведь ловкий манипулятор. Вы были правы, Долли. И гораздо лучше меня разбираетесь в людях.

Последовало молчание.

– Рада, что вы это признали, – сказала наконец Долли, явно смягчившись.

Майк усмехнулся.

– Ну и что же мне делать?

Снова возникла пауза.

– Вы считаете, Шарлотта что-то украла из дома?

Украла? Это слово застало его врасплох.

– Возможно, – ответил Майк. – Она говорила о дипломате с документами. Я не помню никакого дипломата.

Домработница издала звук, похожий на смешок.

– Он обычно стоял у Эви в гардеробе.

– А вы не помните, когда дипломат пропал?

– Пару недель назад. Я хотела отдать его Люси на случай, если там есть какие-то бумаги, но когда пришла за ним, дипломата на месте не оказалось. Я подумала, вы сами его отдали.

Майк нахмурился.

– Если бы.

– Значит, вы жалеете, что отослали Люси? – чопорно произнесла Долли.

– Я не могу разобраться в своих чувствах, Долли. И не знаю, что делать. – Ему вдруг захотелось, чтобы домработница приехала, заварила им обоим чаю и достала из буфета банку с печеньем. Он испустил горький смешок. – Я не очень умею общаться с женщинами, да?

– Отправляйтесь к Люси, Майкл, – твердо посоветовала Долли. – Сегодня. Сейчас.

Глава 29

Понедельник, 16 сентября, середина дня

Ханна послушно пошла в машину, когда Кристофер приехал за ней, и ожидаемого скандала не случилось. Отец был счастлив, что девочка жива и здорова, но, когда они свернули на дорожку к Корнстоун-хаус, идиллия закончилась.

– Я туда не пойду! – Ханна сидела на переднем сиденье отцовской машины, в полном ужасе вглядываясь в ветровое стекло. – Ты меня не заставишь.

– Ханна, дорогая, бояться нечего. – Кристофер выключил двигатель и, вынув ключи, стал подбрасывать их на ладони. – Я ведь буду там с тобой.

Девочка помотала головой и спрятала лицо в ладонях. Волосы рассыпались по плечам.

– Я не могу, не могу! – прошептала она.

Кристофер вздохнул и открыл дверцу.

– Пойду позову маму. Возможно, ей удастся тебя образумить. – Он вышел из машины и взлетел по ступеням крыльца.

Ханна закрыла глаза. Ее трясло.

Прошло немало времени, прежде чем появилась мать в сопровождении Олли.

– Милая...

– Нет! – закричала Ханна. – Не могу, не могу идти туда. – Она так стиснула кулаки, что ногти вонзились в ладони. – Я больше никогда не переступлю порог этого дома.

Фрэнсис беспомощно взглянула на Олли. Брат наклонился к окну машины:

– Послушай, сестренка, давай поедем к бабушке? По крайней мере, до похорон папиного отца. От этого тебе полегчает? Можно нам, мама? Бабушка сама отвезет нас в школу, а у вас с папой будет возможность изгнать привидение из дома.

Ханна не поднимала головы, но по напряженным плечам Олли видел, что она слушает.

– Как тебе такое предложение, Ханни? – Брат уже давно не называл ее детским именем. – Тебе не надо даже входить в дом, мама соберет твои вещи. Ты ведь отвезешь нас назад в Шотландию, правда, мама? Или мы можем поехать на поезде...

– Я вас отвезу, – прервала сына Фрэнсис. Она повернулась к дому. – Подожди здесь вместе с Ханной. Я поговорю с отцом.

Девочку убедили выйти из машины, и она согласилась прогуляться в деревню и подождать в кофейне, пока родные обо всем условятся, и наконец Фрэнсис с Олли приехали за Ханной. Машина была нагружена школьными принадлежностями и одеждой для каникул. Ханна слабо улыбнулась матери и забралась на заднее сиденье.

– Извините, что я такая трусиха.

– Ты не трусиха, Ханна, – твердо сказала Фрэнсис. Она посмотрела в зеркало и поразилась бледности дочери. – Это был очень храбрый поступок – попытаться избавиться от... – она замялась, не зная, как назвать сверхъестественное явление, – того мужчины на чердаке. Я бы никогда на такое не осмелилась. Папа с ним разберется. Отнесись к этой поездке как к приятному продолжению каникул. – Она помолчала. – Да и мне каникулы не помешают. Думаю, я останусь у родителей на некоторое время. Путь неблизкий, так что хочу воспользоваться случаем и устроить себе отдых тоже. – Взявшись за руль, она притворилась, будто не видит, как Олли разворачивается к сестре и с ликованием и облегчением на лице показывает ей большой палец.

Январь 1948 года

– Не хочешь же ты сказать, что собираешься усыновить этого ребенка? – Рейчел, не веря своим ушам, смотрела на дочь.

Эви только что покормила Джорджа и сейчас вытирала ему лицо влажной фланелью. Она подняла на Рейчел бледное от утомления лицо.

– Его мама умерла. У него больше никого нет, а он все-таки сын Эдди. Чего ты от меня ждешь?

Джонни сидел за столом и рисовал. Время от времени он бросал озадаченные взгляды на маленького мальчика, сидящего на другом краю стола.

– Джордж теперь мой братик? – спросил он наконец.

– Да, дорогой. – Эви наклонилась и поцеловала сына в маковку. – У многих твоих друзей есть братики. Когда Джордж немножко подрастет, будешь с ним играть.

– А сколько ему лет? – поинтересовалась Рейчел, вешая полотенце у плиты.

– Два. Я точно не знаю, когда у мальчика день рождения. Я приходила посмотреть на него, когда он родился. Его мать была хорошей женщиной, мама. Она не виновата, что любовник ее подвел.

– Женщина всегда виновата, – фыркнула Рейчел. – Чего она ожидала, заводя роман с женатым мужчиной?

Ответа не последовало.

Рейчел вздохнула.

– Вынуждена сказать, что твой отец недоволен. Он не желает видеть этого ребенка в своем доме.

– Значит, нам придется переехать. – Эви начинала заводиться. – Мне кажется, я принесла достаточно жертв отцу за все эти годы. Пора и ему пожертвовать своими желаниями ради меня. Если он не поддержит меня, мы найдем себе другое место жительства.

– Да, наверно, так будет лучше, – после долгой паузы произнесла Рейчел. – Ты, видимо, не понимаешь, Эви, как он болен. Он с трудом терпит даже одного ребенка, носящегося по дому. Шум от двоих детей его убьет.

– Я думала, папа любит Джонни, – тихо произнесла Эви.

Отец болел уже так давно, что она почти не реагировала на угрозы матери. Дадли годами дышал на ладан. Насколько могла судить дочь, небольшое волнение ему не навредит.

– Он действительно любит внука. Но Дадли очень слаб, – снова возразила Рейчел, почти машинально. – И быстро устает. – Глаза у нее внезапно наполнились слезами. – Подумай об этом, дорогая. Подыщи себе, пожалуйста, жилье.

Вечером, когда Эдди вернулся из Лондона, где он устраивал выставку южных художников, одним из которых была, конечно, Эви, она сообщила мужу об этом разговоре. К ее изумлению, он встретил новость с энтузиазмом.

– Да, пора. Я думал, ты хочешь остаться здесь навсегда. Для меня очень кстати поселиться в Лондоне. Я начну подыскивать квартиру.

– Лондон? – Эви в ужасе взглянула на него. – Нет, я не вынесу столичной суеты.

– Это поспособствует твоей карьере, – только и ответил он. – К тому же нам полезно начать жить заново по многим причинам.

Одной из причин, как выяснилось, был Джордж. Накануне переезда Эдди вручил жене конверт, в котором лежало свидетельство о рождении Джорджа Эдварда Марстона. Эви с удивлением рассматривала бумагу.

– А где же документы на усыновление?

– Их не будет. С чего бы нам усыновлять собственного ребенка?

– Но это же подлог.

Эдди улыбнулся.

– Ловко, да? Никто никогда не узнает.

– Я буду знать.

Улыбка сошла с его лица.

– Но ты никому не скажешь, верно?

Новый дом располагался около Хэмпстед-Хит. До них там тоже жил художник, и Эви досталась роскошная мастерская. Деньги на обустройство прислали родители Эдди, которые продали ферму и решили провести время на пенсии в приморском Бексхилле.

К огорчению Эви, всего через два года после их переезда Дадли умер. Эдди отказался присутствовать на похоронах.

– Зачем я поеду? – сказал он. – Старый брюзга практически вышвырнул нас из дома.

Так что Эви отправилась в деревню со старшим сыном, оставив Джорджа с отцом. В поезде Джонни вдруг поинтересовался, не вернулся ли Джордж к своей маме.

Эви остолбенела.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не мой брат. Ты говорила, что мой, но бабушка Рейчел говорит, что не совсем. Я помню, когда Джордж приехал к нам жить, ты обещала, что он будет со мной играть, но я его не люблю.

От ужаса Эви съежилась на сиденье. Она и не предполагала, что ее мать выдаст ребенку тайну. К счастью, они были одни в купе. Она обняла сына.

– Бабушка ошиблась, Джонни. Джордж теперь твой братик. Он всегда будет жить с нами, дорогой. Почему он тебе не нравится?

– Потому что папа любит его намного больше, чем меня. – Уголки рта у него опустились.

Эви вздохнула.

– Тебе так кажется, потому что Джордж младше. Младшие братья и сестры всегда получают больше внимания, но обычно из-за того, что они более капризные. Вот увидишь, когда Джордж подрастет, папа будет любить вас обоих одинаково.

Возвращение на ферму Бокс-Вуд оказалось для Эви мучением, и она заметила, что Джонни тоже расстроился. Зря она взяла сына с собой. Это ее дом. Даунс у нее в крови. В Хэмпстеде ей, может быть, жилось во многом лучше, но она чувствовала себя там словно в гостях. Эви ничего не сказала матери по поводу ее откровенности с Джонни; она вообще сомневалась, что Рейчел станет ее слушать. Мать превратилась в собственную тень, осунулась, побледнела до серости в лице и непрерывно говорила о Ральфе, убежденная, что сообщение о его смерти ошибочно и однажды он вернется на ферму и займется хозяйством. Она обещала остаться в Бокс-Вуде навсегда, чтобы встретить сына, сколько бы ни пришлось ждать.

– Но, мама, – возразила Эви, когда скорбящие разошлись с поминок и они с матерью убирали со стола в гостиной, которым в прошлом редко пользовались, – ты не сумеешь одна вести дела на ферме.

– Теперь это твоя ферма. Папа оставил ее на попечение вам с Ральфом, – ответила Рейчел. На лице у нее выделялись полоски от слез, прочертивших дорожки на слое пудры. – Он велел нанять для тебя управляющего, чтобы, когда ты придешь в чувство и оставишь этого ужасного человека, могла вернуться и взять хозяйство в свои руки. Пожалуйста, дорогая, возвращайся домой. – Глаза у нее снова наполнились слезами.

Эви, конечно, не могла вернуться. Поначалу она почти с восторгом думала о том, чтобы остаться здесь, отменить такси на станцию, позвонить Эдди и сообщить ему, что она уходит от него навсегда. Отец умер, и у Эдди больше нет власти над ним. Но потом она вспомнила про Джорджа. Хотя внешне он был точной копией Эдди, в остальных отношениях нисколько на него не походил. Это был нежный, чувствительный ребенок, который легко обижался на отцовские окрики, прятался от Эдди по углам и повсюду ходил за Эви, глядя на нее с обожанием. Как его бросить? Эви со вздохом поцеловала мать и пообещала, что подыщет для фермы управляющего через местного агента, а сама приедет на лето.

Как бы то ни было, поначалу семья устроилась в Хэмпстеде относительно благополучно. Мальчики пошли в школу неподалеку, а Эви нарисовала серию работ с изображением лесопарка, которые были выставлены и получили большое одобрение. Неприятности начались после третьей выгодно проданной картины.

– Это мои деньги, Эдди, я имею право их получить. – Художница нашла на столе чековую книжку.

Муж выхватил у нее счета, бросил в ящик стола и запер на замок.

– К тебе это не имеет никакого отношения.

– Имеет. Там ясно сказано, что продана моя картина с изображением дома Китса. – Эви сжала кулаки. – Хватит наживаться на моем труде. Ты прикарманиваешь мои деньги много лет, Эдди, и этому надо положить конец.

Он засмеялся.

– Вот уж вряд ли. Чтобы ты знала, все доходы от своих полотен ты передала мне как агенту. У меня есть документ, если ты мне не веришь. Твоя работа, милочка, – писать для меня картины. Взамен я даю тебе крышу над головой, кормлю тебя и забочусь о твоем отродье.

Она побелела.

– Когда это я подписала такую бумагу?

– Двадцатого сентября сорокового года, в тот день, когда получила первое задание от Комитета военных художников.

– Но я подписывала договор с официальной организацией. – Художница в ужасе смотрела на мужа.

– Если хорошо вспомнишь, ты подписала два документа и от радости ни один не прочла.

– Мне было всего девятнадцать лет.

– Думаю, ты обнаружишь, что это достаточно сознательный возраст. – Он подошел к камину и взял лежавшую там трубку. – У нас хороший дом, Эви, и два сына. Не раскачивай лодку. – Он вынул из кармана бумажник, достал из пачки денег две пятидесятифунтовые банкноты и вручил их жене: – Вот. Купи себе что-нибудь красивое. Ты права: ты усердно работала и заслуживаешь награды.

Едва сдерживая ярость, Эви выхватила купюры, разорвала их пополам и, бросив к ногам Эдди, вылетела из комнаты.

Вторник, 17 сентября, раннее утро

На дне последней отсыревшей коробки, которую она привезла из Роузбэнка, Люси обнаружила еще одну записную книжку. Когда исследовательница нетерпеливо высвободила ее из-под бумаг с пятнами плесени и осторожно открыла, это оказался еще один дневник. Почерк Эви был убористым, менее размашистым, чем раньше, но раскрывал поразительные подробности ее ежедневной жизни с двумя сыновьями на протяжении нескольких месяцев. А дальше Люси ждал сюрприз.

Июль 1953 года

– Эви! – пронзительно кричала мать в телефонную трубку. – Ты меня слышишь? Знаешь, я видела Ральфа!

Эви так и села, сердце ушло в пятки.

– Мама...

– Молчи, и так знаю, что ты скажешь. Но я действительно его видела. Я шла по двору, а он пролетел у меня над головой. Я стояла и смотрела в небо. Уверена, что это был самолет Ральфа. Я ему помахала... – Она помолчала. – Думаешь, там был кто-то другой, да?

– Мама, ты сама прекрасно понимаешь: это не мог быть Ральф. – Эви пыталась не повышать голоса.

По крайней мере, на сей раз речь шла про самолет. В прошлый раз Рейчел позвонила посреди ночи, потому что ей померещилось, будто она увидела сына на кухне. «Он стоял там и смотрел прямо на меня, Эви, и улыбался своей чудесной улыбкой. Протянул руку и потом...» – тут она разразилась слезами.

– Мама, хочешь, я приеду тебя навестить? Впереди длинные выходные. Я могу привезти мальчиков на несколько дней. Тебе ведь нравится, когда они приезжают, правда?

Она подождала неизбежной неуверенной паузы и обычной отговорки, затем Рейчел, как всегда, попросила:

– Не надо привозить Джорджа, дорогая. Это не его дом, ему здесь плохо.

– Он любит ферму, мама, и тебе это известно.

Обычно, если Эви проявляла настойчивость, ей удавалось добиться своего. Мать делала попытки настоять, но Эви отказывалась ехать без мальчика, которого считала своим младшим сыном. Она всегда относилась к нему как к своему ребенку, любила его самоотверженно и безусловно, не меньше, чем Джонни. Конечно, брать малыша с собой на ферму было рискованно: мать могла рассказать Джорджу, что он приемный, но пока обходилось без этого, и мальчики, приезжая в Бокс-Вуд, обычно бегали во дворе и почти не показывались в доме. Рейчел не делала между ними различия, беспрерывно пекла для внуков кексы и печенье и, как предполагала Эви, забывала о своих сомнениях от радости, что дом снова полнится жизнью.

Как и ожидала Эвелин, Эдди не проявлял ни малейшего интереса к тому, куда они ездят и сколько отсутствуют. У Эви теперь была своя машина, «форд-попьюлар» – единственная модель, которую она смогла себе позволить. Эдди нехотя выделил супруге крошечную сумму, отпустив едкое замечание по поводу женщин за рулем, но в целом возражений не имел, так что Эви помалкивала и наслаждалась обретенной свободой.

Одним прекрасным утром она собрала чемоданы, посадила обоих сыновей на заднее сиденье и укатила из города. Кроме одежды, она тайком прихватила набор красок и альбомы с эскизами. Ее старый мольберт все еще стоял на чердаке фермы в прежней мастерской. Там, в месте, которое она все еще считала родным домом, она могла рисовать в свое удовольствие и прятать от Эдди те картины, которые того стоили. Или продавать их. Когда после войны художница наконец познакомилась с Дэвидом Фуллером, они стали хорошими друзьями. Торговец без слов понял, что сделки, которые он заключает с Эвелин, никого не касаются. Эви обожала Дэвида, его жену и их галерею и всегда навещала пожилую пару, когда приезжала на ферму Бокс-Вуд. Супруги угощали ее кексом и сплетнями из Чичестера, а при прощании Дэвид иногда, подмигивая, совал ей конверт и тепло обнимал. Эти поездки приносили Эви больше денег, чем она мечтала, и этот капитал принадлежал только ей.

Мальчики, бегая по полям, покрывались загаром и укрепляли здоровье. Здесь, в Суссексе, они ладили лучше всего, поскольку тут не было Эдди, который настраивал детей друг против друга. Джонни забывал, что он старший, забывал о неприязни к младшему брату и, кажется, наслаждался его компанией. Они одалживали у соседей Рейчел пони и, привязав к седлам корзины для пикника, ехали гулять по Даунсу, оставив Эви рисовать и разговаривать с матерью один на один.

Рейчел вся высохла. Время от времени ее дикий плач и лихорадочное возбуждение ужасали Эви, но мальчики воспринимали перемены настроения бабушки спокойно, ведь такой они ее и знали.

Однажды в сырой августовский день сосед повез Джонни и Джорджа в парк аттракционов в соседнюю деревню, а Эви, с удовольствием отдавшись работе, рисовала в мастерской тревожное грозовое небо, похожее на то, какое видела за окном. На ней были хлопковая рубашка и широкие брюки, в волосах, теперь коротких и кудрявых, выделялись яркие синие пряди, отодвинутые со лба испачканными краской пальцами. Художница отошла от мольберта, чтобы оценить свою работу, и вдруг услышала снизу материнский крик. Уронив кисть, Эви ринулась к двери.

– Ральф, Ральф, пожалуйста, подожди! – летел на чердак голос Рейчел, когда Эви мчалась по лестнице. – Мой дорогой, подожди меня.

– Мама? – Эви вбежала в кухню. – Что с тобой?

– Он снова приходил. – Рейчел стояла у стола, слезы текли у нее по щекам. – Ах, Эви, почему он не хочет задержаться и поговорить со мной?

Эви обняла мать, поразившись, как та похудела.

– Не знаю, – прошептала она.

– Сын хочет мне что-то сказать. Я чувствую, как он несчастен. Он не может обрести покой. – Рейчел подняла на Эви переполненные слезами глаза.

Эви вздохнула.

– Нужно смириться, мама. Следует его отпустить.

– Но в том-то все и дело! – Рейчел сердито высвободилась. – Как ты не понимаешь? Ральф не может уйти, пока не расскажет нам, почему так несчастен! – И она выскочила из кухни.

Эви долго стояла задумавшись и наконец повернулась к двери. Ральф стоял около стола и смотрел прямо на сестру.

Люси еще раз перечитала отрывок, отложила дневник и уставилась в стену. Значит, Ральф навещал ферму Бокс-Вуд уже тогда.

Вторник, 17 сентября, до полудня

Люси увлеченно проработала еще пару часов, как вдруг в дверь позвонили. Она оторвалась от экрана и прислушалась. Хью и Мэгги уехали рано и вряд ли уже вернулись. Звонок повторился. Люси отодвинула стул и встала.

На крыльце спиной к двери стоял Майк, глядя на верхушку дерева. Люси подмывало захлопнуть дверь, пока он не повернулся, но было уже поздно: он обратил к ней изумленное лицо.

– Я думал, ты уже вернулась в галерею.

– Жаль, что разочаровала тебя.

– Нет-нет, Люси, прости, прозвучало неудачно. Я надеялся тебя увидеть, но хотел посоветоваться с Хью и Мэгги, как лучше это сделать. Теперь ты застала меня врасплох. – Он нервно ей улыбнулся. – Я должен извиниться перед тобой. Я виноват.

Она удивилась.

– Нет, это моя вина. Я тебе не доверяла, и это непростительно.

– Можем начать все сначала?

Люси улыбнулась.

– Я бы очень этого хотела.

– Хорошо. Потому что, если я вернусь домой не помирившись с тобой, Долли меня убьет. Она заявила, что я хреново разбираюсь в людях, из чего проистекает и следующая моя проблема: Шарлотта.

– Ты ей веришь?

Они прогуливались по саду под мягким осенним солнцем, и Майк рассказывал Люси про последние угрозы Шарлотты.

– Если честно, то да. Долли помнит дипломат. Она решила, что я отдал его тебе, а я его даже не видел. Меня беспокоит, что он находился в спальне, – значит, там лежали особенно ценные бумаги. Ума не приложу, как Кристофер их проморгал.

– И там могут найтись документы, содержащие сведения о более поздних годах. Я в целом обрисовала жизнь Эви до того времени, когда они с Эдди переехали в Лондон. Джордж кое-что мне рассказал, но остается большой пробел. От того периода сохранилось очень мало картин. Куда же они делись? Какие-то работы она продала через Дэвида Фуллера, то есть произведения разошлись по частным коллекциям, но вот что интересно: перестала ли Эви рисовать совсем, когда поселилась в Лондоне? По нескольким письмам я сделала вывод, что Эви не хотела уезжать из Суссекса. Даунс служил ей вдохновением. А если у нее были скандалы с Эдди из-за его нежелания выдавать ей деньги, возможно, она объявила забастовку.

– Она всегда была известна как художница Суссекса, тут ты права, – задумчиво произнес Майк, – хотя рисовала и Хэмпстед, когда они там жили.

Возникла неловкая пауза.

– Кстати, Ханна уехала домой, – обронила Люси после того, как молчание стало мучительным. – Оказывается, она сбежала от родителей, потому что столкнулась на чердаке с призраком. Он появился возле картин Эви, которые Кристофер забрал из дома отца, и, Майк, девочка узнала привидение. У твоей матери в столовой висит портрет Эдди, и, говорят, Ханна испугалась до смерти, увидев его. – Люси бросила взгляд через плечо на дом и понизила голос, словно их могли подслушать. – Она была в ужасе.

– То есть призрак – это Эдди? Мой дедушка? Я подумал о нем, когда ты упоминала о злом нраве духа. – Майк смущенно помолчал. – Но ты ведь говорила, что видела Ральфа.

– Да, – кивнула Люси, – но другой, свирепый призрак никогда не являлся мне воочию, я только чувствовала его присутствие и наблюдала плоды его гнева. И вот еще что: мне не удалось увидеть ни одной четкой фотографии Эдди. Есть довольно много старых снимков, но все они размытые. Я хочу посмотреть на портрет в доме твоей матери. Как ты думаешь, она не будет возражать? Это ведь работа Эви?

– Не знаю. Если честно, я не помню такой картины. – Майкл немного подумал. – Может, поедем и посмотрим?

– Прямо сейчас?

– Если ты не против. Пора разобраться до конца, Люси. Меня достала эта история. – Он провел рукой по волосам. – Я никогда не встречал привидений в Роузбэнке. Во всяком случае, хотелось бы так думать. Хотя там очень сильно присутствие Эви. Однако она не призрак. Бабушка умерла мирно, насколько я знаю, но мне действительно иногда кажется, что она осталась охранять дом.

– Например, на тот случай, если в мастерской начнется пожар, – согласилась Люси. – Все ведь могло обернуться гораздо хуже.

Они сели в его машину, предупредив Джульетт о приезде по телефону. Встретив их на пороге, мать Майка бросила быстрый взгляд на обоих, словно желая убедиться, что они не собираются поубивать друг друга, и ни словом не напомнила о недавней ссоре в ее доме. Она проводила сына и Люси в гостиную.

– Кристофер приехал и забрал Ханну, – бросила она через плечо. – Я позвонила им, как только поняла, что девочка не сообщила родителям, где она.

– Надеюсь, отец не очень разозлился на девочку, – поежившись, произнесла Люси.

– Нет. На удивление, нет.

– Вы показали ему портрет?

Джульетт кивнула.

– Кристофер был потрясен произошедшим. Внезапное исчезновение Ханны его ошеломило. Он некоторое время рассматривал деда, бледный как смерть, с поджатыми губами, но ничего не сказал. Просто повернулся и вышел из комнаты.

– И ты ничего не спросила? – удивился Майк.

– Не забывай, что тут была Ханна, – оправдываясь, ответила Джульетт. – Я не хотела расстраивать ее еще больше.

– Можно мне увидеть картину? – попросила Люси.

Джульетт без разговоров повела их по коридору и, открыв дверь в столовую, отступила, пропуская гостей в комнату. Сама она с ними не пошла. Люси и Майк стояли бок о бок, разглядывая небольшой портрет, примерно тридцать на двадцать сантиметров, – карандаш, чернила и сепия.

– Это работа Эви, – сразу заключила Люси. – Узнаю ее стиль.

Майк подошел и, сняв портрет со стены, поднес к окну.

– И сходство отменное. Я помню деда. Мне было лет тринадцать, когда он умер.

– Что ты о нем знаешь?

– Будешь записывать?

Люси отпрянула, пораженная резкостью его тона.

– Наверно, надо, – как можно мягче произнесла она. – Это ведь часть жизни Эви.

– Прости. – Майк положил портрет на стол и, передернувшись, вытер руки о заднюю часть брюк. – Кажется, Эдди не особенно жаловал детей. Я его избегал. Мы почти не видели деда, потому что они с Эви развелись задолго до моего рождения, но он пару раз приезжал в Роузбэнк, когда мы были там, наверно, на какие-то семейные праздники. – Майк подумал и покачал головой. – Звучит неправдоподобно, да? Не знаю, хотя... – Он снова замолчал. – Мне вспоминается, как однажды разразился скандал. Они с бабушкой кричали друг на друга. Эдди рвался в ее мастерскую, а она его не пускала. – Майк поднял взгляд. – Он хотел посмотреть на ее картины, но она отказала. Они так орали, что мама меня увела. Помню, мы не возвращались, пока дедушкина машина не исчезла. Он ездил на огромном «мерседесе», который меня завораживал. Я все надеялся покататься в нем, но, кажется, тогда в последний раз видел Эдди.

Майк и Люси посмотрели на лицо с портрета. Теперь уже передернуло Люси: глаза, казалось, следили за ней, даже когда она отошла от стола, – грозные, блестящие, грифельного цвета, всё видящие и всё знающие.

В это время у Майка зазвонил телефон. Он вынул его, взглянул на экран и отклонил звонок.

– Шарлотта, – объяснил он и взглянул на Люси. – Думаю, тебе не следует сейчас встречаться с ней один на один.

– Я вообще не собираюсь с ней встречаться, если это тебя утешит, – отрывисто ответила Люси.

– Вот и хорошо. – Майк со вздохом отвернулся от стола и направился к двери. – Но как же мне вернуть похищенный дипломат?

Они отправились в кухню, где Джульетт сварила кофе и поставила на стол тарелку с овсяным печеньем.

– Мне никогда не нравилась эта женщина, – лаконично сказала она. – Я, конечно, ничего тебе не говорила, Майк, но все же!

Ее сын удивленно засмеялся.

– Не похоже на тебя – держать свое мнение при себе.

– Не похоже. Но когда речь идет о чувствах сына, нужно быть тактичной. – Джульетт села за маленький столик у окна и оперлась на него локтями, поправив бренчащие браслеты.

Гости расположились напротив нее. Сад за окном был мутным от дождя.

– Что скажете о портрете? – сменила тему Джульетт.

Майк глянул на Люси и покачал головой.

– Папа что-нибудь о нем говорил?

– Нет. Как ты знаешь, он не очень ладил со своим отцом. Иногда мне казалось, что Эдди по-настоящему ненавидит старшего сына. Грустная история. Пока Джонни был жив, этот портрет не висел на стене. Я нашла его в коробке, когда переезжала сюда с Биллом. Заметила, что работа искусная, и догадалась, что она принадлежит кисти Эви.

– Помнишь тот случай, когда Эдди приехал в коттедж Роузбэнк и пытался попасть в мастерскую? – задумчиво спросил Майк. Он взял печенье и откусил от него.

Джульетт кивнула.

– Он время от времени звонил ей и запугивал, требуя, чтобы твоя бабушка отдавала ему все свои картины. Заявлял, что имеет на них право. Эви, конечно, отказывалась, и мне кажется, она не боялась бывшего мужа, но он ругал ее последними словами – так говорил мне Джонни. Сам же Эдди появился на моей памяти лишь один раз.

– Я очень хорошо помню тот день. Думаю, тогда я видел деда в последний раз, кроме... – Майк внезапно замолчал с выражением ужаса на лице. – Кроме его похорон. О господи! Эдди явился мне на собственных похоронах! Теперь я вспомнил! Мы сидели в первом ряду в церкви в Хэмпстеде. Эви настаивала на кремации, но Джордж и Кристофер хотели сначала устроить поминальную службу. Гроб стоял перед алтарем... Это, наверно, первые похороны, на которых я был? – Он взглянул на мать, ожидая подтверждения. – У меня мурашки ползли по спине, когда я думал о теле, лежащем совсем рядом, а потом я поднял глаза и увидел, что Эдди стоит в ногах гроба и смотрит прямо на нас с отцом. Сейчас я его ясно помню. Он саркастично улыбался и определенно видел нас, так что я похолодел от ужаса, но постеснялся толпы людей в церкви и не стал привлекать внимание. Народу пришло много, и ни ты, мама, ни бабушка ничего не заметили. Я помню, как подумал: дедушка не умер, в гробу никого нет, – а когда опять посмотрел туда, он как будто испарился. – Майк громко выдохнул. – О боже, он стал призраком уже тогда. Не знаю, догадался ли я. Скорее всего, нет. Потом мы поехали в крематорий, и там я деда, кажется, уже не видел – меня очень напугало зрелище исчезающего гроба, я представлял, как его охватывает огонь, а после церемонии мы поехали куда-то пить чай, и я обо всем забыл. – Он покачал головой. – Если подумать, я не верил в привидений, пока всего этого не случилось! Считал себя разумным человеком. – Он снова тряхнул головой и громко выдохнул. – А теперь... – Майк не закончил предложение.

Июль 1956 года

Эви оглядывала мастерскую. На мольберте стояла незаконченная работа – яркий эскиз, сделанный акриловой краской, с которой художница начала экспериментировать: церковь Христа с отражающимся от зеленого шпиля солнцем, Черч-роу, женщины в аляповатых летних платьях, некоторые с зонтиками от солнца. Она подошла к картине и оглянулась, осматривая мастерскую. Две или три картины, которые стояли лицом к стене, пропали. Убедившись в этом, Эви пошла искать мужа.

Он сидел за кухонным столом и, развернув перед собой «Таймс», допивал утренний кофе. Когда Эви вошла, он поднял на нее глаза, прищурился и, сложив газету, бросил на стол.

– Ну? Что еще?

– Где мои картины? Две с изображением пруда в Хэмпстеде и одна большая с выгулом собак. Они пропали.

– За них дали хорошую цену. Ты должна быть довольна.

Эви одолели ненависть и гнев, и она не сразу смогла говорить. Затем она произнесла:

– Они были не закончены, Эдди. Даже краска еще не встала.

– Я предупредил продавца. Он был не в обиде и обещал обращаться с полотнами аккуратно.

– И тебе не пришло в голову спросить у меня, хочу ли я их продавать?

Эдди демонстративно вздохнул.

– Мы уже столько раз об этом говорили. Твои картины принадлежат мне, и я буду решать, когда выставлять их на продажу, Эви. Писать их для меня – твоя работа. – Отодвинув стул, он встал, сложил очки и сунул в нагрудный карман.

Эви бесстрастно смотрела на него.

– Однажды, Эдди, я перестану рисовать.

– И тогда я вышвырну твоего сына на улицу. У меня ушла куча денег на обучение Джонни.

– Моих денег.

Он саркастически засмеялся.

– Хочешь оспорить это в суде? У меня есть контракт, в котором написано, что все твои работы передаются мне. И кроме того, ты моя жена.

Эви молча удалилась в мастерскую и закрыла за собой дверь. Схватив банку с красной плакатной краской, которую оставил на столе Джордж, рисовавший что-то для школы, художница бросила ее в стену. От удара крышка отлетела, и краска поползла по белой поверхности, как потеки загустевшей крови.

Глава 30

Среда, 18 сентября

В десять часов вечера Майк позвонил в дверь Шарлотте. Подождал несколько минут, позвонил снова и достал из кармана ключи; она явно забыла, что дала ему дубликаты, иначе потребовала бы их назад. Майк открыл входную дверь и заглянул в коридор. В квартире было тихо, свет не горел. Хозяйка, конечно, могла лечь спать пораньше, но казалось, что дома никого нет.

– Шарлотта! – осторожно позвал Майк. – Ты здесь?

Ответа не было.

– Шарлотта! – Майк вошел и, тихо закрыв за собой дверь, потянулся к выключателю.

Кровать в спальне была застелена. Стоя в дверях и осматриваясь, Майк заметил отсутствие косметики на туалетном столике, тонкий слой пыли на полках, слегка приоткрытые шкафы. Он подошел к ним и заглянул внутрь. Там лежала какая-то одежда, но большая часть вещей исчезла. В ванной то же самое: ни зубной щетки, ни кремов, одно только полотенце, сухое и несвежее. Где же Шарлотта? Майк перешел в гостиную и начал всерьез искать там дипломат, обшаривая каждый шкаф, изучая каждый угол, обследуя все возможные места, где его могли спрятать. Потом направился на кухню, стал открывать все дверцы сервантов и в глубине отсека для кастрюль наконец обнаружил маленький коричневый чемоданчик, накрытый полотенцем. Майк на мгновение замер, насторожился, но в квартире по-прежнему не слышалось ни звука. Достав дипломат, Марстон поставил его на стол и попытался открыть, но тот был заперт на ключ. Под ручкой между замками виднелись инициалы «Э. Л.» – Эвелин Лукас. Вероятно, у Шарлотты тоже не получилось открыть дипломат, и она, слава богу, не стала взламывать замки. Майк рассеянно смахнул полотенцем пыль с чемоданчика, поднял его и осторожно потряс. Содержимое переместилось из одного угла в другой. Дипломат был довольно тяжелым, так что, скорее всего, в нем хранилось много бумаг.

Со вздохом облегчения Майк в последний раз огляделся, недоумевая, куда подевалась хозяйка квартиры. Создавалось впечатление, что Шарлотта уже какое-то время здесь не живет. Возможно, она уехала к отцу: его квартира в Кенсингтоне всегда служила ей убежищем в грустные и тревожные дни или когда ей недоставало телевизионных реалити-шоу. По мнению Майка, вдовец боготворил дочь до неприличия. Стоило ей попросить о чем-то – и папа тут же исполнял любое желание. Ну, если Шарлотта сейчас там, удачи старику.

Майк выключил повсюду свет и пошел к выходу. Заперев дверь снаружи, он хотел было бросить ключи в почтовый ящик, но засомневался. Тогда Шарлотта узнает о его визите и о том, каким образом Майк попал в дом, а ему нужно было приготовить варианты уверток для ответа на телефонный звонок с упреками, который непременно последует, как только его бывшая подруга обнаружит пропажу дипломата. С хмурой улыбкой Майк сбежал по лестнице и вышел на улицу, где быстро скрылся за углом. Только пройдя несколько кварталов, он поймал такси и сразу же позвонил Люси.

– Дипломат у меня. Шарлотты не было дома, так что я вошел и разыскал чемоданчик.

– Что внутри? – с интересом спросила Люси.

– Он закрыт на ключ.

– А где же навыки бойскаута? Ты наверняка умеешь вскрывать замки.

Майк засмеялся.

– Подожду до дома. А может, оставлю до выходных, пока ты не придешь. Можем сделать это вместе.

Люси, похоже, колебалась, но потом ответила:

– Было бы здорово. Я с удовольствием. – Однако в голосе у нее звучали осторожные нотки.

Насколько знал Майк, Люси не появлялась в Роузбэнке с тех пор, как неделю назад они виделись в Брайтоне. Она уверяла, что у нее много материала для работы и сейчас нет необходимости приезжать в коттедж, но Майк подозревал, что, несмотря на недавнее сближение, он умудрился отпугнуть Люси. Он, прищурившись, смотрел в окно такси, которое уже почти добралось до Блумсбери.

Доехав до дома, Майк взял дипломат под мышку, заплатил водителю и вышел на тротуар. Только поднявшись на крыльцо, он заметил, что в его квартире горит свет и кто-то стоит у окна, глядя на улицу.

Июнь 1957 года

Мастерскую Эви в Хэмпстеде ограбили. Художница стояла в дверях и ошеломленно оглядывала опустошенную комнату. Стены оголились, мольберт, на котором размещалась почти законченная картина с изображением церкви, был придвинут к стене, а подрамник с полотном исчез. Пропали также альбомы с зарисовками и записные книжки, а на столе, где они лежали, остались только несколько лотков с красками, мелками и чернилами.

Дом был пуст: Эдди и мальчики уехали. Ошеломленная, Эви спустилась на первый этаж. В других комнатах все выглядело как обычно, чисто и опрятно, благодаря стараниям новой домработницы, которую Эви ни разу не видела. Прислуга в семье не задерживалась: Эдди платил гроши и не проявлял особенной благодарности за тяжелый труд. Одна за другой женщины уходили, снова оставляя Эви одну в огромном доме.

Художница медленно бродила из комнаты в комнату. Только спальня мальчиков радовала глаз: яркая, с разбросанными повсюду вещами. Эви с несчастным видом села на кровать Джонни и стала думать, как поступить. Мастерская – единственное помещение в доме, которое бесспорно принадлежало только ей, – больше не была безопасным местом. Эдди забрал не только законченные полотна, но также вынул из ящика стола личные записки, зарисовки, сами мысли Эви. Он отобрал у нее последние остатки личной жизни – содержимое головы и сердца. Одно утешало: картины, которые она нарисовала на ферме Бокс-Вуд, надежно хранятся в старой мастерской, куда Эдди не дотянуться.

Когда он вернулся, Эви начала готовить ужин и невольно заметила, как муж следит за ней напряженным взглядом. Видимо, он ждал вспышки гнева. Но художница заговорила, только отправив мальчиков в их комнаты.

– Я от тебя ухожу, Эдди.

Он оторопел, потом разразился смехом.

– Это вряд ли.

– Ты не сможешь меня остановить.

– Я смогу помешать тебе забрать сына.

– Джонни – не твой сын.

– А он об этом знает? Вообще кто-нибудь знает? – Эдди вынул из кармана кисет. – Посмотри правде в глаза, Эви: тебе некуда идти. Предлагаю тебе, вместо того чтобы бросаться напрасными угрозами, пойти наверх и заняться рисованием. У тебя плачевно низкая производительность труда.

Тем же вечером на ферме Бокс-Вуд Рейчел медленно поднялась по лестнице в мастерскую Эви и остановилась на пороге, оглядываясь вокруг. Эта комната единственная во всем пустом доме казалась теплой и уютной. Эви оставила несколько своих работ, неровным рядом развесив их на чердачных балках: два портрета Джонни, который теперь очень вырос, зарисовка его симпатичного отца, портрет двух мальчиков вместе и несколько эскизов лица Джорджа. Рейчел внимательно рассматривала наброски. Она знала, что Эви полюбила чужого ребенка, и видела подтверждение этому в каждом мазке кисти и в каждой карандашной линии. Мальчик не особенно похож на отца, заметила Рейчел; видимо, пошел в мать. Она, конечно, была красивой, иначе Эдди и не взглянул бы на нее.

Рейчел медленно ходила по мастерской, водя пальцами по столу, глядя в высокие окна на Даунс, где от закатного света на поля опустились бархатные темно-зеленые тени. Прошло много времени, прежде чем она медленно спустилась по лестнице и, как делала каждый вечер, направилась в комнату Ральфа. Когда они все жили вместе, Эви хотела отдать эту спальню Джонни, но Рейчел не согласилась. Комната оставалась такой же, как в тот день, когда сын покинул ее в последний раз, – любопытным сочетанием мальчишеского приюта и уединенного уголка молодого мужчины. Здесь Рейчел чувствовала себя ближе к сыну, чем где бы то ни было в доме. Она села на кровать и погладила постель.

– Ты здесь, Рейфи?

Она вздрогнула – грудь снова стиснуло болью. Рейчел удавалось скрывать свой недуг от дочери. Зачем ее беспокоить? Врач сказал, виновато сердце, и если однажды Рейчел упадет замертво, как Дадли, так тому и быть. Тогда она наконец встретится с Ральфом.

Женщина улыбнулась, когда его образ появился перед ней.

– Я знала, что ты придешь, – прошептала она.

Сын смотрел на нее с выражением сочувствия на лице.

– Куда ты положила письмо? – безмолвно произнес Ральф.

Он уже спрашивал мать об этом, но она не знала, о чем идет речь.

– Письмо для Эви. Кольцо.

Говорить ему было трудно, но на этот раз Рейчел отлично его поняла.

– Какое кольцо?

– Кольцо Тони. Для Эви. Куда ты его положила?

Она устало покачала головой:

– Я не знаю ни о каком кольце, Рейфи.

Но он уже исчез.

Рейчел легла на его подушку и вздохнула. Скоро пришел сон, а потом наступил очередной день, который надо было прожить.

Среда, 18 сентября

В дверь позвонили второй раз, и Кристофер со вздохом пошел открывать. На пороге он нос к носу столкнулся с двумя неизвестными, которые показывали ему удостоверения личности.

– Кристофер Марстон? – спросил старший со зловещими нотками в голосе. – Я детектив-инспектор Палмен, а это детектив сержант Уэллс. Можно с вами побеседовать?

Кристофер перевел холодный взгляд с одного на другого.

– Это по поводу моего отца?

– Нет, сэр. По другому делу. – Инспектор Палмен сделал шаг вперед, и Кристофер невольно отступил.

С громким вздохом он повернулся и повел полицейских в гостиную.

– Чем могу помочь вам, господа?

Полицейские быстро осмотрелись, затем Билл Палмен улыбнулся:

– Можно сесть, сэр?

– Прошу вас. – Заметив, как гости переглянулись, Кристофер постарался, чтобы приглашение прозвучало любезно. Сам он присел на край кресла напротив них. – Вы мне так и не сказали, по какому вы вопросу.

– Полагаю, вы знаете профессора Дэвида Соломона, – после очередной паузы спросил сержант.

Кристофер беспокойно нахмурился.

– Знаю.

– И он один из признанных специалистов по творчеству вашей бабушки Эвелин Лукас?

– Да. Послушайте, вы сказали, это не по поводу моего отца...

– Всему свое время, сэр, если не возражаете. – Билл Палмен чуть подался вперед. – Хорошо ли вы знаете Ли Понтинга?

Кристофер в растерянности уставился на него.

– Совсем не знаю. Никогда о таком не слышал.

Мужчины напротив него снова переглянулись.

– Уверены, сэр? Подумайте хорошенько.

Кристофер поколебался.

– Нет, я никогда не встречал человека с таким именем.

Палмен откинулся назад и сложил руки на груди.

– Мы с коллегой расследуем аварию, произошедшую в марте. Некая машина столкнула другую с неогороженной дороги между вашей деревней и Чичестером и скрылась с места происшествия. В этой аварии погиб мистер Лоренс Стэндиш. – Он помолчал, не отводя взгляда от лица Кристофера. – Мы идентифицировали автомобиль виновника несчастного случая: он принадлежит Ли Понтингу. При аресте он сообщил нам массу интересной информации.

Кристофера прошиб озноб, и живот скрутило от страха. Он резко встал.

– Вы меня в чем-то обвиняете, инспектор? Стоит ли мне позвонить своему юристу?

– Я ни в чем вас не обвиняю, мистер Марстон. Пока. – Билл Палмен улыбнулся. – Понтинга нельзя назвать надежным свидетелем, но он выдвинул против вас, скажем так, любопытные и весьма специфические обвинения. Он утверждает, будто мистер Стэндиш направлялся на встречу с профессором Соломоном с ценной картиной на заднем сиденье. По словам Понтинга, вы заплатили ему через посредника за то, чтобы картина не доехала до профессора. Он не утверждает, что вы заказали убийство Лоренса Стэндиша, говорит только, что авария произошла по чистой случайности. Он якобы пытался заставить машину остановиться, чтобы забрать картину и избавиться от нее. Картина принадлежала кисти вашей бабушки, Эвелин Лукас.

Последовала долгая тишина. Кристофер собирался что-то сказать, но тут инспектор продолжил:

– Вы сочли, что я пришел по поводу вашего отца, мистер Марстон. Хотя мы в полиции и не сведущи в искусстве, нам представляется, что недавняя насильственная смерть Джорджа Марстона не может быть совпадением, поскольку еще одна картина вашей бабушки была испорчена, после чего вы забрали полотна из лондонского дома.

Он подождал, склонив голову набок. Кристофер выровнял дыхание.

– Вы идете по ложному следу, инспектор. Все это полнейшая чушь! Я не понимаю... – У него перехватило горло. – Во-первых, смерть отца не была насильственной. У него случился сердечный приступ... – Он внезапно остановился, поскольку полицейский с сомнением прищурился.

– Вскрытие выявило определенные отклонения от нормы, мистер Марстон. Боюсь, смерть вашего отца в настоящий момент рассматривается как подозрительная.

Кристофер упрямо замотал головой.

– Нет, не может быть. Никто не хотел навредить отцу. Никто. Если только... – У него возникла новая идея. – Вы опрашивали Люси Стэндиш? Она в тот день встречалась с ним. У нее есть все основания злиться на нашу семью.

– В самом деле? И почему же? – Сержант смотрел ему в глаза. – Потому что она думает, будто вы убили ее мужа?

– Нет! Нет, я не хотел! – Кристофер переводил отчаянный взгляд с одного полицейского на другого. – Это все полная чепуха. Как вы смеете предполагать, будто я имею отношение к аварии?

Палмен медленно встал, и коллега последовал его примеру.

– Мы ничего не предполагаем, только опираемся на рассказ водителя машины, убившей Стэндиша, сэр, – заметил инспектор. – Уверен, у вас есть алиби на вечер смерти вашего отца, и не сомневаюсь, что нам будет очень трудно доказать ваше знакомство с Понтингом, но мы будем раскручивать обе ниточки. Сейчас мы уходим, но должен вас предупредить: вскоре нам, возможно, снова придется с вами побеседовать. Всего доброго, сэр. – Последнее слово прозвучало подчеркнуто угрожающим тоном.

Стоя в дверях, Кристофер провожал взглядом полицейских, которые сели в машину и исчезли в конце гравийной подъездной дорожки.

Через несколько минут Марстон вернулся в пустой тихий дом, закрыл дверь и, нервно взглянув в сторону лестницы, пошел налить себе большой стакан виски.

Среда, 18 сентября, поздний вечер

Спрятав изобличающий его дипломат в темный угол прихожей, Майк тихо открыл дверь в гостиную. Лампа на столе горела, и Шарлотта стояла спиной к камину, сложив руки на груди и поджидая хозяина дома. Тот с изумлением уставился на бывшую подругу: волосы взлохмачены, лицо без макияжа, джинсы и рубашка неглаженые.

– Ты поздно, – сказала она.

– Я не ждал гостей, – спокойным голосом ответил Майк.

– Где ты был?

– Вряд ли тебя это касается. – Он подошел к стеллажу и зажег другую лампу. – Шарлотта, пожалуйста, уже действительно поздно, и я устал. Не вижу смысла снова повторять одно и то же. – Он видел, что у нее дрожат руки.

– Ты любишь меня, Майк, – произнесла она.

Он вздохнул.

– Нет, Шарлотта, не люблю. Мы с тобой приятно провели время, но в итоге ничего не вышло. Такое бывает.

– Ты говорил, что мы поженимся.

– Нет! – Голос у него стал жестким. – Нет, никогда я такого не говорил. И даже не думал о женитьбе, Шарлотта. Извини. Я не готов ни на ком жениться.

– Кроме Люси Стэндиш.

Он в отчаянии замотал головой.

– Я не знаю, как тебе в голову влезла эта идея. У меня нет намерения жениться на Люси, или закрутить с ней роман, или вступить в какие-то другие отношения – и ты бы сама это поняла, если бы дала себе труд хоть немного подумать. Шарлотта, давай разойдемся мирно, пожалуйста, ради нас обоих. Ты чудесная женщина и найдешь подходящего жениха. Честно, я не из тех, кто женится.

– Неправда, – сквозь слезы проговорила она.

– Правда. Я не хочу создавать семью. А теперь, прошу тебя, поезжай домой.

– Я купила для твоего дома некоторые вещи. Мне хотелось создать для тебя уют.

– Ну о чем ты говоришь, Шарлотта! Ты пыталась спалить коттедж! – Майк наконец потерял терпение. – Уходи. Немедленно.

Шарлотта жалко улыбнулась.

– Я могу спалить этот дом.

– Да, а я могу позвонить в полицию. Отдай мне ключи, пожалуйста. Откуда они вообще у тебя? Кажется, я их забрал.

Она внезапно села на подлокотник кресла.

– Я сделала дубликаты. Много дубликатов.

– Чудесно. Значит, придется сменить замки. Пожалуйста, уходи, Шарлотта.

– А у тебя остался мой ключ.

Майк почувствовал укол вины.

– Да, действительно, и я собирался отправить его тебе по почте. – Ему хватило ума не вынимать ключ из кармана. – Я найду его, а потом прошу тебя уйти. – Он подошел к столу и выдвинул один из ящиков.

– Там его нет. Я смотрела. – Шарлотта задрожала.

Майк торопливо оглядел стол.

– Ты что-нибудь взяла?

– С чего бы?

«С того, что ты хитрая стерва и манипуляторша». Ему удалось остановить себя и неопределенно заметить:

– Да, в самом деле.

Она, пошатываясь, встала.

– Я могу позвонить в полицию, сказать, что ты меня домогаешься, удерживаешь против воли.

Майк засмеялся.

– Вряд ли они в это поверят, когда я встану на колени и буду умолять их забрать тебя отсюда.

Ему показалось, что Шарлотта сейчас ударит его, но она либо не собиралась, либо передумала.

– Я ухожу, но не забудь: мне известно, где живет Люси. Тебе никогда не быть с ней, Майк, уж я позабочусь. – Она немного постояла неподвижно, не отрывая взгляда от лица бывшего любовника, словно запоминала каждую черточку, затем вышла из комнаты.

Некоторое время Майк был не в состоянии двигаться, ошеломленный не только словами Шарлотты, но и выражением лица, потом пошел следом за ней. К его облегчению, дипломата гостья не заметила. Она открыла дверь и вышла, оглядывая улицу в обе стороны.

– Поймать тебе такси? – предложил Майк.

Она сердито взглянула на него.

– Лучше пройдусь.

– Уже поздно, Шарлотта, нужно соблюдать осторожность.

– Зачем? – Она резко повернулась к нему. – Если меня пришибут, тебе же легче: не буду больше тебе докучать. Но в жизни все не так просто, Майкл. Я никогда от тебя не отстану. Никогда. – И она ушла, не оглядываясь.

Майк стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Когда Шарлотта скрылась за поворотом, он зашел в квартиру и запер дверь на ночь. Но, даже задвинув засов, не почувствовал себя в безопасности.

Среда, 18 сентября, поздно ночью

Кристофер укладывал в машину самые маленькие картины, которые легко было перевезти, бережно укутав их одеялами. Полотна он прятал в шкафу одной из задних комнат, где любопытная дочь не могла их обнаружить. Фрэнсис звонила из Шотландии сообщить, что они прибыли благополучно и она пока останется там. Кристофер не спорил. К черту школу. Даже если дети вообще не вернутся, ничего страшного. Пусть бабушка с дедушкой что-нибудь организуют для внуков в Шотландии. Кристоферу нравилось иметь весь дом в своем распоряжении. По крайней мере, так было, пока не появились проклятые полицейские с новостями по поводу Ли Понтинга. Марстон знать не знал этого человека, и поначалу он совершенно растерялся, пока полицейские не упомянули Лоренса Стэндиша и автокатастрофу. Идиотскую, бредовую автокатастрофу. При мысли о случившемся у Кристофера дрожали руки. Мужик умер, черт возьми, а дурацкая картина ускользнула. И надо же было его подручному из всех криворуких, безмозглых кретинов выбрать именно этого. Кристофер втолкнул очередную картину в машину, и хлопья нежно-голубой краски посыпались на гравий. Тупица! Не картошку грузишь! Кристофер остановился, попытался успокоиться и осторожно закрыл дверцу машины.

На пассажирском сиденье было место еще для пары картин. Он взлетел по ступеням и пробежал по коридору. В комнате еще останется несколько крупных работ. Придется нанять фургон, чтобы переместить их, но, по крайней мере, большинство произведений он увезет из дома. Кристофер снял ячейку на охраняемом складе в Саутгемптоне. Там их никто не найдет.

Дверь позади него тихо закрылась от сквозняка, дующего из коридора первого этажа. Кристофер, весь на нервах, резко обернулся. У кровати стояла полупрозрачная фигура и смотрела на прислоненные к стене картины.

Кристофер оцепенел, волоски на руках встали дыбом. Поначалу он молчал, оглядывая мужской силуэт и стараясь взять в толк, что за явление видит. Ужас парализовал его.

– Какого черта? Что вы здесь делаете? – выдохнул он наконец почти шепотом. – Убирайтесь!

Фигура не пошевелилась. Призрак неотрывно смотрел на картину. Работа маслом называлась «Церковь Христа, Черч-роуд, Хэмпстед» и датировалась 1956 годом. Она была не закончена: в углу просвечивал набросок угольным карандашом, и небо оставалось недописанным.

Несколько секунд ничего не происходило, затем, исчезая, фигура повернулась к хозяину дома. Пустые глаза смотрели, казалось, прямо сквозь Кристофера, и он узнал угловатые черты своего деда, Эдди Марстона.

Четверг, 19 сентября

Когда Люси приехала, коттедж Роузбэнк был заперт. Вынув ключ, она сунула его в замочную скважину. Ключ не провернулся, и Люси, присмотревшись, увидела, что замок сменили. Сердце у нее упало. Она прошла по тропе под окнами и, свернув за угол, направилась по лужайке к мастерской. Здесь замок тоже был новым. Люси в нерешительности постояла перед дверью, затем развернулась и медленно пошла назад к дороге. Майк больше не хочет пускать ее? Снова передумал помогать в исследованиях? Она дошла уже до ворот, когда увидела маленькую фигуру, ковыляющую по направлению к ней по улице. Это была Долли.

– Входите! – Дойдя до крыльца, старушка совсем запыхалась. Она открыла дверь и первой вошла в дом.

Люси молча последовала за ней.

Долли неодобрительно огляделась.

– Вот посмотрите, что творится, когда я не слежу за порядком. Ну все равно, я справлюсь за пару минут. Давайте сначала сварю вам кофе. Вы еще не были в мастерской?

Люси растерянно взглянула на нее.

– Долли, все замки поменяли.

– Да-да, и правильно! Мне пришлось это сделать... – Долли внезапно замолчала. – Он что, ничего вам не сказал?

Люси помотала головой.

Домработница раздраженно вздохнула.

– Вот глупый мальчишка. Просто не верится. Эта дурочка Шарлотта Футынуты вломилась в его квартиру в Лондоне и угрожала сжечь и ее, и коттедж. Сказала, что сделала копии всех его ключей, поэтому мистер Майкл позвонил мне и попросил приехать и договориться о замене замков. Представляете? Что такое? Чему вы улыбаетесь?

Люси засмущалась.

– Я подумала, он хотел избавиться от меня.

Долли поразилась и немного помолчала.

– С чего бы ему так поступать?

– Потому что некоторое время назад он выразил пожелание, чтобы я больше не приходила.

Долли подошла к раковине и стала наливать воду в чайник. Поначалу она ничего не говорила, потом наконец повернулась к Люси.

– По-моему, – медленно проговорила она, – мистер Майкл вами очарован. Он ни за что вас не прогонит. – Домработница потянулась за кружками. – Вы знаете, что он приедет сегодня? – помолчав, спросила она.

– Нет. – Люси внутренне всполошилась.

– Он нашел в квартире нашей шантажистки дипломат Эви и хочет, чтобы вы присутствовали при его открытии.

Смятение Люси переросло в сдерживаемую радость.

– Конечно. Он мне говорил.

– Представляете, украл у нахалки похищенное! – Долли одобрительно сияла. – Ну вот, вы приехали, и он тоже скоро будет. Пейте кофе, а я пойду делать уборку. Мистер Майкл пришел бы в ужас, увидев, в каком состоянии коттедж. Плотник со своей дрелью всюду насорил опилками. – Она оставила Люси на кухне и ушла.

Меньше чем через десять минут дверь открылась, и внутрь заглянул Майк.

– Я звонил тебе в дом викария, но там никто не отвечает, а мобильный у тебя отключен. – Он подошел к Люси, чуть замялся и, к ее удивлению, поцеловал в щеку. – Я очень рад, что ты здесь. По словам Долли, ты решила, будто я поменял замки из-за тебя. Извини, что так вышло.

Она сдержала улыбку.

– Повинную голову меч не сечет.

– В самом деле. – Он неловко улыбнулся. – Но, как я уже говорил, дипломат у меня. Пойдем откроем его. Ключа наверняка нет, так что придется взламывать замки. Но сначала спрошу у Долли: если был ключ, она должна о нем знать.

Ключа не оказалось. Майк нашел отвертку и положил чемоданчик на стол. Люси с Долли наблюдали, как он ковыряется в замке инструментом, и всего через несколько мгновений крышка открылась.

Дипломат был полон бумаг и запечатанных конвертов.

1959 год

Адвокат провел Эви в свой кабинет в Чичестере и, выдвинув для нее стул, взглянул на посетительницу с искренним сочувствием. На Саут-стрит за окном шумел транспорт.

– Примите мои соболезнования в связи со смертью вашей матери. Я, разумеется, знал ваших родителей много лет, и наша фирма обслуживала семью Лукас на протяжении нескольких поколений. – Он улыбнулся.

Эви кивнула, борясь со слезами. Мать нашли лежащей на кровати Ральфа. Как сказали дочери, покойница выглядела совершенно умиротворенно, с полуулыбкой на губах. Врач объяснил случившееся сердечным приступом, а ведь он предупреждал Рейчел по поводу слабого сердца. Впрочем, Эви сомневалась, что причина смерти именно в этом. Возможно, мать просто решила наконец встретиться с Ральфом. По крайней мере, теперь страдания оставили Рейчел.

– По долгу службы я обязан зачитать вам завещание. – Адвокат помолчал. – Но уверен, что вы уже знаете его содержание. Ваш отец оставил ферму вам и вашему брату. – Он взглянул на Эви. – Покойному брату. Это значит, что после смерти матери все имущество переходит к вам. – Он снова помолчал. – Вы, полагаю, замужем?

Эви кивнула.

– А супруг с вами не пришел?

Эви отрицательно покачала головой:

– Не хочу, чтобы он знал о завещании. Я собираюсь продать ферму и получить деньги. – Она сдвинулась на край стула. – Должен быть способ скрыть от Эдди правду. Он не дает мне развода, а мне нужны деньги, чтобы уйти от него. Помогите мне купить дом там, где Эдди не сможет меня найти. Никогда.

Глава 31

20 сентября 1960 года

Джордж нагрянул только через четыре месяца после того, как Эви и Джонни поселились в Роузбэнке.

– Не оставляй меня с ним, мама, пожалуйста. – Мальчик, несмотря на свои пятнадцать лет, плакал. Он был в школьной форме и с одним только ранцем. – Я не понимаю, почему вы сбежали без меня.

Джордж был в школе, когда Эви наконец собралась с духом. Она сомневалась, что Эдди когда-нибудь успокоится, если она заберет с собой его сына. Из Хэмпстеда она не взяла ничего: все необходимое имелось в родительском доме. Ферму удалось продать быстро, и всего через месяц Эви перебралась в коттедж Роузбэнк. Часть оставшихся денег художница потратила на устройство мастерской, а остальное положила в банк. Впервые за целую вечность она чувствовала себя счастливой и в безопасности, по крайней мере до появления Джорджа. Эви невыразимо по нему скучала и мучилась от вины из-за того, что бросила его. Она писала ему в школу, и мальчик отвечал, умоляя разрешить приехать к ней. Отец, сообщал он, так злится, что не хочется идти домой. Совсем не хочется.

Однако можно было не сомневаться: если Джордж сбежит, Эдди последует за ним.

После нескольких месяцев вдали от мужа его бешенство и злоба потрясли Эви.

Толкнув входную дверь так, что она ударилась о стену, Эдди ворвался в гостиную с искаженным от презрения лицом. Джордж в ужасе взглянул на отца и убежал в сад.

Эви выпрямила спину.

– Как ты нас нашел?

– Даже не считаю нужным удостаивать этот вопрос ответом, – гаркнул он. – Я забираю Джорджа.

Эви сложила руки на груди. К собственному удивлению, после изначального испуга она обнаружила, что больше не боится его.

– Это Джорджу решать, – возразила она. – Если он хочет остаться, я готова заботиться о нем. А если ты будешь настаивать, мне придется предупредить сына, что я не смогу бороться за него в суде, поскольку не являюсь ему родной матерью. Ты ему об этом никогда не рассказывал, верно?

Эдди остолбенел. Он долго смотрел жене в глаза, затем сел на диван и бессильно откинулся на спинку, заметно лишившись запала.

– Это погубит мальчика.

– Именно. – Эви поджала губы.

– А Джонни? – Эдди удалось глумливо ухмыльнуться.

– Он в университете.

Марстон оживился.

– И кто платит за обучение?

– Считай, что платит мой отец, – тихо произнесла она, – оставив мне деньги по завещанию. Не беспокойся, Джонни никогда больше не будет у тебя на содержании, и я тоже. Теперь прошу тебя уйти.

И, к ее изумлению, Эдди ушел. Не сказав больше ни слова, он встал и удалился, не закрыв за собой дверь. Эви не сомневалась, что он вернется или по меньшей мере пришлет сообщение через адвоката, но, как ни странно, больше она о муже не слышала. Джордж благополучно устроился в коттедже, и Джонни, к еще большему удивлению Эви, не выразил возражений против того, чтобы младший брат делил с ним его маленькую спальню. Она поняла: хотя друзьями сыновья никогда не станут, пока они нашли общий язык, вероятно, на почве общей нелюбви к отцу. Эви перевела Джорджа в колледж Лэнсинг и, к собственной радости, в родной сельской местности Суссекса снова почувствовала страсть к творчеству.

Суббота, 21 сентября

– Значит, вот как она оказалась здесь. – Майк взглянул на Люси.

Они размышляли над записями Эви за 1960 год. Люси невероятно обрадовалась, когда в дипломате обнаружились еще три дневника, а также несколько конвертов и пакетов. В следующей записной книжке дневниковые заметки были не очень подробными и охватывали около десяти лет. Джонни получил в Оксфорде образование юриста и поступил стажером в контору в Чичестере, которая когда-то обслуживала родителей Эви. В университете юноша познакомился со студенткой Джульетт Фелпс, и вскоре после того, как он получил работу, они, к восторгу Эви, поженились. Джордж сдал экзамены за курс средней школы и отправился изучать искусство сначала во Флоренцию, затем в Рим. Коттедж, который несколько лет трещал по швам от присутствия двух юношей и их матери, стал одиноким приютом художницы, если не считать верной Долли. Каждая страница дневника дышала любовью к домработнице и невесткам. Джордж и Марджори сыграли свадьбу в Италии в 1967 году. Кристофер родился в 1972-м, а четыре года спустя в Чичестере появился на свет сын Джонни и Джульетт, Майкл.

– Вот история дошла и до нас с Кристофером, – произнес Майк, когда они дочитали книжку до конца.

– Но опять ни слова о картинах, – заметила Люси. – Эви только пишет, что у нее чудесная мастерская и достаточно времени и что она здесь счастлива. Почему же больше не упоминает о своих работах?

– Возможно, для этого у нее была отдельная записная книжка, как в более ранние годы? – Майк вынул из чемоданчика еще один дневник. Раскрыв его, он округлил глаза: – О боже. Посмотри.

Эдди снова появился в жизни Эвелин.

1989 год

Однажды в мартовский дождливый день Эви открыла дверь и увидела на пороге бывшего мужа. Волосы у художницы уже поседели, но кудри свободно спадали на плечи.

Эдди толкнул дверь и вошел.

– Где они?

– Кто? – Она была в доме одна, и приход Эдди застал ее врасплох.

– Картины. – Он схватил ее за запястье и осмотрел руку. – Вижу, что ты пишешь. Даже не пытайся отрицать. – Ее пальцы были испачканы красками, а блуза заляпана засохшими цветными пятнами. – Я встречал несколько твоих работ в галереях по всей стране.

– Вероятно, это те, что ты продал, – язвительно парировала Эви.

– Нет. Я помню каждую картину, которую продал. – Он прошел через комнату и открыл застекленные двери в сад. – Там, я так понимаю, твоя мастерская. – Не дожидаясь ответа, он зашагал под дождем по лужайке.

Дверь мастерской Эви не запирала, да и зачем. Теперь она в ужасе смотрела, как Марстон вторгается в ее святая святых.

Идти за ним не было смысла. Он всегда был выше и сильнее ее. Сейчас, приближаясь к восьмидесяти годам, Эдди набрал вес, но все еще выглядел крепким мужчиной и при желании мог легко справиться с Эви. Она наблюдала в окно, как он переносит картины, одну за одной, из мастерской в свою машину. Для всех места не хватило, и потому некоторые он оставил у стены около двери. Марстон, без сомнения, вернется, а если она вызовет полицию, сошлется на свой мнимый контракт агента. Она вновь чувствовала себя изнасилованной.

В коттедж Эдди больше не заходил. Через какое-то время Эви поняла, что он уехал в перегруженной машине, оставив открытой дверь мастерской. Дождь мочил половицы у входа. Художница стояла совершенно раздавленная, оглядываясь и отмечая, какие из ее любимых работ пропали, затем повернулась, ушла в дом и подняла трубку телефона. Джонни и Джульетт приехали меньше чем через час. Бракоразводный процесс глава юридической фирмы сына инициировал в течение одного дня. Эви с Эдди жили раздельно так давно, что это была лишь формальность. Эдди развод не оспаривал.

В течение нескольких месяцев Эви не имела контактов с бывшим мужем. Затем он снова нагрянул, когда Джульетт и Джонни оказались в коттедже, а в сентябре 1989 года появился в последний раз.

Она не пустила Марстона в дом и пригрозила вызвать полицию, заявив, что с нее хватит. Пора обоим мальчикам узнать правду. Тогда он больше не будет иметь над ней власти.

Эдди смотрел на нее с невыразимым презрением.

– Думаешь, кому-то из них теперь есть до этого дело? – спросил он наконец. – Джонни сорок один, черт возьми. Ему наплевать, даже если его отцом окажется архиепископ Кентерберийский!

Эви ответила ему взглядом, полным искреннего отвращения.

– Возможно. Но он будет очень рад, что его отец – герой войны, а не торговец на черном рынке, который не принял ни малейшего участия в защите своей страны.

Эдди вынул из кармана портсигар.

– Герой войны, ага. Да он тоже был трусом. Бросил тебя, не сказав ни слова, спасая свою шкуру. Ты знаешь, что я заказал его убийство? – Он мерзко улыбнулся. – Я пытался избавиться от Андерсона, пока он был здесь, а потом, в Шотландии, организовал аварию его самолета.

От лица у Эви отлила кровь. Художница не могла пошевелиться.

– Я давно жалел, что не могу рассказать тебе об этом, но в то время лучше было не болтать лишнего. Тони Андерсон, награжденный крестом за летные боевые заслуги, отправлен к праотцам диверсантом-коммунякой из-под Глазго. Этого фанатика не пришлось просить дважды, когда ему намекнули, что прикрутить шашку взрывчатки к двигателю на «спитфайре» – значит совершить подвиг во имя победы марксизма. Ну и солидное вознаграждение, само собой, сыграло не последнюю роль. – Он помолчал, изучая лицо Эви. – Ты об этом не знала, да?

– Конечно, не знала.

– Да неважно. Вот тебе и пылкая любовь. Он вообще знал, что ты забеременела? Нет, вряд ли. Ты для него была всего лишь мимолетным увлечением. Неужели ты действительно думала, что провела меня внезапно вспыхнувшей страстью ко мне? – Эдди открыл портсигар, вынул сигарету и полез в карман за зажигалкой. – Ты всегда держала меня за идиота. И напрасно.

– Убирайся! – тихо, но с удивившей его силой произнесла Эви.

– Уйду. Как только заберу пару картин.

– Нет. Ты больше не заберешь ни одной. И никогда сюда больше не придешь.

Внимательно глядя на нее, Марстон глубоко затянулся. В глазах у него промелькнула насмешка.

– Я буду делать, что хочу, Эви. Никто меня не остановит. Даже не думай рассказывать кому-то о том, что сейчас узнала. Кто тебе поверит? Никто и никогда. Тебя просто примут за придурковатую старуху, затаившую обиду. – Он улыбнулся. – И не забывай, что у меня есть законные права на твои работы. – Он бросил окурок в камин и направился к стеклянным дверям.

Мастерская была не заперта. Он взял две маленькие акварели и портрет Джорджа, написанный маслом, и зашагал к своей машине, стоящей на улице. Вернулся снова и сунул под мышку изображение Чанктонбери-Ринг. Другой рукой издевательски помахал бывшей жене и укатил.

Эви долго стояла как вкопанная, пока не поняла, что ее трясет.

Тони. Эдди убил Тони.

В то время она ездила на спортивной машине «эм-джи», подаренной ей сыновьями на шестьдесят восьмой день рождения. До Лондона она добралась меньше чем за два часа. Эдди не ожидал ее и открыл дверь на звонок. Она протолкалась мимо Марстона, совсем в его манере, и взбежала по лестнице. За почти тридцать лет, прошедшие с того прекрасного майского дня, когда она сбежала вместе с Джонни, дом мало изменился, но Эви сохранила большее проворство, чем бывший муж.

В ее прежней мастерской, превращенной в галерею, были перекрашены стены и постелен ковролин. На стенах висело около двадцати ее работ: некоторые попали сюда из Роузбэнка, другие остались с тех пор, когда она жила здесь, и кое-какие были, по всей видимости, куплены в галереях Южной Англии. Эви огляделась и обернулась к Эдди, который с трудом вскарабкался по лестнице следом за ней.

– Мерзавец! – Ее гнев ничуть не ослабел во время поездки из Суссекса, скорее даже разгорелся еще больше. – Отъявленный мерзавец и убийца. Я прикончу тебя!

Он засмеялся.

– Рад тебя видеть, Эви. Что ж, если ты меня прикончишь, обещаю, что буду преследовать тебя вечно. Но сначала покажи, на что ты способна! Признаться, я соскучился по твоему взрывному характеру, моя дорогая. – Улыбка соскользнула с его губ, и взгляд снова стал жестоким.

– В самом деле? – Художница с искаженным от ярости лицом шагнула к нему. – Ты так считаешь?

Он невольно отступил назад.

– Да, пожалуй. Ну, что думаешь о моей галерее?

– Она доказывает, что ты вор!

Эви снова шагнула вперед и, сжав руки в кулаки, внезапно набросилась на Эдди. Он попятился из комнаты на площадку и у самого края лестницы оступился, покачнулся, хватаясь за перила, и с криком ужаса пролетел, тяжело и неуклюже, целый марш, с грохотом рухнув на нижнюю площадку.

Эви оцепенела.

– Эдди? – прошептала она. – Эдди, что с тобой?

Он не отвечал.

Эви медленно спустилась по ступеням и остановилась около него.

– Я же предупреждала, Эдди, что убью тебя, – проговорила она наконец.

По повороту головы она видела, что у него сломана шея.

Эви не прикоснулась к телу. Для чего? Никакой врач уже не поможет. Она медленно спустилась на первый этаж и направилась по коридору к входной двери. Картина с изображением Чанктонбери-Ринг еще стояла внизу, прислоненная к стене: Эдди не успел отнести ее наверх и повесить на стену. Эви взяла ее и только потом, когда открыла дверь и вышла за порог, стискивая картину, заметила, что так и не сняла мягких кожаных перчаток, в которых вела машину. Итак, отпечатков пальцев она не оставила, а машина была припаркована через несколько улиц отсюда. Насколько понимала художница, никто ее не видел. Идеальное убийство.

Суббота, 21 сентября

– Мать честная! – Майк повернулся к Люси. – Она его убила!

– А потом записала все в дневнике? – тихо спросила Люси.

– А он убил человека, который был моим дедом. – Майк громко выдохнул, потирая лицо.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Вообще-то нельзя сказать, что она его убила, – заметила наконец Люси. – Скорее это был несчастный случай.

– Но она его толкнула.

– И все равно. Она не знала, что Эдди умрет. – Люси встала, подошла к окну и взглянула на мастерскую. – Как ты думаешь, Эви кому-нибудь рассказывала об этом?

Майк пожал плечами.

– Не знаю. Родители ничего мне не говорили, но мне было всего тринадцать лет, когда умер Эдди. Даже если они что-то и подозревали, мне бы они не проболтались. Но потом я увидел его призрак. – Майка передернуло.

– А он уже задумал план мести – оставить все картины Джорджу, а после него – Кристоферу.

– И теперь мы знаем почему. Эдди явно не предполагал умереть от руки Эви и был намерен вычеркнуть моего отца из числа наследников. Интересно, когда именно он составил завещание.

– Это легко проверить. – Люси повернулась к Майку, опершись о раковину. – Архив находится за углом моего дома. Знаешь, я думаю, нам придется рассказать об этом Хью и Мэгги.

Майк нахмурился.

– Зачем? – Он подошел и встал рядом с ней.

– Потому что твой дед стал призраком, и теперь мы знаем почему. Он поклялся вечно преследовать Эви, он все еще одержим ее картинами и своей ненавистью к Тони Андерсону. Надо же, убить соперника! Нанять какого-то коммуниста, чтобы тот взорвал самолет! Попахивает государственной изменой. Ведь тогда шла война! Чтобы справиться с подобной маниакальной ненавистью, нужны профессионалы вроде Хью и Мэгги.

– Пока им не удалось с ним совладать, Люси, – нерешительно возразил Майк. – Не забывай, что он проследил за картиной, явился в дом викария и снова ополчился на портрет.

Люси помолчала.

– Я чувствую себя с ними в безопасности.

– Понимаю. – Он коснулся ее руки. – Возможно, теперь, когда Редвуды узнают, с чем именно имеют дело, их усилия увенчаются успехом. Ты права: нужно им рассказать. Уверен, что они сохранят историю в тайне.

– Как ты думаешь, Эви видела привидение бывшего мужа?

Они переглянулись.

– Мы никогда не узнаем, если только она не сделала запись об этом. – Теперь содрогнулась Люси.

– Нельзя об этом писать, Люси. Ты понимаешь? Ни о чем из того, что мы выяснили. – Майк помолчал, все еще ошеломленный. – Трудно поверить, что Эдди действительно организовал подрыв «спитфайра». Возможно ли это?

– Не знаю. – Люси взглянула на него. – А Долли она рассказала, как ты думаешь?

– Не исключено. Бабушка доверяла домработнице все секреты. Но вряд ли уместно спрашивать об этом старушку.

– Конечно. – Люси отошла от Майка. – Ты прав: писать об участии Эви не следует, но падение с лестницы, которое привело к смерти Эдди, можно упомянуть. Я сумею вписать этот факт в историю.

Майк подошел к столу и повернул к себе дипломат.

– Здесь еще много документов. – Он взглянул на последнюю книжицу. – Записи до двухтысячного года. – Он пролистал дневник. – Разумеется, после смерти Эдди Эви больше не выставляла свои работы. Да и раньше он продавал ее картины, но выставок почти не устраивал. Полагаю, он не мог этого сделать без ее согласия.

– Потому мне и захотелось вернуть Эвелин Лукас заслуженную славу. – Люси печально улыбнулась.

– По крайней мере, теперь я знаю, почему Эдди ничего не оставил моему отцу и почему отец так его ненавидел, – сказал Майк.

– Да, увлекательная семейная история, – улыбнулась Люси. – Давай посмотрим, что еще там есть. – Она кивнула на чемоданчик.

В одном из карманов лежал большой запечатанный конверт. Люси вынула его и прочитала надпись на лицевой стороне: «Собственность военного летчика Ральфа Лукаса». Она передала конверт Майку.

Он отклеил клапан. Внутри лежал еще один заклеенный конверт, поменьше, два листа бумаги и кольцо. Майк рассмотрел кольцо: изящная золотая вещица с филигранью и сапфиром. Первый листок был исписан той же рукой, что сделала надпись на конверте.

Другой листок содержал несколько поэтических строчек. На маленьком конверте другим почерком было написано просто: «Эви».

Майк взглянул на Люси и открыл письмо:

– Она так и не получила письма, – прошептала Люси.

Майк покачал головой.

– Взгляни на дату. Это было незадолго до гибели Ральфа. Он не успел доставить письмо, а Тони, должно быть, решил, что Эви не хочет выходить за него замуж.

– А она была от него беременна и любила так сильно, что почти пятьдесят лет спустя убила Эдди, узнав правду о гибели Тони. О господи, Майк, тут трагедия похлеще шекспировской. – В глазах у Люси стояли слезы.

– Значит, вот что Ральф пытался сказать нам все эти годы? – задумчиво произнес Майк. – Прабабушка Рейчел скорбела о смерти сына и не поинтересовалась содержимым конверта, потом все это унаследовала Эви и не подумала заглянуть, что там за бумаги, а просто сунула их в дипломат. Если бы она проявила любопытство, то узнала бы, как сильно любил ее Тони.

Майк обнял Люси рукой за плечи, прижал к себе, и они долго стояли так молча, вместе, погрузившись в свои мысли, а вечер тем временем переходил в ночь.

Когда тени удлинились, издалека послышался гул самолета. Оба посмотрели в окно. Низко над коттеджем Роузбэнк пролетел «спитфайр», затем развернулся и исчез в темноте.

Понедельник, 23 сентября

– Я не могу дольше оставаться у вас. – Люси перехватила Мэгги на пути к выходу из дома. – Нечестно злоупотреблять вашим гостеприимством. Мне нужно вернуться домой.

Мэгги шла на собрание, которое описывала как встречу жен викариев, – за завтраком она жаловалась на необходимость его посетить. Пожилая женщина выглядела рассеянной и в руках держала стопку книг и учетных журналов.

Люси невольно улыбнулась.

– Знаете, вам это не идет.

– Что именно? – Мэгги попыталась отодвинуть с глаз волосы предплечьем, но только уронила один журнал.

Люси подняла его.

– Вам следует завернуться в жемчуга и шали, повесить на шею амулеты и разговаривать с деревьями!

Мэгги улыбнулась.

– Откуда вы знаете, что я иду не к деревьям?

– Вот откуда. – Люси показала на надпись на журнале, который был у нее в руках: «Смета» – и сунула его Мэгги под локоть. – Деревья не требуют смет.

– Это уж точно. – Мэгги театрально вздохнула. – Давайте поговорим о том, что вы собираетесь делать сегодня вечером. Хью утром кого-то хоронит, а днем у него какие-то занятия, так что собираемся около шести. – Она ласково улыбнулась Люси. – Я буду очень по вам скучать, когда вы уедете.

Накануне вечером они все долго разговаривали об Эдди Марстоне и о том, что стало о нем известно в последнее время. Ни к каким решениям они не пришли. Мэгги отправила Майка домой, а Люси отослала в постель и велела не волноваться.

– Эдди здесь уже нет, – твердо сказала она. – Это главное. Если завтра вы вернетесь домой с картиной, то не бойтесь. Я совершенно уверена, что Эдди теперь охотится за другой добычей. Сама не знаю, откуда мне это известно, но чувствую свою правоту. Вероятно, в этом набожном доме призраку слишком душно. – Она улыбнулась. – Тепло напоминает ему о раскаленных сковородках! Давайте немного подождем и посмотрим, что будет.

Люси уехала на следующее утро, нагрузив машины книгами и бумагами; поврежденную картину, теперь уже без ящика, она прислонила к заднему сиденью.

Робин встречал ее около галереи с широченной улыбкой.

– Старый дом по тебе соскучился! – обнимая ее, сказал ассистент.

Люси медленно обошла квартиру. Робин и Фил переделали для нее мастерскую в кабинет, через открытые окна комнату освещало сентябрьское солнце. Картину Эви они повесили такой, как есть, на стену, и казалось, что портрет вернулся домой.

– Тебе еще много писать? – Робин принес бутылку вина, и, закрыв вечером галерею, они распили ее, сидя в заднем садике за столиком из кованого железа.

Люси кивнула.

– Немало концов предстоит соединить.

– А ты не боишься?

– Чего?

– Ужасного Эдварда Марстона.

Люси немного подумала.

– Думаю, все же боюсь. Я всегда буду опасаться его, но Мэгги права: я не ощущаю, что он последовал за мной сюда.

– Значит, можно оставить тебя здесь одну?

Люси улыбнулась:

– Конечно, можно. Я только что наладила свои отношения с церковью и могу противостоять самым злым духам. По крайней мере, какое-то время.

Она сдержала желание всмотреться в тени. Если Эдди придет за ней, она почувствует его присутствие – почему-то в этом не возникало сомнений. А его здесь не было. Сейчас уж точно.

К тому же ей нужно было проверить одну догадку – Люси уже давно собиралась сделать это. Оставшись одна, она включила ноутбук и напечатала в строке запроса: «Энтони Андерсон».

Эви ошеломила новость о том, что Тони не погиб на войне, а был убит. Художница больше никогда не упоминала о нем до последнего разговора с Эдди. Пора было найти официальные сведения о смерти Тони и об аварии, унесшей его жизнь.

Разумеется, поисковик выдал десятки мужчин с такими именем и фамилией. Люси уточнила запрос, добавив «Битва за Британию», и сразу же нашла искомое: эскадрилья, награды, карьера. А также фотографии – она узнала Тони по портрету, который висел теперь в ее кабинете. Люси уставилась на экран. Никаких упоминаний об аварии. Андерсона перевели на службу в Египет в 1944 году, в конце войны он вернулся в Британию и возобновил обучение в Эдинбургском университете. Затем стал партнером в юридической фирме в Эдинбурге, а в 1970 году занял пост судьи. Вышел на пенсию в 1990-м. Женат не был...

Женат не был.

Люси печально покачала головой.

Адресом для связи значился «Нью-клаб» в Эдинбурге.

Тони Андерсон, девяносто пяти лет от роду, был еще жив.

Глава 32

Среда, 25 сентября

Кристофер затормозил на стоянке и выключил двигатель. Он весь трясся, пот катился градом. Опустив стекло, он закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, затем нащупал ручку дверцы и наконец сумел выбраться из салона. Он долго стоял, опершись на забор и глядя в поля. Конечно, такого не может быть. Собственно, это абсолютно нереально, но Кристофер не мог избавиться от впечатления, что Эдди был там, с ним, в машине. Кристофер начал ощущать присутствие деда, когда отъезжал от дома. Ему удалось пересилить желание резко остановиться, выпрыгнуть с водительского сиденья и бросить машину прямо посередине подъездной дорожки. Проехав всего около трех километров, он свернул на эту дорогу, резко виляя и еще больше ощущая присутствие на заднем сиденье чего-то неподвижного и темного.

Теперь, выйдя из машины, Кристофер заставил себя повернуться и заглянуть в салон, но ничего не увидел. Солнце садилось в темно-малиновое зарево, медленно поглощаемое густой черной тучей, и от дороги стали подкрадываться тени. В машине, загроможденной очередной партией картин, ничего нельзя было разглядеть. Почти бессознательно Кристофер сунул в карман руку, чтобы проверить ключ от ячейки склада. Неважно, насколько поздно он приедет, – система предоставляет круглосуточный доступ, – но ему все же хотелось быть на месте до темноты. Кристофер сделал несколько глубоких вдохов. Смешно думать, будто призрак его деда сидел вместе с ним в машине, что у него враждебные, даже агрессивные намерения, но таким Кристофер и ощущал привидение деда, причем с самой первой встречи с ним. Ханна тоже его видела. Она чувствительна, как и ее мать. У Фрэнсис это качество бесило до чертиков, но в дочери та же способность вызывала щемящее желание защитить девочку. Почему еще он позволил семье сбежать в Шотландию, оставив его одного? Дети теперь ходили там в обычную школу, пока временно, и, как ему сказали, были счастливы.

А он остался один на один не только с призраком – ему довелось столкнуться лицом к лицу со своей совестью. Дрожа, Кристофер сложил руки на груди, отвернулся от машины и снова стал смотреть в поля. Раньше он никогда не мучился угрызениями совести, но с тех пор, как умер отец, почему-то ощущал в этом свою вину. Но почему? Его там даже не было. Он ничего не знал о том, что произошло в тот вечер в Хэмпстеде, так близко от прежнего дома Эдди Марстона, но все это было связано. По крайней мере, Кристоферу так казалось.

Все началось с завещания.

Кристофер нашел специалиста по подделке документов, который состряпал фальшивое добавление к завещанию бабушки о том, что старший внук получает все картины, а младшему достается коттедж. Кристофер отдавал себе отчет, что такое распределение имущества идет вразрез с желаниями Эви, но считал, что она все равно никогда не узнает. Однако сейчас он уже не был так в этом уверен. Ему казалось, что Эви наблюдает за ним и испытывает к внуку отвращение. Он бы никому в этом не признался, но мысль о содеянном впервые заставила его чувствовать стыд. Майк ничего не подозревал, и никто не мог бы уличить Кристофера в обмане, даже эта любопытная корова Люси Стэндиш.

Ее фамилия напомнила ему про визит полицейских, и Кристофера передернуло. Солнце садилось все ниже, быстро темнело. Против него не выдвинули никаких обвинений, но явно знали, что один из его знакомых дал Ли Понтингу роковое поручение. Кристофер не собирался никому вредить, но что-то толкнуло его на этот поступок. Он уже даже не мог вспомнить, почему решил уничтожить картину. Какой-то внутренний импульс, инстинкт нашептал ему, что нельзя допустить существования этого портрета, и побудил приложить все усилия для изобретения способов избавиться от картины. Чепуха какая-то. Полотно стоило целое состояние, как любая работа Эви, так зачем же его губить? Что в нем должно быть скрыто навсегда? Ответ известен только одному человеку, как сейчас осознал Кристофер: его деду. От мысли, что покойный дед вынудил его пойти на преступление, Кристофер пришел в ужас.

Он снова повернулся к машине. Теперь он понимал, почему его обуяла такая паника, что даже пришлось вылезти из салона. Он опасался, что автомобиль загорится.

Этого не случилось. Пока.

Уже в полной темноте он наконец заставил себя подойти в машине и сесть за руль. Ощущение чужого присутствия за спиной пропало; остался только промозглый холод и необычная сырость. Кристофер повернул ключ в зажигании, захлопнул дверцу и, вырулив на дорогу, направился в Саутгемптон.

Среда, 25 сентября

Тони Андерсон, учитывая преклонный возраст, был довольно высок ростом. Он ходил с тростью, но шапка седых волос и ярко-синие глаза придавали ему моложавый вид, сочетавшийся с заразительной улыбкой. Люси сразу узнала ее по портрету.

Они договорились встретиться в клубе Королевских военно-воздушных сил. Хотя Тони жил в Эдинбурге, но, похоже, после участия в праздновании годовщины Битвы за Британию решил некоторое время провести в Лондоне.

– Немногие из нас остались в живых, – с улыбкой сказал он, когда Люси с Майком проследовали за ним в угол большого помещения на первом этаже клуба и уселись за низкий столик в ожидании заказанного чая. – Итак, о чем вы хотели поговорить?

По телефону Люси назвала только свое имя, а насчет причины встречи намеренно придерживалась туманных формулировок. Сначала она хотела узнать, хорошая ли память у этого человека и достаточно ли он силен, чтобы столкнуться с прошлым, которое, по всей видимости, было пропитано трагедией. Как ей показалось, Тони предположил, что она хочет взять у него интервью по поводу Битвы за Британию. Впрочем, в некотором смысле так и было.

Люси взглянула на Майка.

– Сперва я должна представить вас друг другу. Это Майкл Марстон. – Она помолчала, глядя в лицо Тони.

В глазах у него, казалось, мелькнула тень, но он бодро улыбнулся:

– Понятно.

– Внук Эви, – мягко пояснила она.

– Я догадался. – Он откинулся на спинку стула. Очень тонкие руки лежали на рукоятке трости.

Майк ничего не сказал. Он как будто лишился дара речи.

– Я собираю материал для книги об Эвелин Лукас и ее творчестве, – продолжила Люси, – и мы с Майком прочитали все старые записи и документы его бабушки. – Она помолчала. – И дневники, – добавила она.

– Ах вот как. – Тони кивнул. – Ясно.

Официант принес поднос с чайником, чашками и тарелкой печенья. Все трое посетителей сидели молча, глядя, как накрывают на стол. Окна от пола до потолка, выходящие на освещенную теплым дневным солнцем балюстраду, были открыты. С расположенной внизу Пиккадилли доносился гул транспорта. В дальнем конце оживленной улицы за оградой Грин-парка нежно шуршали на ветру деревья с желтеющей листвой.

Небольшая пауза, видимо, дала Тони время собраться с мыслями.

– Мы с Эви были знакомы очень давно. Я, конечно, следил за ее творчеством, она была известной художницей, но мы потеряли связь много лет назад.

Люси взглянула на Майка.

– Мы обнаружили большое количество сведений о тех ранних годах. – Она вдруг беспомощно остановилась, не зная, как продолжить.

– Почему бы вам не разлить чай? – твердо произнес Тони. – Значит, вас зовут Майкл? Расскажите мне, что случилось.

Майк сделал глубокий вдох.

– Как мы поняли, вы передали письмо для Эви ее брату. Боюсь, мы его прочли. – Он поколебался и выложил напрямую: – Так вот, Эви так и не получила вашего послания. Ральф погиб через несколько дней, и письмо вместе с вашим кольцом и личными вещами Ральфа упаковали в конверт и вручили матери. Она оплакивала сына и была не в состоянии заглядывать внутрь, поэтому ваше письмо и подарок так и оставались в заклеенном конверте, присланном командиром Ральфа, пока на прошлой неделе мы с Люси не обнаружили их в старом дипломате.

Тони наклонил голову и вздохнул.

– Значит, Эви так и не узнала о моем предложении.

– Верно. – Майк взял у Люси чашку с блюдцем и поставил на стол. – Не знаю, как вам и сказать. – Он помолчал. – Но, думаю, вы хотели бы знать: она была беременна вашим ребенком и не знала, что делать, когда вы улетели в Шотландию, даже не попрощавшись. Она очень страдала, родители давили на нее, и потому она согласилась выйти замуж за соседского сына, Эварда Марстона, ее давнего ухажера.

Тони медленно кивнул.

– Эдди наверняка был доволен.

– Вы знали его? – спросила Люси.

– О да, я его знал.

– Эви родила сына, Джонни, моего отца, – просто сказал Майк.

Тони поднял взгляд.

– Значит, вы мой внук?

Майк кивнул. К собственному смущению, глаза у него наполнились слезами.

Некоторое время Тони ничего не говорил, потом потянулся через стол и положил ладонь на руку Майка.

– У меня нет детей, я никогда не был женат. Эви оставалась для меня единственной. Вы не представляете, как много это для меня значит. – Он лучисто улыбнулся. Затем снова помрачнел. – Но почему Эви не связалась со мной? Я написал ей: если не получу ответа, буду считать, что она не хочет за меня замуж, но ведь она этого не знала. Достаточно было только позвонить.

– Она думала, что вы погибли. Ваш самолет взорвался.

Тони оторопел.

– Не представляю, кто внушил ей эту идею. – Он покачал головой и задумчиво кивнул, вспоминая события давних дней. – Конечно. Когда я служил в Престуике, самолет, на котором я обычно летал, действительно упал в море. Тогда погиб один из моих товарищей. На базе, безусловно, знали, что в тот раз за штурвалом сидел другой пилот. Я был в отпуске, когда это случилось. Но кто-то, видимо, неверно понял новость.

Люси вздохнула.

– Эви рассказал об этом Эдди. Она излила свои страдания в дневнике и оплакивала вас всю жизнь. Она даже начала письмо вашим родителям, и, если бы отправила, узнала бы правду, но она не нашла в себе силы закончить послание. Мы видели черновик. Ах, Тони, какая грустная история.

У Андерсона окаменело лицо.

– В то время были подозрения, что кто-то пытается меня убить. Неизвестно, так ли это, но я всегда считал, что тут не обошлось без Эдди. Он был не тем человеком, которому можно беспрепятственно перейти дорогу. Очень похоже, что именно он сообщил Эви о моей мнимой смерти. – Тони помолчал, глядя вдаль, и продолжил: – Отец Эви, конечно, тоже меня ненавидел. Или, по крайней мере, не одобрял по каким-то причинам. – Старик с тоской покачал головой. – Позже я узнал, вернее догадался, – Тони остановился и застыл, опять всматриваясь в прошлое, – что он был членом Вспомогательной территориальной службы, это что-то вроде тайной армии. Однажды Дадли поймал меня ночью, когда я приходил к Эви. – Тони снова помолчал. – Я думал, он раскипятился из-за того, что я тайно навещаю его дочь, а на самом деле он злился, что я застал его по пути на секретные занятия. – Снова молчание. – Я никогда не терял Эви из виду: моя мама вырезала из газет все заметки о ее выставках и отправляла мне, но я постоянно был в разъездах. Сменил несколько мест службы, а в конце войны меня направили в Египет. Думаю, мой первый командир пытался уберечь меня от неприятностей – он подозревал диверсию и знал о моих подозрениях, но я читал, что Эви вышла замуж и родила детей. – Он остановился и прочистил горло. – Я решил, что она сделала свой выбор и забыла меня. – Андерсон запнулся. – Эви еще жива?

Люси покачала головой.

– Ах, Тони, мне очень жаль. Она умерла четырнадцать лет назад.

Он кивнул.

– Я предполагал, что ее уже нет. А Эдди?

Майк и Люси переглянулись.

– Он умер в восемьдесят девятом году, – сообщил Майк.

– А Джонни, мой сын? – Тони не сразу смог выговорить эти слова.

– Увы, его тоже уже нет в живых.

Тони покачал головой.

– Такой молодой.

– Шестьдесят. Рак.

– И у него был брат?

– Дядя Джордж. Он умер месяц назад в результате несчастного случая.

– А он был сыном Эдди.

Майк кивнул.

Люси прочистила горло и пояснила:

– Да-да, но Эви не была ему матерью. Джорджа родила женщина по имени Лавиния Грэшем. Так сказано в дневнике художницы, она все описывала. У Эви случился выкидыш, но вскоре после этого она узнала, что у Эдди есть любовница, которая живет в Арунделе, и поехала познакомиться с ней и посмотреть на малыша. Его звали Пол. Через некоторое время Лавиния умерла, как я подозреваю, от сердечной недостаточности, и Эдди принес ребенка домой и изменил ему имя на Джордж. Эви очень полюбила приемного сына. Вряд ли он знал, что его вырастила неродная мать.

Майк вдруг резко встал.

– Мне только что пришло в голову, что Кристофер вообще не кровный родственник Эви! – воскликнул он неожиданно громко и смущенно огляделся: в зале воцарилась тишина, и люди за соседними столиками удивленно уставились на него.

– Полагаю, ты прав, – кивнула Люси.

– И он присвоил все картины!

– Едва ли ему приходило в голову, что он не родной внук художницы. Да и Джордж, скорее всего, был в неведении, хотя рассказывал мне, что Джонни однажды заикнулся, будто Джорджа усыновили. Тот решил, что старший брат вредничает, и не поверил ему. Или не хотел верить.

Люси заметила, как Тони подзывает официанта.

– Думаю, нам нужно что-то покрепче чая, – твердо произнес он. – Что вы пьете, молодые люди? – Он отодвинул чашку. – Господи! Час назад у меня не было семьи, теперь же я, похоже, получил в наследство внука и семейный скандал, настоящее осиное гнездо, а еще различные семейные связи через тебя, мой мальчик, и, судя по всему, вдобавок и биографа! – Он улыбнулся Люси.

Она, почти зачарованная, ответила ему тем же.

– Я очень рада, что мы вас нашли. Странное дело. Все началось почти случайно. Мой покойный муж купил картину, которую посчитал автопортретом Эви. Он начал чистить полотно и обнаружил ваше изображение: вы стоите у нее за плечом в форме военного летчика. Ваша фигура была закрашена, возможно рукой Эдди. А потом я увидела привидение Ральфа.

Последовала долгая тишина.

Майк откашлялся.

– Мы еще многое можем вам рассказать. Не хочу навязываться, но, если захотите продолжить знакомство, я буду счастлив пригласить вас в Суссекс. Я унаследовал коттедж Эви. Это было ее убежище от Эдди, место, где она с сыновьями жила много лет.

Тони, заказавший двойной солодовый виски, потянулся за стаканом и сделал внушительный глоток.

– Я обязательно хочу продолжить знакомство, как ты выразился. Не думай, пожалуйста, что я не желаю вас всех знать. Ничего лучшего со мной за всю жизнь не случалось. – Он сделал еще один глоток. – У меня есть только одна картина Эви: мой портрет. Она написала его в подарок моим родителям в разгар Битвы за Британию, чтобы у них осталась память о сыне, если меня убьют. – Он покачал головой. – Когда я вернулся из Суссекса и сказал им, что мы не женимся, мама спрятала портрет подальше, чтобы не расстраивать меня лишний раз, но берегла его, и после смерти родителей я нашел картину. И всегда очень ее ценил. – Он улыбнулся внуку: – С удовольствием навещу твой коттедж, Майкл. Спасибо.

Четверг, 26 сентября, поздняя ночь

Настойчивый стук в дверь пробудил Хью от глубокого сна. Священник резко сел, включил свет и нащупал часы.

– Который час? – пробормотала Мэгги.

– Половина третьего. – Редвуд издал стон. – Не вставай, я посмотрю, кто там.

Схватив халат, он заковылял вниз по лестнице, приглаживая волосы.

У дверей викарий включил свет на крыльце и выглянул наружу. Поначалу он никого не увидел, но потом разглядел стоящего на подъездной дорожке человека. Когда дверь открылась, мужчина повернулся. Он был в забрызганной грязью одежде, с сильно исцарапанным лицом и заметно дрожал.

– Помогите мне, пожалуйста. Я Кристофер Марстон, муж Фрэнсис. Вы знаете моих жену и дочь. Прошу вас, спасите меня! Впустите, пожалуйста.

Хью поежился. Ледяной сквозняк, просвистевший по дому, не имел никакого отношения к ночному ветру или проливному дождю: это влетело зло. Эдди вернулся.

– Входите, Кристофер, – пригласил хозяин. – Пойдемте в кухню. Там тепло.

Викарий повел ночного посетителя по коридору, включая по пути свет. Кровь стыла в жилах от окружавшей этого человека темноты. Хью поднял голову и увидел перегнувшуюся через перила Мэгги. Он едва заметно помотал головой, но знал, что жена все равно спустится, и в глубине души был только рад: похоже, ему понадобится ее помощь.

В кухне Хью усадил Кристофера на стул около плиты, нашел плед и, набросив его на плечи гостя, пошел ставить чайник.

Мэгги появилась незамедлительно. Она была полностью одета, и, к удивлению Хью, на шее у нее висело распятие. Он никогда не видел, чтобы супруга носила крест.

– Это моя жена, – представил ее викарий.

Кристофер поднял взгляд, но, кажется, никого не замечал. Он все еще сильно дрожал.

Мэгги подошла к буфету, вынула банку с чаем и бросила взгляд на Хью.

– Он одержим, – прошептала она. – Дело плохо. Эдди.

Священник кивнул.

– Вы правильно сделали, что приехали сюда, дружище, – тихо сказал он Кристоферу и поставил перед ним чашку чаю. – Расскажите, что случилось.

Марстон покачал головой.

– Не знаю, – пробормотал он хриплым голосом. – Я повез картины на склад в Саутгемптоне, запер дверь и направился к машине, и тут все пошло кувырком. В глазах потемнело, а здесь такая боль... – Он положил руку на грудь. – Думал, у меня сердечный приступ. Я сел в машину и вдруг почувствовал, что призрак там, рядом со мной. Мне захотелось сбежать. Не знаю, как я вел машину. – Он попытался отхлебнуть чаю, но руки тряслись, и чашка стучала по блюдцу, так что Кристофер только разбрызгал напиток по столу. – Извините. Не понимаю, что происходит. – Он сделал глубокий, прерывистый вдох. – Святой отец, я согрешил. Так ведь говорят, когда... – Рыдание прервало его речь.

Хью улыбнулся.

– Только не мне, дружище. Я служитель другой конфессии. Но это неважно. Мы с женой выслушаем вас, как в исповедальне, и постараемся помочь. – Он сел напротив Кристофера и накрыл его руку своей. – Во-первых, где Фрэнсис?

Кристофер покачал головой.

– У родителей в Шотландии. И дети с ней. – Зубы у него громко стучали. – Они в безопасности.

Редвуд с облегчением выдохнул.

Мэгги повернулась лицом к гостю, подняла руки в молчаливом благословении, и Хью почувствовал исходящее от нее тепло. Это ей хорошо удавалось: Мэгги обладала поразительной силой. Дальше настала его очередь.

– Господи, дай нам Свое благословение и помощь этой ночью, – тихо произнес викарий. – Молимся за Твоего брата Кристофера в беде. Дай ему утешение и защити от зла, которое овладело им.

Кристофер не смотрел на него, он не отрывал глаз от своих рук.

– Это не мои руки, – произнес он чуть слышно. – На них кровь.

– Чьи это руки, Кристофер? – твердо спросила Мэгги.

Он, казалось, ее не слышал и только с отвращением смотрел на собственные пальцы, крутил ими, сжимал и разжимал.

– Нужно от них избавиться. Отрубить...

– Глупости! – строгим голосом заявила Мэгги. – Если они принадлежат другому, мы его прогоним. Вы сильный мужчина, Кристофер, и сумеете освободиться от злого духа. Это ваш дедушка?

Кристофер наконец поднял на нее глаза и раскрыл от удивления рот.

– Откуда вы знаете? – пролепетал он.

– Я его вижу! Он порочный человек, агрессивный, и, раз вы так выразились, это на его руках кровь. Вы сильный, Кристофер. Велите деду оставить вас в покое.

Хью тихо молился. Он чувствовал, как атмосфера вокруг них сгущается.

Кристофер, спотыкаясь на каждом слове, продолжил:

– Он пытался убить многих людей. Каждого, кто вставал у него на пути. Убил мать моего отца, чтобы Джордж принадлежал только ему одному, и никто об этом так и не узнал. Убил Тони, чтобы жениться на бабушке. Убил моего отца. Велел мне уничтожить портрет в машине Лоренса Стэндиша, чтобы скрыть собственное преступление, так что за смерть Стэндиша несет ответственность тоже Эдди. А теперь... – Он вдруг расплакался. – Дед хочет убить меня! – Кристофер поднял голову. – Вы должны помочь. Не дайте мне навредить другим людям!

– Вы никому не принесете вреда! – Мэгги, кажется, взяла ситуацию в свои руки. – И ваш дед тоже.

Хью тихо молился, довольный тем, что можно передать совершение ритуала жене. Они вдвоем поддерживали свет в помещении. Тень начала рассеиваться.

– Он хочет, чтобы я убил Тони. Я не понимаю: Андерсон ведь мертв. Эдди хочет, чтобы я поехал в коттедж Роузбэнк и убил Тони. – Внезапно Кристофер вцепился себе в волосы, отчаянно мотая головой. – Не позволяйте мне. Пожалуйста, не позволяйте мне.

– Никто не даст вам совершить злодеяние, – уверенно произнес Хью. Он встал и, подняв правую руку, осенил Кристофера крестом. – Эдвард Марстон, именем Иисуса Христа приказываю тебе оставить этого человека в покое! – Его голос эхом отразился от кухонных стен.

Стало невыносимо холодно. Воздух потяжелел, зарядился электричеством, стало трудно дышать. Несколько мгновений сердце викария билось с трудом, словно он находился под толщей воды. Ему захотелось сбежать, захотелось закричать, выразить гнев на Бога, который покинул его. Потом священник почувствовал, как атмосфера медленно возвращается в обычное состояние. Хью сделал один глубокий вдох, другой. Лицо Кристофера блестело от пота, глаза были расширены от ужаса, но он медленно осел на стуле, и жилы у него на шее расслабились.

Эдди ушел. Хью вдруг ощутил свободу в пространстве, легкость в воздухе, мягкое спокойствие в кухне. Он попытался скрыть улыбку. Первый раунд выиграл Бог.

Эхо голоса Редвуда все еще отдавалось в тишине. Когда оно стихло, дверь открылась, и в кухню вошел кот. Он оглядел присутствующих и сел.

– Он ушел, Роджер? – тихо спросила Мэгги. – Думаю, да. Пока что.

Кот принялся умываться.

Хью настороженно кивнул.

– Хорошо. Вам лучше, Кристофер? – Он положил руку на голову гостя.

Тот ошеломленно поднял взгляд и стал озираться по сторонам, как будто не понимал, где находится.

– Я вызову врача, – мягко предложил Хью. – Вам заметно полегчало, мой друг, но, по-моему, не помешает немного отдохнуть в безопасном месте. Согласны?

Кристофер кивнул.

Редвуд направился к двери, но передумал и кивнул Мэгги.

– Лучше позвони ты. Я останусь тут. Скажи, что у Марстона был нервный срыв, – тихо проинструктировал он. – Слава богу, пока нам удалось прогнать скверну, но Кристофера нужно от нее защищать. И с Эдди придется иметь дело нам, поскольку никакие врачи в мире с ним не совладают. Ничуть не сомневаюсь, что призрак вернется. Мы выдворили его на время, но раньше силы моих молитв не хватало, чтобы изгнать его злого духа навсегда. Даже с Божьей помощью все еще далеко не закончено. Эдди лишь затаился.

Суббота, 28 сентября

– Эви любила грозу. – Тони мечтательно улыбнулся, когда небо над Даунсом позади коттеджа потемнело. – Однажды ненастье застало нас с ней в поле. Она обожала смотреть, как раскалывается от вспышек небо. Я боялся, что нас ударит молнией, но она была смелой и наслаждалась разгульем стихии.

Они сидели в комнате за обеденным столом и пили кофе, а дождь барабанил в окна и стекал с крыши, брызгая на террасу. Долли приготовила запеканку и убрала ее в холодильник, пообещав приехать на следующий день, чтобы встретиться с Тони. Успеется, сказала она. А пока она не хотела мешать Андерсону познакомиться поближе с внуком и с домом Эви.

Майк забрал Тони из Лондона, и Люси встретила их в коттедже. Старик медленно и скованно поднялся по ступеням крыльца и вошел в гостиную, где остановился и огляделся.

– Картин нет, – сказал он и помрачнел.

– Увы. – Майк помог ему сесть на стул. – Это долгая история.

– Одна есть, – вставила Люси. – Я привезла ее утром и повесила в мастерской.

Тони улыбнулся.

– Я помню. Тот портрет, который купил ваш муж.

Люси кивнула.

Тони изучал ее лицо.

– Странно. Судьба порой очень жестока, но в моем случае она, кажется, смилостивилась в последний момент. Я очень рад. Можем пойти посмотреть?

Люси с сомнением глянула в окно:

– Дождь хлещет.

Тони отодвинул стул и с трудом встал.

– Разве в Суссексе не пользуются зонтами?

Раскаты грома звучали все ближе, и в мастерской было темно. Майк закрыл дверь и включил свет. Люси повесила картину напротив входа, направив одну из ламп прямо на полотно. Тони, опершись на трость, долго смотрел на портрет. Люси заметила в его глазах слезы.

– Я помню, как Эви его писала. Это было во время войны, – произнес он наконец и прочистил горло. – Угол порван.

Майк взглянул на Люси, не зная, что сказать.

– Картина пережила много приключений, – объяснил он в итоге сдержанным тоном. – Как узнала Люси, Эдди продал ее примерно в сорок втором году.

– Причем без ведома Эви, – добавила Люси. – В ее дневнике говорится, что она обнаружила пропажу позже. Оказалось, Эдди отнес портрет человеку по имени Дэвид Фуллер и попросил его закрасить ваше изображение. – Она нахмурилась. – Извините, может, вы предпочли бы об этом не знать?

Тони отрицательно покачал головой.

– Напротив. Меня интересует каждая подробность, – твердо произнес он.

– Дэвид Фуллер владел художественной галереей в Чичестере, где продавались ранние работы Эви. По иронии судьбы это то же здание, которое купили мы с мужем, чтобы открыть там галерею. Вся эта история как будто была предопределена заранее. – Люси сделала глубокий вдох и продолжила: – Видимо, Эдди попросил Дэвида Фуллера избавиться от вашей фигуры на портрете, и вы оставались невидимкой, пока семьдесят с лишним лет спустя мой муж Ларри не начал чистить картину.

– Значит, я должен быть благодарен вашему мужу. Иначе вы бы меня не нашли и не вернули бы мне внука. – Тони невесело засмеялся. – Воображаю, как разозлился бы Эдди. Он не терпел, когда ему мешали.

Мастерскую осветила вспышка молнии, а за ней последовал оглушительный раскат грома. Лампочки неуверенно заморгали и потухли.

Люси придвинулась к Майку.

– Вы даже не представляете, насколько правы, – пробормотала она.

Тони подошел к картине ближе.

– Как же получилось, что край порвался?

– Это сделал Эдди, – прошептала Люси.

Тони обернулся и устремил на нее суровый взгляд:

– Объясните.

Она открыла рот, но не смогла ничего произнести.

– Это кажется безумием, – ответил вместо нее Майк, – и вы, скорее всего, нам не поверите, но картину повредил призрак Эдди. Похоже, он не нашел успокоения.

Оба уставились на Андерсона. Старик подступил к картине еще ближе и стал внимательно рассматривать холст.

– В таком случае гроза разразилась очень вовремя. Какой-то даже банальный ход, – сухо заметил он. – Словно нас вот-вот навестит сам дьявол – у вас нет такого ощущения?

Люси задрожала, и Майк обнял ее за плечи.

– Это не шутка, – проговорила Люси. – Эдди реален. Настоящий призрак. Не надо было мне привозить сюда картину. Он за ней охотится. Какая же я идиотка! Совсем не подумала об Эдди. – Она вынула из кармана телефон. – Просто ужас! Позвоню викарию: ему удается сдерживать привидение. Давайте, пожалуйста, вернемся в коттедж, – нервно попросила она.

– Вы с Майком идите, – ответил Тони. – А я даже рад возможности высказать Эдди Марстону, что о нем думаю. Я долго этого ждал. Похоже, смерть его не изменила: как был собственником, хамом и обманщиком, так и остался. Не считая того, что он пытался убить меня.

По полутемной мастерской снова прокатился гул грома.

– Я чувствую запах масляных красок, – пробормотала Люси.

Помещение внезапно наполнилось застарелым запахом скипидара.

Майк прижал Люси к себе.

– Прошу вас, Тони, пойдемте в дом. Тут опасно. Думаю, нам надо оставить дело профессионалам.

Тони быстро обернулся к нему:

– А почему ты думаешь, что мне оно не под силу? Пусть я и не охотник за привидениями, но это мой личный враг! Он превратил жизнь моей возлюбленной в кошмар, плохо обращался с твоим отцом и чуть не убил меня! Кто, если не я, должен избавить мир от призрака Эдди? Если он, конечно, рискнет появиться.

Очередная молния сверкнула в мастерской. Люси тихо пискнула.

– Ну же, Эдди! – крикнул Тони. – Теперь, когда ты знаешь, что я тебя не боюсь, кишка тонка показаться? Если надо, я сам приду за тобой. Это преимущество моего возраста: меня не страшат привидения, я не боюсь умереть!

– Тони! – крикнул Майк. – Мы не все вам рассказали. – Он взглянул на Люси, которая прятала лицо у него на груди. – Его убила Эви.

– Что? – Андерсон повернулся к нему лицом.

– Не намеренно – по крайней мере, мне так кажется, – но она столкнула бывшего мужа с лестницы.

Тони громко захохотал.

– Ай да Эви! Чувствуете запах красок? Волосы у нее всегда так пахли, скипидаром и льняным маслом. Мне это нравилось. Даже на ферме, где Эви ухаживала за животными, от нее пахло красками, и под ногтями всегда была цветная кайма. – Он медленно повернулся. – Ну что, Эдди? Где же ты? Давай посмотрим на тебя. – Он стукнул тростью по полу.

– Здесь мы его никогда не видели, – сипло сказала Люси. – Мы думали, что здесь безраздельные владения Эви, поэтому он не может проникнуть в это место. Не смеет.

– Эви здесь? – прошептал Майк. – Раз вы оба чувствуете запах красок, возможно, бабушка пришла посмотреть на вас, Тони...

Он внезапно замолчал – молния снова осветила мастерскую, и за ней мгновенно последовал страшный раскат грома.

На стенах вспыхнули отблески, и все трое увидели стоящую рядом с ними фигуру.

Это была Эви.

Суббота, 28 сентября, после полудня

– В коттедже Роузбэнк что-то происходит! – выпалила Мэгги, едва муж вошел с улицы и отряхнул с куртки капли дождя. – Звонила Люси. Эдди переместился туда. Поехали. Мы должны быть там!

Хью позволил жене снова вытолкать себя под дождь. Священник только что приехал, и капот его машины слегка дымился под натиском ливня.

Мэгги залезла на водительское сиденье.

– Быстрее!

Хью обежал машину и сел на пассажирское сиденье, когда автомобиль уже начал пятиться по подъездной дорожке.

– Как Кристофер? – отрывисто спросила Мэгги, отъезжая от дома. – Ну же! – Перед ними неторопливо направлялся к перекрестку другой водитель.

– Его пока оставили в стационаре. – Хью вместе с домашним врачом отвез Кристофера в больницу в психиатрическое отделение, где он добровольно согласился полежать. – Бедняга совсем сломлен. Я разговаривал с Фрэнсис по телефону. Она с детьми в Шотландии, им ничто не угрожает. Какой ужас. Кажется, к нему приходили детективы. Как они считают, Кристофер заплатил кому-то, чтобы машину Лоренса Стэндиша столкнули с дороги: хотел уничтожить портрет Эви и Тони. Сам он, похоже, не знает причины, но Фрэнсис уверяет, что призрак Эдди принудил внука и заставил действовать вопреки убеждениям. Осторожно! – Священник схватился за приборную панель, когда Мэгги резко затормозила, чтобы не столкнуться с машиной впереди. – Люси сказала, что именно случилось в Роузбэнке?

– Нет, но мне показалось, что она в отчаянии. – Мэгги сбросила скорость и свернула на шоссе, умытое дождем.

Небо на западе рассекали молнии.

– Кристофер признался, что подделал дополнение к завещанию Эви, где говорилось, что бабушка якобы оставила ему все картины, и пообещал вернуть полотна Майку. Он их спрятал на каком-то складе, – продолжил викарий, держась за верхний поручень.

Мэгги нахмурилась и наклонилась вперед, пытаясь лучше разглядеть дорогу через залитое дождем стекло.

– Помолись за них, Хью. – Она включила правый поворотник и замедлила движение, стараясь высмотреть просвет между машинами.

Викарий поискал в кармане влажной куртки мобильник, наконец выудил его и стал жать на кнопки.

– Попробую еще раз позвонить Люси. И Майклу. Выяснить, что происходит. Кто-то из них должен ответить.

Но в телефоне раздавались только длинные гудки.

Мэгги подъехала к самым воротам коттеджа и выскочила под дождь.

– Сюда. Они в мастерской.

Хью пошел за женой и сразу почувствовал ледяную неподвижность в глазу бури. Он нащупал распятие, которое всегда носил под джемпером. Оно было теплым, надежным и успокаивающим.

Викарий распахнул дверь мастерской и остановился на пороге, вглядываясь в темноту. Мэгги позади него затаила дыхание. Некоторое время супруги ничего не видели, затем комнату озарила вспышка молнии, и в свете электрического разряда показался Эдди Марстон, а перед ним стоял высокий пожилой мужчина, размахивающий тростью. Около стены, где висел многострадальный портрет, различалась еще одна полупрозрачная фигура: Эви.

Мэгги и Хью переводили взгляд с одного призрака на другого. Люси и Майк, прижавшись друг к другу, притулились около двери, но не участвовали в драме, разворачивающейся посреди мастерской перед поврежденным портретом. С каждым мгновением образ Эви становился все более осязаемым. Три фигуры были задействованы в некой дуэли.

– Боже мой, это же Тони, – пробормотал Хью. Он увидел лицо старика, когда тот двинулся к Эдди: это было лицо молодого летчика с портрета, изборожденное семьюдесятью годами воспоминаний.

– Пусть Бог низвергнет тебя в ад и оставит там навсегда! – Голос у Андерсона был все еще сильным. – Ты проиграл, Эдди Марстон, и всегда был обречен на провал. Изрезал мое лицо на картине? Тебе это не поможет. Я здесь и до сих пор жив, и теперь все знают правду, которую ты так упорно пытался скрыть.

Он ткнул в Эдди тростью, и палка прошла сквозь фигуру. Тони засмеялся.

– Ничего не чувствуешь, да? Не волнуйся, черти изобретут способ заставить тебя почувствовать. Я в свое время был судьей, Эдди, и выносил приговоры многим закоренелым преступникам за их злодеяния, но если пришло время отправить тебя на высший суд, да будет так!

Хью шагнул вперед и откашлялся.

– Вероятно, здесь начинается моя епархия. – Он поднял руку и начертал в воздухе крест. – Мне неизвестно, верил ли ты при жизни в Бога, Эдди, но настал час узнать истину о милости Господа нашего. Ты вознамерился вечно преследовать тех, кому нанес обиды, чтобы тебя считали воплощенным злом. Но это решать Всевышнему. Пусть Бог благословит тебя, Эдди, и заберет к Себе, чтобы ты мог разорвать связи с нашим миром. Да будешь ты прощен за вред, который причинил близким. Оставь своего внука Кристофера и его семью в покое; оставь в покое Майка и Люси. Отступи и позволь Тони лелеять воспоминания о возлюбленной. Дай наконец свободу Эви. – Викарий помолчал, собираясь с силами, о которых даже не подозревал, и вложил их все в свой голос: – Во имя Отца и Сына и Святого Духа – изыди!

Долгое время ничего не происходило. Эдди как будто оцепенел и пожирал глазами Эви.

– Уходи, Эдди, – тихо сказал Хью. – Она не твоя и никогда не была твоей. Ты и сам знаешь. Мы все это знаем.

Эдди потянулся к Эви, но та, казалось, его не замечала: она не отрывала взгляда от Тони. Эдди согнутыми пальцами мучительно пытался уцепиться за нее, схватить ее, удержать. Она упорно не обращала на него внимания.

Он постоял, глядя на Эви, и наконец отвернулся. Посмотрел на портрет и занес руку, словно хотел разорвать полотно, но она прошла насквозь, не повредив изображения. Его призрачная фигура заколыхалась, становясь менее отчетливой, лицо начало распадаться.

– Он уходит, – почти беззвучно произнесла Мэгги.

Тони уже забыл об Эдди, его взгляд был прикован к Эви. Она шагнула к возлюбленному и протянула руки. Уронив трость, он издал короткий крик и бросился к ней. Они отчаянно приникли друг к другу и несколько мгновений обнимались, потом образ художницы медленно растаял, и Тони остался один. Он качнулся вперед и чуть не упал; слезы текли у него по лицу.

Хью и Майк одновременно подбежали к Андерсону.

– Не беспокойтесь, все хорошо, – сказал тот. – Эви ждет меня. Я увижу ее снова. Она понимает, что мне нужно время узнать тебя получше, мой мальчик. – Он оперся на Майка и затем медленно, с трудом выпрямился и огляделся в поисках своей трости.

Люси подняла ее и осторожно вложила старику в руки. Все долго молчали.

Когда раскат грома на востоке ознаменовал прекращение грозы, свет снова зажегся. Тони удалось улыбнуться.

– Жизнь с моей новой семьей будет явно нескучной, – проговорил он, вытирая тыльной стороной руки глаза.

Все вернулись в коттедж, и Майк развел огонь в камине. Гроза ушла из Даунса, небо прояснилось, из-за гряды туч появилось солнце, озаряя землю теплым светом. Люси принесла дипломат и, открыв его, положила на низкий столик возле камина, где сидел Тони. Дрожащими руками Андерсон взял свое письмо к Эви и стал крутить в руках конверт.

– Не верится, что она его не получила. Мне ни разу не пришло такое в голову. Думаю, я так боялся быть отвергнутым ею, что, не получив ответа, поддался своим страхам. – Он грустно погладил конверт.

В кухне Хью и Мэгги заваривали чай. Люси слышала в отдалении звон посуды, но не могла оторвать глаз от лица Андерсона, когда он вынул из дипломата кольцо. Майк тоже наблюдал за родным дедом. Они долго молчали, наконец Тони поднял взгляд.

– Возьми кольцо, Майкл. Если бы оно принадлежало твоей бабушке, она бы передала его тебе. Когда найдешь свою единственную, подари ей это кольцо. – Он подмигнул Люси.

Та застыла, чувствуя, как краснеет от смущения, и ясно вспоминая, как прильнула к Майку в мастерской, каким естественным показалось ей его объятие. Она не сразу решилась взглянуть на него и обнаружила, что Майк с веселой улыбкой смотрит на нее.

Тони покашлял, взял в руки один из дневников и положил его обратно.

– Думаю, я почитаю его вечером в одиночестве. Вы не возражаете? – Он, пошатываясь, встал. – Мне нужно поговорить с теми двумя добрыми душами на кухне. Прошу меня простить.

Он исчез в кухне и закрыл за собой дверь. Майк засмеялся.

– Старый плут оставил нас наедине.

Люси кивнула. Она не знала, что сказать.

– Думаю, нам имеет смысл как-нибудь выйти вдвоем в свет, например в ресторан? – вопросительно произнес он.

– Я с удовольствием. – Люси поколебалась. – А как же Шарлотта?

– Ее в моей жизни больше нет. При нашей последней встрече она угрожала мне всеми возможными карами, но мои шпионы нашептали, что у нее на примете уже есть новая жертва. Пусть делает, что хочет, нам не стоит о ней волноваться. – Он наклонился вперед, взял Люси за руку и лукаво поинтересовался: – А ты примеряла кольцо?

Она засмеялась.

– Конечно. Какая женщина устоит, обнаружив сапфир в старом дипломате?

– Подошло?

– Вообще-то да, но, Майк...

– Нет, подожди. – Он поднял руку. – Я знаю, что не следует торопиться, но и тянуть нет никаких причин. Пусть все идет своим чередом. – Он наклонился к ней и, обхватив ладонями лицо, поцеловал в губы и широко улыбнулся. – Давай уже пойдем к гостям?

Она кивнула.

Мэгги, внося в гостиную поднос с чаем, первой заметила молодого человека в форме военного летчика, который стоял у окна, с улыбкой глядя на собравшихся. Когда остальные повернулись полюбопытствовать, куда она смотрит, призрак поднял руку и показал большой палец.

– Ральф? – спросила Люси.

Но он уже пропал.

Через несколько минут они услышали вдалеке хриплый рев «спитфайра». Открыв стеклянную дверь, Майк вывел всех в сад. Они появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как самолет совершает у них над головой «бочку» и исчезает в закате.

Эпилог

Два года спустя

Пресс-релиз

Презентация книги «Эви: история легенды» прошла вчера вечером в эллинге аэродрома Гудвуд. Будучи в своей прежней ипостаси во время Второй мировой войны аэродромом Уэстгемпнетт Королевских военно-воздушных сил, летное поле стало объектом изображения во многих работах Эвелин Лукас и местом действия самых драматических эпизодов ее биографии. Люси Стэндиш, автор замечательного жизнеописания художницы, лауреат премии Сэмюэла Джонсона, присутствовала на мероприятии вместе с Майклом Марстоном, внуком Эвелин Лукас, другими членами семьи и бывшим женихом Эви, девяностосемилетним майором авиации Энтони Андерсоном, героем многих ее картин, единственным выжившим летчиком из эскадрильи 911, расположенной в Уэстгемпнетте во время Битвы за Британию.

Постскриптум

Убийства в книге Люси не упоминались.

От автора

Хронология жизни Тони Андерсона и контуры его военной карьеры основаны на опыте моего отца, майора авиации Найджела Роуза. Он вступил в Шотландскую вспомогательную эскадрилью «спитфайров» лейтенантом авиации в середине 1940 года. Короткое время его 602-я (Глазго) эскадрилья базировалась в Дреме около Эдинбурга, а когда началась Битва за Британию, была переброшена в Уэстгемпнетт в Западном Суссексе.

Мне выпала честь использовать записи из папиного журнала и его письма, чтобы очертить временны́е рамки, но, разумеется, сама история Тони – чистый вымысел. Отец действительно познакомился с мамой всего через неделю после прибытия в Суссекс. Говорят, что, возвращаясь из успешных полетов, он совершал «бочку» над садом ее родителей (легенда гласит, что садовник, когда мамин кавалер пикировал над ним, бросался на траву с лаконичной фразой: «Мистер Найджел вернулся»).

За последние несколько месяцев мне также удалось добыть у него подробности, которые обычно неоткуда узнать людям, увлеченным историей Битвы за Британию, – о повседневной жизни, печалях и тяжелых испытаниях, а также об отчаянной храбрости пилотов.

Эскадрилью перевели назад в Шотландию 13 декабря, и к этому времени папа уже решил, что нашел будущую жену. К счастью для меня (родившейся несколькими годами позже), мама ответила согласием. Многие второстепенные сюжетные линии почерпнуты мной из тех событий, участником которых был отец, включая его путешествие в Египет в качестве офицера охраны на «Британнике» и обнаружение взрывчатки, прикрученной к выхлопному коллектору его «спитфайра», – диверсия, приписанная вражеским агентам, действующим в Клайдсайде. Был сделан вывод, что несколько самолетов, которые без очевидных причин исчезли во время полетов над морем, могли быть взорваны подобным образом. Моему отцу повезло.

В течение жизни я встречалась со многими папиными военными сослуживцами, но один из них, ныне покойный Сэнди Джонстон (вице-маршал авиации А. В. Р. Джонстон), стал мне близким другом на всю жизнь. В мои университетские годы он служил в Комитете операторов авиалиний Шотландии и однажды сжалился над студенткой, явно нуждавшейся в сытной трапезе: отправил за мной служебную машину, чтобы перевезти меня через Форт-бридж пообедать в его штаб-квартире. На пенсии Сэнди жил около нас, в Суффолке, мы виделись довольно часто, и я как завороженная слушала истории, которыми вице-маршал угощал нас, когда они с отцом «открывали двери ангара», как они выражались, – нередко, конечно, в сопровождении порции скотча (это же была шотландская эскадрилья).

Не считая этого, мой отец, как и многие мужчины и женщины, воевавшие в ту войну, на протяжении десятилетий неохотно распространялся о своих подвигах, и лишь относительно недавно благодаря различным мероприятиям, посвященным годовщинам Битве за Британию, папу и некоторых из его оставшихся в живых товарищей уговорили поделиться воспоминаниями. Только услышав более подробные рассказы, я стала сопровождать отца в его поездках на акции памяти и научилась узнавать неподражаемый гул двигателя «Мерлин», а потом мне пришло в голову, какой чудесной декорацией для романа могут стать все эти обстоятельства. Было бы совершенно непростительно упустить возможность написать о тех днях.

Спасибо всем, кто помогал мне советами, воспоминаниями и щедрым ободрением. Таких людей было очень много, но я особенно хочу упомянуть Ронни Ламонта, члена комитета Музея 602-й эскадрильи в Глазго, который описал для меня службу Тони и Ральфа и был источником огромного количества дополнительной информации, а также полковника авиации Патрика Тутала, почетного секретаря Ассоциации ветеранов Битвы за Британию и Мемориального фонда Битвы за Британию, который первым предложил мне написать роман из тех времен и несколько раз спрашивал, когда я его закончу, – а это всегда очень вдохновляет!

Все ошибки и искажение фактов (особенно описание погоды) совершены мной: иногда было трудно встроить настоящую хронологию сражения в хитросплетения моего сюжета без небольшой корректировки дат. Надеюсь, в контексте романа это простительно. Писать о таком тщательно задокументированном периоде – весьма ответственное занятие, но я смею полагать, что воссоздала атмосферу и мироощущение сороковых годов с достаточной и убедительной точностью.

Особого упоминания заслуживает мой сын Джон за его безукоризненную работу в офисе и на моем веб-сайте и за то, что в последний момент всю ночь читал рукопись, проявив себя корректором до мозга костей.

Как всегда, хочу выразить благодарность моему агенту Кэрол Блейк и редакторам Ким Юнг, Сюзан Опи и Люси Фергюсон, а также всем чудесным сотрудникам издательства «ХарперКоллинз». Их энтузиазм и поддержка неизменно служат для меня важным бонусом.