Софи Китч

Мое имя Морган

Sophie Keetch

MORGAN IS MY NAME

Copyright © Sophie Keetch Limited, 2023

All rights reserved

© Sophie Keetch Limited, 2023

© Наталья Фрумкина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

* * *

Пролог

Я родилась в разгар бури, когда волны так высоко вздымались над утесами Тинтагеля, что люди опасались, как бы весь замок не смыло в море. Хотя матушка никогда об этом не упоминала, няня Гвеннол частенько рассказывала, как крики леди Игрейны могли потягаться с громом, ревущий ветер разносил по свету ее боль, а вспышки молний освещали страдания долгих и опасных родов, ничуть не схожих с теми, в которых она произвела на свет двух моих сестер.

– Порой нам казалось, что она умрет, – вспоминала Гвеннол, в упоении обнимая меня у камина под аккомпанемент вихрящегося в вершинах утесов Корнуолла ветра. – Она лежала много часов, завывая как банши^[1], выбившаяся из сил, а вы никак не шли быстрее. Уже смеркалось, и мы почти утратили надежду, когда ваша леди-мать вдруг села, схватила меня за руку и уставилась в окно, словно увидела там самого архангела Гавриила. «Пришло море! – воскликнула она. – Оно поднялось, чтобы нас унести!» И порази меня бог, если это было неправдой. Я обернулась, а оно тут как тут, волны бьются в окно и грозят забрать нас с собой. Я бросилась посмотреть на них, но, пока бежала, вода уже опустилась туда, где ей и место. Потом оглянулась, а ты уже и родилась – здоровехонькая, и глазки открыты. Уж не знаю, кто сильнее удивился – я, повитуха или сама герцогиня. Но твоя матушка настояла, что это само море тебя принесло, потому-то тебе и имя такое дали.

Мое имя Морган, и уж о его происхождении все доподлинно известно: на валлийском оно значит «рожденная морем». Матушка лично дала мне его после обстоятельств моего рождения, непоколебимо веря, что нас обеих спасли тогда яростные корнуолльские воды.

– После того как она вас родила, вы плакали целый час, – снова и снова повторяла мне Гвеннол. – Вопили, злились на весь свет, пока буря не утихла и море не успокоилось. Так что это имя доподлинно ваше по праву.

Глава 1

– Почему Морган зовут Морган?

Моя десятилетняя сестра дернула за ленточку, ловкими руками старательно разложила волосы мне по спине, затем стала разбирать их на пряди и аккуратно заплетать в косу.

– Я имею в виду, – добавила она, – всем же ясно, что это мальчишеское имя.

– А вот и нет, – живо парировала я, – я ведь вовсе не мальчик.

Мне недавно исполнилось семь, и я больше не желала терпеть подобные оскорбления.

– Отец хотел, чтобы ты была мальчиком, – бросила с противоположной стороны комнаты Моргауза. Отрешенная и прекрасная, девятью годами старше меня, наша сестра сидела, глядя в окно, окутанная плащом пренебрежения ко всякой детской чепухе.

– Врешь ты все! – огрызнулась я. Моргауза даже глаз на меня не подняла.

– Сиди спокойно, – сказала Элейн. – Как ты станешь леди, если не можешь на месте усидеть?

Мы втроем расположились в матушкиной гостиной, ожидая, когда она придет для ежедневной встречи с нами. Это была хорошо освещенная, радостная комната, где стояло много мягких кресел. На желтых крашеных стенах висели яркие гобелены. Сладкий запах роз, которые расцвели под окнами, наполнял прогретый солнцем воздух. В этом году весна пришла рано – задолго до Пасхи, и тепло просачивалось сквозь холодные каменные стены замка Тинтагель, наполняя наши покои и бросая вызов морскому бризу.

Моргауза поднялась и прошла через комнату, задрав свой изящный носик и глядя на нас сверху вниз.

– Моргана не леди, и даже не совсем человек. Я слышала, что она наполовину лисенок, которого сэр Бретель нашел под кустом ежевики, а матушка с отцом пригрели по доброте душевной.

– Меня не так зовут!

Я бросилась на нее, мои руки и ноги будто раскалились добела. Моргауза была старше, сильнее, опытнее в схватках, она легко удерживала меня на расстоянии и непрерывно смеялась. Мою ярость вызвало не заявление, что я якобы не дочь своих родителей, ведь обе мы унаследовали от отца голубые глаза и черные как ночь волосы, и обеих нас превозносили за тонкие, в мать, черты лица. Злость поднялась от единственного звука, мелодичного неправедного «а», которым сестра всегда завершала мое имя. Она хорошо выбирала оружие и всегда держала его остро отточенным.

– А это что еще такое, во имя святого Петрока? – Крепкая, как рабочая лошадка, Гвеннол схватила меня за талию, не давая продолжить яростную борьбу. – Довольно, леди Морган, сколько можно! Ваш нрав вас погубит, если не будете держать его в узде.

– Она первая начала! – закричала я. – Моргауза обозвала меня лисенком!

– Право же, госпожа Моргауза! Юной леди, которая надеется быть представленной ко двору, не к лицу такие вещи.

Ухмылка Моргаузы быстро исчезла, а ее лицо залил розовый румянец. Няня отвела от нее взгляд:

– А вы, леди Элейн, как всегда, сидите тихонько. А сами, небось, тоже в этом замешаны?

Элейн, которая никогда не лжет, сообщила холодным тоном:

– Я только спросила, почему у нее мальчишечье имя.

– Глупость какая, – неодобрительно цыкнула языком Гвеннол. – Вы обе, принесите свои корзинки с рукоделием. Ваша леди-мать вот-вот будет тут. – Отведя меня в укромный уголок, она опустилась на колени и заново заплела мои разметавшиеся волосы. – Нельзя вот так бросаться на сестрицу, утеночек мой, что бы она там ни сказала. Вы же умная девочка, должны понимать.

– Ничего не могу с собой поделать, – шмыгнула носом я. – Когда Моргауза так говорит, у меня в животе становится горячо, а потом и в голове тоже, и... я просто забываюсь.

– Ага, вот и матушка ваша такая же, но она почти всегда держит свой норов в узде, как подобает настоящей леди. Вот и вы должны научиться.

Я кивнула, хотя это и не казалось мне таким уж легким. Можно подумать, я знаю, когда меня накроет яростью! Я не могла схватить ее руками или похоронить глубоко в себе, в том месте, где порой прятала слезы, потому что она уже жила там, дремала у меня внутри, как дракон, который ждет своего часа, чтобы пробудиться.

– Гвеннол, – тихонько спросила я, – а отец правда хотел бы вместо меня сына?

– Что? Боже правый, конечно, нет! – Нянюшка повернула меня лицом к себе. – Я была в комнате, когда его светлость впервые увидел вас на руках у вашей леди-матери. Вы и вопить-то перестали, лишь когда он вас взял, и выглядел он именно так, как ему следовало, – довольным, будто расшалившийся пикси.

Дождавшись моей улыбки, она усадила меня в кресло для шитья рядом со спокойной Элейн, как раз когда вошла матушка со своими дамами. Она улыбнулась трем своим теперь уже умиротворенным дочкам и грациозно заняла свое место.

– Я слышала, жара продержится долго, – сказала она, принимая от Гвеннол свою корзинку с рукоделием и берясь за работу.

– О да, госпожа моя, рыбаки так говорят, – ответила Гвеннол. – С их слов выходит, что это дурной знак.

Констанс, грозная матушкина камеристка, насмешливо хмыкнула.

– Если бы я получала золотую монету за каждый твой дурной знак, то стала бы уже богаче нашего герцога.

Я склонила голову к платку, который отделывала каймой, прислушиваясь к тихой, успокаивающей женской болтовне. Обволакивающее тепло лишало пальцы проворства, и я едва могла сделать следующий стежок.

Внезапно матушкины руки, признанные самыми умелыми в нашем хозяйстве, скользнули по игле, разорвав стежок на платке, который она вышивала для отца. Иголка воткнулась в палец, потекла кровь, и матушка выругалась, что случалось с ней крайне редко. Я вздернула подбородок, ладонь Элейн взлетела к губам, а ошеломленная Моргауза лишь уставилась на мать.

Однако та засмеялась и слизнула алую капельку с кончика пальца.

– Только не говорите герцогу. Он потом мне это всю жизнь припоминать будет.

В тот же миг в комнату, будто его позвали, вошел отец и с некоторым недоумением окинул взглядом наши улыбающиеся лица.

– На сегодня, моя леди, совет окончен, – обратился он к матери. – Если я тебе понадоблюсь, то буду на мысе с Иезавелью.

Иезавель была его любимой соколицей, крупным великолепным сапсаном, с таким совершенным телом и цветом оперения, что казалась написанной красками: отливающая синевой спинка, черно-белая грудь, ясные ониксовые глаза с золотым обводом. Отец сам пестовал ее с тех пор, как она еще птенцом была поймана в скалах Тинтагеля, и похвалялся всем, кто соглашался слушать, ее красотой, умом и безукоризненным послушанием. Такое имя он дал ей исключительно ради удовольствия произносить его при матушке, которая не переставала пенять ему, называя богохульником.

Вот и сейчас она перекрестилась и покачала головой, мягко произнеся:

– Что же ты такое говоришь, да еще при дочерях? Тебе за многое придется держать ответ перед Создателем.

Отец засмеялся:

– Ну так закажи по мне мессу, моя госпожа.

– Если бы я хоть на миг поверила, что это спасет тебя, – возразила матушка.

– Да уж. – Отец ласково посмотрел на нее. – Хотя я всегда высоко ценю твои попытки отвратить меня от грехов.

Матушка со смиренным благочестием склонила голову, а на губах ее заиграла легчайшая удовлетворенная улыбка.

Я как завороженная наблюдала за пикировкой, которую затеяли средь бела дня родители. Это была их игра, которой они часто развлекались, где она исполняла роль праведницы, а он – грешника. Матушка была предана церкви, но отца не слишком волновали как спасение, так и проклятие; его манеры и рисковые повадки уходили корнями к ирландским предкам, которые хоть когда-то и преклонили колена перед евангельской проповедью, но в сердце своем по сей день нет-нет да и обращаются к богине Туат Де.

– Мои госпожи, – с поклоном сказал отец, – если это всё, то желаю вам доброго дня.

– Не всё! – Я швырнула на пол шитье и бросилась к нему.

Отец помедлил в дверях.

– Морган Корнуолльская, – строго проговорил он, подняв темные брови над лазоревыми глазами, – чем могу служить тебе?

– Я хочу пойти с тобой и посмотреть на сокола, – выпалила я и вежливо добавила: – С твоего позволения, лорд-отец.

– Понятно. – Он взглянул на мать, которая лишь чуть пожала плечами, а потом снова на меня. На устах у него медленно зарождалась улыбка. – Очень хорошо, моя преданная дочь. Не будет вреда, если ты чуть пораньше начнешь учиться соколиной охоте, если только будешь внимательной и отнесешься к птице с уважением. Согласна?

После моего восторженного кивка он шагнул в сторону, пропуская меня, и двинулся по коридору, его руки свободно покачивались вдоль туловища. Я едва доросла ему до пояса и делала три шага, пока он делал один, но внутри себя с каждым шагом становилась все выше и выше: через двор, на соколятню, вперед и вперед, и когда мы вместе с сидящим на отцовской руке соколом достигли мыса, я думала, что вот-вот начну задевать небеса макушкой.

Моим отцом был Горлойс, герцог Корнуолльский. Сам он родился здесь, но его предки происходили из Ирландии. Это были древние гэльские вожди, которые отпугнули добравшихся до их берегов римлян и, как гласит молва, произошли от великанов.

Он познакомился с матушкой вскоре после того, как унаследовал титул и направил свои знамена на помощь ее отцу. Они являли собой разительный контраст: он – бывалый черноволосый воин, она – миниатюрная валлийская принцесса на десять лет моложе, вся светлая и нежная, как майский денек. Но он попросил руки Игрейны, ее отец дал согласие, и это стало хорошей партией для них обоих.

Они поженились в Кардигане и немедленно вернулись в Корнуолл, где отец поселился в своем любимом месте – на живописном острове Тинтагель и перестроил тамошнюю крепость в замок, самый большой и самый удобный из всех принадлежавших ему. Отец очень гордился этим замком, который отличался не только роскошным декором, витражами и резьбой, но и был настоящим дворцом-твердыней – под стать новой герцогине. Матушка всегда говорила, что даже пожелать не могла лучшего свадебного подарка.

И пусть нам принадлежали также другие замки и поместья, но именно там, в продуваемом всеми ветрами, пропитанном солью прибежище, которое выстроил для нас отец, мы проводили бо́льшую часть нашей жизни.

На этом мысе, где над головой кричали чайки-моевки, а в воздухе стоял сладкий запах водорослей, выгоравших под корнуолльским солнцем поздней весны, я чувствовала себя как дома. Я не смела даже предположить, что подобный трюк пройдет еще хоть раз, однако отец с тех пор частенько звал меня с собой, отказываясь от возможности хоть недолго отдохнуть в одиночестве, ради возможности научить меня приемам обращения с птицами.

У меня вошло в привычку искать отца по утрам, пока однажды утром я не пришла в Зал совета и не узнала, что они с матушкой отбыли в спешке еще несколько часов назад.

– Они поехали на север, в Кардуэль, – объяснила Гвеннол. – Ко двору верховного короля.

– Опять? – удивилась я, потому что родители уже были там на Адвент, едва успев вернуться к празднованию Рождества.

– Какая несправедливость! – пожаловалась Моргауза. – Матушка клялась, что в следующий раз представит меня ко двору.

– Лучше б они и правда ее взяли, – сказала Элейн, заставив меня хихикнуть.

– Мир, девочки мои, – Гвеннол встала, чмокнула каждую из нас в лоб, и даже Моргауза с деланой неохотой наклонилась вперед под ее поцелуй. – Они скоро вернутся, самое большее – через восемь недель. Мы встретимся с ними в замке Доре на день святого Сузина.

Однако родители вернулись гораздо раньше, копыта их взмыленных лошадей прогрохотали по двору Тинтагеля, а лица рыцарей свиты были мрачными и усталыми. Они явно не пробыли в Кардуэле и пары дней, прежде чем пуститься в долгий обратный путь. Даже золотое сияние матушки, казалось, потускнело, когда она с нами поздоровалась, да и потом они с отцом держались как-то особняком – появлялись только за столом, ненадолго, выглядели нерадостно, будто привезли с собой темную тучу, которая теперь нависла над всеми нами.

Как-то раз знойным днем я брела по галерее к Южной башне, подставляя разгоряченную кожу ветерку из амбразур, когда услышала из-за угла голос отца, тихий, настойчивый.

– Оставайся в Тинтагеле, – говорил он, – с детьми и со своими дамами. Тут вы будете в безопасности под защитой десяти рыцарей. Это наша лучшая крепость. Она выдержит любую осаду.

– А куда отправишься ты? – Голос матушки дрогнул, в нем послышалась нотка страха, которая сразу заставила меня навострить ушки. – Мы же должны держаться вместе, правда?

– Я не могу так рисковать. Я поеду в Димилиок – из всех наших владений только его помимо Тинтагеля мы можем надеяться удержать. Если я смогу завлечь туда Утера Пендрагона и там разбить его... – Он тяжело вздохнул, шаркнул ногой по полу. – Это единственный выход.

Они помолчали, а я ждала, прислушиваясь к обманчивому спокойствию.

– Горлойс, – сказала матушка. Никогда в жизни я не слышала, чтобы она звала его просто по имени, и странная, запредельная интимность, прозвучавшая в этом обращении, отвлекла меня, не дав ощутить весь ужас тех слов, которые она затем произнесла, – ты так же хорошо, как я, знаешь, что это не единственный выход. Война началась из-за меня, это меня он хочет. Я... я могу спасти Корнуолл.

– Боже милостивый, Игрейна! В этой войне нет твоей вины, и не тебе нести этот крест. Этот тип, наш так называемый король, этот безбожник, хищный волк... – Голос отца стал ниже, он звучал гневно, отчаянно, с хрипом вырываясь из горла. – Дражайшая моя, славная женушка, я скорее позволю ему сжечь десять Корнуоллов, чем допущу, чтобы ты хоть раз увидела его снова, не говоря уже о том, чтобы... – Он издал еще один хриплый вздох. – Ему нас не одолеть. Тинтагель не сдастся, и я тоже, клянусь тебе в этом.

В ответ матушка издала лишь всхлип, приглушенный, но пробирающий до костей и такой безнадежный, что его звук завибрировал у меня в черепе.

– Любовь моя, – отец вновь вернулся к тихому, успокаивающему тону. Перед моим мысленным взором возникла картина, как он касается матушкиной щеки ладонью надежной, сильной руки, привыкшей нести на себе сокола или сжимать меч, – останься в Тинтагеле, береги наших дочерей, и я вернусь к тебе, или пусть меня заберет дьявол.

– Пожалуйста, никогда так не шути! – воскликнула матушка, и я представила, как она торопливо перекрестилась. Но ее голос зазвучал свободнее, и отец рассмеялся в ответ, ветер подхватил отголоски его уверенности и унес в море за моей спиной, прежде чем я повернулась и убежала прочь на дрожащих ногах.

Отец снова позвал меня через несколько дней. Мы взяли Иезавель и отправились на мыс. Небо над нами полнилось светом, казалось горячим и твердым, как алмаз. Под ногами шуршала росшая пучками пожелтевшая, объеденная овцами трава. Овевавший лица теплый бриз нес запах моря.

Иезавель беспокоилась, раздраженно ероша перья на шее, резко поворачивала голову, едва услышав жужжание какого-нибудь насекомого, и косилась на меня с бо́льшим подозрением, чем обычно. Отец тихонько квохтал над ней, поглаживал зазубренные перья на груди птицы с ритмичной нежностью арфиста.

– Ей следовало бы сидеть на яйцах и ждать линьки, – объяснил он, когда мы добрались до его любимой охотничьей территории у края утеса, – но мне захотелось еще раз принести ее сюда, перед тем как...

– Перед тем как ты уедешь, – как бы невзначай подхватила я. – Потому что ты уезжаешь, а мы остаемся.

Нам еще никто не сообщил об этом, и отец бросил на меня по-птичьи острый взгляд. Может быть, он хотел солгать, начав утверждать, что это не так, или намеревался спросить, откуда мне это известно, но, должно быть, решил, что сейчас для этого не время.

– Так и есть, – сказал он, поднимая кулак, чтобы снова взглянуть на Иезавель. – Надеюсь, когда я вернусь, она уже выведет птенцов и вырастит новое оперенье.

Резким движением отец подбросил сапсаниху в воздух, и она стала подниматься – крылья рассекали воздух, как пара сверкающих лезвий, неся ее в небо. Отец следил за полетом, заслонив рукой в перчатке глаза от солнца. Достигнув пика, Иезавель стала нарезать круги, высматривая добычу. Вот она заметила что-то и начала было спускаться, но потом передумала, отклонилась в сторону и поднялась по дуге на прежнюю высоту.

– Сапсанов иначе называют перегринами, – объяснил отец. – Это значит – странники. Иезавель – та, что странствует. – Он посмотрел вниз, на меня, и нахмурился. – Ты знаешь, Морган, в чем ее самая большая сила?

– Да, – важно ответила я. – В когтях, которые крушат черепа.

Он рассказал мне это во время нашей самой первой совместной охоты: клюв у сокола острый, его надо опасаться, но никогда нельзя забывать и про когти – ибо они несут смерть.

Однако сегодня я оказалась неправа.

– Ее самая большая сила – в способности выживать, – объяснил отец. – Она в любой момент может улететь, не оглядываясь и зная, что сможет жить дальше. Ей не нужен ни я, ни сокольничий, ни приют в соколятне. И это – ее самая важная способность.

С обрыва взлетела пара скальных голубей и закружилась над сушей, под парящей сапсанихой. Держа тело так, будто она идет по канату, Иезавель посмотрела вниз, сложила крылья и, не дав нам даже времени перевести дыхание, резко ринулась вниз гладкой темной слезой на стеклянной щеке неба. А потом внезапно изящным рывком выпустила черные с золотом когти за мгновение до того, как настигнуть добычу.

Голубка была мертва прежде, чем коснулась земли; когда мы подошли к Иезавели, она укрыла свой трофей тенью распростертых крыльев. Услышав свист отца, сапсаниха самоотверженно взлетела ему на перчатку, чтобы получить награду, птенца какой-то другой птицы, принесенного в жертву ее доблести, и стала с хрустом разрывать его, прижав своими смертоносными когтями.

– Настоящая сила происходит от свободы и способности пережить все, что нас настигает. – Отец снова послал сапсаниху в небо, чтобы та нам послужила, хотя теперь я и видела, что на самом деле это мы служим ей. – Ее не держит здесь ничего, кроме того уважения, которое мы ей оказываем.

– Она каждый раз возвращается на перчатку из вежливости, а не потому, что должна, – согласилась я.

Неожиданно отец присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с моим. Лишь тогда я увидела, как он изможден: щеки ввалились от тревог, на лбу залегли глубокие морщины, которых не было прежде. Отблески серебра виднелись в волосах, тянулись нитями в глянцевитой черной шевелюре, пронизывали бородку. Он крепко взял меня за плечи.

– Ты мудрая, Морган, всегда была такой. Ты должна использовать эту мудрость, взнуздать ее, научиться владеть ею. Обещай, что сделаешь это.

Я любила отца, как только способно было любить мое крохотное детское сердечко, и потому не колебалась:

– Обещаю, отец.

– Я вернусь к тебе, – сказал он твердо, хотя его голос дрожал, как тогда в башне, во время разговора с матушкой. – Ко всем вам. Но пока я не вернулся, – он поднял к небу палец, – Иезавель твоя и только твоя. Уверен, ты поймешь, что для нее лучше всего.

Хлопнув меня по рукам чуть ниже плеч, будто я была одним из его рыцарей, он встал, и мы снова обратили лица к небесам, и отцовская ладонь лежала на моем плече, как рыцарский доспех. А сапсаниха по-прежнему поднималась все выше и выше, на головокружительную высоту, не останавливаясь, пока не превратилась в черную точку высоко над нами.

В тот же день, позже, отец уехал.

Глава 2

Крики моментально разбудили меня, не знаю, как сестры умудрялись под них спать. В моей комнате стояла почти полная тьма, лишь угольки в очаге испускали слабое пульсирующее свечение, от луны – такой яркой, когда я засыпала, – теперь остался только намек, скрытый облачной пеленой. Я соскользнула с кровати, приоткрыла дверь и выбралась в пустой коридор. Голосов больше не было, слышалась только далекая суета, но я отчетливо помнила прозвучавшие слова: «Приехал герцог; открывайте ворота».

Отец отсутствовал чуть больше трех недель и, конечно, направился прямиком к своей жене. Супружеские покои находились в южной части замка с видом на море, и самый быстрый путь туда вел по извилистой лестнице для слуг, которая была тут, неподалеку. Взбегая по ней, я хотела лишь бросить один быстрый взгляд, чтобы убедиться: отец вернулся в Тинтагель, он жив и здоров.

На последней ступеньке я помедлила, остановленная внезапным ощущением чего-то нехорошего, витавшего в воздухе, подозрительной тишиной, разлитой в верхнем коридоре: так задернутый полог отсекает кровать от всего мира. Незастекленное окно напротив было пустым и темным, за ним почти не слышался извечный рев моря. Здесь двигался только легкий туман, его прядь кралась вдоль подоконника и стелилась по стене, будто живое существо. Озадаченная, я шагнула вперед, но отшатнулась от звука приближающихся шагов.

В нескольких футах от меня я увидела фигуру и бросилась вперед. Сердце билось где-то в горле.

– Отец! – крикнула я. – Иезавель высидела трех птенчиков.

Я знала, эти слова заставят его обратить на меня внимание. Он действительно обернулся – широкие плечи чуть дрогнули, будто одежда натирала ему кожу. Может, так оно и было: путь от Димилиока по жаре и пыли неблизкий, а до этого отец неделями сражался. Невыразительные голубые глаза оглядели меня с необычной суровостью, ухмылка исказила сумрачные черты.

– Иди в постель, малявка, – бросил он.

Голос был низким, отцовским, но с чужими интонациями, я никогда не слышала, чтобы отец так уничижительно обращался хоть к человеку, хоть к зверю. Тонкая прядь тумана ползла по полу, лениво обвиваясь вокруг его ноги в доспехе.

Я бросилась по спиральной лестнице обратно в свою комнату, а в ушах звенел его рык.

Еще не прозвучал рассветный колокол, когда я проснулась, вспомнила обо всем и тут же метнулась все по той же лестнице к покоям матери.

– Морган! – проговорила матушка, когда я скользнула в приоткрытую дверь. Одетая в шелковое домашнее платье небесной голубизны, она уже встала и лучилась довольством. – Милое дитя, тебе пора научиться стучать.

Я окинула комнату взглядом; тут не было больше никого, кроме Констанс, которая возилась с чем-то у очага.

– Где он? – спросила я у матушки. – Я пришла увидеть...

Неожиданно дверь распахнулась, и раздался топот облаченных в доспехи ног.

– Сэр, вы не можете врываться в комнату моей госпожи! – воскликнула Констанс.

– Тише, Констанс, – мягко упрекнула его матушка. – Это же сэр Бретель, конечно, я его выслушаю.

Она шагнула вперед, и я обернулась, узрев отцовского маршала, который отвесил хозяйке низкий поклон.

– Молю о прощении, моя госпожа, но это не может ждать. – Он помедлил перевести дух, а когда заговорил снова, в его голосе звучали слезы. – Герцог, ваш супруг, мой добрый и благородный господин, убит, отошел к Господу в Димилиоке.

Едва он выговорил это, его ноги вдруг подкосились, и поножи с грохотом ударились об пол. Я отшатнулась и потянулась к ближайшей стене, которую смогла нащупать моя рука. Его внезапное падение поразило меня еще больше, чем слова, ударив в живот сильнее лошадиного копыта.

Матушка просунула руку ему под локоть, и он с трудом поднялся на ослабевшие ноги. Рядом с ним, облаченным в заляпанную грязью кольчугу, она выглядела свежей, как солнце на восходе, распущенные золотые волосы ниспадали до талии.

– Вы славный человек, сэр Бретель, – сказала матушка, одарив его доброй улыбкой, – но, к счастью, ошибаетесь. Мой муж здесь, приехал ко мне нынче ночью.

– Но, госпожа моя...

– Он в своих покоях. – Она сделала жест в сторону двери, соединяющей комнаты родителей. – Прискакал один и никому не сказал о своем прибытии.

Голова сэра Бретеля поникла, рука в перчатке закрыла лицо. Он был лучшим рыцарем и ближайшим другом отца: они вместе служили оруженосцами, вместе прошли вигилию^[2], и предыдущий герцог одновременно посвятил их в рыцари своим мечом. Во время трапез они порой рассказывали долгие, увлекательные истории про свои приключения, которые посрамили бы любого барда. Сэр Бретель так любил отца, что не мог бы даже скрыть что-то, не говоря уже о том, чтобы солгать его супруге.

Держась за стену, я добрела до двери в отцовские покои и вошла. Окна здесь были забраны ставнями, солоноватая летняя влажность в отсутствие огня делала воздух каким-то липким. Раздернутый полог над кроватью открывал взору пустую застеленную постель, но я все равно пошарила руками по перине, как будто кто-то мог скрываться в ее мягких глубинах. Но нет, тут никто не ночевал уже несколько недель.

– Нет! – раздался крик матушки, высокий, дрожащий от исступления. Я бросилась в ее комнату и увидела, как сэр Бретель отшатнулся, а она бросилась прочь от него, словно только что ударив, хоть я и была уверена, что подобное невозможно. – Он был здесь, в моих покоях, со мной в моей... – Она резко обернулась, дрожащим пальцем указывая на рыцаря: – Этого не может быть!

Сэр Бретель протянул руки, скрючив пальцы на обращенных вверх ладонях, будто святой великомученик.

– Леди Игрейна, его светлость лорд Корнуолльский мертв. Он храбро сражался, но стояла ночь, вражеские полчища были слишком многочисленными, и мы потерпели жестокое поражение. Пока наша крепость не была предана огню, герцог выехал за ее пределы, чтобы с мечом в руках встретить нападавших, но коня под ним убили, и пехотинец пронзил ему грудь. Мы отнесли его в надвратную башню и вынули копье, однако было уже слишком поздно.

Он склонил голову, и по носу покатилась слезинка, белая, как жемчужина в свете восходящего солнца.

– Ваш супруг умер у меня на руках, моя госпожа. Я видел, как жизнь покинула его, и сам смежил ему веки. Готов поклясться на любой реликвии, что он не мог оказаться в Тинтагеле.

Схватившись за горло, матушка отпрянула и тяжело рухнула на край кровати.

– Нет, – прошептала она, – он был тут, он...

Констанс бросилась к ней.

– Ну-ка, госпожа моя, вам нужно прилечь.

Отстранив ее, матушка уставилась на сэра Бретеля. Казалось, голос отказывается ей служить.

– Я что же, сошла с ума, сэр Бретель? Я не могу сомневаться в ваших словах, однако...

Не в силах больше выносить все это, я бросилась через комнату к матушке, мечтая лишь о тепле ее объятий, и забралась к ней на колени.

– Ты не сошла с ума, матушка, вовсе нет! – Извернувшись в ее руках, я злобно указала на сэра Бретеля. – Это он сошел с ума, он врет. Отец не погиб, я тоже его видела. Нынче ночью, в коридоре у ваших покоев. Он со мной разговаривал. Это был он!

Неважно было, как именно говорил со мной отец, неважно, что его резкий отрывистый окрик отпугнул меня тогда. Я сердито воззрилась на сэра Бретеля, пусть дерзнет мне возразить!

Рыцарь отца лишь посмотрел на меня глазами, полными глубокой печали, и я поняла: мне никогда не высмотреть в них того, на что я надеялась, и неважно, верю я ему или нет, неважно, насколько мне хочется, чтобы он ошибался. Сэр Бретель протянул к матушке ладонь с отцовским золотым кольцом, украшенным тремя сапфирами, по одному в честь каждой дочери, и именем жены, которое было выгравировано на внутренней стороне. Ни за пиршественным столом, ни в походе, ни в бою отец никогда его не снимал. Матушка была не из тех, кто падает в обмороки, но в этот момент крепко вцепилась в меня, сжав так, что кости мои затрещали, как будто она свесилась со скалы и боялась упасть.

– То была его тень, моя госпожа, – тихо выговорил сэр Бретель. – Когда он отходил к Господу, я проводил его молитвой, но мы не успели позвать священника. Должно быть, вы и леди Морган видели его дух, возвратившийся к своим любимым в Тинтагель.

– Это был не дух! – настаивала я. – Он был настоящий!

– Довольно об этом. – Констанс забрала меня с материнских колен и поставила на пол. Ноги у меня подкашивались. – Герцогиня пережила ужасное потрясение. Вы должны уйти и дать мне ею заняться. – Она уже задергивала полог кровати, укладывая матушку под одеяло. – Сэр Бретель, будьте так добры отвести это дитя вниз и рассказать новость Гвеннол. Она разберется, как быть с юными леди.

Хотя я извивалась и сопротивлялась, сэр Бретель подхватил меня, как мешок перьев, не обращая внимания на слезы, вопли ярости и то, что я царапала его ногтями, словно дикая кошка.

– Полно вам, леди Морган, – только и твердил он снова и снова, мягко и настойчиво, понимая, что любые слова утешения тут бесполезны.

Убаюканная его ритмичными шагами, я затихла, прижалась горячей щекой к его кольчуге и позволила темноте окутать меня. Его доспехи ощущались кожей как прохладный песок, они пахли, будто земля во время ливня: насыщенно, живо и с отчетливой металлической ноткой, будто человеческая кровь.

Глава 3

До того как погиб отец, я едва ли слышала про Утера Пендрагона, и мне не было дела до человека, который носит это имя. Я знала лишь, что он – верховный король Британии и что в последнее время моих родителей часто призывают на север к его двору. С необычной частотой, ставшей при этом весьма обременительной. А потом он объявил Корнуоллу войну... Вот и все, что стояло для нас за его именем.

Прошло две недели, прежде чем от него пришла весть, а до тех пор мы не знали, суждено нам жить или умереть. Мы сидели в нашем неприступном замке, пока не получили послание Утера Пендрагона о том, что он стоит перед воротами с телом моего отца на носилках, но не вернет его нам до тех пор, пока матушка не согласится на встречу.

– Наш герцог желал, чтобы его похоронили в Тинтагеле, – провозгласила она в полном народу, но притихшем главном зале, сидя на своем троне рядом с пустым, отцовским. Три сапфира кольца тускло поблескивали на одном из пальцев заломленных матушкиных рук. – Ради этого я готова допустить, чтобы сюда вошел и тот, другой.

От страданий этих двух долгих недель матушкины щеки запали, серые глаза отекли из-за бессонницы, кожа пожелтела и обтягивала кости, как погребальные пелены. Коснувшись ладонью лба, она велела:

– Впустите его.

Довольно скоро в зал вошел мужчина, коренастый и плотный, с бычьей шеей и румяным широким лицом. Он устремился к тронному помосту – мощная грудь выпирала как бочонок под слоновой костью и золотом украшений его одеяния, а поклон, который гость отвесил матушке, был таким снисходительно-почтительным, что это граничило с насмешкой.

– Леди Игрейна, благодарю, что открыли мне ворота.

– У меня не было выбора, король Утер.

Матушка окинула взором убийцу своего мужа со сдержанным отвращением, разглядывая простую корону из золота на коротко стриженной голове. Она подняла глаза на второго мужчину, скользнувшего в зал следом за Пендрагоном.

Этот незнакомец был худощав и хрупок, на нем колыхались темно-фиолетовые, будто ночь, одеяния, а в руке он держал узловатый черный посох, управляясь им легко, как оружием. Волосы свинцового цвета ниспадали ему на плечи, в длинной бороде виднелась седина. Изрезанное морщинами лицо с почти точеными чертами не казалось старым, словно его обладатель не подвластен годам. Беспокойные глаза, черные, как смоляная яма, бросали то туда, то сюда быстрые, внимательные взгляды. На миг они остановились на мне, и внезапный непроизвольный страх сковал мои члены.

Я почувствовала облегчение, когда мать подала своим рыцарям знак сопроводить верховного короля на закрытый совет, и маслянистые глаза незнакомца оставили меня в покое. Все последовали в Зал совета, и он без колебаний двинулся за остальными, как будто это простая формальность.

Прошмыгнув за спиной отвлекшейся Гвеннол и сплетничающих сестер, я поднялась по деревянной лестнице на галерею менестрелей. Там в панельной обшивке имелась дверь, которая вела в каморку писца на задах отцовского Зала совета. Я пробралась туда и залезла на высокий письменный стол, прижавшись ухом к дверной щели.

Вначале я услышала голос матушки: она отпустила своих рыцарей и отказалась от предложения сесть.

– Не думаю, что все это займет много времени, – холодно произнесла она. – Вам следует знать, что я согласилась на эту встречу только ради выживших людей герцога. Вы также не возражали против частной беседы, однако мы тут не одни. Кто это?

– Мерлин – мудрый и ученый муж, моя госпожа, известный колдун и кудесник, мой главный советник. – Голос был низким, грубым, как древесная кора, говоривший то и дело запинался, будто не привык проявлять почтительность, но тем не менее пытался это сделать.

– Все это его не касается. Он должен немедленно уйти.

– Его касается все, что связано с моим правлением, – раздался ответ, все еще вежливый, но уже напряженный. – Он в курсе всех моих дел и поможет разрешить наши трудности.

– Сомневаюсь, что даже сам царь Соломон справился бы с этим, – отрезала матушка, и на миг я преисполнилась гордости за ее прямоту.

Утер Пендрагон засмеялся так громко, беззаботно, что триумф в моей душе сменился страхом.

– Однако он все же останется. – Король Утер снова стал серьезным. – Леди Игрейна, не будем тянуть. Я сделал, что вы просили. Тело герцога лежит в вашей часовне, готовое к погребению. Его смерть не была моей целью. Я не участвовал в том бою и не мог остановить своих людей, а они действовали слишком рьяно. Предполагалось, что мы просто возьмем его в плен.

– Какое великодушие, король Утер, – проговорила матушка. – И что бы вы с ним сделали, отослали обратно ко мне? Вы лжете, сэр. Вы всегда хотели убить его.

– Это серьезное обвинение, госпожа моя, – сказал король. – А ведь я только что явился сюда, чтобы достойно возместить ущерб от случившегося с герцогом... несчастья.

– Как вы можете так говорить? Можно подумать, я вас не знаю, – зло сказала матушка. – Нет, вы приехали в Корнуолл не из соображений чести. Вы явились из-за меня.

Мимо дверей моей каморки прошелестели длинные одеяния колдуна, каждый шаг которого сопровождал стук посоха. Холодные мурашки побежали у меня по телу, я затаила дыхание, молясь, чтобы он не почуял моего присутствия. Кто же он, этот Мерлин? Какова его роль в потаенной битве между герцогиней и королем?

– Я действительно предлагаю вам брак, – продолжил Утер. – Вы – вдова, и в детской у вас целый выводок, к тому же все дочки, и выйти замуж в таком положении – наилучшее возможное решение. Ни одна женщина в мире не могла бы просить о большем.

– Этого, сэр, вам от меня не добиться. Я была хорошей и верной женой, а теперь стану хорошей и верной вдовой.

Утер Пендрагон снова рассмеялся леденящим душу, нечестивым смехом. Покрывало веселья на ложе из ножей.

– Ваша сила духа восхищает меня сильнее всего, – хохотнул он. – Вы добры, леди Игрейна, и, судя по всему, набожны. Тем больше у вас причин серьезно отнестись к моему предложению, ведь в глазах Господа мы уже супруги.

– Что?

– Не пугайтесь, добрая госпожа. Это не было прелюбодеянием. Ваш муж к тому времени был уже мертв. Мерлин все подтвердит. Это его хитроумное колдовство проложило мне путь к вашей постели.

У меня перехватило дыхание, но ужас в шепоте матери сказал мне все.

– Так это были вы? С его лицом, с его телом? Как вы... как вы могли?

– Вы не принимали мое восхищение, отвергали мои ухаживания, – сказал король. – И какой, скажите на милость, выбор мне оставался?

Я подпрыгнула от внезапного грохота, за которым последовал новый звук: после того как металл лязгнул об пол, музыкально зазвенело разбившееся стекло.

– Убирайтесь! – закричала матушка. – Вон из моего замка, или я велю своим людям порубить вас на куски, и пусть дьявол возьмет последствия на себя. Я никогда за вас не выйду!

Никакого ответа от Утера Пендрагона не последовало, и я уж было понадеялась, что на него произвели впечатление либо услышанные слова, либо метание посуды. Однако вскоре раздался звук ножек кресла, ерзавших по полу, – это верховный король Британии усаживался поудобнее.

– Скажи ей, Мерлин.

Голос колдуна звучал невыразительно, тягуче, будто оса жужжала в бутылке.

– Мой господин король вложил в вас ребенка, леди Игрейна, и он родится живым. Так начертано на небесах.

– Это ложь. – Матушка запнулась, будто ее ударили в живот. – Это мерзость в глазах Господа, этого... этого не будет.

– Это уже происходит, – сказал Мерлин.

– Так что сами видите, моя леди Игрейна, – подхватил Утер Пендрагон, – брак – единственный способ спасти вашу душу. А насчет всего остального... мне незачем объяснять, что Тинтагель принадлежит мне и вы не можете приказать мне его покинуть. На самом деле, я буду рад здесь остаться. Ваш герцог отлично тут все обустроил. Его конюшня и соколятня достойны императора, и я собираюсь в полной мере ими воспользоваться.

Он помолчал, но не дождался ответа и продолжил:

– Правда в том, что у вас есть два пути. Либо вы выходите за меня и любите как своего господина. Тогда вы становитесь королевой всей Британии и живете в безопасности, как до сих пор, и даже в еще большей роскоши. Либо я ухожу, как вы требуете. Тогда я могу даже оставить за вами ваши покои в Тинтагеле, но его ворота останутся открытыми, и мои люди придут сюда охранять замок. Баронам надо платить, поэтому они наполнят свои сундуки тем, что, по их мнению, им причитается. То есть всем, что я не объявлю своей собственностью.

Сколько там у вас дочерей? Три? Всякое может случиться с ними, если они окажутся во власти посторонних мужчин... – Он издал короткий смешок. – Конечно, такое поведение предосудительно и мерзко, но стоит только мне отвернуться, как я перестаю контролировать происходящее.

– Вы – себялюбивый демон с черным сердцем! – прошипела матушка.

– Горячо любя вас, миледи, – оборвал ее король, – я не желал бы вам подобных унижений. Но что я могу поделать, если вы отвергаете мою руку и мою защиту? – Он зевнул, протяжно, по-звериному, и я поняла, что он потягивается. – Ну, леди Игрейна, что скажете?

Я ждала, упершись одеревеневшими руками в стол. Внезапно вспотевшая ладонь соскользнула, и три флакона с чернилами с грохотом полетели на пол.

Следом за ними, загремев, свалилось и кресло Утера Пендрагона.

– Мерлин! – рявкнул он. – Нас что, подслушивают?

Топот шагов приближался к моему укрытию. В панике толкнув дверь клетушки, я вырвалась на волю, сбежала вниз с галереи менестрелей и понеслась прочь от ужаса Зала советов, все глубже в темное чрево замка, где пока что была в безопасности.

– Думаю, она должна за него выйти, – сказала Моргауза. – Тогда мы все станем принцессами.

– Моргауза! – воскликнула Элейн, в кои-то веки проявляя интерес хоть к чему-то. – У матушки нет причин идти замуж. Она так любила отца!

– И это единственная причина, – парировала Моргауза. – В конце концов, любовью сыт не будешь. А он – король и хочет на ней жениться. Лучшего способа обеспечить наше будущее и не придумаешь. Может, вам, малявки, и все равно, а я хочу удачно выйти замуж.

Лицо у Элейн сделалось задумчивым, и она прибавила шагу, чтобы нагнать Гвеннол. Нас призвали в тронный зал, и Моргауза не выпускала моего запястья, чтобы я не сбежала.

– Неважно, что ты там хочешь, а матушка за него не пойдет, – заявила я. – Никогда не слышала, чтобы она так злилась.

– Это ничего не значит, – ответила Моргауза с надменным видом умудренной в житейских делах особы. – Ей придется, если мы хотим жить.

Сестра ослабила хватку, и я вырвала запястье. Мы молча шли бок о бок, пока мое любопытство не взяло верх над раздражением.

– Моргауза, – начала я, – что значит быть супругами в глазах Господа?

Она посмотрела на меня сверху вниз острым, как кинжал, взглядом.

– Если я расскажу тебе это, лисенок, мне придется до седых волос читать молитву Пресвятой Богородице.

– Ну пожалуйста! Я никому не скажу.

Сестра вздохнула и замедлила шаг, чтобы нас не подслушали.

– Это такое... положение, в котором леди не захочет оказаться, если только мужчина не намерен жениться на ней по закону. Смотри, не ляпни никому, что я тебе рассказала.

В тронном зале уже начала собираться толпа, люди Пендрагона, незваные гости у очага моего отца, смешались с нашими людьми. Дверь на помост отворилась, и вошел верховный король, за которым следовала матушка. Ее лицо не выражало ни гнева, ни сожаления, вообще ничего.

Мне даже не нужно было слушать слова герольда, чтобы понять: Моргауза получит, чего хотела. Игрейна, герцогиня Корнуолльская, сдалась, и теперь им с королем предстоит поспешно сыграть свадьбу.

Зал огласился прерывистыми, обескураженными аплодисментами, и король Утер Пендрагон – лжец и убийца – криво улыбнулся своей победе; такую ухмылку я уже видела однажды в коридоре, ведущем к покоям матушки, на лице темной громадной фигуры, обвитой прядью тумана и влезшей в шкуру моего отца.

Задние коридоры замка были пусты: потрясенные слуги не решались приступить к обычным делам. Те немногие, кого я заметила, озабоченно теснились по углам, встревоженно переговариваясь между собой по-корнуолльски. Им было не до того, чтобы обращать внимание на девочку, которая на цыпочках кралась мимо. Я пересекла кухонный двор и бросилась на соколятню. Этот сарай с высокими стропилами тоже был пуст, как будто сами небеса улыбались, благоприятствуя моей цели. Иезавель, угрюмая из-за линьки и, как всегда, преисполненная подозрений в мой адрес, все же позволила заманить себя на перчатку. Впрочем, этому очень поспособствовал кролик, которым я ее подкупила. Пока она рвала розовую плоть, я осторожно вышла через заднюю дверь и направилась к мысу.

Сапсаниха была бы довольно тяжела для любого, не говоря уже о ребенке моего возраста и телосложения, и руку ломило, когда я спотыкалась о мягкие кочки, изо всех сил стараясь не потерять равновесие и не уронить ее.

– Ты ему не достанешься, – бормотала я. – Он никогда не получит тебя, как получил нас.

Встревоженная сапсаниха косилась на меня, топорщила шейное оперенье, и я делала то же, что делал в таких случаях отец: клекотала над ней, цокала языком, звала по имени, нахваливала, как будто имела на это право, будто была им, хотя мне еле-еле удавалось удерживать руку так, чтобы птице было удобно сидеть.

Но Иезавель оказала мне куда больше благосклонности, чем я заслуживала, вела себя спокойно, не била крыльями и не кричала, а когда я сняла у нее с ног путы и подкинула, без колебаний взмыла по моей команде в воздух. Иезавель, странница, улетела именно так, как предсказывал отец: не оглянувшись, она сперва поднялась к облакам, а потом скользнула за край утеса и устремилась к свободе.

Глава 4

Похороны отца в часовне Тинтагеля прошли тихо, присутствовали лишь члены семьи и самые близкие из рыцарей. Едва успев сказать «аминь» над его могилой, мы пустились в долгий путь на север, в Кардуэль, где должна была состояться свадьба Утера Пендрагона и матушки.

К тому времени к ней почти вернулось ее обычное сияние. Отделанное золотом парчовое платье цвета слоновой кости отражало и это ангельское свечение, и новый уровень, который давал ей этот брак. Два дня спустя ее короновали в аббатстве, и она стала прямо-таки образцовой королевой. Почти невозможно было представить, что еще на Пасху она держала отца за руку и танцевала с ним в многолюдном зале Тинтагеля: его руки обнимали ее талию, их лица сближались, а все домочадцы выкрикивали приветствия и топали ногами, задавая ритм и – пусть мы тогда этого еще не знали – отсчитывая оставшееся им время.

В середине недели, посвященной свадебным торжествам, нам с сестрами велели сыграть наши роли в громадном тронном зале дворца, среди изображений свирепых псов и загнанных зверей, а еще золотых драконов, которые щерились с каждой балки.

Утер сидел в раззолоченном кресле, закутанный в горностаевую мантию, сжимая одной рукой предплечье своей новой королевы. Другой рукой, увешанной тяжелыми драгоценностями, он поманил нас к себе. Моргауза подошла первая и преклонила колена перед царственной четой. Воплощение элегантности, она отлично отрепетировала слова, которые ей наказано было произнести:

– Король всея Британии Утер и королева Игрейна, я клянусь вам в преданности как верная подданная и дочь. Я почитаю великой честью преклонить колена перед вашим царственным святым званием и выразить вам свое почтение как своей леди-матери и высокочтимому лорду-отцу.

Это была умно составленная клятва, призванная не оставлять сомнений в нашей преданности. Утер поднялся, удовлетворенно кивая головой, и сделал ей знак встать.

– Леди Моргауза, я рад назвать тебя дочерью и даровать тебе титул принцессы Британии в знак признания твоего статуса под моей королевской властью. – Он взял руку Моргаузы и поцеловал ее. – Но как твой отец и король я могу сделать для девы такой красы куда больше.

По его знаку от группы рыцарей у помоста отделился мужчина. Рядом с сестрой он казался высоким, как дерево. Казалось, ему пристало скорее владеть крепкой дубиной, чем мечом с золоченой рукоятью, который висел у него на боку. Лет на десять старше шестнадцатилетней Моргаузы, он держался очень прямо, подтянутый и крепкий на вид, с темно-рыжими кудрями и такой же бородой. Его церемониальная кольчуга сияла чистым серебром, на поясе пылали рубины.

Моргауза сперва, кажется, встревожилась, оказавшись в огромной тени незнакомца, и принялась опасливо разглядывать его широко раскрытыми глазами, но он низко поклонился, и при виде короны сестра преобразилась и улыбнулась ему, просияв от осознания того, что ей предстоит.

Утер взял ее руки и уверенно вложил в подставленные ладони рыцаря.

– Король Лот Лотианский и Оркнейский, – проговорил он, – обручаю вас с моей старшей дочерью Моргаузой, принцессой Британии. Да будет ваш союз долгим, радостным и принесет вам много сыновей. – Утер повернулся к моей сестре, которая к тому времени уже улыбалась нежной улыбкой. – Повинуйся этому человеку как своему господину, дочь моя. Почитай его телом и духом и покажи себя достойной королевой.

– Да будет так, лорд-отец, – ответила Моргауза.

Неужели лишь я одна помнила нашего настоящего отца, супруга матушки, который был подле нее восемнадцать лет, человека, который любил нас, дал нам дом, которым мы гордились? Я сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

Маленькая ручка, прохладная и сухая, обхватила мой кулак, и я подняла глаза на спокойное лицо Элейн, такой уверенной и чуждой снисхождению. Она сжала мне пальцы и покачала своей мышиной головкой в своей обычной манере: ни дать ни взять мудрая старушка. Этого хватило, чтобы я проглотила слезы, когда ее ручка исчезла, а сама она, демонстрируя во всей красе свое врожденное безразличие к судьбе, отправилась приносить клятву, принимая новые титулы у погубителя нашего отца. Никакого мужа моей второй сестре назначено не было, и меня передернуло от облегчения.

Пришла и моя очередь. Утер, который снова уселся, подозвал меня движением кисти, и я вздрогнула. Бальзам печали, охлаждавший чувства, мгновенно испарился, оставив после себя то единственное, на что я была способна: ярость. Горячая ярость вилась у меня под кожей, будто ползучее растение.

Лишь умоляющие глаза матери заставили меня идти вперед. Я не желала ни его земель, ни титулов и уверяла всех, кто соглашался слушать, что хотела бы остаться при корнуолльском имени, с которым рождена. Но, конечно, сейчас сказать это было нельзя; мне следовало выразить преклонение, принять причитающиеся почести и, самое главное, молчать.

Так я и сделала. Я стояла, прямая, как древко копья, под выжидающим, тлеющим потаенной злобой взглядом Утера Пендрагона, не произнося ни единого слова.

Сперва он пытался заполнить молчание, наградив меня землями для будущего мужа и, будто ядовитую мантию, набросив мне на плечи титул принцессы Британии. Но я так и стояла с закрытым ртом, на негнущихся ногах. Не будучи глупой, я понимала, чем это мне грозит, но мне было все равно. Я обратилась в камень, будто ярость Медузы развернулась во мне так, что ее взгляд упал на собственное свирепое отражение.

Лицо Утера потемнело от прилива крови, его плечи заерзали по спинке трона.

– Теперь, Моргана, ты должна опуститься на колени.

Я не сдвинулась ни на дюйм.

– Делай, что велено, – предостерегающе произнес он. – Встань на колени и поклянись, как твои сестры.

Я снова не повиновалась.

– Она волнуется, – сказала матушка. – Дитя мое, сделай, как говорит король. Опустись на колени, коснись его мантии и скажи слова, которые выучила.

Но она больше не была моею матерью, став, скорее, самозванкой, принявшей ее образ, тенью женщины, в которую я верила всей душой. И я осталась стоять.

Тяжелая тишина опустилась на тронный зал, как будто в него забрел ужас и затесался среди гостей. Утер Пендрагон вскинул руку, похожую на когтистую лапу, возможно, желая свернуть мне шею, и на миг я даже захотела этого, чтобы все увидели его грубость, его жестокость, его себялюбие. Но он лишь щелкнул большим и указательным пальцем, и звук разнесся меж стен. Из-за трона шагнул коротконогий рыцарь с лицом как топор.

– Ульфин, – взревел король, – поставь ее на колени.

– Но, мой господин... – начала матушка.

– Нет, госпожа моя, – ответил Утер, – у нее был шанс.

Тяжелая жесткая рука упала на плечо, клоня вниз мое маленькое тело, пока колени не коснулись холодного камня. Сэр Ульфин приподнял край золотой мантии Утера Пендрагона и сунул мне в руку, прежде чем отступить на свое место в тени хозяина.

– А теперь говори, – скомандовал Утер. – Ты – дочь короля и должна вести себя соответственно. Признай свой титул, поблагодари за щедрые милости и назови меня лордом-отцом. – Он навис надо мной своим многажды сломанным носом, глядя сверху вниз. – Говори, Моргана. Скажи: «Благодарю вас, лорд-отец».

Моя способность ненавидеть всегда была велика, но, в отличие от характера, она не родилась вместе со мной; она не жила у меня в крови, а появилась на свет в тот день, у ног Утера Пендрагона, когда он требовал, чтобы я признала его отцом.

– Ты мне не отец, – сказала я и плюнула ему под ноги.

Кажется, сотни рук тянулись ко мне, когда я бежала, слепо расталкивая ряды разодетых в яркие платья тел, и дочерняя преданность пела в моих жилах. Я была проклята, но победила.

Или так мне казалось, пока до моих ушей не донесся смех.

В самый разгар моего триумфа Утер Пендрагон откинулся на спинку трона и разразился низким, леденящим душу радостным воплем. Мои ноги тут же налились свинцом, а кружащие голову последствия бунта уже таяли от звуков его лающего хохота.

– Пусть себе идет, – забавлялся он. – Она испугана, ошеломлена, она практически еще дитя. Похоже, – обратился он к подданным в шутливой манере, – мне нужно подучиться тому, как управляются с дочерьми!

И все в зале облегченно расхохотались, стараясь поскорей развеять густую, будто дым погребального костра, атмосферу. Когда все отвлеклись, Утер сделал быстрый призывающий жест, и ниоткуда вынырнула сильная рука, схватила меня за запястье и выволокла из зала, прежде чем я успела хотя бы вскрикнуть.

Никогда прежде я не видела эту женщину с кислой физиономией, которая, не оглядываясь, тащила меня по гулкому коридору, пока я извивалась и протестовала.

– Отпусти меня! – возражала я. – Ты не моя няня! Где Гвеннол?

– В жизни такого имени не слыхивала, – резко ответила она. – У меня свои приказы имеются. Иди себе спокойно и не выделывайся, ты ж не обезьяна.

В груди у меня поднялась волна страха.

– Что за приказы?

– От самого верховного короля. Так что знай шагай и веди себя тихо.

– Не буду! Я хочу поговорить с матушкой. Как ты смеешь...

Я резко дернула рукой и смогла освободиться, невзирая на боль.

Женщина распахнула глаза, широко и встревоженно, когда я отпрянула назад и ударилась обо что-то, что не было стеной, хотя почти не уступало ей по твердости. Отлетев от этой преграды, я упала на пол.

– Спасибо тебе, добрая женщина, теперь я сам ею займусь, – раздался безжалостный голос.

Женщина склонила голову и поспешила прочь, а я подняла глаза и встретилась с недобрым мутным взглядом Утера Пендрагона.

Кое-как поднявшись на ноги, я попыталась сбежать, но его рука взлетела и схватила меня за волосы. Шея и кожа головы вспыхнули болью, когда он затащил меня за угол и толкнул к широкому каменному подоконнику. Все мои кости содрогнулись от этого удара, я издала придушенный удивленный вопль и почти сразу вскочила. Кровь ревела у меня в жилах.

Утер навис надо мной, как дьявол.

– Ты бросаешь мне вызов, не так ли? – взревел он. – Каждый мужчина и каждая женщина в этом зале повинуются мне, и лишь ты, жалкое отродье с убогого края земли, пытаешься оспорить мою власть. Но тебе придется слушаться меня, Моргана.

– Никогда! – закричала я. – Ты забрал нашу страну. Ты наврал матушке, ты убил моего отца...

– Будь твой возлюбленный отец хоть в половину таким покладистым, каким следовало, он подчинился бы мне и до сих пор был бы жив. Но он тоже думал, что может бросить мне вызов, и я лишил его всего.

– Не всего. Я слышала, как в Тинтагеле ты спрашивал про отцовскую сапсаниху. Я ее выпустила.

Я была почти уверена, что ему нет до этого дела, но он уставился на меня так, будто я призналась в отравлении его еды.

– Так это твоя работа? Птица принадлежала мне! Ах ты, проклятая драная кошка!

Утер схватил меня повыше локтя, приподнял над полом и ударил в челюсть, да так сильно, что мне показалось, что она сломалась. Я в полуобмороке рухнула на пол, чувствуя привкус крови во рту. Перед глазами поплыли морские звезды. На языке перекатывалась пара зубов, они постукивали, как окровавленные жемчужины. Я замерла, пытаясь найти утешение в холоде твердых каменных плит, но Утер вздернул меня на ноги и занес руку для нового удара.

– Немедленно прекрати!

Матушка выскочила ниоткуда и повисла у него на руке, заставив отпустить меня. Съежившись на полу в ожидании, когда перед глазами прояснится, я увидела на ее щеках старый румянец, а в глазах – стальной отблеск.

– Она – ребенок, а ты – король. Никогда бы не подумала, что ты можешь пасть так низко.

Утер остановился, его грудь вздымалась от кипевшей внутри нерастраченной жестокости.

– Твоя дочь должна мне подчиняться. Если она не хочет делать это добровольно, ее придется заставить. Я оставляю за собой право...

– Как ты и сказал, мой лорд, она – моя дочь, и ты избавишь ее от грубого обращения из любви, которую ко мне питаешь. И это ведь неделя нашей свадьбы! Какой стыд!

– Моя госпожа, – процедил он сквозь стиснутые зубы, – никто не будет указывать мне, как вести себя в собственном королевстве, и уж тем паче в собственном доме. Твоя семья уже попадала в неприятности, отказываясь выполнять мои требования.

Я поморщилась, но матушка стояла с прямой спиной, как лучник, с гордо вздернутым подбородком, всем своим видом противостоя недовольству Утера. Она спокойно, величественно возложила ладонь на живот, поверх младенца, обещанного колдуном и небесами. Король нетерпеливо вздохнул.

– Не допусти ошибки, – продолжил он уже не так резко. – Ты – моя жена, моя королева, и в пределах своих законных, данных Богом прав я могу окоротить и тебя, и любую из выводка твоих дочерей. Либо научи ее вести себя, либо помоги мне...

Не договорив, он яростно взмахнул мантией и с грохотом зашагал прочь по коридору. Матушка метнулась ко мне, подняла, усадила на подоконник и принялась мягко поворачивать мою голову, разглядывая лицо.

– Всеблагий Господь, что он с тобой сделал?

Челюсть и скула у меня пульсировали под ее нежными пальцами, отпечаток королевской длани на мягкой плоти уже начал набухать.

– Морган, дорогое мое дитя. Это я виновата в твоем гневливом нраве. Наша кровь предает нас, когда начинает бунтовать, и этот огонь нелегко загасить...

Она оборвала себя на полуслове, провела большим пальцем под каждым моим глазом и не нашла слез. Я ожидала, что вот-вот найду утешение в ее объятиях, но вместо этого матушка взяла меня за плечи и устремила на меня взгляд своих добрых серых глаз.

– Ты должна опасаться короля и избегать его ярости. Я не всегда смогу вот так его остановить.

– Он мне не отец.

Матушка резко встала, разглаживая складки на шелковых свадебных юбках. Вечерний свет лился в окно за моей спиной, превращая золотой цвет в лиловый и подергивая зыбью превосходную отделку ее диадемы.

– Нет, не отец, – устало проговорила она, – но теперь он – мой муж и наш король. Утер Пендрагон – тот, кто будет беречь нас от опасностей, кормить и одевать, нравится тебе это или нет.

Матушка отвернулась, сделала несколько шагов и посмотрела на меня через плечо. Подступившие тени вдруг сделали ее неожиданно худой, потушив сияние пышного убранства и красоты; она показалась мне пустой, как череп. Ее голос был холоден, будто могила.

– Покорись ему, Морган, ради своего же блага. Это единственная возможность выжить.

Глава 5

Где-то накануне Сретенья матушка отправилась в Тинтагель готовиться к родам, до которых оставался примерно месяц. После дождливой осени Каэрлеона и зимы, проведенной на севере, в замке Утера, вернуться домой было настоящим облегчением. Мы изменились, и теперь уже навсегда, но наш замок по-прежнему стоял, и никакой новый господин, даже такой грозный, как Утер Пендрагон, не мог уничтожить то чувство сопричастности и сродства, которое я испытывала в этих омываемых морем стенах.

– Теперь нас снова будет трое, – размышляла вслух Элейн, кода мы отдыхали в наших покоях в первый мартовский день. – Мне придется выучиться быть Моргаузой, а ты будешь мною, потому что ты больше уже не младшая.

– Лучше уж я буду собой, – возразила я, поднимая со стола позолоченную клеточку. В ней с жадным щебетом порхала между жердочками пара коноплянок с красными шейками. После не заставившей себя долго ждать свадьбы в Кардуэле наша старшая сестра без оглядки ускакала в Лотиан навстречу своей королевской судьбе, оставив этих бедных созданий. – Удивительно, что они так долго протянули в такой крохотной клеточке.

– Только, пожалуйста, не выпускай их, – предупредила Элейн.

Я отнесла клетку на подоконник и насыпала в нее зерен.

– Я ни за что не смогу стать тобой, это точно. Мне все эти правила не запомнить.

– Ну, придется постараться, Морган. Новый малыш будет брать с тебя пример.

Мы еще обсуждали тонкости смены наших ролей, когда ворвавшаяся Гвеннол пронеслась мимо нас, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Все эти годы! – причитала она. – Все эти дети, которым я помогла благополучно появиться на свет! – Она металась вдоль моей незастланной постели, поглаживая туго натянутые простыни. – Я присутствовала на всех родах, а теперь, видите ли, «ей нужна помощница, которая соответствует королевскому достоинству». А ведь это девчонка, которой – сколько там? – лет пятнадцать? Да что она может знать?

Мы обе придвинулись ближе к Гвеннол, когда та, безудержно рыдая, осела на перины. Я подтолкнула Элейн локтем:

– О чем это она?

– Не знаю, – прошептала в ответ сестра.

– Спроси ее. Моргауза спросила бы.

Элейн с сомнением посмотрела на меня, а потом, вытащив из рукава платок, подошла и протянула его нашей няне.

– Гвеннол, что случилось? Что-то с матушкой, она заболела?

– Ох, моя госпожа, это просто я неотесанная такая. У вашей леди-матери начались роды, но она здорова и перенесет их, как всегда, стойко. – Она громко высморкалась в платок. – А я-то, глупая, думала, что буду при ней, как когда вы на свет появлялись.

– А тебе не позволили? – подала голос я.

– В этот раз – нет. Король прислал своих людей, и я должна с этим смириться. – Она встала и затолкала платок куда-то себе в кертл^[3]. Не принимайте мои нюни близко к сердцу, деточки. А теперь бегите, позже увидимся.

Уже под утро, лежа без сна в своей кровати, я услышала детский крик, громкий, полный новой жизни, и поняла, что все позади. За окном зарей сиял горизонт, побеждая сопротивление ночи, в ожидании мига, когда свет разметает последние остатки тьмы и взойдет солнце.

– Мертворожденный?

– Да. Та рыжая девчонка сказала, что это был сын, но он даже дышать не начал. Король немедленно отправил его в Кардуэль, хоронить.

– Бог мой, бедная леди Игрейна!

Я села в постели с затуманенной после неспокойного сна головой. Дверь в опочивальню Гвеннол была открыта, поэтому я спустила ноги на пол и прокралась туда. Гвеннол и Констанс жались друг к дружке, на обеих еще были ночные одеяния. Пронзительный белый свет сиял за их склоненными головами, отчего они походили на скорбящих святых, нарисованных на церковной стене.

Нянюшка перекрестилась и разразилась потоком слез.

– Надо было нас туда пустить. Мы-то никого не теряли, верно? Уж не на таком сроке всяко.

– Да уж знаю, голубушка моя, – сказала Констанс. – Неопытную девку в одиночку послали роды у благородной дамы принимать, в такое и поверить трудно!

– Я слышала, как младенчик заплакал, – заявила я. – Может, все это ошибка.

Они уставились на меня, а потом обменялись потрясенными взглядами. Гвеннол печально покачала головой:

– Не могло такого быть, утеночек мой. Не плакал никакой младенчик, уж точно не в нашем мире.

– Но я слышала! – настаивала я. – А девчонка эта рыжая и наврать могла.

– Это тебе, деточка, приснилось, – живо возразила Констанс. – Иди-ка обратно в постельку.

– Тебе, милая, еще рано вставать, – проговорила Гвеннол. – Ложись, у тебя вид до сих пор усталый. – Она терпеливо сопроводила меня обратно под одеяло и вернулась к Констанс.

Я дождалась, пока она закроет разделявшую нас дверь, а потом вскочила и как могла быстро побежала в матушкину комнату окнами на юг, где она всегда жила, будучи герцогиней, – чтобы найти ее там и убедиться, что я действительно слышала что-то. Но покои были покинуты: постельное белье и шторы оказались сняты, все поверхности – надраены дочиста, не осталось ни сброшенной одежды, ни забытых четок. Матушку явно поспешно перевели обратно в выходившие на север королевские покои, под присмотр бдительных глаз Утера.

Сломленная, я рухнула на пол. У меня не было сомнений, что плач мне не приснился. Я знала, что младенец, который не сделал вдоха, не мог кричать, но зачем кому-то выдумывать такой ужас?

Что-то прохладное коснулось вдруг костяшек моих пальцев, мягкое, внезапное, будто перышко или кошачьи усы. Бледная прядь тумана тянулась через половицы к открытому окну, благодушно сияя в свете раннего утра. Я уже видела такое в день смерти отца, когда туман вился вокруг ноги человека, укравшего его лицо. Я встала и прошла вдоль белесой нити к подоконнику, проследив, как она спускается по стене башни, тянется по траве через мыс, а потом, скользнув вниз меж скал, исчезает в бухте.

Я выбежала из пустых покоев, спустилась по ближайшей лестнице и выскочила через боковую дверь, следуя вдоль исчезающей струйки тумана сперва по каменистой тропе, а потом по пляжу, пока не оказалась на мысу, у кромки воды. Холодная волна окатила мои босые ноги.

Маленькая лодка без паруса уже покидала пределы залива и почти скрылась из виду. Кипучее синее море Тинтагеля, которое славилось в наших бухтах своим бурным нравом, было ровным, как стекло, под окутанным туманом суденышком. Я смогла лишь разглядеть на веслах фигуру с блестящими медью волосами: это столь поспешно покидала нас таинственная рыжая девушка. Напротив нее сидела другая фигура, неразличимый на фоне сияющей морской глади – темный сгусток, державший нечто похожее на тяжелый тряпичный тюк.

Я прищурилась сильнее, но напрасно; лодка вышла из бухты, оставив за собой туманный след. Но когда море будто очнулось, пенясь и вздымая валы пуще прежнего, я услышала его – дерзкий пронзительный звук, сильный, полный жизни, бесконечно яростный; я уже слышала прежде этот вопль. Или, возможно, это всего лишь корнуолльский ветер возобновил свой протест? Крик быстро исчезал из памяти, теряясь в эхе ревущих волн.

Глава 6

В день, когда мне исполнилось восемь, меня призвали к матушке в ее полутемную спальню, выходившую окнами на север. Она лишь недавно стала вставать после родов. Матушка бросилась ко мне, обняла, прижалась щекой к щеке, а я вдыхала ее знакомый запах розового масла, которым она душила свою ванну. Когда объятия разжались, я стала вглядываться в ее лицо, осунувшееся, усталое, но почти не выражавшее горя, которое она наверняка испытывала.

– Милая моя Морган, – сказала она, – какой подарок тебе хотелось бы на день рождения? В Каэрлеоне маршал вывел несколько отличных пони.

– Хочу, чтобы мне давали уроки, – выпалила я.

Я годами подслушивала, как тинтагельский священник занимается с Элейн и Моргаузой, впитывая каждое слово. А недавно даже принялась отскабливать покрытую воском дощечку Элейн и без конца практиковать на ней навыки письма, чтобы довести их до совершенства.

– Я должна была начать учиться еще год назад, но... про это забыли.

Матушка слегка поморщилась.

– Хорошо, доченька. Можешь сидеть вместе с Элейн, когда отец Феликс приходит учить ее письму и счету.

– Категорически нет!

Откуда-то из тени выступил Утер Пендрагон, его глаза пылали, как уголья в камине. Я безотчетно коснулась языком уже затвердевших лунок в десне – это росли новые зубы на смену тем, которые он выбил.

– Через несколько лет Моргана выйдет замуж, ей придется вести дом и рожать мужу детей, – сказал он матери. – Какая польза для девочки от учебы?

– Но, мой господин, ей восемь лет, – запротестовала матушка. – Она уже провела много часов с женщинами, учась тому, что нужно при дворе и в доме.

– Пусть тогда потрудится в церкви, – отрезал король. – Видит Бог, ей не помешают наставления в благочестии.

На этом споры закончились. С утра пораньше я должна была приходить к утренней мессе, которую служил отец Феликс, а потом каждый час становиться на молитву в промежутках между изучением Святого Писания и хлопотами по наведению порядка в храме. И так до полуденной трапезы, после которой я присоединялась к женщинам для совместного музицирования, шитья и других подобающих леди занятий. Там, по крайней мере, я была бы вместе с Элейн.

На следующий день полная сочувствия Гвеннол ни свет ни заря в спешке вытащила меня из постели и сопроводила через мыс к тинтагельской церкви. Я вошла в пустой неф, когда свет только-только восходящего солнца струился в три больших арочных окна за алтарем. Оштукатуренные стены украшали фрески: тут были и вьющиеся виноградные лозы, и великолепные небеса, ночное и дневное, и сценки из Евангелия, и все это в ярких красках и впечатляющих деталях. В воздухе стоял запах горящих восковых свечей и ладана.

Осторожно ступая, я подошла к мраморному алтарю. На нем были красиво вырезаны образы корнуолльских святых в обрамлении золоченых письмен. Слева, укрытые дугой тени, три ступеньки спускались вниз в нишу, к могиле отца у стены под гладкой белой надгробной плитой в ладонь толщиной. Сквозь одинокое витражное окно, забранное лазоревыми стеклами, на нее лился синеватый свет.

Когда мы ходили к мессе, я старалась туда не смотреть, но сейчас, совсем одна в этом неярком раннем утре, обнаружила, что меня неумолимо тянет спуститься по этим ступеням. Герб и титулы отца были вырезаны на плите еще до его смерти, и в каком-то смысле это вышло удачно, ведь иначе, возможно, его память никак не была бы увековечена. Ни скульптуры, ни изображения нет и уже никогда не будет.

Положив ладонь на прохладную плиту, я вдруг разразилась слезами. Они вырвались бурным потоком, изливая черную скорбь, день за днем наполнявшую сердце с тех самых пор, как отец пал по воле кровожадного Утера Пендрагона.

Звук моих рыданий заставил отца Феликса выйти из жилых покоев за ризницей.

– Леди Морган, мое дорогое дитя! – Спустившись по ступенькам, он положил мне на плечо пасторскую длань. – Поставь свечу за упокой своего батюшки и предай Господу его душу.

На могиле уже горела свеча – и так было всегда, поняла я, хоть и усомнилась, чтобы отец оставил такое распоряжение. Я взяла у отца Феликса еще одну и зажгла от пламени той, первой.

– Кто велел проводить этот обряд? – спросила я.

– Твоя леди-мать, – ответил он. – Это чтобы герцогу было легче найти путь в рай. А еще я каждый вечер возношу о нем молитвы вслух, раз уж твоя матушка не может.

Сцепив руки за спиной, он вернулся к алтарю. Он был невысоким человеком, лысым, седобородым, плавным в речах и повадках, с проницательными совиными глазами. По большей части отец Феликс ходил в серовато-белом балахоне с капюшоном, какие носят монахи ордена, в котором он когда-то состоял, и это придавало ему вид древнегреческого мыслителя.

Я последовала за ним с высохшими от любопытства слезами.

– А Утер знает?

– К счастью для нас, король Утер не может и не будет знать всего. Я всегда буду хранить тайны герцога. – Он разгладил складку на покрове алтаря и покосился на меня. – Я слышал, ты хочешь получить образование?

– Да, но мне не разрешили брать уроки. Меня прислали только помогать вам и учиться благочестию.

– Достойное начинание, – согласился священник. – Но в намерения вашего отца входило, чтобы все его дочери получили образование. Смерть хорошего человека не означает, что я не должен исполнить его волю.

Я уставилась на него. Его лицо было добрым, спокойным и будничным, как будто в его словах не содержалось ничего, кроме здравого смысла, и они опасно не граничили с изменой.

– Герцог всегда говорил, что ты очень сообразительная, – продолжал он. – Он верил, что ты будешь блестяще учиться и сильно превзойдешь сестер. Но действительно ли ты жаждешь знаний?

– Больше всего на свете! – ответила я.

– Тогда решено. Сейчас и начнем.

– Но Утер запретил...

Священник отмахнулся:

– Конечно, мы должны держать это в тайне. Но даже Утер Пендрагон не властен над волей истинного отца, ни твоего земного, ни Того, что на небесах. А я служу обоим.

Он подошел к двери ризницы и поманил меня следом. За дверью открывалась светлая, опрятная комната, вдоль стен которой выстроились шкафы высотой до потолка, заваленные манускриптами в переплетах и пергаментными свитками. Под окнами тянулся длинный стол, на краю которого лежала шахматная доска с начатой партией. С другого края стоял голубой глазурованный сосуд, ощетинившийся лебедиными перьями. В воздухе витал теплый запах чернил и богатых возможностей.

Отец Феликс был человеком просвещенным. Годы учебы в Британии и за морем не прошли даром: он выучился там иностранным языкам, штудировал литературу, философию, историю и логику, и в течение семи лет он передавал эти знания мне. Сидя за длинным столом, я впитывала все, что только могла узнать благодаря любви к латыни: поэзию, мифы, истории о минувших событиях; мудрость великих мыслителей; испытания, выпавшие на долю Энея, и пронзительные письма Овидия. По утрам мою жизнь наполняли бесконечные миры, былые времена разворачивались передо мной в точности так, как я хотела, страница за страницей, день за днем.

Когда звонил полуденный колокол, я оставляла свой мирный колодец знаний и возвращалась к обычной жизни, отправляясь вместе с Элейн в комнаты, полные болтовни, сплетен, иголок и ниток, где я практиковалась в игре на лютне и сшила больше рубашек и платьев, чем могла сосчитать. Я ни с кем не могла поделиться новообретенным счастьем, но, несмотря на необходимость притворяться, научилась выглядеть довольной.

Мы часто жили в Тинтагеле без короля Утера, который, вместе с людьми короля Лота Лотианского, вел войну на севере. Но когда мы покидали Корнуолл и отца Феликса с нами не было, я обнаружила, что не могу просто ждать возвращения. Я пропадала в заброшенных, невообразимо богатых библиотеках дворцов Утера. Там, спрятавшись ото всех, я открыла для себя нечто до сих пор неизведанное: толстенные книги с картами, иллюстрированные тома, в деталях описывающие природный мир; исследования, посвященные суше, морям и небесам; иерархию стихий, которые определяли все наше существование. Все это я изучала в одиночку, составляя каталоги животных и растений, как местных, так и экзотических, представляя мысленным взором карты с реками, горами и поселениями, а по ночам, высунувшись из окна своей комнаты, рисовала созвездия.

А потом, в Кардуэле, уже почти уверовав, что знаю все на свете, я вдруг обнаружила нечто, изучению чего решила посвятить жизнь: это была «Ars Physica», большая книга по врачеванию еще времен Галена, толстый том, полный схем, анатомических иллюстраций, описаний недугов мозга и тела вместе со способами их лечения. Я с головой ушла в ее тайны. Среди списков костей, органов, мышц и тканей – а также всего, что может с ними случиться, – скрывались ответы на бесконечные вопросы, касающиеся человеческой уязвимости. Если кто-нибудь сможет изучить все это и поставить себе на службу, то ведь, конечно, подобные знания и навыки окажутся куда полезнее, чем любая власть, положение в обществе и влияние? Подобные мысли опьяняли.

Манускрипт был тяжелым, заметным, но я знала, что должна владеть им, хотя до сих пор никогда в жизни не рисковала так сильно. Потребовался мой лучший средиземноморский сокол, море женского обаяния и две недели уговоров, чтобы один корнуолльский конюх стал моим сообщником, однако, когда примерно через месяц после моего пятнадцатилетия мы со всеми домочадцами отправились на юг, надежно спрятанная в привязанный к вьючной лошади мешок книга ехала вместе с нами домой в Тинтагель.

Глава 7

– Что ты делаешь?

– Ничего! – Я подскочила, ударилась головой о крышку сундука, в котором была почти погребена, повернулась и увидела сестру. Высокая и серьезная, она выходила из своей опочивальни. – Адовы клыки, Элейн, тебе обязательно подкрадываться, как воришка?

– Не говори ерунды, – ровно ответила она, хотя ее глаза блестели, и ее явно забавляло происходящее. – Но что ты все-таки ищешь?

По правде говоря, я искала «Ars Physica» для уроков с отцом Феликсом, но не могла сказать этого Элейн. Я застыла с рукой в сундуке и вытащила первый предмет, на который наткнулись мои пальцы.

– Да вот... это.

Я захлопнула крышку сундука и уселась на нее, созерцая когда-то принадлежавшую Моргаузе птичью клетку. Ее прутья погнулись, и сама она нуждалась в полировке. К счастью, она уже годами не видела пернатых пленниц.

Элейн уселась рядом со мной и взяла клетку, отстраненная улыбка заиграла на ее губах.

– Помню этих бедных коноплянок, вечно они есть хотели. Зачем она тебе?

– Дочка сокольничего хочет держать дома певчих птиц, – солгала я.

– Какой добрый поступок! – Сестра с нежностью и уважением посмотрела на меня. – Знаешь, когда Моргауза только уехала, я и подумать не могла, что мы сблизимся. Ты была такая сердитая, дерзкая, вообще покоя не знала. Ты и сейчас далеко не идеальна – все такая же беспокойная и слишком острая на язык. Неуравновешенная, так матушка говорит. Но ты как-то смягчилась. Вообразить не могу, как бы я без тебя жила.

– А я без тебя, – сказала я, и сказала всерьез. Элейн, которая сперва горела решимостью стать Моргаузой, как-то постепенно охладела к этой идее и стала такой старшей сестрой, какой смогла сама – разумной и собранной, панацеей от моей ярости и смятения.

– В конце концов мы с тобой нашли способ, правда? – проговорила она. – И вот теперь ты становишься женщиной, а я – что ж, я уже стала.

Я фыркнула.

– Никем я не становлюсь.

Сестра не улыбнулась.

– Тебе пятнадцать, Морган, а я через несколько недель стану совершеннолетней. Женская зрелось уже тут как тут.

Я ухмыльнулась, и она опустила глаза, водя пальцами по одному из прутьев золоченой решетки. Прядка мышасто-каштановых волос свисала вдоль ее склоненного профиля.

– Элейн, – сказала я, – случилось что-то важное?

Она набрала в грудь воздуха, чтобы заговорить, и как раз тут ударил колокол. Я механически встала, устремившись мыслями вперед, через мыс, к церкви и к урокам. Потом оглянулась, но лицо Элейн стало замкнутым, на нем вновь появилась непроницаемая маска.

– Тебя ждут в храме, – сказала она, – так что, сестричка, не мешкай. Уже... уже позже, чем ты думаешь.

Элейн так и не шевельнулась. Я бросила долгий жадный взгляд в сторону сундука, на котором она сидела, а потом выскочила из комнаты и помчалась к церкви. Клетка так и осталась в руках у сестры.

Когда я ворвалась в храм, отец Феликс стоял у алтаря.

– Элейн застала меня, когда я искала свою книгу про врачевание, поэтому мне не удалось ее принести, – сказала я.

Священник недоумевающе нахмурился.

– Книгу про врачевание?

– «Ars Physica», которую я в Кардуэле нашла, – нетерпеливо напомнила я. С тех пор, как мы вернулись с севера, я разговаривала с нашим священником всего один раз, но на моей памяти это был первый случай, когда он что-то забыл. – Мне нужна ваша помощь с кое-какими латинскими словами.

– Ах да, тот манускрипт, ради которого ты так рисковала... Какой тебе сегодня показалась сестра?

– Элейн? Даже не знаю. – Я спустилась к могиле отца и зажгла свою обычную свечу. – Ласковой и, может быть, задумчивой. Вы же ее знаете, она иногда странной бывает.

Обернувшись, я увидела отца Феликса, созерцающего игру утреннего света на алтаре. Что-то в его неподвижности поразило меня, какая-то напряженность позы зажгла в моем сердце искорку страха.

– Почему вы спросили, отец?

– Подумал, может быть, она хотела обратиться к тебе за утешением. – Он повернулся, заметил мое недоумевающее лицо, и его глаза тревожно расширились. – Так ты не слышала? Боже милостивый на небесах! Никогда не думал, я...

В желудок будто упал камень.

– Чего не слышала?

– Прости, леди Морган, я был неосторожен. Не подобает мне рассказывать тебе о чем-то, если этого не сделала твоя матушка.

Я взбежала к нему по ступеням и вцепилась в его рукав.

– Отец, если с моей сестрой что-то случилось, я должна это знать.

Казалось, прошло семь столетий, прежде чем он наконец заговорил:

– Еще до вашего приезда из Кардуэля прибыл герольд. Верховный король приказал безотлагательно готовиться к свадебной церемонии. Леди Элейна выйдет замуж и через несколько недель уедет навсегда.

Это оказался Нентрес из Гарлота – недавно вступивший на трон король маленькой, но процветающей страны, угнездившейся между границей Северного Уэльса и рекой Дервент. Еще чуть-чуть, и Элейн выйдет замуж; я буду совершенно одна в своей комнате, в замке, единственная оставшаяся дочь Корнуолла под покровительством святого Сузина.

– Компания тебе найдется, – в тот же день сказала мне матушка. Она отвела меня в уголок, подальше от своих придворных дам, которые вечно держали ушки на макушке. – Многие юные леди из хороших семей почтут за честь тебе прислуживать.

– Я не хочу, чтобы мне прислуживали, – прошипела я. – Не знаю, как ты выносишь окружение этих клюющих носами куриц. Я хочу только одного: чтобы моя сестра была в безопасности и счастлива. Она не такая, как Моргауза, та ведь твердая, словно алмаз, и готова ради короны на что угодно. А Элейн тихая и хорошая, и ей нравится, когда вокруг нее и жизнь такая же.

– Она выходит за короля. У нее будет все, чего она захочет.

– Ты имеешь в виду, не у нее, а у Утера, – едко парировала я. – Дочерей можно продавать, чтобы получить больше золота и людей, чтобы вести больше войн.

– Морган... – Матушка устало провела рукой по лицу. – Я могу посоветовать только одно: проводи больше времени с сестрами, чтобы потом не пожалеть, что многое упустила. Моргауза скоро приедет, и Элейн будет тут еще несколько недель.

– Сил нет все это слышать! – Развернувшись на каблуках, я вылетела из комнаты и сбежала по лестнице. Матушка не позвала меня назад, но, даже если бы и позвала, меня не смогла бы притащить к ней даже колесница, запряженная четверкой лошадей.

Я вышла на главный двор, где царило оживление. Теперь я поняла, что замок Тинтагель уже некоторое время гудит от предсвадебной суеты: появились новые рыцари и стражники, в самое неожиданное время подвозили припасы, лорды из окрестных поместий встречались с управляющими Утера.

Свернув налево, я направилась по диагонали через зеленый внутренний двор, стремясь туда, где ревело море. Оглушительный грохот заставил меня остановиться, следом за ним раздались многочисленные крики и хлопки столпившихся у ристалища людей. Вдоль стены справа от меня был отгорожен длинный, поросший травой участок, в середине которого располагалось место для рыцарских поединков, а по краям его ограничивали расписные зрительские трибуны. За частоколом были рядком привязаны лошади, и примерно две дюжины новых оруженосцев, недавно по традиции прибывших из благородных домов, внимательно слушали облаченного в доспехи сэра Бретеля. Лучший рыцарь моего отца сидел верхом на коне и объяснял собравшимся тонкости регламента поединков.

Став королевским рыцарем моей матушки, сэр Бретель перестал участвовать в турнирах, но рассказы о его мастерстве были вплетены в мое детство, как нити в гобелен. Я слышала от отца известную историю о том, как на одном турнире сэр Бретель трижды сменил доспехи и лошадей, таким образом заняв там первое, второе и третье место, а потом уехал, так и оставшись неузнанным. Сам сэр Бретель не подтверждал и не отрицал этого.

Заинтригованная, я подошла ближе и скользнула в тень у края трибун. Сэр Бретель поманил одного из кучки толкавшихся оруженосцев, избрав его своим противником.

От изгороди отделилась высокая фигура. Юноша, которого позвал сэр Бретель, надел шлем, прямо с земли вскочил в седло, взял протянутые ему щит с копьем и галопом устремился к дальнему барьеру. Потом, держа поводья в одной руке, а другой направляя копье, он кивнул рыцарю и ринулся в атаку.

Оруженосец был в отличной форме, он двигался стремительно и прекрасно владел оружием. Подскакав к барьеру, он отразил удар, одновременно быстро и точно нацелившись на щит наставника. Сэр Бретель с трудом парировал контрудар, и лишь опыт помог ему удержаться в седле. Когда противники пошли на второй заход, оруженосец перед ударом слегка развернул плечо, и сэр Бретель обнаружил себя сидящим на траве со щитом, который почти раскололся надвое. Ухмыляясь, он вскочил на ноги, будто был гораздо моложе своих лет, и наградил юношу аплодисментами.

– Вот, – крикнул он остальным, – так это и делается!

Мой взгляд остановился на высоком оруженосце, когда тот спешился, снял шлем, швырнул его на траву безо всякого намека на триумф и отбросил со лба прядь длинных темных, с пепельным отливом волос. Он обладал странной красотой – необычное лицо с высокими скулами, тонкие, скульптурно вылепленные черты которого венчал высокий лоб, а верхняя губа была чуть вздернута, будто ее обладателя постоянно что-то забавляло или радовало. Стройный и гибкий, пешком он ходил так же, как ездил верхом, – свободно и небрежно. Остановившись у изгороди, оруженосец откинулся назад, упершись в нее локтями, и беззаботно закинул одну ногу в сапоге на другую.

Я обогнула частокол, глядя, как он наблюдает за остальными, спрятав глаза под полуприкрытыми веками. Его скулы чуть напрягались, когда кто-нибудь сталкивался щитами, или падал, или демонстрировал особую удаль. Всем оруженосцам было около шестнадцати лет, но этот казался старше остальных; его хорошо сшитая темно-синяя туника отлично на нем сидела, а сам он излучал спокойную уверенность в себе, которой другие юноши – шумливые и резвящиеся, как щенята, – не обладали и близко. Тренировки продолжались, а он вытащил из мешочка на поясе золотую монетку и принялся играть ею, подбрасывая в воздух и ловя.

Я так и пряталась у зрительских трибун, но мало что видела из продолжавшихся на ристалище учебных боев. То же самое повторилось, когда я вернулась на следующий день, и еще через день. Мои глаза неотрывно следовали за высоким оруженосцем, неважно, был тот в седле или нет; его грациозные движения притягивали взгляд, как притягивают сороку блестящие безделушки. Я не знала его имени, выяснить которое было немыслимо, но к концу недели больше всего на свете мне хотелось лишь одного: понять, какого цвета эти всегда так надежно прикрытые веками глаза.

– Что тебе нужно, Элейн, так это сыграть роль, исполнения которой от тебя ждут. Просто будь достаточно напуганной, застенчивой, но любящей девой, и супруг захочет облегчить тебе то, что произойдет в опочивальне, а не просто взять причитающееся. Это все, что тебе надо помнить в брачную ночь.

– Моргауза! – Матушка вскинула голову от своего шитья. – Тебе обязательно говорить о таких вещах? Тут ведь не прачечная.

– Пусть лучше Элейн знает, что ей предстоит, – ответила Моргауза. – Она будет благодарна мне за совет, когда окажется в брачных покоях лицом к лицу с мужем. Я знаю, как оно будет.

Они с матерью обменялись вызывающими взглядами.

– Даже если и так, дочка, мы должны оберегать невинность остальных.

Я ощутила на себе взгляд пронзительных голубых глаз Моргаузы.

– Моргана тоже должна это знать. Недолго ждать, когда и она тоже присоединится к нам, став женой и матерью.

– Зря ты так в этом уверена, – сказала я. – По мне, все эти истории про притворство и послушание звучат совершенно ужасно.

– А у тебя не будет выбора, леди Разборчивость, – сказала моя самая старшая сестра. – Тебе не позволят зря растратить ту ценность, которой ты обладаешь как женщина. Что, по-твоему, ты будешь делать, если не выйдешь замуж?

– Ну, знаешь, кроме того, чтобы рожать сыновей, есть и другие занятия. – Я знала, что ее это заденет: Моргауза прибыла в Тинтагель рука об руку со своим рыжеволосым оркнейским королем, оставив дома трех здоровых мальчишек, и гордилась своим успехом в супружестве, неся его, как боевое знамя. Однако мое безразличие мало что для нее значило, раз уж сам Утер поднял тост за ее плодовитость.

– Это моя свадьба, мы можем хоть перед ней не ссориться? – скучающим голосом проговорила Элейн.

– Совершенно согласна, – поддержала матушка. – Моргауза, у тебя свои дела есть. Морган, а ты, пожалуйста, держи в узде свой норов.

– Она первая начала. – Я собрала свою работу и пересела на место возле окна, подальше от докучливых разговоров Моргаузы.

Снаружи уже некоторое время отрабатывали копейную сшибку, и мой оруженосец снова был на коне, проводя тренировку бок о бок с сэром Бретелем. Стоял безветренный день, пока что самый жаркий за все лето, поэтому он скакал без шлема и туники, в одной развевающейся рубахе с открытым воротом.

После особенно впечатляющей атаки на крестовину с висящим на ней щитом он выпустил поводья, чтобы собрать волосы на затылке кожаным ремешком. Кто-то из оруженосцев окликнул его и получил в ответ сопровождаемую смехом шутку. Я подалась поближе к стеклу, пытаясь услышать его голос.

– Так вот почему ты сюда пересела! – Я стремительно обернулась и увидела, что Моргауза стоит рядом, а ее губы изогнулись в понимающей улыбке. – Похоже, вы примерно одного возраста.

Она склонилась надо мной, почти прижавшись к стеклу. Я не видела сестру так близко с тех пор, как была ребенком, и эта молочная белизна ее кожи поразила меня своей прозрачностью. Если бы не тоненькая белая жилка, пульсирующая над рубиновым воротником, я бы пожалуй, проверила, жива ли она вообще.

– Я пересела, потому что здесь светлее, вот и все, – возразила я.

Она покосилась на шитье, лежавшее у меня на коленях.

– Вид у тебя и правда очень занятой. Ну, так и который из них тебе понравился? Или, может, их несколько?

– Конечно, не несколько, но... – Я прервалась, мысленно кляня себя, и отодвинулась к противоположному краю окна, чтобы меня не выдало направление собственного взгляда. Взяв шитье, я увидела беспорядочные стежки и пучок безнадежно спутанных ниток.

– Наша Лисенок-Моргана становится Морганой-лисицей, – улыбнулась Моргауза, проведя пальцем по испорченному шву. – Видишь, как слабости мешают быть настоящей леди? Они перекручивают тебя, портят, заставляют трещать по всем швам.

– Для своего же блага прекрати говорить такие вещи, – дрогнувшим голосом сказала я.

Но моя беспомощная угроза ее не тронула.

– Я знаю, что права. Так что давай, расскажи, кто он.

Меня трясло от желания ударить ее, чтобы на идеально белой коже появился красный отпечаток моей ладони. Но именно этого она и добивалась: чтобы я разозлилась, подтвердив тем самым ее правоту и то, что мой грешок ей известен. Идти на поводу у своего нрава сейчас было бы катастрофой.

Я потянулась к поясу и сняла с ремня свой нож для еды. Принадлежавший некогда отцу, в моей руке он был огромным, как кинжал, но при этом достаточно острым для тонкой работы. Я нашла этот нож, не замеченный шакалами Утера, много лет назад за бельевым сундуком в заброшенной отцовской комнате. Рукоятка из полированной кости была вырезана в форме ястреба, и, беря его в руки, я каждый раз вспоминала отца.

Я срезала спутанную нитку, а потом стала подсовывать кончик ножа под каждый неудачный стежок, спарывая один за другим и гадая, как повел бы себя отец, если бы о нем судили.

«Да пошли они все к дьяволу», – сказал бы он, верный тому, что у него на сердце.

И я тоже такая. Чем бы она ни была – эта привычка, эта симпатия к незнакомцу, эта почти непонятная мне острая странная радость, – она была моей. Что-то у меня внутри стремилось защищать это маленькое проявление свободы, пока оно не расцветет или не увянет. Я не позволю Моргаузе забрать его у меня или подменить стыдом.

Я прислонилась затылком к стене и улыбнулась с надменным спокойствием.

– Мне было скучно, вот и все. Вcадники с копьями куда интереснее женских сплетен. – Я покрутила нож в руке и сунула его обратно в ножны. – Но ты, сестрица, гляди на оруженосцев, сколько хочешь. Все заметили, как во время танцев ты смотрела не на мужа, а по сторонам.

Моргауза стиснула зубы, хоть и почти не покраснела.

– Слишком много у тебя свободы, младшая сестрица. Бродишь себе по всему замку, как всегда бродила. На твоем месте я держала бы язык за зубами и помнила о своем земном предназначении.

– Уверена, что ты так и сделала бы. – Я встала, забрала рукоделие и прошла мимо нее.

– Еще одно, Моргана, последнее. – Она поймала мое запястье в холодную, жесткую хватку. – Если ты такая умная, как все говорят, то наверняка ко мне прислушаешься. На худой конец помни хотя бы, что ты – принцесса.

Глава 8

За неделю до свадьбы я заскучала и, наперекор Моргаузе, рискнула совершить нечто совсем уж запретное: спуститься по крутой прибрежной тропке в глубоко врезавшуюся в сушу бухту Тинтагеля. Невидимая из замка, я исследовала пещеры и бродила по пляжу, упиваясь соленым воздухом и наполняя им легкие, пока слепящие блики послеполуденного солнца играли на поднятых ветром волнах.

Если бы не внезапное желание походить по воде, я никогда не заметила бы это: нечто темное у скал слева, вероятно, большой баклан или отбившийся от стаи тюлень. Потом над водой взметнулась рука с растопыренными пальцами, и стало ясно, что это человек. Пальцы ухватились за скалу и соскользнули, а их обладатель прилагал все силы, борясь с яростным течением. Кем бы ни был этот человек, он тонул.

Я в смятении уставилась на него. Бежать за помощью не было времени, ведь узкий скальный выступ вдоль левого утеса слыл очень коварным. Тонущий вот-вот обессилеет, и первая же серьезная волна прикончит его, швырнув на скалы. Я слыхала страшные истории от рыбаков, которые ежедневно привозили нам свой улов, – по их словам, в таких случаях тело может даже не выбросить на берег, и его вообще не удастся найти. А вдруг это кто-то из наших?

Неожиданно рука появилась снова, взлетев в воздух, и вместе с ней волна на миг подняла и тут же погребла под собой обнаженную спину. Человек был еще жив, и мне следовало попытаться помочь ему.

Я вспомнила, что возле входа в самую большую пещеру видела веревку, запутавшуюся в старой рыбацкой сети, и бросилась туда. Веревка так воняла гнилью, что, казалось, может развалиться у меня в руках, но была толстой и хорошо сплетенной.

Вытащив из-за пояса отцовский нож, я освободила ее от сети и стала разматывать. Один конец я закрепила за камень, накинула продолжение веревки на руку и поспешила к опасному выступу скалы, пробираясь среди острых камней и разматывая петлю за петлей.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла добраться до тонущего по берегу. Солнце светило прямо мне в глаза, мешая его разглядеть.

– Держитесь! – закричала я. – Ловите веревку!

Сделав на конце большую петлю, я швырнула веревку в воду, покачнувшись, когда она вырвалась у меня из рук, и чуть не упав головой вперед. Мне удалось устоять, но я на несколько футов промахнулась мимо цели. Пришлось подтянуть веревку к себе и сделать еще одну попытку, однако на этот раз помешал ветер, и петля упала ближе ко мне, чем к тонущему. Несчастный вновь исчез под водой, и показался над ее поверхностью еще дальше от берега. Еще одна большая волна, и он будет обречен.

Почти вслепую, я снова бросила петлю, и та упала на гребень маленькой голубой волны. Волна будто по волшебству подхватила веревку и понесла вперед, прямо на утопающего. Мое затуманенное брызгами зрение прояснилось ровно настолько, чтобы я смогла разглядеть, как в петлю просунулась рука.

Вскинув веревку на плечо, я бросилась прочь от воды, рискуя споткнуться, потому что мои юбки промокли и волочились по песку. Вначале натяжение ослабло, как будто человек плыл. Но вскоре веревка опять натянулась, и тащить тело наперекор отступающим волнам стало тяжело. Когда я наконец добралась до пляжа и, до боли напрягая горящие мышцы, сделала финальный рывок, ощущение было такое, будто за мной волочится труп.

Я схватилась за живот, чувствуя рвотный позыв и ловя ртом воздух, – мне едва хватило сил, пошатываясь, подойти к распростертому телу. Это был мужчина, высокий, одетый лишь в штаны, который без движения лежал лицом вниз на песке. Неужели все, что я сделала, было зря?

Упав на колени, я ухватилась обеими руками за обмякшее плечо и потянула его вверх. Холодная, твердая тяжесть его тела резко навалилась мне на ноги, и я опустила взгляд на лицо, укрытое завесой налипших темных волос. Дрожащими пальцами я отвела мокрые пряди и увидела знакомые черты оруженосца, за которым так часто подглядывала. Его кожа оказалась бела как мрамор, за исключением губ и ноздрей, отливавших льдистой голубизной. Закрытые глаза говорили о том, что их обладатель нашел последний покой: он был мертв.

Из меня будто дух вышибло. Почему из всех людей жертвой моря оказался именно он, да еще после всего, что я сделала, чтобы его спасти! Я в тихом отчаянии сидела перед телом безымянного юноши, за которым не раз наблюдала, покуда его ресницы – длинные, темные, мягкие – внезапно не дрогнули под моим взглядом. Может, дело в ветре, в моем дыхании? Или все же...

Безотчетно я повернула его на бок и ударила между лопатками основанием ладони. Тело напряглось, подалось вперед и зашлось в громком задыхающемся кашле, а я от изумления вскочила на ноги. Юноша поперхнулся и изрыгнул несколько пинт воды, за которыми последовал поток ругательств на пикардийском французском.

Очистив таким образом свои легкие, он перевалился на спину и, тяжело дыша вздымающейся грудью, уставился в чистое голубое небо. Я осторожно подобралась поближе, не уверенная, действительно ли он ожил или передо мной какая-то проклятая богом нежить. Через минуту юноша сел, все еще кашляя, а потом, обернувшись, увидел, что я стою рядом. Тут он подскочил так, что чуть не выпрыгнул из собственной испещренной пупырышками кожи, и в тот же миг начал дрожать и хрипеть, скрежеща зубами.

Испугавшись, что он задохнется от потрясения, я положила руки на его содрогающиеся плечи и сказала:

– Успокойтесь, с вами все в порядке. Вы живы и в безопасности. – Я развязала узел на веревке, сняла и набросила на спасенного свой короткий летний плащ, хоть он и доходил юноше где-то до талии. – А где остальная ваша одежда?

Запрокинув голову, он окинул меня хмурым взглядом, словно я была сиреной, посланной, чтобы обхитрить его, и наконец показал куда-то через плечо. Там под камнем лежали его вещи вместе с сапогами. Я помогла ему натянуть рубашку и тунику, а потом набросила на плечи его собственную накидку, которая гораздо лучше подходила по размеру.

– Вот, – сказала я, – закутайтесь получше.

Он мрачно кивнул, видимо, еще неспособный на другие движения, хотя его губы стали уже не такие синие, а тело лишь слегка подрагивало. Внезапно ветер угас, как задутая свеча, и между нами воцарились тепло и тишина. Я неуверенно улыбнулась.

– Какое облегчение для меня видеть вас снова живым!

Юноша по-прежнему молча сидел, склонив голову набок и подняв одну бровь. Возможно, недавнее испытание затуманило ему рассудок, а может, он просто меня не понял, поэтому я прибегла к языку, на котором он недавно так витиевато ругался.

– Parlez-vous?^[4] – спросила я, покраснев до корней волос.

Он снова закашлялся, выплевывая морскую воду, а потом попытался улыбнуться.

– Oui^[5]. Да, я могу говорить. Я... мне следует поблагодарить вас. Мне... повезло, что вы оказались неподалеку.

– Это точно, – согласилась я. – А еще вам повезло, что у меня достало глупости попытаться вас спасти. Что вы там делали?

– Мне захотелось искупаться.

– Искупаться?! – воскликнула я. – Купаться в этой бухте нельзя, тут очень опасно. Сэр Бретель предупреждает об этом всех оруженосцев.

Он с усилием пожал плечами.

– Я подумал, что достаточно силен и справлюсь.

– Ну и очень глупо, коли так. Любой здравомыслящий корнуолльский юноша, увидев такой прибой, сразу бы понял, что, сунувшись сюда, мигом попрощается с жизнью.

Молодой человек ухмыльнулся и посмотрел вниз, на свои руки, опущенные между торчащих кверху коленок.

– Моя госпожа, на случай если вы не знали, скажу, что я вовсе не здравомыслящий корнуолльский юноша.

Сейчас, когда он оправился, его голос звучал как низкий рокот, а акцент был насыщенным и ленивым, будто ручей, бегущий летом по гальке. Когда я не ответила, он покосился на меня краешком глаза, тяжело вздохнул и поднялся на ноги.

– Мне надо идти.

Я последовала за ним. На языке вертелись колкие слова, рожденные его неблагодарностью, но он взял слишком быстрый для ослабшего тела темп и чуть не оступился. Моя рука сама метнулась вперед и подхватила его под локоть, не давая упасть. Под слоями одежды он был теплым, а его глаза от удивления на миг раскрылись полностью. Как я и воображала, они отливали синевой, но были не голубые, а темнее моих, с меняющимся на свету цветом, как спинка сапсана или море в вечерний шторм. То самое море, в котором он чуть не утонул.

Я отвела взгляд, поняв, что лицо до самой шеи опять залил дурацкий румянец.

– Вы должны показаться лекарю. Может, вам опасно тренироваться.

– L’enfer^[6], – пробормотал он, – не могу. Меня выпорют, если узнают, что я сделал.

– Сэр Бретель никого не порет, – сказала я. – И лучше уж наказание, чем гибель.

– Я нарушил приказ, – кратко возразил он. – Меня просто выгонят.

– Но вы...

– Я не могу этим рисковать. – Он, опустив голову, смотрел на свои ноги, которые как будто жили своей жизнью и сейчас взволнованно рыли канавку в песке. – Господни раны, все это безнадежно! Я мокрый, грязный и уже опаздываю на учебные бои.

Он поддал ногой песок, взметнув в воздух маленький вихрь.

– Прошу прощения, моя госпожа, – наконец сказал он. – Я вел себя неучтиво.

Я отмахнулась и вздохнула.

– Вот в той пещере есть выход к лестнице под люком. А люк открывается в старое караульное помещение. Оттуда можно проскользнуть в казармы. – Я показала на самую большую пещеру. – Там в глубине, слева.

Юноша моргнул, изучая мое лицо, будто увидел меня в первый раз. Три морщинки сомнения появились у него между бровей.

– Я никому не скажу, – добавила я. – Можете меня не опасаться.

– Знаю, – сказал он, – просто... Вы ведь тоже промокли до нитки, как же тогда...

– Со мной все будет хорошо. – Я постаралась не думать, как, должно быть, выгляжу в своих промокших юбках с налипшим песком, растрепанными волосами и просоленным лицом. – А вот вам следует какое-то время поберечься. Вы почти утонули. Если почувствуете, что голова кружится или тянет поспать в неподходящее время, не поддавайтесь этому. Ходите, разговаривайте, выберите место попрохладнее.

Он слабо улыбнулся.

– Откуда вам все это известно?

– В книжке прочитала.

– Ага, bien^[7], – сказал он, наполовину самому себе. – И спасибо за все, что вы сегодня для меня сделали. Вы не единожды спасли меня.

Он колебался, словно обдумывая, чего требует в подобной ситуации этикет. Мысль о том, что он поцелует мне руку, показалась невыносимой.

– Вам надо идти, – сказала я быстро, – пока вас не хватились.

Юноша кивнул и улыбнулся, на этот раз широко, верхняя губа изогнулась красиво, словно натянутый лук. А потом он в мгновение ока был таков – подхватил свои сапоги и убежал, растаяв в темном зеве пещеры, будто его никогда тут и не было. И только после этого я поняла, что по-прежнему не знаю его имени.

Глава 9

На ристалище этого юношу называли Галлом, имея в виду не только место его рождения, но и определенную репутацию, соответствующую унаследованным им чертам: он изысканно одевался, был жизнелюбив и порочен, а также славился удивительной ловкостью и удачливостью на турнирах, которая в равной степени очаровывала и раздражала.

Я вновь увидела его лишь на свадьбе Элейн. Он сидел за столом оруженосцев, уперев один локоть в столешницу и смеясь в кубок над выходками однокашников. Со своего места на возвышении я могла свободно наблюдать за ним, необычным и грациозным, словно одетым в горностаевую накидку непринужденности, на фоне остальных неотесанных местных мальчишек. После нашего приключения на берегу моря я ожидала, что он бросит на меня хоть один взгляд. Этого не произошло; похоже, то, что я вернула его к жизни, запросто вылетело у него из головы, хотя сама я не забывала об этом ни на минуту.

Позже, когда столы отодвинули, я сбежала со своего кресла среди дам и влилась в толпу, забурлившую вдоль стен главного зала, когда музыка заиграла громче. Тут в разноцветных шелковых вихрях кружились тела, а пронзительные взрывы смеха звучали так же радостно, как песни.

Приглушенные аплодисменты возвестили о появлении Элейн, королевы Гарлота, раскрасневшейся от счастья, когда только что ставший ей мужем Нентрес подхватил ее и увлек плясать зажигательную джигу.

Низенький, худощавый и бесцветный, под стать самой Элейн, король Гарлота не производил такого впечатления, как высоченный оркнейский воитель, супруг Моргаузы, однако в танце демонстрировал такую плавность движений и такое внимание к невесте, что их пара казалась единым целым; судя по всему, они вполне подходили друг другу. В их союзе определенно чувствовалось нечто прекрасное, и я неожиданно поверила, что будущее Элейн действительно может оказаться счастливым.

Вскоре джига сменилась быстрым каролем, и я уже подумывала присоединиться, когда рядом возникла высокая темная фигура, и я встретилась взглядом со штормовыми синими глазами Галла. Я подпрыгнула, как дурочка, но, к моему облегчению, он на мгновение отвернулся поклониться кому-то и не заметил этого.

– Леди Морган, могу ли я с вами поговорить?

Я никогда не слышала, чтобы мое имя произносили так, как оно прозвучало у него в устах: низкий, мурлычущий первый слог и внезапное ударение на втором, отрывистом. Морр-ган – по сути верно, но звучит так, словно это слово пропевают.

Первым порывом было отказаться, следом пришла мысль о пристальных взглядах тех, кто сидел за столом на возвышении и мог заметить меня, наедине разговаривающую с незнакомым юношей. Я разглядывала завораживающее лицо того, за кем так долго наблюдала со стороны; а Галл стоял неподвижный и непроницаемый в ожидании моего ответа.

– Конечно, – сказала я.

Обойдя колонну, которая возвышалась у меня за спиной, я оказалась в галерее, отделенной от суеты зала рядом низеньких арок. По другой ее стене тянулась цепочка больших заглубленных окон. Здесь яркий свет и шум празднества будто бы выцвели и затихли, окутав нас более спокойной, почти уединенной атмосферой. Я протянула руку ладонью вниз, и он принял ее, быстро мазнув губами костяшки пальцев. За его спиной сиял в окнах фиолетово-розовый умирающий закат, и тени отчасти скрывали его угловатое лицо.

– Я обязан вам, моя госпожа, – сказал он. – Молю о прощении, если я слишком дерзок, но после того, что вы для меня сделали, хотелось бы поблагодарить вас как следует, как это подобает хорошему рыцарю.

– Вы не рыцарь. – Я немедленно пожалела о такой непочтительности, но он, похоже, не обратил на нее внимания, и на его лице появилась печальная улыбка.

– Да, не рыцарь, но однажды надеюсь стать им. – Он учтиво склонил голову. – Alors^[8], я Акколон из Галлии и ваш верный слуга, госпожа моя.

– Рада знакомству.

– Я тоже рад познакомиться с вами, леди Морган, – сказал он. – И безмерно благодарен за спасение моей жизни и достоинства будущего рыцарского звания.

– Вы меня перехваливаете, – ответила я. – Уверена, сэр Бретель не стал бы так сурово наказывать человека за простое невезение.

– Может, и не стал бы. Он – человек чести, большой чести, и у меня с ним хорошие отношения. Но я нарушил несколько правил, и, если бы не ваша помощь, меня все же могли отослать домой. А мне нельзя сбиться с пути, который ведет к рыцарству. Рыцарское звание – это все, чего я хочу!

От этой его внезапной откровенности мой пульс участился.

– В таком случае всегда пожалуйста, – проговорила я, с трудом вздохнув, – Акколон Галльский.

Он мгновение смотрел на меня, нависнув сверху чуть горбатым носом. Шею сзади стало покалывать от жара, поэтому я отвернулась и прижалась спиной к колонне, наслаждаясь тем, какая она прохладная даже через платье. Я глядела на гостей, на это расплывшееся пятно, которое вертелось, смеялось и отгораживало нас от всего мира.

Галл все еще смотрел на меня, когда я покосилась на него, на лице у него играла тень улыбки.

– Вы согласитесь потанцевать со мной, когда начнется следующая песня? – спросил он. – Для меня это было бы огромной честью и удовольствием.

– Не могу. Оруженосцам не позволено танцевать с дамами. Я не должна даже разговаривать с вами сейчас, вот так укрывшись от остальных. – Отклеившись от колонны, я с важным видом поправила рукава. – На самом деле, мне следует вернуться.

Отчасти я ожидала возражений или галантных уговоров, но вместо этого Акколон из Галлии немедленно отступил, поклонившись мне со своей текучей грацией и пряча глаза под тяжелыми веками.

– Конечно, леди Морган, не смею задерживать вас больше. Я очень признателен, что вы меня выслушали.

Я кивнула со всей чопорной вежливостью, которую смогла изобразить, повернулась к нему спиной и пошла по галерее, смутно представляя, что буду делать на возвышении. В зале я заметила Моргаузу, которая расхаживала среди своих дам, пренебрежительно указывая то туда, то сюда. Дальше, за столом на возвышении, оживленно и радостно обсуждали что-то жених с невестой, их руки сплелись поверх скатерти, а головы склонились друг к другу. Подле них сидела матушка в шелках цвета слоновой кости и золота, ее усыпанная бриллиантами корона сияла, а глаза были совершенно пусты.

Я остановилась и оглянулась. Акколон Галльский расположился на широком каменном подоконнике, прислонившись к стене, забросив длинные ноги на противоположный край оконного проема и уставившись на мыс. Фиолетовый свет заката лился в окно, омывая юношу, свет факела играл на темных прядях волос, растрепавшихся, когда он откинул их со лба.

– Я потанцевала бы с вами, – сказала я, вновь подойдя к нему, – если бы могла.

– Dieu!^[9] – воскликнул он, и его сапоги громко стукнули об пол.

– Не надо, не вставайте, – проговорила я. – Можно мне присесть?

– Конечно, моя госпожа. – Он указал на противоположную сторону подоконника, убрав свои конечности как можно дальше от меня. – Но разве вас не хватятся за столом?

Я скользнула на свободное место.

– Дамы довольно рассеянны, и никто никогда по-настоящему не скучает без меня.

Акколон склонил голову, всем своим видом изображая недоверие.

– Мне не хотелось бы навлечь на вас неприятности, – заявил он. – А за свою недавнюю просьбу я приношу извинения. Сегодня вечером тут танцует так много незамужних дам, и мне даже не приходило в голову, что пригласить одну из них может лишь тот, у кого есть шпоры. Там, откуда я родом, в Галлии, конечно, тоже есть правила, которые нужно соблюдать, но у нас куда больше свободы в том, как их толкуют.

– Пожалуй, у вас... легче. – Я немного расслабилась. – Наверное, вы скучаете – по дому, по семье?

– Если честно, нет, – ответил он. – Мой отец – мелкопоместный барон, а я – его третий сын. Он проводит дни, посещая более богатых соседей и делая вид, будто ему не приходится приторговывать парижскими шелками, чтобы держаться на плаву. Вряд ли он даже сможет вспомнить мое лицо.

Он помолчал, как будто впервые осознал все это. Я ничего не ответила, надеясь услышать больше. Когда он продолжил, его слова звучали томно, почти устало.

– Может быть, я скучаю по тамошней природе. Наши... его земли лежат в прекрасной долине к северу от Парижа. – Акколон повернулся к окну, будто ожидая увидеть поросшие лесом холмы вместо плоского темнеющего мыса, врезавшегося в мерцающую морскую гладь. – Здесь тоже красиво, хотя по-другому. Великолепно, но опасно.

– В чем вы и убедились, решив испытать наши воды, – сказала я. – Возможно, это объяснение тому, почему тут запрещены некоторые разрешенные в Галлии вещи.

Не отрывая взгляд от окна, он улыбнулся чему-то внутри себя, и я даже позавидовала его воспоминаниям, вызвавшим эту улыбку.

– Возможно, вы правы, леди Морган. Я скучаю по купанию в озере Валь-Фонтен, оно расположено на наших землях. И это главная причина, по которой я полез в ваши предательские воды. – Он снова обернулся ко мне, выражение тайной радости еще не исчезло с его лица. – Согласен, в запрете на купание смысл есть. Но остальные ваши строгие обычаи... нет, тут вы меня не убедили.

Я подавила смешок, и Акколон посмотрел на меня с прежней сосредоточенностью, хмуря брови. Потом медленно потянулся куда-то за спину и извлек длинный прямоугольный предмет, завернутый в темную ткань.

– Леди Морган, я хочу, чтобы вы это взяли. Мне дали это с собой, чтобы у меня был подарок, если случатся какие-то особые торжества вроде сегодняшних. Но я лучше отдам их вам за всю вашу доброту.

Он вложил предмет мне в руки, и, развернув ткань, я увидела гладкую деревянную коробку на изящных петлях, инкрустированную с обеих сторон чередующимися квадратами: блестящими черными и опалесцентными белыми. Внутри оказались тридцать две маленькие, вырезанные с большим мастерством шахматные фигурки. Я уставилась на них, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

– Я слышал, что вы умеете играть, – объяснил он. – Поэтому, прежде чем отказаться...

– Но мне придется, – оборвала я его. – Вы не можете подарить их мне.

– Они вам не нравятся?

– Как они могут не нравиться? Они же такие красивые, – ответила я. – Никогда не видела таких маленьких. Очень тонкая работа.

Вид у него стал довольным.

– Тогда примите их. Как знак благодарности за спасение моей жизни.

Я решительно захлопнула коробку и снова замотала ее в ткань.

– Не могу. Начнем с того, что это ваш свадебный подарок моей сестре.

– А она умеет играть?

– Нет, но...

– Тогда все мастерство, с которым они сделаны, пропадет зря, а их красота и польза останутся недооцененными. Разве это не куда худшая трагедия?

Я закатила глаза.

– Но ведь вы должны что-то подарить. Мне казалось, вы хотите избегать неприятностей?

– Позвольте мне позаботиться об этом самому, – легко сказал он. – У меня есть рулон лучшего отцовского шелка, который отлично подойдет для подарка невесте. – Опять склонив голову набок, он посмотрел на меня с забавным умоляющим шармом. – Alors, что скажете? Я знаю, что пока еще не стал рыцарем, но как может один человек не поблагодарить другого за спасение от смерти в морской пучине? Пожалуйста, леди Морган, это не может быть настолько же скандально, как станцевать со мной.

На этот раз я не смогла сдержать смех и поднесла руку к губам, чтобы не дать ему слишком уж разгуляться.

– Хорошо! – провозгласила я. – Вы победили. Рада принять ваш подарок. Я буду его беречь. Благодарю вас.

От моего согласия воздух между нами словно завибрировал, а потом опять успокоился, и в сумраке нашей ниши воцарились покой и дружелюбие. Все замерло, лишь что-то трепетало у меня в груди, да на губах у Акколона расцвела медленная улыбка. На миг я будто оказалась в Галлии, о которой он говорил, далеко-далеко, где при дворе царят более раскованные нравы и, потянувшись к протянутым рукам Акколона, я могла бы позволить им заключить меня в объятия и закружить в танце.

– Госпожа моя, принцесса! – Посторонний голос вторгся в мои мысли, я повернулась и увидела лицо юного пажа, одетого в белую с золотом ливрею. – Ваша леди-мать требует вашего присутствия, и без промедления.

Реальность Тинтагеля вновь обрушилась на меня во всей своей какофонии. Я дрожащей рукой отослала мальчика и снова посмотрела на Акколона. Медленная, изнуряющая боль зародилась в груди и расползлась по конечностям; это был не страх как таковой, не паника, а, скорее, быстро поглощающее меня горе, осознание потери чего-то, что даже толком не началось.

– Мне надо идти, – сказала я. – Мне не следовало возвращаться.

Я помедлила, вцепившись в гладкую коробочку с шахматами, как утопающий держится в шторм за обломок бревна. Потом, собрав последние остатки стойкости, я ткнула ею в грудь Акколона.

– Я не могу их принять. Я... простите меня.

Подхватив свои юбки, я бросилась прочь от подоконника, обратно к возвышению, с сожалением цокая каблуками. Даже если меня не заметили и я не попала в беду – как выяснилось, так оно и было, – после моего странного бегства Акколон из Галлии уж наверняка никогда больше не скажет мне ни словечка.

Но когда через несколько часов я оказалась в своих покоях и скользнула в постель под умирающим светом луны, в изнеможении опустив голову на подушку, под ней оказалось что-то твердое. Моя рука нашарила ее – коробочку с шахматами, припрятанную, но все равно опасную, завернутую теперь в полотно синего парижского шелка.

Глава 10

Когда Элейн отбыла, я осталась одна. В моих покоях не осталось никого, кроме Гвеннол, и занять себя мне тоже было нечем, разве что два раза в неделю посиживать после полудня в гостиной у матушки с кучей ее дам.

Свадьба отняла у меня не только сестру. Отец Феликс тоже уехал: епископ отправил его осмотреть кое-какие реликвии в недавно основанном аббатстве в Валлийской марке. Он отправился со свадебным поездом Элейн, увезя с собой радость наших с ним занятий, но оставив мне ключи от ризницы. Однако риск оказаться застигнутой там за чтением был слишком велик теперь, когда сам отец Феликс больше не мог защитить меня одним своим присутствием.

Тем не менее обойтись без всего этого я не могла, поэтому извлекла «Ars Physica» из тайника среди книжных полок и переселила туда, где, я знала, никто не станет ее искать, – на соколятню. Сокольничий был еще одной доброй душой, хранившей молчаливую верность моему отцу, я могла прятаться в его владениях и читать, не вызывая никаких вопросов. Из-за линьки его подопечные не могли летать, поэтому в промежутках между кормлениями он и его помощники оставляли меня в одиночестве. Я часами сидела среди деревянных и проволочных клеток, а птицы моего отца и их потомки кричали, претерпевая боль от растущих перьев. Соколы с нетерпением ожидали того дня, когда они, гладкие и обновленные, покинут свою усыпанную сеном тюрьму.

Каждый день я извлекала свою завернутую в лошадиную попону любимую книгу из старого сундука и приступала к чтению, твердо решив выучить все ее страницы наизусть.

К середине августа я дошла до главы, посвященной ядам: где искать нужные растения, как делать из них вытяжки и настойки, действующие как медленно и постепенно, так и быстро и сразу. Я задумалась: могут ли опасные травы, цветы или ягоды не только убивать, но и лечить болезни с той же эффективностью? В царстве матери-природы, похоже, не было ни добра, ни зла, и только знания и намерения определяли, лечить будет яд или калечить. На третий день я затвердила все посвященные этим вопросам страницы – на этот раздел у меня ушло куда меньше времени, чем на любой другой.

– Наперстянка, – бормотала я, сидя возле клетки своего нового сокола Боудикки и слыша его ответный клекот, – заваривается крутым кипятком, дается часто, приводит к медленной смерти, неотличимой от типичной картины заболеваний кишечника.

Следующим шел болиголов – белые зонтики на толстых зеленых стеблях, которые я часто видела, – он рос островками на пропитанных солью землях мыса, такой смертоносный и неистребимый, что овец часто приходилось пасти в других местах. Описание его воздействия меня просто завораживало: болиголов вызывал паралич, который подкрадывался постепенно, поднимаясь от ступней к бедрам, а потом все выше, а когда он добирался до сердца, его уже не могли остановить ни лечение, ни молитвы. Если бы судьба Утера Пендрагона когда-нибудь оказалась в моих руках, я бы выбрала для него именно такой конец.

– Паслен, – продолжала я, – сладкий на вкус, с темным соком, легко растворяется в кубке вина...

– Ногти Господни, что я вижу? Принцесса читает птицам!

В дверном проеме стоял оруженосец; я смутно помнила его по тем временам, когда подглядывала за Галлом. Как и многие северяне Утера, он был невысок, с неровным румянцем и плоским лицом.

– Прошу прощения? – произнесла я, уверенная, что от моего тона он умчится прочь, как побитая собака. Но вместо этого оруженосец упер в бедра мясистые кулаки и шагнул в соколятню.

– Никогда не видел, чтобы леди читала. Моя мать вот никогда не читает.

Для меня было загадкой, почему он решил, что меня могут заинтересовать привычки его матери. Насколько я знала, он был оруженосцем сэра Ульфина, ездил с ним на охоту и проводил довольно много времени в обществе Утера.

Закрыв «Ars Physica», я быстро сунула ее в сундук и прикрыла сверху попоной. Его глаза, желто-зеленые в тусклом свете, следили за моими движениями.

– Где вы взяли эту книгу?

– Не ваша забота. – Я вскочила на ноги, загораживая сундук. – Вам не положено говорить со мной, мальчишка. Оставьте меня в покое!

Ухмылка мелькнула на его лице.

– А известно ли милорду королю, что вы делаете, прячась тут в одиночестве? Уверен, что ему это не понравится.

Мое терпение иссякло.

– Как ты смеешь выдумывать побасенки про тех, кто выше тебя по положению?!

– Я видел, что вы месяцами каждый день ходили в церковь, – продолжал оруженосец. – У священника есть книги, такие же большие, как эта. Небось, он тайно дал вам ее.

По спине у меня побежали холодные мурашки. Перед глазами возникло видение: вот отец Феликс преспокойно въезжает в ворота Тинтагеля, и тут его хватают люди Утера, а кулак Пендрагона крушит ему лицо за верность моему отцу. Этот парень не понимал, что говорит, но почуял выгоду, как чует след гончая, и теперь вцепился зубами, готовый вытрясти из ситуации все, что возможно.

– Тебе никто не поверит, – сказала я, морщась от дрожи в голосе. – Чего ты добьешься, если расскажешь кому-нибудь?

– Многого, моя госпожа, многого. – Когда он приблизился, я почувствовала запах пота, свежего, с металлической ноткой возбуждения. – Это привлечет внимание его величества, покажет мою преданность. Ведь я уберегу его дочь, не дам ей ступить на путь непослушания. Уверен, его благодарность будет велика.

Страх тут же покинул мои вены, сменившись текучими молниями.

– Ты, верно, человек чести, – выпалила я, – раз угрожаешь дамам и надеешься получить за это награду от тех, чье положение выше твоего. Твоя мать гордилась бы тобой, как и сам Люцифер.

На миг рябое лицо оруженосца полыхнуло стыдом, но тут же потемнело от злобной надменности.

– Как вы смеете говорить такое о моей матери! Я с удовольствием дам королю Утеру шанс поучить вас манерам!

Он поднял руку, сжав пальцы в кулак; не знаю, что он собирался делать, но мне было все равно. Утер Пендрагон не должен узнать мою тайну – ни про книгу, ни про мои уроки. И я не позволю, чтобы жизни отца Феликса что-то угрожало из-за какого-то любопытного, скудоумного мальчишки, у которого больше честолюбия, чем здравого смысла.

Пальцы сами дернулись и потянулись к бедру, где висел отцовский нож с костяной рукоятью. Я совершенно точно знала, что нужно делать: яремная вена находится прямо под челюстью, достаточно одним движением воткнуть и выдернуть лезвие, это не требует большой физической силы. Он истечет кровью, как свинья на бойне, все будет кончено в считаные секунды, и ни одна живая душа меня не заподозрит. Гладкая рукоять в форме сокола оказалась под пальцами, резные выступы подходили к руке, как тончайшая лайковая перчатка.

Но прежде чем я успела выхватить нож или вздохнуть, голова оруженосца дернулась, а сам он отлетел назад и завалился на примятую солому. Худощавая высокая тень схватила его за грудки, приподняла и швырнула на дощатую стену. Раздался хруст. Птицы вокруг меня забили крыльями, теряя перья.

Поднялась пыль, и послеполуденный свет полосами падал на высокую фигуру, стоящую теперь над поверженным оруженосцем. Одним движением неизвестный вздернул раскашлявшегося мальчишку и, держа за горло, прижал его к треснувшей стене.

– Что же, черт тебя раздери, ты делаешь, а, garçon^[10]? – непринужденно, будто речь шла о погоде, спросил Акколон. – Как же плохо тебя воспитали, если ты смеешь так разговаривать с леди?

– Она не леди, – прохрипел его противник. – А я уж точно получше тебя буду, Галл. – Оруженосец напрягся, пытаясь высвободиться из его крепкой хватки. – У меня есть место... есть будущее тут, при дворе. То, что ты умеешь махать мечом и старый Бретель благоволит тебе, ничего не значит. Низкорожденный сын обнищавшего рыцаря, вот кто ты есть.

– Нужно говорить «сэр Бретель», и никак иначе. – Акколон приналег на держащую оруженосца руку, и у того потемнело лицо. – А что до остального, я заслужу почести быстрее, чем ты, хотя вполне могу обойтись и без них. Чтобы продать свой меч на континенте, шпоры ни к чему. Мне достаточно просто прибыть в какой-нибудь благородный дом, где я легко смогу стать наемником. Разве ты говоришь не об этом? Ты прав, это и есть мое будущее.

Он приблизил лицо к своему противнику, пока они не оказались почти нос к носу. Глаза оруженосца вылезли из орбит, ноги отчаянно скребли по полу.

– Так что, сам понимаешь, я могу сделать и что-нибудь недостойное рыцаря, мне все равно, – сказал он, скалясь в улыбке. – И я распорю тебе брюхо от яиц до глотки, если ты еще хоть раз только задумаешься о том, чтобы произнести вслух имя этой леди. Что она там делает, это ее дело, а я не хочу слышать об этом ни слова, потому что у тебя слишком мерзко воняет изо рта. Дошло? Или мне придется придушить тебя, не сходя с места, пока ты тут... болтаешься?

Ответом оруженосца стало сипение, сопровождаемое брызгами слюны. Рухнув на каменные плиты, он лежал, как куча тряпья, хрипя и хватаясь за намятое горло.

– Первое, чему тебе надо научиться, чтобы занять место при твоем хваленом дворе, это уважению к вышестоящим. – Акколон махнул рукой в мою сторону. – Она в любом смысле стоит выше тебя. И так будет всегда. А теперь брысь отсюда.

Я молча смотрела на происходящее со стороны, пока оруженосец не ухромал прочь, кашляя и бормоча проклятия себе под нос и мы не остались наедине с Акколоном в тесноте соколятни. Птицы снова успокоились, и те, на которых не было клобучков, несколько завороженно наблюдали, как Акколон приближается ко мне. Мои пальцы по-прежнему обхватывали рукоятку ножа на бедре.

– Моя госпожа, в добром ли вы здравии? – спросил Галл, едва дыша. – Наверно, это было очень страшно. Он не имел права...

Я вскинула голову, встретившись с его озабоченным взглядом, и зашипела:

– Как вы смеете?! Значит, он не имел права, а вы, получается, имеете? Ворваться сюда, угрожать человеку смертью, полагая, что я нуждаюсь в спасителе! Настолько высокомерного, дерзкого поведения... – Я оборвала себя, боясь, что, не выдержав растущего давления в груди, могу разразиться потоком криков. То, что на шум потасовки не сбежалась куча народу, уже само по себе было чудом.

Акколон не дрогнул. Он просто стоял, расслабив плечи, с невозмутимым выражением лица, не чувствуя за собой никакой вины. На миг мне показалось, что он вот-вот улыбнется, и я приготовилась отвесить ему пощечину, но вместо этого он поднял взгляд к балкам, а когда снова посмотрел на меня, его веки были опущены и скрывали глаза.

– Молю госпожу даровать мне прощение, – ответил он, – но вы были в опасности. То, как он с вами разговаривал...

– Он не посмел бы меня тронуть.

– Вы не можете этого знать.

– Так теперь вы решили со мной поспорить? – воскликнула я. – А вы не подумали, что у меня есть вот это?

Я выхватила клинок и взмахнула им, достаточно близко от Акколона, так что тот непроизвольно отстранился. Солнце вспыхнуло на лезвии, разогнав пелену моего гнева. Я убрала нож в ножны, глубоко вздохнула, набирая в грудь затхлый воздух соколятни, и сказала:

– Я вполне способна о себе позаботиться. И уже давно. А вам бы посоветовала следовать собственным словам, помнить о моем положении и не забывать, как вы должны со мной разговаривать. Вы слишком фамильярны, Акколон из Галлии, и слишком склонны геройствовать.

– Моя госпожа, я совершенно не понимаю...

– Шахматы! – рявкнула я. – Оставить подарок, который я отвергла, в моей собственной опочивальне! Как вы вообще узнали...

Он открыл было рот, словно чтобы объяснить, как выяснил, где именно я сплю, но промолчал, увидев мою вскинутую руку.

– Нет, даже знать не хочу. А хочу только, чтобы вы поняли: ваши действия выходят далеко за рамки дозволенного. Я... я требую: принесите извинения за свое вмешательство и свое нахальство. И в следующий раз обращайтесь ко мне должным образом.

Мне показалось, что он простоял передо мной целую вечность, поджав губы. Ничто не двигалось в его красивом лице, лишь дрогнули темные ресницы. Потом со стремительностью, к которой я до сих пор не привыкла, опустил голову и преклонил колени.

– Я прошу извинить меня за самонадеянность, грубость и споры, – сказал он. – Я вел себя легкомысленно и действовал слишком поспешно, хотя обязан был подумать. Смиренно молю вас о прощении, леди Морган Корнуолльская.

Я резко вздохнула, и он вскинул голову.

– Я что-то сказал не так?

– Нет, просто... – я подошла ближе. – Извольте встать и, пожалуйста, ради всего святого, не становитесь передо мной на колени.

Акколон повиновался, выпрямился во весь рост и вопросительно воззрился на меня.

– Это не мой титул, вот и все, – нерешительно объяснила я. – Вернее, теперь уже не мой титул. При рождении я получила его от отца. От бывшего герцога. Теперь я считаюсь принцессой.

Он чуть улыбнулся, сконфуженно глядя на меня.

– Еще один обычай, которого я не понимаю. Но должен вам признаться, леди Морган, что думаю о вас именно так. Вы же из Корнуолла, разве нет? Вы тут родились, в вас течет отцовская кровь. – Он примирительно вскинул ладони. – Однако я опять зарвался. Пожалуйста, простите.

Нечто вроде сожаления мелькнуло на его лице, когда он отвернулся, чтобы уйти. Прежде чем я осознала, что делаю, моя рука уже легла ему чуть пониже локтя.

– Нет, он мне больше нравится, – сказала я. – Я имею в виду титул. Он... он передает мою суть. – Поднявшись на цыпочки, я потянула вниз его неподатливое тело, легко, почти не почувствовав этого, поцеловала Акколона в щеку и пробормотала: – Спасибо.

Когда я отступила, он был красен, как яблоки в конце лета, и это порадовало меня сверх всякой меры.

Втянув в себя побольше воздуха, он склонил голову.

– К вашим услугам, миледи, пусть даже я не знаю точно, чем заслужил благодарность.

Я тоже не знала ни этого, ни почему вдруг так расхрабрилась, поэтому молча улыбнулась в надежде, что не показала себя ветреной.

– Но даже в таком случае, – продолжил он, – не думаю, что буду полностью свободен от греха, пока не заглажу свою вину. Ведь, в конце концов, именно так пристало вести себя рыцарю.

– Я думала, вам нет дела до того, как «пристало вести себя рыцарю», – с сухой иронией проговорила я.

– Тут вы меня поймали, – признал Акколон. – На самом деле, для меня это важнее всего. Но всем остальным незачем об этом знать. – Он провел пятерней по волосам. – Alors, леди Морган Корнуолльская, какое задание вы мне дадите, чтобы я мог искупить свой проступок?

Я уже собралась отказаться, но тут он неожиданно улыбнулся мне, и его темные глаза осветило какое-то внутреннее пламя. Это было завораживающе красиво, и я оказалась не готова к чему-то подобному, но все равно ответила ему таким же взглядом, а мое сердце затрепетало от удовольствия, как перья попавшей под дождь непоседы-голубки.

Глава 11

Я придумала для него искупительное задание где-то через неделю или даже позже, глядя на мощный поток рыцарей, оруженосцев и слуг, вытекающий из главных ворот Тинтагеля. Они направлялись к северу, на очередной круг бесконечных сражений, которые Утер вел с саксами за земли, которые эти захватчики отобрали у тех, кто владел ими прежде. Так оно всегда и происходит.

Длинная колонна шла вглубь страны размеренным военным шагом, утреннее солнце омывало сияющие кольчуги, знамена с драконами развевались по ветру. В середине ехал Утер Пендрагон, его золотые доспехи будто плавились в полыхающем свете. Я, как обычно, вознесла Господу молитву о смерти отчима и стала терпеливо дожидаться полуденного колокола.

– Эскорт? – спросила матушка. – Но зачем?

Без Утера и его присных в парадном зале Тинтагеля было раздольно и спокойно. Несколько длинных столов стояло перед возвышением, сидящим за ним на скамьях не приходилось тесниться. Матушкин трон перенесли и поставили перед главным столом, чтобы она разобралась с некоторыми местными делами, последним из которых оказалось мое.

Матушка обменялась озадаченным взглядом с сэром Бретелем и с легким изумлением обратилась ко мне:

– Итак, дочь моя?

Я глубоко вздохнула и разразилась речью, которую репетировала пол-утра.

– Матушка, мне очень нужно чем-то себя занять. Отец Феликс уехал, и я не могу исполнять свои обычные обязанности при церкви, а еще тут не осталось дам, чтобы наставлять меня во второй половине дня. К тому же я слышала, что мы даже в Каэрлеон на Михайлов день не поедем.

– Король повелел, чтобы мы остались в Тинтагеле, в безопасности, – пояснила мать. – А дам он отослал обратно по своим поместьям. Я ничего не могу с этим поделать.

– Я по-прежнему могла бы содержать в чистоте церковь, тренировать своего сокола, ходить на прогулки для здоровья. Но без Элейн я осталась одна, и поэтому мне не разрешено выходить из дома. – Об этом распорядился Утер, а не матушка. Еще одно правило, ограничивающее мою свободу с тех пор, когда я начала ходить к отцу Феликсу, но мать придерживалась его, чтобы избегать ссор.

– Поговаривают, что это тебя не останавливает, – сказала она. Я попыталась запротестовать, но матушка подняла руку, утихомиривая меня. – Но я признаю, что все время находиться в помещении нездорово. Тем не менее какой эскорт может у тебя быть в отсутствие дам? Ты же не можешь ожидать, что Гвеннол...

– Оруженосец, – перебила я. – Пусть просто ходит следом и заботится о моей безопасности. – Матушка уже качала головой, но я все равно не остановилась. – В любом случае кто-то должен зажигать молитвенные свечи отца Феликса, а кроме меня, никто не знает положенных обрядов.

Это заставило ее задуматься.

– Но оруженосец... разумно ли это?

– Почему нет? Разговаривать с ним мне не придется. Любой из них сможет охранять снаружи дверь церкви, носить принадлежности для соколиной охоты и ходить в трех футах позади меня. Они ведь готовятся однажды стать рыцарями, так? И некоторые станут защитниками дам, вот как сэр Бретель тебя защищает.

Матушка подняла взгляд.

– Что скажете, сэр Бретель? Разумно ли поручать нечто подобное юноше, не имеющему рыцарского звания?

– Леди Морган не ошибается насчет придворного воспитания, – ответил он. – Эти мальчики хорошо обучены, и большинство из них, став рыцарями, отправятся прямо ко дворам, а возможно, даже останутся при вашем дворе. И некоторые действительно получат, как и я, честь охранять знатных дам.

– Вот видишь! – восторжествовала я. – Ведь суждению сэра Бретеля уж точно можно доверять, правда, матушка? Пусть он выберет кого-нибудь для меня.

Это было рискованно, но я не могла сама никого предложить. Оставалось лишь положиться на симпатии сэра Бретеля.

Матушка посмотрела на меня долгим испытующим взглядом, а потом вновь перевела глаза на своего рыцаря, который обнадеживающе кивнул ей.

– Очень хорошо, – сказала она. – Если сэр Бретель выберет самого подходящего оруженосца, ты получишь свой эскорт, но на моих условиях, которые придется строго соблюдать. Тебе разрешено будет звать оруженосца раз в день, чтобы он выполнял поручения, которые мы обсудили, и находиться при тебе он будет только вне дома, а не внутри. И эта договоренность будет действовать лишь до возвращения короля. Ты согласна?

– Конечно, матушка.

Она вздохнула.

– Сэр Бретель, у вас есть подходящий кандидат?

– Да, моя госпожа. У нас есть юноша, который лучше всех владеет мечом и ездит верхом. Скорее всего, он получит рыцарство в тот день, как достигнет совершеннолетия. Он также, безусловно, самый сведущий в придворных манерах, потому что взращен на континенте. Будь у меня дочка, я бы без колебаний доверил ему ее безопасность.

– Тогда приведите его. Чем скорее мы разберемся с моей скучающей дочерью, тем лучше.

Сэр Бретель в три широких шага преодолел все возвышение. Оставшиеся оруженосцы сгрудились вокруг самого дальнего стола, некоторые еще ели, остальные забавлялись, по очереди быстро тыкая ножом между растопыренных пальцев. Все, кроме одного, который сидел, подперев рукой подбородок, и внимательно следил за приближением своего учителя в воинском мастерстве. Сэр Бретель без колебания поманил его к себе и сказал:

– Акколон, предстань перед королевой.

Если Акколону из Галлии и не нравилось, что его отрывают от общества однокашников и полировки мечей, чтобы таскаться за мной по мысу или часами ждать перед храмом, пока я быстро наводила там порядок, а потом читала втайне от всех, я ни разу не услышала от него ни словечка недовольства. После разговора в соколятне я нервничала и не знала, как у нас все пойдет, но он был тих, до крайности галантен и держался с уважительной отстраненностью, а двуручный меч сэра Бретеля нависал над ним, как знак рока.

Однако чем больше мы ходили, тем чаще я притормаживала, а когда Акколон невольно догонял меня, начинала задавать вежливые вопросы, не отвечать на которые он не мог в силу хороших манер. Это означало, что частенько мы шагали с ним бок о бок. Вопросы и ответы быстро превращались в дружеские беседы, а они еще быстрее наполнялись смехом, поскольку Галл утолял мое ненасытное любопытство рассказами о рыцарях, оруженосцах, казармах и ристалище, и частенько рассказы эти отнюдь не предназначались для ушей истинной леди, но бесконечно забавляли меня. Могу сказать, что ему нравилось смотреть, как я смеюсь, возможно, ничуть не меньше, чем я в свою очередь радовалась его ответным улыбкам.

– Вы хотите сказать, что даже не умеете играть в шахматы? – спросила я его как-то днем после того, как вернула своего сокола на присаду. Нам пришлось сократить пребывание на мысе и сбежать оттуда, спасаясь от железной пелены туч, которые неслись по волнам капризного ветра. – И вам хватило наглости настаивать, чтобы я приняла ваш подарок, потому что умею?

Акколон покосился на меня.

– Моя госпожа, вы, вероятно, считаете себя единственной, кто умеет играть в шахматы.

Услышав одну из его обычных куртуазных дерзостей, которые доставляли мне больше удовольствия, чем я сама была готова признать, я закатила глаза.

– Так играете или нет?

– Могу сказать только, что мне не годится сидеть на месте.

– Ага, значит, играть вы не умеете, но слишком горды, чтобы в этом признаться. – Он ничего не сказал, продолжая смотреть на меня с непроницаемой безучастностью. Я ухмыльнулась. – Удивительно, что вас никогда этому не учили, учитывая ваше хваленое галльское воспитание. Сэр Бретель говорил, что вас заставляли посещать пиры, учили танцевать и играть на лютне, когда вы еще ходить-то толком не начали.

– Это не... не совсем так.

Крупная теплая дождевая капля из зловещей тучи плюхнулась мне на нос. Я оглядела внутренний дворик между конюшнями и входом на кухню. Он был пустым, дремотным – сюда не доносилось ни разговоров с главного двора, ни криков поваров, – повседневную жизнь изгнали ворчание грома и металлический запах дождя. Единственными звуками, напоминавшими о материальном мире, был вездесущий рокот волн и наше дыхание – близкое, молодое. Время будто замедлилось, образовав спущенную петлю, где можно попытать удачи, пока тонкая нить Судьбы не натянется снова, подтягивая слишком свободный стежок.

– Это никуда не годится, – сказала я Акколону. – Идемте.

Наша церковь по-прежнему была безупречно чистой, в ней пахло уксусом и воском. Я прятала шахматы в запертой ризнице, они, будто самая невинная вещь на свете, лежали возле большой доски отца Феликса. Квадрат синего шелка я приспособила в качестве платка и хранила, приколов под вырезом платья.

Мы с Галлом в молчании шли в сторону алтаря, негромкое эхо наших шагов отражалось от пола. Раскат грома заставил Акколона подпрыгнуть.

– Корнуолльская погода! – посетовал он. – А лето ведь даже не закончилось.

Я заулыбалась.

– Какой вы чувствительный! Я-то думала, вы уже должны были привыкнуть.

Окна озарило широкое, яркое полотно молнии, и сразу снова грянул гром. Гроза бушевала прямо у нас над головами, гремя черепицей на крыше и лупя по окнам дождем. Сомнений быть не могло, на какое-то время мы застряли в церкви.

– Садитесь, – сказала я, показывая на ступеньки, которые вели к могиле отца, достала из мешочка на поясе ключ и отперла дверь в ризницу.

– Не думаю, что мне следует тут сидеть, – крикнул Акколон мне вслед. – В конце концов, мне предписано ждать вас снаружи. Нельзя ведь допустить, чтобы нас застали наедине!

– Силы небесные, да это ведь храм Божий. А гроза такая сильная, что никто не усомнится: вам пришлось найти укрытие. – Я пересекла разделяющее нас пространство и протянула ему клетчатую коробку. – Вы просто боитесь оказаться в глупом положении, потому что не умеете играть.

Он помолчал, подняв брови, а потом выхватил у меня коробку и опустился на ступеньку.

– Напротив, госпожа моя. Можете поставить меня в сколь угодно глупое положение, если желаете этого.

Вначале я спустилась к отцовской могиле, зажгла свечи и прочла любимую молитву за упокой его души, прежде чем повернуться к ожидающему Акколону, глаза которого были вежливо устремлены куда-то в сторону, а запястья скрещены на коленях, как у связанного узника. Я села, высыпала шахматы в подол юбки, развернула и поставила между нами доску, а потом расставила по местам резные фигурки из черного дерева и слоновой кости, попутно сообщая их названия.

– Все это мне известно, – заметил Галл. – Еще я знаю, что шевалье может перепрыгивать через любые преграды, а королева может вообще делать все, что пожелает.

– Все, кроме того, что может рыцарь – по-вашему, шевалье. – Я выхватила из его пальцев резную женщину в короне и поставила обратно на ее клетку. – Теперь внимательно выслушайте остальные правила, и сыграем.

– И я, конечно же, проиграю.

– Да, конечно же, – жизнерадостно подтвердила я. – Вы будете проигрывать снова и снова. Но ведь только так и можно чему-то научиться. Это вроде как упасть с коня во время копейной сшибки и снова сесть верхом. И однажды вы меня победите; подумайте только, как это будет замечательно.

Его глубоко сосредоточенный взгляд встретился с моим; в скудном свете свечей глаза Галла были почти полуночного оттенка. Еще один громовой раскат прогремел над нашими головами, и на этот раз подскочили мы оба. Акколон опустил глаза, с новым интересом разглядывая фигуры на доске.

– Вы слишком мудры, леди Морган, – тихо сказал он. – Уверен, мне никогда не удастся вас победить.

– Конечно же, удастся, – сказала я, хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями для ответа. – Значит, так, я буду играть белыми, потому что я – леди, но первый ход сделаете вы, чтобы иметь преимущество. – Я подняла руку над доской и махнула ею с подобием властности. – Итак, Акколон Галльский, начнем. Ваш ход.

Глава 12

Второй урок состоялся через несколько дней, во время следующего сильного ливня. Все это время Акколон безупречно выполнял свои обязанности, терпеливо ждал на крыльце церкви и игнорировал мои насмешки насчет того, что он просто боится снова проиграть. Но в то утро дул ветер, под навесом крыльца разлилась лужа. Галл сперва спорил, но перспектива ходить весь день в мокрых сапогах быстро загнала его внутрь.

Наконец мы уселись, и я передала ему фигуры, чтобы он их расставлял.

– А что вы делали ребенком у себя в Галлии, – спросила я, когда мы приступили к партии, – если не играли в шахматы?

– Я уже рассказывал вам, – пробормотал он, – охотился, плавал, ездил верхом с братьями.

– Сколько же у вас братьев?

– Моя госпожа, подозреваю, вы завели разговор, чтобы отвлечь меня от игры.

Я засмеялась.

– Ну и обвинение! Кроме того, даже тишина, как в монастыре, не спасет вас от поражения.

– Увидим, – пожал он плечами.

Ему по-прежнему не удавалось победить меня, но он уже многому научился, и я постоянно шутила, что, мол, теперь с ним явно можно играть.

– Признайтесь, – сказала я. – Это избавит вас от многих дней, полных поражений.

Тут Акколон вскинул голову и воззрился на меня, изображая обиду, а потом взял своего рыцаря и немедленно поставил его под удар.

– У меня было три брата и три сестры. Не все они до сих пор живы, – сказал он. – Обременительные рты, которые надо кормить, так звал нас отец, когда бывал в добром расположении духа.

Он рассказал, что в десять лет нашел на дне своего любимого озера золотую монету времен Древней Галлии и с тех пор всегда носил ее с собой. Вблизи она казалась совершенно волшебной – сияющий диск неизвестного номинала, яркий и четкий, будто его только что отчеканили. На одной стороне у него красовался профиль Аполлона, на другой – лучезарный бог солнца в своей колеснице.

За долгие годы Акколон, чтобы скоротать время, научился делать с ней всякие трюки: он мог лениво подбрасывать ее щелчком ногтя большого пальца и не глядя ловить, или перебирать пальцами в равномерном ритме, вызывая у меня какое-то гипнотическое состояние, или быстрым, но плавным движением заставлять монету исчезнуть из виду, а потом выхватывать ее откуда-то из воздуха.

Я уже научилась понимать, что означает появление монеты: Галл глубоко задумался – может, о чем-то важном, а может, просто над следующим ходом. Но я часами наблюдала за тем, как спокойно движутся его красивые пальцы, и когда закрывала глаза, чтобы уснуть, лишь они возникали перед моим внутренним взором.

После долгих разговоров и более сотни моих побед мы добрались до четырнадцатого года жизни Акколона и его последнего брата, который умер при рождении, забрав с собою к Господу их мать как раз перед тем, как его самого посадили на корабль и отправили оруженосцем в Лондон под знамена короля Утера. А впоследствии – два с половиной года спустя он хорошо показал себя на королевской охоте, и сэр Бретель привез его в Тинтагель.

– Соболезную по поводу вашей матушки, – сказала я. – Вы по ней скучаете?

– Леди Морган и ее вопросы, всегда одни и те же, – проговорил он беззаботно. – Каждый раз о том, скучаю ли я по кому-то или чему-то. Моя мать была хорошей женщиной и относилась ко мне очень по-доброму. Я скучаю по ней, по сестрам, по двоюродному брату, который сейчас тоже в оруженосцах где-то на этом холодном острове. Я скучаю по озеру, по деревьям, по долине, в которой стоит наша усадьба. По моей старой гончей Диане. Это достаточно полный для вас список?

Я могла бы ответить ему и да, и нет; мне всегда хотелось большего. Пока что он ни разу не касался своих планов на будущее, а я к тому времени уже настолько хотела о них узнать, что решилась на прямой вопрос.

– Вы собираетесь вернуться домой? – Я не посмела поднять глаза от шахматной доски, хотя и знала, что одолею его в три хода, что бы он ни делал. – Я имею в виду, на земли отца. Когда вас посвятят в рыцари.

Он взял ладью, покрутил в пальцах, потом поставил обратно на клетку, съел мою пешку, одним ловким движением сгребя ее в ладонь, и бодро заявил:

– Пора уходить. Добейте меня, и покончим с этим.

Я послала за ним на следующий день, и мы сыграли три партии практически молча, прежде чем Акколон вздохнул и достал монетку. Голова Аполлона все быстрее мелькала у него между пальцами.

– Правда в том, – неожиданно заявил он, – что я не могу вернуться домой. Для меня нет там места. Отец так и сказал перед тем, как я уехал.

– Ох... – Вот и все, что я решилась сказать.

Он щелчком отправил монетку в воздух, поймал ее раз, другой, третий.

– К дьяволу его. Если он, как обещал, пришлет мне к посвящению в рыцари доспехи и двух лошадей, я готов век его не видеть.

– Но что же тогда вы будете делать? – спросила я. – Встанете под чьи-то знамена? – Я предположила, что он даст клятву верности Утеру, хоть эта мысль и была мне неприятна. К тому же тогда он останется, и мысль об этом расцвела в моей груди, словно весенний цветок.

– Вряд ли, – ответил он. – Придворная жизнь, турниры – это все не для меня.

Такой быстрый отрицательный ответ меня уязвил. Акколон пожал плечами.

– Скорее всего, вернусь в Галлию, наверно, в Париж, во всяком случае для начала. У меня там есть связи, я знаю пути. Там мне помогут стать наемником.

– Будете продавать свой меч тому, кто больше предложит? – Мы оба поморщились от моего неожиданно жесткого тона.

– Вы забыли, моя госпожа, что у меня почти нет выбора, – коротко ответил он. – Ни земель, ни титула, ни золота – что еще мне остается? Ошиваться в коридорах какого-нибудь британского замка в качестве рыцаря при чьем-то дворе, будучи по рангу чуть выше охотничьей собаки? Не-ет, лучше я продам свой меч, свое копье, свое мастерство. Постараюсь заработать достаточно, чтобы когда-нибудь обеспечить себе нормальную жизнь.

– Золото в обмен на кровь, – парировала я. – Бесчестная жизнь, если даже...

Прежде чем я успела закончить, он вскочил на ноги и быстрыми шагами преодолел полпути до выхода из церкви. Теперь нас разделяло несколько ярдов. Он не глядел на меня и устало потирал рукой основание шеи.

– Сейчас я должен сопроводить вас обратно в замок, моя госпожа. Мы слишком тут задержались.

Я поднялась и нетвердой походкой двинулась к нему.

– Прошу прощения. Я не должна была так говорить. Не знаю, что на меня нашло.

Акколон повернулся ко мне лишь головой и плечами, как сопротивляющаяся лошадь, которая не хочет слушаться узды.

– Это не имеет значения, – тихо сказал он. – И, конечно, моя госпожа обладает полным правом говорить такие слова.

– Нет, ничего подобного, и права у меня нет. Не обращайте внимания на мой ранг и на ваши предполагаемые обязанности. Я думала... – я глубоко вздохнула и подняла на него взгляд, – думала, что мы, возможно, уже выше этого.

Его лицо осталось спокойным, лишь брови чуть приподнялись, будто от боли.

– Как такое может быть?

Я не нашла ответа и поэтому вместо объяснений собрала все свое мужество и решила сказать правду. Никогда в жизни я не сомневалась сильнее, стоит ли говорить ее, да и выражение лица Акколона определенно не располагало к этому, но вместе с растущим чувством вины что-то внутри у меня тихонько, отчаянно шептало: «А почему нет?»

– Я просто имела в виду, – медленно проговорила я, – что буду скучать, если вы уедете.

От моих слов выражение его лица стало постепенно меняться, темные глаза широко раскрылись от восторга, но потом на губах появилась безнадежная меланхоличная улыбка, которая была для меня как удар под ребра. А потом неожиданно раздалось:

– Я тоже буду скучать без вас, леди Морган.

Музыкальное звучание моего имени в его устах заново поразило меня, каждый нерв запел, как струны арфы под пальцами музыканта. Я подошла ближе и без долгих раздумий потянулась и попыталась коснуться губами его губ.

Мне это почти удалось, но его реакция была молниеносной. Подняв голову так, чтобы я не могла дотянуться, Акколон сделал ложный выпад в сторону, будто уклоняясь от меча, и крепко схватил меня за локти, не давая приблизиться.

– Вы не можете этого сделать, – сказал он, притворяясь спокойным, хоть я и уловила в его голосе дрожь. – Мы не где-нибудь, а в церкви.

Я вывернулась из его хватки.

– Даже не догадывалась, что ты такой богобоязненный.

– Может, я и не хожу к каждой мессе, но понимаю, что правильно, а что – нет.

– И я веду себя неправильно? – Я не имела понятия, откуда взялся гнев; Галл имел полное право не питать ко мне возвышенных чувств, но его отказ и унижение, которое я испытала, уязвили меня, как ничто прежде. Боль была острой и при этом сковывала, будто все тело налилось свинцом.

– Я этого не говорил, – ответил Акколон. – Не вы ведете себя неправильно, а мы оба. Все это неправильно. Как мы могли... сама мысль... это невозможно. – Он вскинул руки. – Перед могилой вашего собственного отца!

С меня хватит! Захлебываясь слезами чистой ярости, я бросилась бежать к мысу, не оглядываясь и клянясь всеми святыми, которых только могла припомнить, что скорее сгорю, чем когда-нибудь снова подойду близко к Акколону из Галлии.

Глава 13

Я не стала никому говорить, что больше не нуждаюсь в эскорте, но и не успокоилась настолько, чтобы как ни в чем не бывало встретиться с Акколоном. Во мне все еще клокотала неловкость. Поэтому я засела дома, делая вид, будто чем-то очень занята или меня не устраивает погода, просиживая долгие дни в своих покоях. Компанию мне составляли исключительно Гвеннол и швейная иголка.

Как и следовало ожидать, матушка ничего не замечала, и я, вполне вероятно, могла бы так и провести остаток дней, ни разу не встретившись со своим сопровождающим. Но жизнь взаперти тяготила, и через какое-то время мне захотелось выйти. Поэтому однажды серым, как голубиное крыло, утром я обнаружила себя спускающейся в одиночестве по каменистой тропке в запретную и пустынную бухту Тинтагеля.

Предсмертные конвульсии лета все еще отдавались эхом штормов, но я не обращала внимания на зловещие дождевые тучи, нависшие низко над головой. Ветер налетал на меня нерешительными порывами, сдувая песок с жесткой растительности мыса и вихрясь в устье залива. Серо-синие злые волны вздымались и опускались мощными валами, белая пена наверху напоминала скрежещущие зубы.

Сбросив капюшон, я шагнула к воде, широко раскинув руки. Соленый бриз раздувал мой плащ, откинул волосы. Я закрыла глаза и отдалась ощущению полета.

И вдруг сзади послышался голос. Я резко обернулась и оказалась лицом к лицу с Галлом. Открытый всем ветрам, как само море, с хлещущими по лицу темными волосами, он казался необычно напряженным – с широко раскрытыми глазами, запыхавшийся, застрявший где-то между раздражением и паникой.

– Par diable^[11], – произнес он с выражением, – я все утро пытался вас отыскать.

– Не ваше дело, где я, – последовал мой ответ. – Откуда вы вообще узнали, что я вышла?

– Сидел на трибунах ристалища и увидел. Подождал, когда меня призовут, но не дождался. А вы, значит, здесь одна.

– Да, – согласилась я, – и не позвала вас умышленно. Я не нуждаюсь в вашем обществе, ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Как и я в вашем, – парировал он. – Но вы просили сопровождать вас, и теперь они ожидают от меня этого.

– Они?

– Сэр Бретель и леди королева. Я поклялся им своей честью и не отступлюсь из-за вашего непостоянства. Если хотите отказаться от моей службы, сами скажите им об этом.

Я подняла бровь.

– Вот только они спросят, почему я так решила. Открывшаяся правда принесет нам обоим неприятности, а что-то сочинять рискованно.

– Еще рискованнее вопреки категорическому запрету сбегать сюда. Если нас увидят...

– Значит, вам не следовало за мной следовать, – перебила я. – Получается, нам обоим запрещено бывать здесь, и я вообще не желаю ходить с вами куда бы то ни было, но вы отказываетесь оставить меня, чтобы не потерять доверие моей матушки. И как, по-вашему, мне лучше всего поступить?

Он пожал плечами, разозлив меня еще сильнее.

– Я всецело в ваших руках, миледи, как вам отлично известно.

– Не всецело, – с нажимом указала я.

Ничего не ответив, он перевел взгляд на море. Легкие капли дождя падали ему на лицо, усеивая подобием веснушек высокие скульптурные скулы и длинный нос. В раздумье он закусил нижнюю губу, и я тут же представила, как его рот наполняется привкусом соли.

– Ладно, – уступила я, – я возвращаюсь.

Но было слишком поздно. Тучи внезапно прорвались, извергая свою ношу, и легкая морось сменилась сплошной завесой холодного беспощадного ливня.

– Sang de dieu^[12], вы промокнете, – пробормотал Акколон. – Идемте.

Схватив меня под локоть, он показал на единственное доступное убежище, и мы побежали к самой большой пещере, а дождевые потоки хлестали наши непокрытые головы. Уже когда мы были внутри, ливень стал косым, с ревом ударяя в камни у входа. Акколон выпустил мою руку и увлек меня глубже как раз в тот момент, когда белый водопад стал низвергаться напротив входа в пещеру.

Сердито наблюдая за происходящим, Галл пробурчал:

– Ну и страна! Нигде не видел такой погодки. Allez, забирайтесь так далеко, как только сможете, на случай если ветер усилится.

Я двинулась вглубь, снимая с плеч промокший плащ. Акколон взял его у меня, несколько раз встряхнул и аккуратно повесил на двух камнях.

– Он все равно не высохнет, при такой-то влажности, – констатируя факт, сказала я, вызвав недоверчивый взгляд моего спутника.

– Это наименьшая из наших забот. Даже просто торчать вдвоем на берегу было плохо, а теперь мы еще и застряли тут.

Я закатила глаза и побрела, ища гладкий выступающий уступ, который торчал сразу за первым изгибом стены пещеры. Примостившись на нем, я прислонилась спиной к пахнущему морем камню и слушала, как часто-часто бьют капли в плотный песок перед входом в пещеру.

– Ну так идите, – сказала я Галлу. – Прокрадитесь по лестнице в старое караульное помещение. Я вполне способна переждать тут дождь в одиночестве.

– А что, если вас хватились и спросят меня, вашего сопровождающего, где вы? Что мне тогда отвечать, мол, не знаю?

– Ах вот что вас беспокоит! – фыркнула я. – Никогда бы не подумала о таком, когда только познакомилась с вами. Уж конечно, я возьму на себя вину за то, что ушла, не сказавшись. Все это ни в малейшей степени не скажется на вашем будущем.

– Не будущее заботит меня, госпожа моя. Я думаю лишь о вашей репутации. И, кажется, она беспокоит меня куда сильнее, чем вас.

– Не ваше дело тревожиться о моей репутации, – надменно бросила я, и он промолчал, опустив уголки губ в угрюмом согласии. – Никто не знает, что мы сейчас здесь. Нужно просто подождать, пока дождь ослабнет. Идите сюда, присядьте.

Акколон неохотно добрел до выступа и прислонился к нему подле меня, скрестив руки на промокшей груди. Его длинные волосы были зачесаны назад, они вились вокруг ушей, на шее, и с их кончиков свисали аккуратные капельки.

– Я сожалею о том, что сказал в церкви, – проговорил он. – Насчет могилы вашего отца. Это было оскорбительно и неуместно. От всего сердца прошу прощения.

Я кивнула; слова почему-то не шли с языка. Теплая волна поднялась в груди, и в кои-то веки на ум не шло ни единого умного или забавного замечания, чтобы разрядить эту атмосферу серьезности.

– Вы выглядите так же, как в тот день, когда я вытащила вас из моря, – наконец сказала я.

Он не ответил, лишь отвел глаза, улыбаясь чуть саркастически и безнадежно покачав головой. Это причинило мне куда больше боли, чем следовало бы.

– Я переговорю с матушкой, – пообещала я. – Вам не придется больше меня сопровождать. – Это вырвалось как вздох: тихий, с ноткой облегчения. – Не бойтесь, я позабочусь, чтобы она и сэр Бретель не стали думать о вас хуже. Ваш долг перед ними исполнен безупречно.

Акколон по-прежнему молчал, неподвижный, как окружающие нас скалы. Я могла бы поверить, что его колдовством превратили в камень, если бы не тихое, ровное дыхание и тепло его тела, которое, смешиваясь с моим теплом, согревало волглый от дождя воздух нашего убежища.

– Знаю, – продолжала я, – то, что будущему рыцарю пришлось таскаться за мной, вместо того чтобы охотиться, тренироваться на ристалище или полировать мечи, было не лучшим занятием. Но это хорошо зарекомендует вас, даже если терпеть мое общество...

Акколон внезапно издал короткий смешок, и эхо разнесло его по всей пещере.

– Какой же я дурак! – пробормотал он. – Но я ничего не мог поделать, совсем ничего. – Он поднялся с выступа и отошел на несколько шагов, качая головой.

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Не отходите от меня. – И когда он не отреагировал, добавила: – Немедленно вернитесь.

Услышав это распоряжение, он развернулся и зашагал назад, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Я соскользнула с выступа и подошла ближе.

– Расскажите, – велела я.

Он снова рассмеялся, все так же невесело.

– Вы правда не понимаете?

Я не дрогнула, и внезапно выражение его лица смягчилось, став одновременно страдальческим и искренним.

– Я умею играть в шахматы, Морган. Давно умею.

Я открыла рот, подыскивая слова, хоть какие-нибудь, но не справилась с этой задачей.

– И мне никогда не приходилось «терпеть» ваше общество, об этом я мог только мечтать. Но каждый день, что я провел с вами... – он вскинул руки, будто отказываясь верить себе. – Не могу вообразить, чего мне еще могло бы захотеться. В этом-то и вся беда.

– Но на прошлой неделе в церкви вы выставили меня нечестивой! – удалось выдавить мне.

– Если вы нечестивая, значит, я проклят вместе с вами. – Он принялся расхаживать взад-вперед и тихо, быстро заговорил: – Я должен был вас отвергнуть, вы не можете не понимать этого. Нам нельзя... я не мог... ради вашего и собственного блага...

– Акколон, хватит, – велела я. Он остановился и уставился на носки своих сапог.

– Вам известно обо мне все, – продолжал он. – О моей жизни, моем будущем, моих перспективах. А вы... все то, чем вы обладаете, – ваше остроумие, ваша красота, ваш удивительный ум... – Тут он вздохнул. – Ваше положение. Да даже осмелиться вообразить, как мы... – Он наконец поднял на меня глаза. – Как я могу хотя бы помыслить о такой, как вы, не говоря уже о том, чтобы коснуться хоть пальцем?

Я ничего не ответила, подойдя к нему насколько близко, насколько это было возможно, чтобы наши тела не соприкоснулись. Потянулась в полутьму, вложив свои руки в его, и почувствовала, как сильные тонкие пальцы обвились вокруг моих, точно плющ. Его глаза мрачно поблескивали в туманном сумраке, и в трепете его век я увидела, а возможно, и почувствовала: он сдается, отказывается от всего, кроме чувства ко мне.

Короткое движение, и его тело прижалось к моему... И не стало ни нужды в расстоянии между нами, ни сомнений, ни мира за пределами пещеры, где мы стояли. Акколон опустил голову, и теплое дыхание затрепетало у меня на лице.

– Если кто-то узнает, – прошептал он, – нас обоих повесят.

Я улыбнулась, чувствуя губами его подбородок.

– Значит, повесят, – сказала я. – Либо нас повесят, либо мы сбежим.

И так легко было сказать это, так легко не бояться ни разоблачения, ни наказания и верить, что нет ничего, кроме нашей общей, настоящей и сиюминутной истины.

Акколон поцеловал меня, и, хотя вначале мы остановились было, я чувствовала улыбку у него на губах, которая сделала меня смелее. Я целовала его долго и жадно, пока неуверенность не исчезла, уступая место растущей страсти, которая обуяла нас обоих.

Так, соединившись в объятиях, прильнув друг к другу, как луна льнет к собственной тени, мы и провели все время, пока дождь не перестал шуметь над утесами Тинтагеля и небеса снова не успокоились.

Глава 14

С того дня мы пропали для мира вокруг, потерявшись друг в друге. Мы с Акколоном использовали нашу свободу, не пренебрегая ни одной возможностью, которую давал немноголюдный замок: пустая церковь стала нашим убежищем, а игра в шахматы давала повод сблизиться. Иногда мы сидели в ризнице, я – над книгами, он – рядом, подперев ладонью подбородок.

– Весь день мог бы смотреть, как ты читаешь, – говорил он, глядя на меня с любопытным, но довольным выражением лица, словно находил удовольствие в том, чтобы просто задумчиво изучать меня.

Но для меня смотреть на него означало нуждаться в нем, мою страсть подпитывала ограниченность времени, которое у нас было, и понимание, что мы никогда не сможем вернуть потраченного зря дня, потраченного зря мгновения.

«Идем со мной, – говорила я, – быстро, это не может ждать».

Держа Акколона за руку, я вела его за дверь ризницы и прочь из церкви, на вершину утеса между церковью и морем, где можно было обниматься, предаваться бесконечным поцелуям или просто смотреть ему в лицо, освещенное теплым осенним солнцем. Отгородившись церковной стеной от всего мира, мы сидели в сладко пахнущих травах, сплетя пальцы, и часами беседовали обо всем, будто язычники, говоря о нашей страсти, о пытке ожидания следующей встречи, но никогда – о том, что нас ждет в будущем.

Однако дни нашей необузданной свободы были сочтены. До Тинтагеля дошла новость о том, что войска Пендрагона возвращаются в Корнуолл. Боль разлуки удивила меня, как будто мне никогда не приходило в голову, что нас с Галлом могут разлучить. Но это произошло, быстро и без церемоний.

Я вернулась в гостиную матери с острой болью, спрятанной глубоко в груди. Скрючившись на подоконнике с прижатой к холодному стеклу ладонью, я смотрела, как Акколон внизу на ристалище с обычным мастерством сбрасывает с лошадей на землю других оруженосцев, словно они всего лишь манекены, и, спешившись, пригвождает их к земле неумолимым мечом. Я знала, что он должен чувствовать мой взгляд, но Галл держал слово и ни разу не поднял глаза на мое окно.

– Это произойдет совсем скоро, – сказала матушка своим женщинам как-то угасающим октябрьским днем. – Я слышала, очередная банда саксов угрожает нашим северным границам. Король снова выступит в поход.

Я снова сидела у окна, хотя тренировка на ристалище давно окончилась и смотреть было не на что, кроме сухих листьев цвета меди и золота, гонимых ветром по истоптанной зеленой траве, и теперь обернулась, не уверенная, что правильно все расслышала. Матушка склонилась над работой, и свет от очага создавал вокруг нее ореол.

– Очень скоро, – добавила она, как будто я задала вопрос. – Самое большее, через неделю.

Женщины закивали головами, сочувственно переговариваясь, а мне как-то странно скрутило хребет.

– Куда мы поедем? – спросила я.

– Мы останемся в Тинтагеле, – ответила она просто. – Все будет в точности как раньше.

Позже, вне себя от предвкушения, я перехватила Акколона по пути в парадный зал и завела в длинный боковой коридор, пока те, с кем он шел, отвлеклись.

– Нас увидят! – воскликнул он, когда я притянула его к себе, но это сопротивление было символическим. Мы три недели не подходили друг к другу ближе чем на двадцать футов и теперь, целуясь, утоляли голод, скопившийся за время вынужденного расставания.

– Скоро все снова будет как раньше, – задыхаясь, проговорила я. – Через несколько дней Утер пойдет в поход на север.

Его руки крепче обвили мою талию, знакомые напряженные складки залегли меж бровями.

– Я знаю. Хотел тебе сказать, меня... в общем, я пойду тоже.

Я отшатнулась, ударилась спиной о противоположную стену и прижалась к ней, вцепившись пальцами в холодный камень.

– Почему? Ты ведь оруженосец сэра Бретеля, а он останется тут, при матушке.

– Я понадобился капитану королевской охраны. Мне уже семнадцать, я самый опытный из оруженосцев и вполне могу быть бойцом резерва. Сэр Бретель велел мне идти.

– Но ты не можешь! – возразила я. – Это ведь война, а не охота. Там опасно.

– Самую малость, – сострил он, и я едва удержалась, чтобы не отвесить ему пощечину. Должно быть, он это почувствовал, потому что подошел ближе, оторвал мои руки от стены и взял в свои. – Жизнь рыцаря в том, чтобы выполнять приказы. Я не могу не подчиниться. – Акколон склонил голову, пытаясь встретиться со мной взглядом, но я отказалась поднять глаза. Я могла думать лишь о том, что он не попросил меня вмешаться, хотя наверняка знал, что у меня есть шанс помешать его отправке.

– Морган, – сказал он на свой особый лад, хотя мое имя звучало теперь в его устах многозначительнее, было пронизано нежностью и настояно на наших общих тайнах. Я вздернула подбородок, вбирая в себя образ Акколона, лицо, которое всегда притягивало меня, пытаясь представить, что в последний раз вижу его изогнутую верхнюю губу, которая мне всегда так нравилась. Оруженосцев не несли с поля боя на носилках, как героев войны; если его потопчут лошади, или возьмут в плен, или он истечет кровью от удара меча, то просто растворится в безвестности. А я останусь в чистилище, которое создала сама, в плену укоренившегося и пустившего побеги в моем сердце чувства.

– Не тревожься, – сказал он, – я обещаю не погибнуть.

От уверенности в его голосе меня бросило в дрожь: эту старую ложь я уже слышала раньше. К моему ужасу, на глаза навернулись слезы, холодные, невольные, грозящие вот-вот пролиться.

– Мне надо идти. – Оттолкнув его руку от своего лица, я выбралась из коридора и устремилась прочь, стараясь подавить в себе слабость и невысказанное горе.

Большой зал был заполнен рыцарями, оруженосцами и другими воинами из расположенных поблизости полевых лагерей, воздух пульсировал накаленной мужской энергией. Люди сидели на скамьях, возбужденно переговаривались над отодвинутыми тарелками, из грязных, исцарапанных столешниц торчали ножи. Лающий смех и выкрики перекрывали слабые звуки лютней, доносящиеся с галереи менестрелей.

Я пробыла там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить матушке, что лягу пораньше, а потом смешалась с толпой и устремилась к главному входу. Проходя мимо оконной ниши, я услышала свое имя, произнесенное напряженным шепотом, обернулась и увидела наполовину скрытого тенью Акколона.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

– Жду тебя, – ответил он. – Мы не можем расстаться на такой ноте.

Я вздохнула.

– Ничего не поделаешь. Не твоя вина, что ты хорошо сражаешься и понадобился на войне. И не твоя вина, что я не могу вынести этой мысли, потому что... – я тряхнула головой, – просто не могу.

– Морган, пожалуйста.

Я вглядывалась в его лицо, такое опечаленное, полное тоски. Он совершенно не обращал внимания на окружавшую нас со всех сторон опасность. Оглянувшись через плечо, я подошла ближе, сунула пальцы в его ладонь, повела за собой, и мы незаметно выскользнули во двор замка.

Вечерний воздух бодрил, в нем чувствовалось приближение зимы. Бледно-красный серп Охотничьей Луны^[13] проложил путь сверкающему звездному шлейфу, вереницей ангелов разрезающему тьму. Мы с Акколоном перебегали от одного затененного участка к другому, пока не нашли безопасное место в длинной, увитой виноградом беседке посреди слабо освещенного участка с садиком и огородом.

– Пообещай мне еще раз, что не погибнешь, – сказала я. – Поклянись своей жизнью.

От этих слов на его губах появилась улыбка, которая нравилась мне больше всего, медленная, завораживающая.

– Клянусь, – сказал он. – Клянусь чем тебе угодно.

Нас окутывал запах увядших трав, холодный и какой-то смутно знакомый, он вызывал в воображении морозные дни и заснеженные ели, меховые плащи и послеполуденные полеты соколов в льдисто-голубом небе, а еще ревущий в очагах огонь, пряное вино и задернутый толстый полог, отделяющий долгими ночами кровать от окружающего мира. И вот теперь Акколон уедет куда-то от всего этого.

– У тебя есть теплые меха? – спросила я, внезапно озаботившись. – На севере не как тут, там четверть года снег и мерзлая земля. Как ты согреешься?

Он нежно улыбнулся и коснулся моей щеки.

– Буду думать о тебе, конечно же. Мысль об этом лице согреет меня, где бы я ни был.

– Дурачок, – пробормотала я, как всегда поддавшись чарам его озорного юмора. – Может, это наш последний шанс побыть наедине, а ты все зубоскалишь.

– Тогда скажите, госпожа моя, чего вы от меня хотите. Я желаю лишь одного – угодить вам.

– Ах, если бы только это было правдой. – Я улыбнулась, ожидая, когда он притянет меня к себе. Его чуткие руки гладили мне спину, путаясь в волосах. Он поцеловал меня, и я ощутила вкус медового вина на его губах, сладкого, неразбавленного.

Если бы я только могла остановить это мгновение, впитать сущность Акколона в свою, чтобы сейчас нам не пришлось расстаться и, быть может, никогда больше не встретиться, лишь потому что так решил ополчившийся против нас мир-разлучник.

– Ты должен вернуться, – проговорила я, вжимаясь лицом в его грудь.

– Я вернусь. Ради тебя. – Он приподнял мне подбородок и снова поцеловал меня. – Я люблю тебя, Морган, ты должна это знать.

Я уставилась на него. В порыве чувств он опередил меня, украв признание, которое я твердо намеревалась сделать. Но это было неважно; он сказал о том, что ощущала и я тоже, и все остальное не имело значения.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я. – Сильно, слишком сильно.

Я снова поцеловала его, прижалась теснее, почувствовала, как он еще крепче обнимает меня, и мы застыли, плоть к плоти, сокрушенные, задыхающиеся, в тепле, которого хватило бы, чтобы растопить морозы тысячи зим.

Я услышала эти звуки раньше Акколона; бряцающие, назойливые шаги больше чем одной пары ног. Я вскинула голову и прислушалась, стараясь понять, удаляются они или приближаются.

– Что такое? – спросил Акколон. Я поднесла палец к губам, потому что раздались голоса.

– Он сказал, во двор выскочила с каким-то парнем. Боже мой, они даже за ручки держались!

Это был мужской голос, грубый, с северным акцентом. Другой голос, чуть моложе, произнес:

– А что за парень?

– Он не разобрал, слишком много кубков опрокинул сегодня. Но клянется, что это была леди Морган, а в доме ее не видать. Сэр Ульфин послал людей обыскать помещения.

– Ну уж вреда от этого всяко никакого, – сказал второй. – Помнишь себя в этом возрасте?

– Никакого вреда?! Тебя что, мул в череп лягнул? Она принцесса, и если ее поцелует кто-нибудь кроме нянюшки...

– Но если кто-то все-таки это сделает?

– Сдается мне, это, скорее всего, скроют. Но парнишка в любом случае, считай, покойник.

Мы с Акколоном шарахнулись в разные стороны и замерли, едва дыша. Он дернул головой в сторону кухни.

– Надо идти. Vite^[14], туда.

– Туда нельзя, – прошипела я. – Они обыскивают все внутри. Если кто-то увидит нас хотя бы поблизости друг от друга...

Выхода не было, разве что...

Схватив Акколона за руку, я подтолкнула его к выходу из беседки и сказала:

– Иди. Тебя никто не ищет. А я дождусь, пока меня найдут.

Он воззрился на меня так, будто я сошла с ума.

– Я тебя не оставлю. Я люблю тебя, и мы пройдем через это вместе.

Его новое признание в любви опять поразило меня, как мягкий толчок в грудь. Я потянулась и провела кончиками пальцев по щеке Галла. Мы стояли, как будто нам не грозили никакие неприятности, не говоря уже о большой беде.

– Хотела бы я слышать, как ты это говоришь, каждый день, вечно.

Он подался ко мне.

– Если ты хочешь этого, mon coeur^[15], я так и сделаю.

За стеной садика снова послышались шаги.

– Они наверняка где-то близко, – сказал первый голос. – В этой чертовой тьме далеко от дома не уйдешь.

Я опустила руку.

– Акколон, ты должен уйти. Я буду все отрицать, но ты уходи.

– Я не хочу, чтобы ты что-то отрицала.

– Это единственный путь, – настаивала я. – Если ты правда меня любишь, то должен мне довериться.

– Хорошо, – согласился он наконец. – Но поклянись мне, Морган, если тебя попытаются наказать за то, что я сделал, ты скажешь...

– Не попытаются, обещаю. – Я запечатлела на губах Акколона последний, сладкий, невероятно рискованный поцелуй и толкнула его в сторону выхода. – Поспеши!

Бросив на меня последний знойный взгляд, он выскочил из обнесенного стеной огорода, как раз в тот момент, когда двое караульных вошли в его пределы через арку с противоположной стороны.

Тот, что постарше, отвесил мне поклон.

– Вот вы где, госпожа моя.

– В чем дело? – огрызнулась я. – Дама не может выйти подышать воздухом?

Второй караульный бродил между грядками с зеленью, заглядывал в беседку и нерешительно выяснял, действительно ли все эти тени вокруг нематериальны. В конце концов он подошел к своему напарнику и покачал головой. Тот, что постарше, опять посмотрел на меня.

– Ваш лорд-отец желает вас видеть, принцесса.

– Мой лорд-отец мертв, сэр.

Он смущенно поерзал.

– Имею в виду, король Утер, миледи. Он хочет, чтобы вас отвели к нему, если вы не против.

Я выиграла для Акколона столько времени, сколько сумела, и не могла больше ничего сделать.

– Очень хорошо, – проговорила я, собираясь с духом, – ведите меня к королю.

Глава 15

Отцовский Зал совета мало изменился за эти годы; мебель стояла на тех же местах, и над очагом по-прежнему висели двуручные мечи, хотя уже мало кто (а возможно, один только сэр Бретель) мог теперь назвать имена ирландских предков, которые ими владели. Конечно, наши герцогские гербы были сняты, а на их месте висел свирепый зверь Пендрагона, ярко и ужасно пылающий на чистом гербовом поле.

Утер восседал в золоченом кресле с высокой спинкой, матушка стояла справа от него, такая строгая, что ей пошло бы перебирать в пальцах четки. Они составляли странную пару: мрачные, монашеские выражения лиц контрастировали с богатыми мехами Утера и подбитыми горностаем парчовыми одеяниями матушки, которые вдобавок были густо расшиты драгоценными камнями у горла и на запястьях.

Караульные удалились, лязгая доспехами, предоставив меня моей судьбе. Я впилась глазами в Утера, гадая, закончится ли это противостояние так же, как предыдущее, кровью и выбитыми зубами. Утер ответил мне глумливым взглядом глаз цвета грязи с острыми, как булавочные кончики, зрачками. Раскаленная ненависть пробежала по позвоночнику, и я выпрямилась, даже не подумав поклониться. Утер медленно подался вперед.

– Моргана, я слышал, ты развлекалась где-то в огороде.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Его глаза сузились.

– Тебя видели во дворе замка с мужчиной из числа домочадцев, будто какую-нибудь кабацкую девку.

Матушка поморщилась, но от меня его слова просто отскочили.

– Тот, кто это сказал, ошибся. Они все пьяны, как псы на пивоварне.

– Может быть, – проговорил Утер. – Но я скорее поверю любому за моим столом, чем хоть одному твоему слову. Если ты так невинна, то что там делала?

– Вышла подышать воздухом, одна. Так меня и нашли ваши стражники.

Он оперся о подлокотники кресла и откинулся на спинку с низким смешком, который всегда пугал меня сильнее, чем ожидание насилия. Я посмотрела на матушку; она стояла в той же мученической позе, устремив взгляд во тьму за окном.

– Неважно, отрицаешь ты или нет, – лениво произнес Утер, – истина мне известна. На тебе всегда была дьявольская метка. Вполне естественно, что ты усвоила привычки шлюхи.

– Мой господин! – воскликнула матушка.

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Знаю, госпожа моя, это тяжело слышать, но сейчас тебе придется это сделать. Большинство прирожденных леди знают, как им избегать соблазна, ведь они предназначены для куда более святой миссии. Но не этот ваш последыш. Ее кровь запятнана грехом и требует очищения. Не так ли, Моргана?

– Мое имя – Морган, – ощерилась я.

– Тебя зовут так, как я скажу! – рявкнул Утер, с которого наконец слетела маска. – Хорошие манеры. Благородство души, набожность, целомудрие, послушание. – Перечисляя качества, он каждый раз загибал палец, и на его покрасневших висках бились жилки. – Эти свойства делают даму достойной приличного содержания, но у тебя нет ни одного из них. Я думал обратить тебя на путь истинный, отправляя прислуживать в церкви, но мне следовало бы знать, что этот негодный корнуолльский поп слишком мягок. Для такой ведьмы, как ты, нужны более строгие меры.

Я хотела резко ответить и жаждала продолжения спора. Но гнев Утера вдруг утих, остыл прямо у меня на глазах, и мне стало ясно, что эта битва была мною проиграна, еще когда я только вошла в дверь. Как, при всем своем уме, я не поняла этого сразу?

Ошеломленная, я пыталась вообразить, как меня накажут, едва осознавая, что Утер продолжает говорить.

– ...потому я отсылаю тебя в монастырь, – резюмировал он. – Возможно, святые сестры помогут тебе раскаяться. Видит Бог, понадобится много усилий, чтобы ты могла искупить свои грехи.

– Вы отсылаете меня? – ахнула я. – Вы не можете это сделать! Матушка, скажи ему!

Матушка сделала движение ко мне, но Утер рявкнул, останавливая ее:

– Твоя мать не заставит меня изменить решение, оно окончательное. И я не желаю больше слышать твой богопротивный голос. Стража! – Из-за дверей возникла все та же парочка. – Сопроводите принцессу в ее покои и поставьте перед ее дверьми постоянную охрану. Ты останешься там, Моргана, пока через три дня не уедешь.

Когда матушка пришла ко мне в опочивальню и присела рядом на кровать, я отказалась с ней разговаривать.

– Это к лучшему, Морган, – сказала она. – Ты будешь там в безопасности, подальше от...

Я вскинула на нее резкий взгляд. Мне хотелось, чтобы после всех этих лет она наконец произнесла вслух, что мне лучше не находиться рядом с Утером, мужчиной, за которого она вышла; и что все мы были бы избавлены от нынешней участи, если бы только она была сильнее, увереннее и смогла бы дать отпор.

Но слова замерли у нее на устах. Она склонила голову, вытирая одинокую слезу со своей все еще розовой щеки, и я на миг поразилась, как она умудряется оставаться такой красивой и молодой, постоянно пребывая в губительной тени своего мужа.

Ее рука опустилась на колено, блеснув синеньким – отцовское кольцо с сапфирами вновь вернулось к ней на палец. Я смягчилась и чуть не спросила, как она посмела надеть его, – ведь оно лежало припрятанным с того самого дня, когда Утер вторгся в Тинтагель со своим колдуном. Но все же я ничего не сказала – боль от воспоминаний об отце была слишком велика и не дала мне вымолвить ни единого слова.

– Я знаю, это твой дом, и здесь похоронен твой отец. Но его дух, его упорство, его способность любить – они в тебе, Морган. От меня ты унаследовала только нрав, но во всем остальном ты – это он. Куда бы ты ни отправилась, он будет с тобой.

Это было не то, что мне хотелось услышать, поэтому я отвернулась.

В конце концов я услышала ее вздох.

– Что ж, хотя бы помни, что я старалась.

Она поднялась и грациозно, как и подобает настоящей королеве, вышла из комнаты. Только тут я заметила, что на покрывале блестит золотом отцовское кольцо, которое оставила там матушка.

Я некоторое время разглядывала его, надев на большой палец, а потом встала, чтобы найти кусочек угля. Затем сморщилась, оторвала кусочек от пергаментной страницы «Ars Physica» и черными-пречерными буквами написала послание: два слова, которые могут спасти жизнь.

Я позвала Гвеннол, и в арочном проеме возникло ее круглое лицо, опухшее и заплаканное из-за моего скорого отъезда.

– Не могла бы ты кое-что для меня сделать? – спросила я. – Только потихоньку, и это дело непростое.

– Все что угодно, уточка моя, – сказала она и с удивленным взглядом взяла из моей протянутой руки ключи от ризницы отца Феликса.

– Это шахматы, – проговорила я после того, как объяснила, где их найти. – Записку сунь в коробку. А потом отнеси ее в казарму оруженосцев. Третья кровать справа. Положишь под подушку.

Проводить меня собралось все население замка. Я стояла во дворе замка под равнодушным октябрьским небом, холодный ветер швырял в мой капюшон изморось, а я прощалась с каждым, гадая, пришли ли они из добрых чувств ко мне или это очередная жестокая уловка Утера, затеянная, чтобы показать, как сильна его власть. Но к тому времени мне уже стало все равно.

Оруженосцы стояли где-то в центре, а он, Галл, был самым последним в их ряду. Бледный, как призрак, он выглядел так, словно готов вот-вот упасть на колени, охваченный чувством вины, и тем самым выдать нас обоих. Если бы не его любовь ко мне и не моя записка, которая всем посторонним показалась бы невинным советом относительно шахматной партии. Я знала, что он исполнит мою волю.

«Защищай шевалье», – говорилось в ней.

Со свинцом на сердце я наблюдала, как он взял мою руку и крепко прижался губами к тыльной стороне ладони, простояв так слишком долго, и в то же время слишком мало. Его проворные пальцы сунули что-то в мою сжавшуюся ладонь, он отступил с изящным поклоном и улыбкой, которая должна была навечно остаться со мной. С затаившейся в уголках печалью, она все же оставалась той самой, прежней милой улыбкой с забавно приподнятой губой, которая так влекла меня с самого начала. Если бы только я могла сказать ему, что ни о чем не жалею!

– Ваш шевалье, госпожа моя, – пробормотал Акколон, и я сразу поняла, что он мне дал. Уже потом, проделав дальний путь, я вытащу из перчатки черного шахматного рыцаря, и украшенная завитушками заглавная «А», которую вырезал на его основании Галл, будет в равной мере воодушевлять и ранить меня. Но сейчас, на дворе замка, я просто все еще боялась за своего оруженосца.

Рука маршала Утера опустилась на его плечо. Все замерло у меня внутри, но Акколон выдержал мой взгляд. Этот юноша, как всегда, оставался умным, бесстрашным, он знал, что за ним наблюдают, но все же не заметят ничего.

– Шевалье, как же! – фыркнул маршал. – Пока что ты еще не рыцарь, мальчик. Почисти-ка днем доспехи, это пойдет тебе на пользу.

И он отослал Акколона, хмурясь и бормоча:

– Настоящий галл, чтоб его: хочет получить шпоры и почести, а сам поля боя еще в глаза не видел...

И Акколон удалился, а меньше чем час спустя я уже выехала за ворота замка, и лишь кучка рыцарей Утера окружала меня в моем одиночестве. Теперь я была за пределами замка Тинтагель, он остался позади, погружаясь в бурные волны дающего жизнь серебристо-серого моря.

Глава 16

Нам пришлось скакать без остановок, и только через несколько часов после наступления темноты мы достигли стен монастыря. Капитан стражи Утера приказал остановиться перед остроконечной надвратной башней и застучал по толстым доскам ворот. Последнюю милю мы ехали под холодным косым дождем, и пламя факелов шипело и опадало, угрожая оставить нас в полной темноте.

В окне наверху появилось мягкое желтое свечение. Оттуда прокричали несколько вопросов, а потом ворота широко открылись, и я спешилась, увлекаемая в темную пасть арки.

– Вы опоздали, – сказал привратник, суровый старик в потрепанном ночном халате и уличных сапогах. – Из-за вас настоятельница до сих пор не ложилась.

В этой кромешной тьме меня могли завести куда угодно, но я молча следовала за стариком, пока в безветренной пустоте не блеснуло созвездие огней и мы не оказались в большом, поросшем травой дворе с подстриженными кустами. Я поняла, что звездное сияние испускали свечи, которые были подвешены высоко и светили в створчатые окна главной церкви аббатства.

– Сюда. – Привратник сделал жест в сторону маленькой двери, ведущей на темную лестницу, и, не добавив ни единого слова, пошаркал прочь. Поколебавшись, я обернулась и стала подниматься по винтовой лестнице.

– Вас ждали несколько часов назад.

Я едва успела войти, как монахиня – наверное, приоресса – напустилась на меня. Она стояла в центре чисто прибранной комнаты, ее суровое лицо выглядывало из крахмального серого с белым облачения. Бледно-голубые глазки сверкнули неодобрением, которое пронзило меня до мозга костей.

Я открыла было рот объяснить про темную дорогу, плохую погоду и расстояние, оказавшееся существенно больше, чем изначально предполагали люди Утера, но она движением руки велела мне молчать.

– Я и так достаточно просидела без сна. Идемте со мной.

Она повела меня длинным коридором мимо рядов одинаковых дверей, связка ключей гремела у нее на поясе, как у смотрителя подземной темницы. Тут было темно, как в склепе, и слышались лишь ее бодрые шаги да хлюпанье моих промокших сапог. Наконец приоресса остановилась у одной из низких дверок, мгновенно выбрала нужный ключ из сотни возможных и провернула его в замочной скважине.

– Спать будете тут. И не жгите слишком долго свечу. Нечего ее зря тратить.

Я взяла у нее свечку и шмыгнула в комнату. Это оказалась пустая маленькая келейка, где стояли грубо сколоченные стул и стол, узкая кровать с колючим шерстяным одеялом, и под ней ночной горшок. Простой деревянный крест висел в изголовье кровати возле темной щели окна. Тут пахло чистотой и рекой, будто келью вымыли холодной водой и суровостью.

– Ложитесь спать, – скомандовала приоресса. – Аббатиса вызовет вас в надлежащее время.

– Но как же мои вещи, моя ночная рубашка, сухие чулки? – Я подумала о плаще на беличьем меху в сундуке, который отправили в монастырь заранее. Он бы очень пригодился в этой комнате, где от дыхания шел пар.

– Придется обойтись, – отрезала она. – Время принадлежит Господу, а вы были непунктуальны. Не забудьте помолиться.

– Но...

Вместо ответа она захлопнула дверь, и ритмичный резкий стук ее туфель затих вдали. Я села на тонкий матрас, отчаянно дрожа. Еще этим утром я проснулась в Тинтагеле, в собственной кровати под стеганым покрывалом, а под окном в бухте ревело море. А сейчас я даже не знала, где нахожусь, потому что отказалась говорить с матушкой и не узнала название этого отдаленного монастыря.

Я подавила рыдание и посмотрела на дверь, плотно закрытую, но определенно не запертую. Во всяком случае, я хотя бы не пленница и при желании могу добежать до привратницкой, отодвинуть засов на воротах и уйти. Но куда я денусь? У меня нет ни денег, ни лошади... Лишь отцовский нож, чтобы защищаться, – острый, но бесполезный для одинокой женщины на дороге. Я, как всегда, была поймана в ловушку собственного тела и судьбы.

Я свернулась калачиком и поплотнее закуталась в до сих пор сырой плащ. В запястье ткнулось что-то жесткое. Я вытащила из перчатки фигурку черного рыцаря, и он вздыбился у меня на ладони, ожив в танцующем пламени.

Мне следовало бы сжечь его, этот символ боли и потери, или втоптать каблуками в землю, чтобы начать постепенно забывать о том, что было. Но вместо этого я крепко прижала его к груди и в запретном свете непотушенной свечи провалилась в глубокий тоскливый сон.

Аббатиса прислала за мной рано, выдернув из стылой болезненной дремоты. Мне принесли воды, и я сделала глоток прямо из носика кувшина, а все остальное потратила, чтобы вымыть лицо и шею.

Послушница привела меня к двери аббатисы, постучала и удалилась. Теплый голос незамедлительно пригласил войти, и я оказалась в просторной, уютной комнате, обставленной вполне обычно, если не считать внушительного письменного стола, занимавшего всю ее дальнюю часть. За ним стояла низенькая кругленькая женщина, ее веселое лицо в форме сердечка не имело ничего общего со строгой миной приорессы. Поверх серого одеяния на ней была роскошная накидка из синей с серебром парчи, подбитая мехом норки.

– Леди Морган! – она расцеловала меня в обе щеки, будто мы знали друг друга всю жизнь. – Рада наконец с вами познакомиться. Я столько слышала о вас за эти годы!

– Вы слышали обо мне? – переспросила я. – Но как, аббатиса...

– Леди Гонория, – подсказала она, – преподобная мать и настоятельница аббатства Святой Бригиды. Я давно знаю вашу матушку – она наша самая главная покровительница. Аббатство было бы совсем другим, если бы не ее благодеяния, ее и милорда герцога. Я очень горевала, услышав о его кончине.

– Спасибо. – Она упомянула моего настоящего отца, и мой голос дрогнул от нахлынувших чувств. – Я очень его любила.

– А он – вас, судя по словам вашей матушки, – сказала аббатиса. – Потому-то вы и оказались здесь, у нас. – Она указала в кресло напротив стола, а потом и сама уселась на свое место. Нечто черное с белым мелькнуло у меня перед глазами, и я с удивлением воззрилась на живую сороку, которая прыгала по насесту за спиной леди Гонории. – Тихо, Бенедикт, – мягко пожурила она птицу.

– Прошу прощения, аббатиса, – проговорила я, – но меня отослал сюда матушкин нынешний муж, Утер Пендрагон.

– Действительно, король Утер обрек вас на монастырскую жизнь, – ответила она, – но ко мне под крылышко вы попали исключительно заботами вашей матушки, по ее желанию и желанию вашего покойного отца.

– Что это за желания?

– Леди Игрейна хочет, чтобы вы получили образование, ласточка моя. Благодаря ее щедрости мы смогли основать хорошую школу для юных леди. Вера покойного герцога в цепкий ум его младшей дочери стала залогом того, что ваша матушка позаботилась, чтобы вы приехали сюда.

Я коснулась отцовского кольца, плотно сидевшего на большом пальце, и увидела мысленным взором матушку, которая стоит в моей опочивальне и обращается ко мне.

– Чему я буду учиться? – спросила я.

– Предполагается, что у вас уже есть определенный навык чтения и письма, поэтому начнете вы с Семи искусств вместе с иностранными языками, историей, ну и изучением природы: флоры, фауны и так далее. А потом уж посмотрим, что пойдет у вас лучше всего.

Мое сердце трепетало от каждого ее слова.

– Все это не слишком похоже на жизнь монахини.

– Конечно, будут и молитвы, – заверила она. – И ученицы должны участвовать в повседневной жизни аббатства. У нас есть сад, огород, ферма, собственная пивоварня, вам придется шить и заниматься хозяйственными делами. Но в основном вы будете проводить время за книгами. А затем, в двадцать один год, принесете монашеский обет, если решите у нас остаться. Как вам такое?

– Просто замечательно! – Я склонила голову, тяжело дыша. – Когда он меня отсылал, я даже вообразить не могла...

– Дитя. – Я подняла взгляд на ее доброе лицо. – Вы должны благодарить за это вашу мать, каждый день поминая ее в молитвах, и усердно выполнять свои обязанности. Пусть она гордится вами. Итак, на чем мы остановились? Ах да. – Аббатиса встала, подошла к двери, открыла ее и поманила кого-то.

Вошла высокая, невозмутимая с виду девушка в опрятной синей накидке, расшитой папоротниками – такие явно не носили ни монахини, ни прислуга. Казалось, она чуть постарше меня. Ее густые каштановые волосы были непокрыты и заплетены в похожую на рыбий хвост косу, спускавшуюся по спине. У нее были спокойные движения (в моем представлении, совершенно монашеские), однако золотисто-карие глаза глядели на меня с явно мирским озорным любопытством. Девушка сунула большие пальцы за пояс и поглядела на аббатису Гонорию с уверенностью, которая подошла бы куда более зрелому человеку. Мне она сразу понравилась.

– Леди Элис, это наша новая ученица и, надеюсь, ваша будущая компаньонка, – проговорила аббатиса. – Леди Морган, прежде Корнуолльская, а теперь принцесса Британии.

– Я не претендую, чтобы меня так звали, – быстро сказала я. – Я имею в виду, мне больше нравится просто «леди Морган».

Милое курносое лицо девушки расплылось в приятной улыбке.

– Приятно познакомиться, леди Морган. Я – Элис Граффидд из Лланкарфана. И тоже леди, ну, почти что. Как вы оказались в монастыре Святой Бригиды?

Голос у нее был низкий, певучий, по нему сразу можно было догадаться, откуда родом его обладательница. Услышав его теплый, живой тон, я обнаружила, что успокоилась и прониклась уверенностью, что смогу стать кем пожелаю, если научусь доверять и говорить правду.

Я внимательно посмотрела Элис из Лланкарфана прямо в глаза.

– Меня прислали сюда против воли, за плохое поведение. Но теперь я счастлива, что так вышло.

Смешок Элис был похож на трель флейты.

– Преподобная мать, она мне подходит.

– А это решать леди Морган, – повернулась ко мне аббатиса Гонория. – Как компаньонки в учении вы будете проводить много времени вместе и жить в одной комнате. У вас будут общие уроки и занятия. Элис умна и добра, но, как вы уже заметили, любит пошутить и порой грешит излишней прямотой. Сочтете ли вы ее подходящей компаньонкой?

Я посмотрела на проказливое, дружелюбное лицо Элис, на руки, которые теперь были свободно опущены вдоль тела, и заметила, что кончики ее пальцев перепачканы в чернилах.

– Уверена, мы с леди Элис поладим, – ответила я. – И даже очень хорошо.

Глава 17

Элис немедленно подхватила меня под руку и повела на экскурсию по главным достопримечательностям аббатства Святой Бригиды: показала мне церковь, трапезную, где монахини собираются для приемов пищи, лазарет и длинное, узкое крыло с кельями. Под конец она провела меня несколькими пустынными коридорами в покойный внутренний дворик перед главным зданием монастыря.

Он был со всех сторон огорожен, отчасти церковной стеной и трапезной, отчасти – Г-образным одноэтажным строением с многочисленными дверями и прямоугольными окнами. Тут располагался довольно большой, тщательно ухоженный сад, где, несмотря на подкрадывающиеся зимние холода, цвели разные кустарники. Мы миновали его, вышли в галерею, и Элис открыла одну из дверей, чтобы показать нашу комнату.

Она оказалась куда удобнее той, где я спала прошлой ночью: больше, лучше обставленная, с собственным очагом и письменным столом у окна. У задней стены, за расписными деревянными ширмами, по обе стороны арки с витражом располагались две приличные кровати. Мой дорожный сундук стоял возле левой.

Элис окинула взглядом и меня, и комнату:

– Здесь не совсем так, как ты привыкла, но...

– Здесь прекрасно. – Я провела ладонью по книжной подставке. – Сюда можно приносить книги?

– Конечно! Для дополнительных занятий.

Она распахнула ставни на окнах, и в комнату ворвался холодный воздух, неся запах розмарина и болотной мяты. Я вдохнула его полной грудью.

– Славно, правда? – спросила Элис. – А в теплую погоду пахнет еще лучше – розами, жимолостью, лавандой и всякими летними травками.

Она вышла из комнаты, и я последовала за ней, закрыв за собой дверь.

– Сад просто великолепный.

– Ну еще бы, – гордо сказала моя компаньонка. – Ухаживать за ним – моя главная обязанность, и мне это очень нравится. Если хочешь, можешь попроситься разделить ее со мной.

– Если это спасет меня от сшивания полотен, непременно попрошусь. – Я взглянула на смежное крыло нашего здания. Некоторые окна были приоткрыты, и из комнат пробивался свет свечей. – Сколько тут учениц?

– Только мы с тобой, – ответила Элис. – Моя предыдущая сестра-компаньонка приняла постриг и вступила в орден. Теперь она помогает в лазарете. Была еще одна девочка, но потом ее забрали домой и выдали замуж. – Она показала на приоткрытые ставни: – А там живут вдовы. Знатные дамы, которые решили провести остаток дней в уединении. Или которых отослали сюда по разным причинам.

– Интересно. Какие они из себя?

– Дружелюбные. Довольно мудрые, – сказала Элис. – Им известно все, что вообще можно знать о мужчинах, замужестве, материнстве и семейной жизни. Правда, не то чтобы от их знаний была какая-то польза. – Она взяла меня под руку, и мы двинулись обратно к главному зданию. – Сколько ты собираешься тут пробыть?

– Начнем с того, что я даже не собиралась сюда ехать.

– Ах да, «плохое поведение». Могу я спросить, в чем оно заключалось?

– В недостаточном благочестии, непослушании и нелюбви к верховному королю Британии, – ответила я. – А как насчет тебя? Ты тут по зову сердца?

– Можно сказать и так. Когда мне было четырнадцать, кузен моего отца – рыцарь, но весьма преклонных лет – вознамерился на мне жениться. У него почти не осталось зубов, а благородства и того меньше, и он уже успел похоронить трех жен. Просто поразительно, как быстро я поняла, что мне предопределено стать Христовой невестой.

Я хихикнула так громко, что получилось какое-то фырканье. Элис же подавила смешок, вежливо поклонившись монахиням, которые гуськом спешили к церкви, напоминая голубок. Когда они прошли, Элис провела меня через главный двор, и мы поднялись по лестнице из светлого камня к двери, расписанной оливковыми ветвями.

– И наконец... – моя компаньонка толчком открыла дверь в длинную комнату с высоким сводчатым потолком и рядом громадных арочных окон, освещенную свечами на круглых паникадилах размером с тележное колесо. На стенах висели гобелены, и повсюду были полки, на которых стояли всевозможные книги, пергаменты, кувшины, горшки, а еще – необычные предметы из металла и стекла, – наша классная комната.

Я ахнула.

– Невероятно!

Элис усмехнулась и показала на дверь в самом дальнем конце класса:

– Вот там – библиотека, в ней еще больше книг. Полдня мы учимся здесь, потом наступает время хозяйственных дел, а когда с ними покончено, мы можем заниматься самостоятельно. Вот почему работа в саду – хорошее послушание: уход за цветами и лекарственными растениями помогает мне в учебе.

– Лекарственные растения? – воскликнула я взволнованно. – А когда я буду их изучать?

– Не сразу. – Элис подошла к огромному очагу, подбросила в жар дров и помешала угли кочергой. – Ты начнешь с Семи искусств. Грамматика, риторика, логика...

– Арифметика, музыка, геометрия и астрономия, – подхватила я. – Я о них слышала и даже, возможно, немножко в них разбираюсь.

Моя компаньонка посмотрела на меня с некоторым удивлением.

– Аббатиса сказала мне, что тебя ничему не учили. Только немножко читать, писать и считать.

По привычке я мгновенно насторожилась – сказалась многолетняя привычка прикрывать отца Феликса.

– Официально – да. Но я получала знания тайно.

– И сколько ты училась?

– Семь лет.

– Боже мой! – вскрикнула она. – И никто не знал?

– Ни одна живая душа!

Собственная ложь застала меня врасплох, а воспоминания о той душе, что знала мой секрет, тупой болью отозвались в животе. Я на миг прикрыла глаза, стараясь не думать о Галле. Повернувшись к окну, я увидела, что двор пуст, а монахини благополучно достигли церкви.

– А как насчет молитв? Наверно, их очень много?

– Ученицы слишком заняты, чтобы посещать все службы. Мы ходим на утреннюю мессу и посещаем вечерню, но в остальном нам разрешено под свою ответственность молиться самим.

– Похоже, условия не слишком жесткие.

Элис пожала плечами.

– Это и так, и не так. Наша жизнь не такая строгая, как у настоящих сестер, но правила есть, и от нас ждут, чтобы мы их выполняли.

Я переместилась к длинному столу у очага. Его поверхность была усеяна пергаментами (и в рулонах, и развернутыми), чернильницами и разноцветными перьями для письма. Кто-то оставил набросок (углы пергамента прижимали пресс-папье в виде львиных голов), и я с удивлением увидела на нем точное с точки зрения анатомии и детальное изображение человеческого глаза, выполненное в черном цвете со штриховкой.

Незаметно подошла Элис.

– Отлично, правда? Это работа самой приорессы.

В памяти встала холодная, как лезвие, женщина, которая так бесцеремонно затолкала меня в ночную келью.

– Приоресса приходит сюда?

– Она иногда преподает здесь. А вообще она очень искусная целительница, хорошо разбирается в лекарствах и немного в хирургии. Она занимается со мной, потому что я интересуюсь лекарственными растениями.

Я аккуратно сняла пресс-папье и обнаружила под первым наброском еще несколько: тут была нижняя челюсть, обтянутая мышцами, множественные острые кости кисти руки, человеческое сердце, вначале в подробностях изображенное отдельно от тела, а потом внутри него, среди остальных органов.

– Я бы хотела изучать врачевание. Оно меня просто завораживает.

– Приоресса невероятно строга к тем, кого соглашается учить. – Отведя локтем мою руку, Элис снова развернула верхний пергамент точно на том же месте, где он был. – Я занималась полтора года, прежде чем она сочла меня готовой. Но у тебя будет много времени, чтобы себя проявить.

Я неопределенно кивнула, по-прежнему не отводя взгляда от четкого чернильного глаза, вспоминая при этом первое знакомство с приорессой и ее явное презрение к моему несовершенству. Если так пойдет, она и через сто лет не согласится меня учить. Вспышка решимости обуяла меня, горячая, отчаянная; неожиданно я уверилась, что времени у меня не много, и, если приоресса обладает навыками целительства, я должна немедленно перенять их.

– Леди Морган! – поманила Элис из передней части классной комнаты. – Брат Кервин наконец-то идет сюда. Он всегда мчит рысью, когда уже прозвонил колокол.

Я сдвинула одну из львиных голов так, что она оказалась явно не по центру, и зашагала прочь от стола, как раз когда в помещение коричневым вихрем влетел монах. Он был настолько взбудоражен, что даже не заметил нас.

– Брат Кервин, – окликнула Элис, и тот остановился. – Здесь ваша новая ученица.

– Конечно, леди Морган. – Он склонил голову с выбритой тонзурой. – Аббатиса Гонория сообщила, что ожидается ваше прибытие, и вот вы здесь. Несомненно, леди Элис показала вам классную комнату?

– Показала, – подтвердила та. – И леди Морган не терпится поскорее начать.

– Да, само собой, да. – Брат Кервин бросился к полке под окном, на которой царил беспорядок, и стал рыться в лежащих там манускриптах. – Прошу, садитесь. С чего начнем?

Мы заняли свои места за длинным центральным столом, спиной к горящему камину. Элис прижалась плечом к моему плечу и заговорщически зашептала:

– Брат Кервин довольно рассеян, когда речь идет о чем-то обыденном, но как никто сведущ в науках.

Я улыбнулась, и меня окутала теплая легкость, когда я оглядела комнату и подумала о том, что готовит мне будущее: многие часы чтения, открытий и усвоения знаний. Шаркая, подошел брат Кервин и с ласкающим ухо стуком положил на стол три громадных тома в кожаных переплетах. Пахнущая библиотекой пыль взвилась в спокойный воздух классной комнаты, кружась в свете свечей и зимнего дня, стального с белым.

– Астрономия, – провозгласил брат Кервин. У него было почти такое же произношение, как у Элис. – Леди Морган, что вам известно о небесах?

Глава 18

За две с лишним недели общения с братом Кервином я освоилась с его методом преподавания, ни разу не оказавшись в неловком положении. Пока Элис выполняла свои задания, я легко заучивала звездные карты и связь созвездий с датами рождения. Моя компаньонка периодически прерывалась, чтобы, подперев голову кулаком и озорно прищурясь, уставиться на меня своими янтарными глазами. Когда я замечала это, то начинала хихикать, беззвучно и безудержно. Брат Кервин иногда поднимал глаза и раздраженно бросал: «Милостивые государыни, я бы попросил», но от этого мы только расходились еще больше. Он никогда по-настоящему не бранил нас.

Я могла бы провести так вечность, наслаждаясь собственной сосредоточенностью и выполняя задания, которые казались мне по-детски простыми. Здесь, в безопасности аббатства, я поняла, что в моем распоряжении есть время, бесконечное время, и если огонь моего упорства горел уже не так ярко во время занятий чем-то простым, я не видела в этом особого вреда.

Но так не могло продолжаться долго, и через пятнадцать дней после того, как я впервые провела пальцами по выразительным наброскам приорессы, мне довелось во второй раз столкнуться с ней лицом к лицу. Мы с Элис вихрем влетели в классную комнату, подталкивая друг друга локтями и веселясь, но застыли на месте, увидев ее величественную фигуру в сером там, где обычно находился наш взъерошенный преподаватель-монах. Прямая, как копье, приоресса стояла в своем одеянии, накрахмаленном так сильно, что оно казалось сделанным из кварца. Пояс, на котором висели ключи, был искусно сплетен из серебряной проволоки.

Ходили слухи, что у приорессы нет имени; Элис утверждала, будто она отказалась от него, принимая постриг, и оно неизвестно даже аббатисе Гонории или вдовам (которые вообще-то в курсе всего и вся). Брат Кервин мягко укорил Элис за сплетни и заверил нас, что уж аббатиса-то знает имя приорессы, хоть и признал, что сам никогда его не слышал. Увидев в тот день приорессу, глаза которой наводили на мысли о первом морозе, я поняла, почему никто не дерзнул задать ей этот вопрос.

Элис с необычной почтительностью склонила голову:

– Госпожа приоресса.

– Леди Элис. – Приоресса уверенно кивнула ей и перевела взгляд на меня. – Леди Морган, я могу быть уверена, что теперь вы хорошо осведомлены о том, какие обычаи приняты у нас в аббатстве Святой Бригиды? Я имею в виду пунктуальность и все остальное.

– Да, госпожа приоресса, – сказала я, думая о брате Кервине и его небрежном отношении ко времени начала занятий.

– Хорошо. Займите свои места.

Мы пошли к столу, приоресса двигалась за нами по пятам.

– Очевидно, я здесь не для того, чтобы просвещать вас, леди Морган, – сказала она, показывая мне, где сесть. Нас с Элис разделяло несколько стульев. – Брат Кервин сообщил мне, что вам поручено составить список звезд, не так ли?

– Так, моя госпожа.

Она подняла косую бровь:

– Должно быть, он высокого мнения о вашем почерке. Хорошо, займитесь этим.

– Леди Морган очень интересуется целительством, – пропищала Элис. – Может быть, вы сочтете возможным позволить ей к нам присоединиться?

Меня ошеломила ее прямота, но приоресса лишь чуть качнула головой:

– Категорически нет. Она во всех отношениях не готова.

Двигаясь вдоль стола, приоресса остановилась у стопки своих рисунков и стала бесстрастно разглядывать верхний из них. Потом вдруг заметила львиную голову, которую я переставила две недели назад, аккуратно вернула ее на место и коснулась краев пергамента, чтобы убедиться, что все лежит ровно.

– Целительство – сложное искусство, – продолжила она. – Его невозможно просто изучить по книгам и сразу начать использовать. Это дело невероятно серьезное, и большинство тех, кто сюда приходит, вообще к нему не способны. А теперь, леди Элис, возьмем скелет. А вы, леди Морган, займитесь своей работой, – добавила она, даже не глянув в мою сторону.

Я склонилась над томом, из которого переписывала названия звезд, их положение в течение года и их влияние на судьбы людей. Наполнив чернильницу, я взяла свое любимое грачиное перо и достала прямоугольный лист пергамента.

– Неверно, леди Элис, – отрезала приоресса. – Двух недель было вполне достаточно, чтобы все это выучить.

Я навострила уши, не переставая работать пером. «Пегас, – писала я, – Орион, охотник, состоит из...»

Краешком глаза я увидела, как мучительно покраснела Элис. В ее провале явно была моя вина, ведь она провела эти две недели, водя меня по аббатству, как моя собственная Полярная звезда. Я сидела, безнадежно мечтая, чтобы термины, которые я так хорошо знала, перенеслись из моей головы в голову компаньонки.

«Scapula (лопатка), – написала моя рука, – humerus (плечевая кость), radius, ulna (локтевая и лучевая кость). Потом carpus, запястье». Восемь костей. Римляне назвали их так из-за формы предметов, которые эти кости напоминали сильнее всего. Со многими другими частями тела та же история. Язык труднопостигаем, но логичен и всегда может поведать больше, если хорошенько вслушаться, как сказал как-то отец Феликс.

Я подходила к концу списка костей запястья, когда до меня дошло, что я наделала: испортила пергамент – а это чуть ли не единственная провинность, вызывающая недовольство брата Кервина, – и теперь весь лист не имеет никакого смысла.

– Господни зубы! – Я отбросила перо, расплескав чернила, а потом испуганно прижала ладонь ко рту, но было уже слишком поздно.

– Прошу прощения? – Приоресса взвилась из-за плеча Элис, обогнула стол. – Говорить подобное не пристало леди и ученице школы аббатства Святой Бригиды. Что же вызвало такие слова, позвольте узнать?

Мои руки царапали пергамент, безуспешно пытаясь скрыть написанное.

– Ничего, госпожа. Я прошу прощения за богохульство. Просто я уколола пером палец, и...

– Ваша ложь, леди Морган, лишь добавит еще одну строчку в растущий список того, что вызывает у меня озабоченность. – Вырвав лист из-под моих неловких рук, она пробежала его глазами сверху донизу. – Что это?

Похоже, ответа, который я могла бы дать, не подвергая себя опасности, не существовало. Я пристыженно опустила голову; невыносимо было думать об изгнании из этого замечательного места, этой волшебной пещеры, полной знаний и возможностей.

– Леди Морган, – еще резче спросила приоресса, – откуда вам известны эти слова?

– Госпожа приоресса, я... я...

– Да прекрати мямлить, несносная девчонка!

Ее презрительный тон словно пронзил меня насквозь, и я вздернула подбородок, вспыхнув от раздражения, и ехидно парировала:

– В книжке вычитала. К сведению моей госпожи, я знаю все до единой кости скелета.

Приоресса отшатнулась, положила пергамент на стол и уставилась на меня взглядом василиска. По всей вероятности, она сопоставляла в уме щедрость моей матери с возможностью отослать меня обратно домой или гадала, как лучше разоблачить мою сущность перед аббатисой Гонорией. Я стиснула зубы, чтобы не ускорить свой конец.

– Вы читаете по-латыни? – вдруг спросила она.

– Д-да, – заикаясь, выдавила я. – Я много знаю из латыни, и другие языки тоже знаю. Меня учил отцовский священник, отец Феликс из Нанта.

– Я о нем слышала. Весьма уважаемый и ученый святой муж. А что за другие языки?

Список, который я выпалила, удивил меня саму не меньше, чем ее, особенно когда я стала подробно расписывать на латыни предметы, которые изучала. Лишь тогда я в полной мере оценила всесторонние знания, которые вложил в мою голову за семь лет отец Феликс.

– Древнегреческий я знаю плохо, – посетовала я. – И валлийский тоже хуже, чем хотелось бы.

Элис достаточно пришла в себя, чтобы улыбнуться мне понимающий улыбкой, ведь с самого нашего знакомства я приставала к ней, выпытывая все новые слова ее родного языка.

– Понятно. – Лицо приорессы оставалось бесстрастным, но утратило часть суровости, став просто холодным, а не холодным как лед. Она ткнула пальцем в список, озаглавленный «scapula»: – А это?

Я едва заметно пожала плечами:

– Я не знала точно, интересуют ли вас сейчас ключичные кости.

Губы у нее скривились, но не знаю, собралась она зарычать или улыбнуться. В любом случае это было лучше, чем ее обычная жуткая бесстрастность.

– Ваш священник учил вас анатомии?

– Нет, госпожа. Я нашла в королевской библиотеке книгу о болезнях и их лечении. – Признаваться в похищении «Ars Physica», лежащей сейчас в недрах моего сундука, я не собиралась. – Я изучала ее, постаралась запомнить наизусть, практиковалась...

– Практиковались? Как?

– Наблюдала за лекарями. И как-то раз откачала утопленника. Выдавливала из него воду, пока он опять не начал дышать. Прочитала, что это делается именно так.

Я опустила глаза к сложенным на коленях рукам с крепко переплетенными пальцами. Точно так же я сплетала свои пальцы с пальцами Галла, когда мы оставались наедине, и его руки мягко касались моего лица или запутывались у меня в волосах.

Приоресса кивнула, меряя шагами короткое расстояние до очага и обратно. Элис перебросила косу через плечо и взволнованно жевала ее кончик.

– Значит, вас интересует анатомия и врачевание телесных недугов? – спросила приоресса.

– Очень. – И, собрав остатки храбрости, я добавила: – Я уже сказала, что могу назвать вам все кости скелета и все внутренние органы человека, вплоть до камер сердца. Если вы возьметесь меня учить, я быстро усвою все остальное.

Она вцепилась в спинку стула Элис, глядя на меня булавочно-острыми, яркими глазами.

– Ко мне в ученики не напрашиваются, леди Морган, я их выбираю сама. Все они без исключения были старше вас и провели в классной комнате куда больше часов. Ваши знания не делают вас похожей на этих людей.

Я кивнула, признавая поражение; Элис предупреждала меня, но я все же не послушалась ее, не совладала с задетой гордостью, и вот теперь моя недавно обретенная счастливая жизнь оказалась под угрозой. Оставалось лишь молиться, чтобы мои знания позволили мне хотя бы не вылететь из монастыря.

Приоресса снова опустила глаза на пергамент.

– Я поговорю с аббатисой.

– Пожалуйста, госпожа приоресса, – взмолилась я. – Я буду делать любую работу, какую только захотите, только позвольте мне остаться.

– Остаться? – она фыркнула. – Для начала поумерьте пафос, леди Морган. Вас никто не выгоняет. И не стоит особенно надеяться, что я снизойду до того, чтобы вас учить. Но мы с аббатисой обсудим ваше будущее.

Я таращилась на нее, пытаясь понять, выиграла что-то или проиграла. Похоже, не произошло ни того ни другого. Приоресса снова повернулась к Элис.

– Найдите список костей и выучите его. Времени у вас до завтра. – Не глядя, она быстро ткнула пальцем в стол передо мной. – Займитесь тем, что велел вам брат Кервин, леди Морган. Уж постарайтесь в этот раз все сделать правильно. И не рассчитывайте на чудеса.

Я действительно на них не рассчитывала, за мной такого никогда не водилось, но через два дня приоресса вошла в класс, указала мне на место рядом с Элис и стала знакомить нас обеих с тем, как человеческое сердце разносит по телу кровь.

Глава 19

Особенно часто я тосковала по нему, когда шел дождь. Глядя на холодные зимние потоки, бурные ливни весны и грозы в конце лета, я думала об Акколоне, улыбающемся мне над шахматной доской на полу в часовне или прижимающем меня к себе в нашей просоленной приморской пещере, и о двух свирепых бурях, которые свели нас вместе, приведя в действие жернова моей судьбы.

Что же с ним теперь, гадала я, отмечая его восемнадцатилетие в Михайлов день, незадолго до годовщины моего изгнания из Тинтагеля. Посвящен ли он в рыцари? Удостоился ли этой чести прямо на совершеннолетие, как предсказывал сэр Бретель? И сдержал ли свое слово его ненадежный отец, прислал ли он доспехи и двух лошадей, как обещал? Вернулся ли мой Галл на родину, чтобы обменять на золото свои меч и копье?

Конечно, он мог погибнуть – отправиться на войну с Утером и не вернуться с нее. Но я не могла отделаться от ощущения, что он жив. Я была уверена, что, если бы он погиб, то почувствовала бы это всем своим нутром.

Поэтому я думала о нем как о живом: черты его лица возникали перед глазами, когда я расчесывала волосы, молча ела в трапезной или преклоняла колена у алтаря в беззвучной сокровенной молитве; его изогнутая линия губ; чуть язвительная улыбка в косом взгляде; свободная, уверенная грация, с которой он двигается; то, как он произносит мое имя – Морр-ган, низко и ласково, музыкально.

Ночами я вновь переживала наше единение, лежа без сна, вспоминала каждый взгляд, каждое слово, каждый поцелуй. Все вокруг спало, а я в своей постели вынимала рыцаря из черного дерева, для которого прорезала дыру в матрасе, и, вспоминая, крепко сжимала его в кулаке, пока на ладони не появлялась глубокая отметина.

Я гадала, страдает ли он так же, как я. Томится ли ночами без сна, думая о том времени, которое мы провели вместе, о будущем, которое могло бы у нас быть, смотрит ли на шахматы, где не хватает одной фигуры, вспоминая, как вырезал на ней первую букву своего имени – как знак того, что я сохраню его в сердце? Или все это исчезло, забыто, засунуто в сундук вместе с шахматами и оставлено в прошлом?

Возможно, он нашел других спутников жизни: рыцарей в далеких замках; прекрасных дев, благосклонных к нему, которые флиртуют, танцуют и с улыбкой смотрят на его красивые пальцы, пока в них порхает неизменная золотая монета. Наверняка сейчас, спустя сотни дней, он и думать забыл обо мне, попавшей в немилость и лишенной надежды девчонке, которая в своем одиночестве и томлении не может перестать его вспоминать и каждую ночь засыпает с крепко зажатой в кулаке шахматной фигурой.

Но порой я говорила себе, что он все-таки думает обо мне, должен думать, потому что так было всегда. Что он тоже ничего не забыл.

К тому времени, когда мне самой исполнилось восемнадцать, я едва ли осознавала, что провела уже два с половиной года в этом счастливом заключении. Во всяком случае, так было днем. Мои ночи до сих пор были долгими, их наполняли странные тени, но от рассвета до заката между учебой, молитвами и работой в саду с Элис или помощью аббатисе Гонории с амбарными книгами у меня едва ли находилась минутка поразмыслить над течением своей жизни. Все свободные часы я проводила в библиотеке, пользуясь ее богатствами – томами по целительству древнегреческих ученых и пустынников Востока, углублялась в мифы и историю всех мест и всех времен, впитывала в себя иностранные языки, сколько душа пожелает.

Основную часть учебного времени мы проводили с приорессой. Она неустанно школила нас, заставляя заучивать бесконечные анатомические определения, списки лекарственных растений с описанием их воздействия, способы изготовления и применения сотен порошков, припарок и настоек. Я могла бы с закрытыми глазами безошибочно точно нарисовать человеческое сердце, назвать почти любую хворь и описать ее проявления, а также рассказать о методах ее врачевания, едва ли совершив при этом хоть одну ошибку.

Под неусыпным оком приорессы мы стояли с иглами в руках, накладывая швы на разрезы, сделанные в боках свиньи, прежде чем вскрыть ее и исследовать внутренние органы.

– Так можно лучше всего изучить тело, подобное человеческому, – сказала она нам, – не совершив смертного греха.

С недавних пор нам с Элис также было поручено готовить целебные мази, которые помогают при не очень опасных болезнях.

Меня радовало, что я смогла удостоиться определенного доверия приорессы, но, в отличие от Элис, была не до конца удовлетворена. По моему мнению, мы не слишком преуспели в настоящем целительстве.

– Что мне с Луны, которая прибывает в Овне, если меня даже на вытянутую руку не подпускают к чьей-нибудь голове, чтобы ее исследовать? – жаловалась я своей неизменно терпеливой компаньонке. Стоял яркий денек начала осени, мы ждали появления приорессы на, наверное, уже сотом уроке, посвященном определению свойств характера по астрологическим картам. – Я хочу осматривать больных, ставить диагнозы, лечить.

Элис усмехнулась, наполняя две чернильницы и доставая из кожаной папки наши пергаменты.

– Если тебе так неймется, скажи ей об этом. Смотри, вот она идет.

Подняв глаза, я увидела в дверях нашу грозную наставницу с большим манускриптом в золотом переплете под мышкой. Ее неодобрительный взгляд скользнул по столу брата Кервина, заваленному пергаментами и инструментами для создания иллюстраций к рукописям. Хотя она ни разу еще не выразила неудовольствия оттого, что вынуждена вести урок в таком беспорядке.

– Не посмею, – прошептала я.

– Почему? Она же не кусается, – улыбнулась Элис.

– А я очень сильно подозреваю, что может.

– Опять шепчетесь, леди? – сказала приоресса. – Что вас так забавляет? Молю, поделитесь.

– На самом деле, госпожа приоресса, мы обсуждали нашу учебу, то, как она до сих пор шла. – Голос Элис был чистым и уверенным, как птичья трель по весне. – Леди Морган так предана целительству, что ей не терпится узнать, когда же мы перейдем к более конкретным, практическим методам исцеления. – Она отодвинулась подальше от меня, потому что я пыталась ее лягнуть, и лицо ее при этом оставалось неимоверно серьезным.

– Прошу прощения, госпожа приоресса, – быстро проговорила я. – Я не спрашиваю...

Приоресса подняла глаза, прищурившись, как пантера.

– Не извиняйтесь, леди Морган. Ваши манеры оставляют желать лучшего, но у меня ни разу не было претензий к вашему прилежанию. Никогда не просите прощения за то, что стремитесь к мудрости, или за то, что отличаетесь от остальных. Так уж вышло, что сегодня Господь вам улыбается.

Она осторожно положила золотую книгу на стол, поморщившись, подняла левую руку и прижала ее к груди, открыв нашему взору несколько припухших темных синяков под узким серым манжетом. Элис ахнула:

– Госпожа приоресса, что с вашим запястьем?

Приоресса закатила глаза.

– Нет причин для тревог, леди Элис, – сказала она ядовито. – Я просто поскользнулась на чем-то жирном и неуклюже упала. А теперь могу я спокойно начать урок? Для нашей темы необходима сосредоточенность, не всем моим ученикам удалось освоить это искусство. Многие из них оказались неспособны.

– Мы способны! – выпалила я, не сумев сдержаться.

Наша преподавательница положила ладонь на обложку с золотым тиснением, одарила нас еще одним кристально чистым взглядом и раскрыла книгу.

– Очень хорошо. Итак – молитвы, святые и наложение рук.

Я чуть подтолкнула локтем Элис, мы обе выпрямились и приготовились слушать.

– Здесь сердце встречается с разумом, – начала приоресса. – Следует отдавать себе отчет в том, сколь ничтожны наши знания в сравнении с Божьей любовью, и преклониться перед высшими силами. В первую очередь мы – поверенные Господа, смиренные посредники, связующее звено между всемогущей благодатью и человеком, которого собираемся исцелить.

Мне в голову закралась тень сомнения. Учиться много лет, оттачивать ум – и вдруг отказаться от всех своих познаний, став всего лишь инструментом? Такое вовсе меня не привлекало. Но ведь во всем этом наверняка должно быть нечто большее. Вероятно, подобный подход дает огромное могущество, которое к тому же проще контролировать?

– Вам предстоит изучить еще многое, – продолжала приоресса, – но, учитывая, как вы рветесь попрактиковаться, я покажу, как лечить наложением рук. Леди Элис, начнем с вас.

Моя подруга поднялась и, обойдя стол, приблизилась к приорессе. Та показала ей на один из разделов в рукописной книге.

– Это молитвенное обращение к святому Косме, где мы взываем к чудотворцу об исцелении от недуга его благодатью. Со временем вы выучите каждую такую молитву наизусть и освоите самые действенные техники сосредоточения при наложении рук. Но пока что я покажу вам самые азы. – Она закатала правый рукав на три аккуратных оборота и протянула обнажившуюся руку Элис. – Коснитесь ладонями моей кожи, но не нажимайте.

Элис неуверенно положила на запястье приорессы сперва одну ладонь, потом другую.

– Выберите положение рук и не меняйте его, – продолжала наставлять приоресса. – При произнесении молитвы следует стоять смирно, тогда святому будет легче явить свою милость. А теперь начинайте читать и постарайтесь быть как можно сосредоточеннее.

Элис глубоко вздохнула, опустила взгляд на страницу и забормотала себе под нос.

– Четче! – скомандовала приоресса. – Лишь самые одаренные и опытные способны возносить моления в уме, новички же должны произносить слова громко и внятно.

– Святой мученик и чудотворец Косма, – возвысила голос Элис, – покровитель врачевателей, дарователь исцеления и бессребреник, избавь эту добрую женщину от ее недуга. Излечи ее рану и сделай ее вновь невредимой милостью своею и благодатью во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Хорошо, – сказала приоресса. – При этом вы должны почувствовать, как под вашими руками медленно собирается тепло и через вас изливается божественная сила. Наша задача – сосредоточиться и поддерживать связь между пациентом и святой благодатью. Но это придет куда позже, после долгой учебы. – Она поманила меня. – Леди Морган, подойдите.

Я тоже обошла стол. Приоресса проделала те же манипуляции с левым рукавом, оголив покрытое синяками запястье, и протянула мне руку. Я возложила на нее ладони, в точности как Элис, легко, но уверенно коснувшись холодной кожи, а потом глубоко вздохнула, готовясь читать молитвенное прошение.

Но не успела я вознести святому Косме свои скромные хвалы, как внезапно теплая волна сбежала вниз по рукам к ладоням, и чудесный внутренний свет вспыхнул там, где я касалась запястья приорессы. Испугавшись, я отдернула руки и отскочила, наткнувшись на стоящий за спиной стол.

– Леди Морган, – принялась бранить меня приоресса, – если вы не можете серьезно отнестись... – она замолкла на полуслове и ошеломленно подняла руку к глазам. – Но как...

Мое сердце все еще неслось вскачь, в теле царило ощущение мягкого тепла вроде того, которое бывает, когда погружаешься в теплую ванну или делаешь первый глоток хорошего вина. Все слова куда-то подевались, и я потрясенно молчала.

– Госпожа приоресса, ваше запястье! – опять воскликнула Элис, но на этот раз уже по совершенно иной причине. Багрово-черные синяки поразительным образом выцвели и стали бледно-желтыми.

Мне еще не доводилось видеть приорессу в таком состоянии – похоже, она тоже утратила дар речи и лишь смотрела на свое запястье застывшим взглядом, а на ошарашенном лице появилась странная улыбка. Видимо, аханье Элис привело нашу наставницу в чувство, и она снова протянула мне левую руку.

– Еще раз, – велела она.

Я подчинилась, но на этот раз плотнее обхватила пальцами запястье, сама не знаю почему. Моя ладонь опять стала нагреваться. Я постаралась вызвать в памяти только что испытанное ощущение – короткий и удивительный всплеск тепла и света. Я сосредоточилась на синяках и почувствовала под пальцами сопротивление – упрямое кольцо осязаемой боли, упругой, но прочной, как кожаный доспех. Но я не дрогнула, потому что каким-то образом знала: она мне поддастся.

Долго ждать не пришлось, хотя на этот раз вспышки не было. Горячий поток света побежал вместе с кровью по моим жилам, разрастаясь и усиливаясь. Что-то под ладонями у меня как будто расступилось, и этот поток легко, без усилий проник в синяк, растворив его.

Мгновение – и я разжала пальцы, моргая, разглядывая ставшую безупречной кожу приорессы. Внутри себя я была переполнена тихой эйфорией, но при этом вдруг поняла, что совершенно не удивлена своим успехом.

– Синяк... пропал. – Элис повернулась и в изумлении уставилась на меня. – Это чудо!

Стараясь не потерять остатки былой властной уверенности, приоресса расправила плечи и сделала пару шагов назад.

– Вовсе не чудо! – сказала она отрывисто. – Такое заявление граничит с богохульством. – Приоресса схватила себя за запястье и посмотрела на меня настороженно блестящими глазами. – Однако сегодня святые явно слушают нас с особой чуткостью, леди Морган. Вы едва успели помыслить о них, как они уже бросились вам на помощь.

– Это странно, госпожа, – проговорила я, – но вроде бы я совсем не думала о святых.

– Конечно, думали, – буркнула она.

– Нет, я... – Мне хотелось сказать, что случившееся было естественным, шедшим изнутри и я сделала все сама, но меня остановило ставшее вдруг пепельным предостерегающее лицо приорессы.

– Берегитесь, леди Морган, – дрогнувшим голосом произнесла она. – Другие, не божественные силы в лучшем случае разрушительны. А в худшем... Без Господней помощи это может быть лишь пособничеством Зверя. Неужели ты, девочка, претендуешь на власть над темными силами? Некромантия есть грех, как ее ни назови!

– Нет, госпожа, нет! – Я испугалась, хотя вряд ли я слышала раньше само слово «некромантия», разве что в детстве, в сказках, которые мне рассказывала Гвеннол, да в туманных слухах о колдуне Мерлине, распространение которых не приветствовалось. – Я просто сделала, как вы велели, но...

– Этого вполне достаточно, – холодно оборвала приоресса. – Я уверена, вам известно, что интерес ко всему богопротивному влечет за собой немедленное изгнание из аббатства Святой Бригиды.

Она резко развернулась, подхватив золотую книгу.

– Вы перевозбудились, и, возможно, мне самой следовало хорошенько подумать, прежде чем давать вам такой урок. Не забудьте сегодня горячо возблагодарить святого Косму и все ближайшие недели поминать его в молитвах за явленное нам нынче благоволение.

Приоресса двинулась прочь, но остановилась в дверях и добавила суровым тоном, который вновь к ней вернулся:

– Послушайте меня, юная леди. Если я решу продолжить обучать вас этому искусству, то должна быть уверена в вашей преданности и послушании. Вы досконально изучите жития святых и то, как они страдали во имя Господа, пока эти знания не будут высечены у вас в памяти подобно каменным скрижалям. Все должно происходить под моим контролем. Всякие самостоятельные штудии и тренировки запрещены, равно как и обсуждение этих вопросов между собой. Иначе занятия немедленно прекратятся. Вам ясно?

– Да, госпожа приоресса, – пробормотали мы, и она, бросив последний суровый взгляд, вышла из класса.

– Что, во имя небес, это было? – воскликнула Элис. – Никогда не видела ее такой взбудораженной. А ты заставила синяк исчезнуть! Как тебе удалось? Можешь сделать это снова?

Я припомнила первую неожиданную золотую вспышку и вторую попытку, более длительную, когда я собрала и удержала жар и силу в кончиках пальцев, а потом по собственной воле пустила их в дело. Как же быстро я научилась это контролировать!

– Если честно, не знаю, – сказала я, но твердо решила, что должна найти ответ на этот вопрос.

Глава 20

Приоресса больше не упоминала о случившемся – она лишь давала нам с Элис читать длиннющие тексты с житиями святых да завуалированно напоминала о том, что обсуждать все это за стенами классной комнаты запрещено.

Однако нам не удавалось обуздать собственное любопытство, и вскоре мы решили, что я должна попытаться повторить свой опыт. Я несколько раз проделала это с определенным успехом, успокаивая тупые боли во время наших месячных очищений или смягчая ожоги от свечей. А однажды зашла так далеко, что заставила вновь стать розовым почерневший ноготь Элис, который она прищемила ящиком комода.

Тем не менее я вскоре обнаружила, что у моих способностей есть ограничения: ноготь Элис все равно отвалился, а ее травяные мази лечили ожоги зачастую куда лучше. Но я все равно трепетала, когда находила кончиками пальцев источник боли и чувствовала, как та отступает под действием света, который изливался из меня чудесным исцеляющим потоком. В результате тренировок мой странный талант развился, но понять его, изучить его природу мне так и не удавалось: несмотря на все старания, мы не смогли найти ни единой книги, где упоминалось бы лечение наложением рук, а золотой манускрипт приорессы был нам недоступен.

С приходом Адвента приорессу поглотили церковные обязанности, но она все равно незримо витала над нашими головами, и мы с Элис должны были отправляться в библиотеку сразу после того, как покончим с дневными хлопотами по хозяйству. Мы не привыкли к такому большому количеству времени, предназначенному для самостоятельного чтения, и к началу третьей недели рождественского поста у меня появилось ощущение, будто я изучила все книжные полки вдоль и поперек, хоть они и были заставлены весьма плотно.

– Ты просто не могла прочесть все, – заявила Элис, пока я тащила мимо нее шаткую стремянку. – Ты читаешь быстро, но не настолько же!

– Вот именно что настолько. – Я выглянула из-за лесенки. Элис примостилась у огня с пером в руках и записывала что-то про семенные коробочки растений. – Что ты порекомендуешь мне прочесть, о премудрая?

Она никак не отреагировала, и потому я вновь принялась прохаживаться вдоль высящихся как скалы стеллажей, пока не наткнулась на собрание исторических трудов, речей и политических трактатов – то были сухие тексты, я ознакомилась с ними, изучая риторику, и с тех пор не просматривала. Уже было собравшись перечитать «Энеиду» Вергилия, я вдруг заметила, что два тома выступают за край полки.

– Право, неужели так сложно аккуратно ставить вещи на свои места? – в точности как Элейн, цокнула я языком. Отставив свечу, я постаралась задвинуть книги, но у меня не получилось. Я раздраженно вытащила их и поднесла свечу к щели, посмотреть, в чем проблема. Вдоль стены обнаружился стоявший боком еще один том. До него было не дотянуться, поэтому я подтащила стремянку и поднялась на несколько ступенек.

– Морган, что ты делаешь? – окликнула Элис.

Я извлекла свою находку и неловко спустилась вместе с ней на пол.

– Просто книгу отодвинула, чтобы не мешалась.

Положив свою ношу, я сообразила, что это явно непростая книга. Я никогда не видела таких переплетов – угольно-черную обложку украшал богатый орнамент в виде покрытых шипами лоз, обвивавших блестящий кристалл оникса. Уголки были отделаны металлическими накладками, усыпанными рубинами разных размеров, что кроваво сверкали в свете свечи. Но самое главное – на переплете необъяснимым образом отсутствовала пыль.

Мне и раньше попадались украшенные драгоценностями манускрипты – к примеру, наша семейная Библия в Тинтагеле, – но такие, размером с приставной столик и почти живые на вид, пульсирующие силой, которая одновременно казалась жуткой и притягивала, до сих пор не встречались. Чтобы пощекотать себе нервы, я провела ладонью по обложке.

Элис подошла и опустилась рядом со мной на колени. Увидев книгу, она отпрянула, как от змеи.

– Что это?

– Точно не знаю. – Я раскрыла книгу на первой странице и пробежала пальцами по обрезу. Он тоже был черным, выкрашенным чернилами, чтобы книга была незаметна, откуда ни посмотри. – Названия нет, про нее вообще ничего не известно.

Я осторожно пролистала страницы. Толстый хороший пергамент, кремовый, гладкий, покрывали размашистые черные письмена. Почерк везде оставался одним и тем же, но это явно не была традиционная работа монаха или писца. Я не увидела ни разлиновки, благодаря которой строчки остаются ровными, ни цветных буквиц в начале разделов, ни красочных иллюстраций. Вместо этого латинские слова плясали по страницам как хотели, то бочком, то сверху вниз, по диагонали, иногда описывая дуги и круги вокруг черных чернильных рисунков. Изображения были очень искусными, а язык куда сложнее, чем в тех книгах, что нам доводилось читать раньше.

– Это что... заклинания? – Элис наклонилась вперед, загородив книгу.

Я передвинулась и продолжила переворачивать страницу за страницей, разглядывая миниатюры, пока не добралась до анатомически верного изображения мужчины в полный рост с каким-то описанием внизу.

– «Чтобы изгнать... болезни, переносимые кровью, и исхитить... жизнь с грани смерти», – перевела я вслух. – Похоже на какое-то исцеляющее заклинание, но ничего общего с нашими молитвенными прошениями. «Возьми листья с куста белладонны и два пера из хвоста совершенно черного ворона. Сожги это, как только падут сумерки, и трижды скажи следующее...»

– Ради бога, прекрати это. – Элис опустила ладони поверх текста, не давая мне читать дальше, забрала книгу и принялась с растущим тревожным возбуждением перелистывать страницы. – Как заговорить огонь, как довести возлюбленного до безудержного вожделения, как свести с ума врагов. Как управлять ветром! Как вызвать бесплодие у женщины! – Она захлопнула книгу и в ужасе уставилась на меня. – Морган, это колдовство, которое используют только про́клятые. Как подобная книга вообще тут оказалась...

– Тем не менее все это очень интересно. – Я взяла книгу с ее колен и снова раскрыла. – Вот глянь, заклинания, исцеляющие болезни, которые мы даже не мечтаем лечить. Только подумай, что мы сможем делать, если научимся правильно произносить все слова!

– Ты обезумела? – воскликнула Элис. – Необходимо держаться от этой книги как можно дальше.

– Не понимаю почему. Теоретически это ничем не отличается от того, что мы изучаем, – от молитвенных прошений, наложения рук, сбора трав для приготовления настоек и снадобий, – просто более мощное и более сложное в исполнении.

– Конечно же, отличается! Мы работаем в пределах дозволенного природой, под Божьим оком. А это... – она настойчиво ткнула пальцем в книгу, – противоестественно, грешно и взывает к силам, с которыми нельзя иметь дело. К демоническим силам.

– По-моему, как раз говорить такое и есть безумие, – фыркнула я. – Просто суеверные разговоры и страхи.

– Потому что этого нужно бояться. Мы не можем понять такие вещи и потому не должны с ними связываться.

– Как раз из-за непонимания и нужно с ними разобраться. Ведь никакие знания не могут быть ужасными по своей сути, согласна?

Со вздохом сожаления Элис схватила огромный том, поднялась на стремянку и засунула его на прежнее место. Я наблюдала за этим не возражая, но в моей душе при этом царил разлад – она разрывалась между тем, чтобы согласиться с обоснованными опасениями подруги и собственным неукротимым желанием.

– Послушай, Морган, – сказала Элис, – у нас с тобой не хватает знаний, чтобы идти на риск и вникать в такие вещи. Вдруг приоресса узнает? Вспомни, как она повела себя, когда ты исцелила ее запястье. – Моя компаньонка взяла меня под руку и повлекла прочь от полки. – Я знаю, как ты предана учебе, но ведь мы еще, считай, в яслях сидим, а правила придуманы не зря. Ты же здесь счастлива, правда? И перед нами еще целый океан новых знаний. Зачем рисковать всем, что у тебя есть, ради шепота в темноте?

Да, я была счастлива в аббатстве Святой Бригиды, да вот только так называемый шепот, который упомянула Элис, быстро превратился в настойчивый хор. Ночью я лежала без сна, перед глазами вставали рисунки, которые я толком и не разглядела, губы беззвучно шептали обрывки латинских фраз в попытке воспроизвести заклинание, способное изгнать болезнь. Но даже я не могла вспомнить то, чего не видела, поэтому в голове так и остались лишь обрывки. Я только зря себя мучила, и в конце концов то, что казалось неразумным, стало неизбежным.

Однажды после дневной трапезы, в одиночестве стоя на коленях на холодной жесткой земле среди грядок, я сняла с пояса отцовский нож и чиркнула им по мякоти ладони прямо под большим пальцем. Лезвие легко рассекло плоть, но боль казалась далекой. Я отстраненно смотрела, с какой беспощадной легкостью разошлись кожа и мышца. Хлынувшая кровь, казалось, принадлежит другому, более здравомыслящему созданию, которое не стало бы наносить себе раны ради того, чтобы задать вопрос, ответа на который, возможно, никогда не удастся найти.

Зачерпнув под кустиком мяты пригоршню земли, я втирала ее в рану, превозмогая кровь и боль, пока она не стала плотной, как компресс, и замотала сверху платком. А потом сказала Элис, что поскользнулась, сгребая сухие листья, и немного порезалась, но уже залечила царапину.

Через несколько дней рана начала гноиться, и я проснулась среди ночи, чувствуя ее горячую, как печка, разрушительную пульсацию. На следующий день я сняла повязку и, стиснув зубы, осмотрела рану, которая теперь покраснела и воспалилась. Запах земли, сладковатый от гноя, проник мне в горло, вызвав приступ тошноты, а следом за ним пришло мрачное удовлетворение. Именно такого результата я и добивалась.

Я опять перевязала рану и целую неделю наблюдала, как по кисти расползается темное пятно, а сосуды становятся винно-красными и болят злой болью. Я никому все это не показывала – носила одежду с длинными рукавами, жевала корни валерианы, чтобы унять боль, и уверяла Элис, что царапина прекрасно заживает. Однако меня не раз одолевали опасения – вдруг мой хитрый план не сработает. Мы давным-давно выучили, что выжить после ампутации почти невозможно.

И вот день настал... Вытащить громадную книгу одной рукой оказалось невероятно сложно. Вторая, левая, болела до самых костей, сочилась гноем и могла лишь бессильно висеть вдоль тела. Сбросив инкрустированный драгоценными каменьями том на пол, я отыскала страницу, которая стояла у меня перед глазами почти две недели и манила, чтобы я ее прочла. Я скрупулезно изучила текст и рисунки, затвердила слова заклятья, шепча их себе под нос, пока они не стали звучать в моем сознании подобно мелодии.

Вечером я не пошла с Элис в трапезную под тем предлогом, что неважно себя чувствую, не голодна и лучше лягу спать пораньше. Подруга удалилась неохотно: мне с трудом удавалось скрыть свое состояние от ее бдительных глаз, и ясно было, что это последний раз, когда она готова поверить мне на слово. Неважно, подумала я, будто из тумана глядя, как исчезает за дверью ее длинная коса; все равно, если у меня ничего не выйдет, ей придется тащить меня в лазарет.

Я не сводила глаз со щели в ставнях, дожидаясь сумерек, а потом отодвинула в сторону тростниковые циновки и положила в каменный очаг кучку белладонны и два вороновых пера. Перья быстро занялись конусами пламени, а вот листья поддались не так легко – тлели ужасающе медленно, скручиваясь и наполняя воздух едким запахом. Когда они наконец превратились в пепел, я сбила остатки пламени, сняла повязку и сунула здоровую руку в дымящуюся кучку.

Пораженная конечность так почернела, что казалась обуглившейся, сама рана посинела, а ее края шелушились, как луковая кожура. Запах с новой силой ударил в нос, напомнив вонь дохлой овцы под дождем; просто чудо, что Элис до сих пор меня не разоблачила. Сглотнув поднявшийся изнутри пузырь отвращения, я закрыла глаза и положила измазанные в пепле пальцы поперек раны. Потом, как было сказано в книге, принялась по памяти читать заклинание.

Я произнесла его целиком, но ни один нерв во мне не дрогнул. Я начала читать второй раз, начиная беспокоиться, что совершила ужасную ошибку, – заклинание не вызвало во мне ни искры чувств, ни волнения в крови. Оставалось прочесть его еще один, последний раз, и, когда я начала, горло сдавили рыдания, страх неудачи смешался с болью, и вместо четких слов у меня вышло слезливое, хриплое бормотание.

Закончив, я открыла глаза и посмотрела на свою несчастную руку, по-прежнему гноящуюся, слабо подрагивающую и вымазанную пеплом. Я проиграла и, скорее всего, умру. Рыдания снова подступили к горлу, но я загнала их обратно.

– Нет, – прошептала я, – это можно сделать!

В том, что все формулировки верны, сомнений у меня не было. Я в точности выполнила все, как было сказано, и использовала правильные ингредиенты; заклятье должно было сработать. Что бы ни стало причиной неудачи, оно таилось во мне.

Выбросив из головы все лишние мысли, я закрыла глаза, обхватила пальцами запястье и принялась дышать глубоко и размеренно, пока не ощутила, что сердце перестало колотиться в грудине, как пойманная птица. Страх тут же исчез вместе со всем остальным миром, и остался лишь сплетенный из света канат, идущий откуда-то из моего нутра к пальцам. В тот же миг я поняла, что на этот раз все будет иначе.

Уверенным голосом, нараспев, я трижды прочла заклинание, делая глубокий вдох перед каждым повторением. Едва прозвучало последнее слово, как больная рука дрогнула, в нее хлынул добела раскаленный напор света и силы. Я почувствовала, что боль сжимается, как зрачок под действием яркого света, и по перепачканным в пепле пальцам струится прочь из меня.

Открыв глаза, я увидела, как кровеносные сосуды бледнеют. Вены на запястье снова стали голубыми, а черные омертвевшие ткани рассыпались в прах. Кожа подсохла, края пореза начали смыкаться, а серо-синяя плоть обрела прежний цвет. Тонкая струйка черных как смоль мушек заструилась из зарастающей раны вверх и рассеялась в воздухе, словно дым. Когда я убрала правую руку, на левой осталась лишь тонкая, слегка выступающая красная дуга там, где со временем предстоит появиться шраму.

Поднявшись, я принялась расхаживать по комнате, чтобы понять, нет ли неприятных последствий. Если не считать легкой жажды и приятной сонливости, я чувствовала себя совершенно здоровой и испытывала эйфорию, знакомую по исцелению приорессы, только она была раз в десять сильнее. Бурлящая кровь как полноводная река струилась по всему телу, быстрая и радостная, поющая песнь жизни. Я, зевая, упала обратно на кровать и вытянула перед собой руку, наслаждаясь ее здоровым видом, – вертела запястьем, нажимала на мышцы, щупала кости и все удивлялась, что совсем не чувствую боли.

Я это сделала. Я исцелилась.

Глава 21

Я проснулась, чувствуя себя свежей и радостной, повернулась и увидела, что Элис сидит на кровати и тупо смотрит в пространство. Я выпрямилась, и мой взгляд привлекло что-то темно-зеленое, выделявшееся на сером одеяле. Паника пронзила позвоночник, как впившаяся стрела: в кулаке у Элис был зажат пучок белладонны. Она посмотрела на меня покрасневшими глазами.

– Вот что я нашла. Что ты сделала, Морган?

Я собралась соврать ей, но поняла по ее лицу, что она уверена, будто я уже неоднократно это делала.

– Элис, я...

– Белладонна упоминалась в заклинании, – перебила меня она, – из той кошмарной, опасной книги.

– Она вовсе не кошмарная и опасная, как я и думала. – Я отбросила одеяла, выскочила из постели и показала ей левую руку. – Смотри, что получилось, вернее, что я сделала при помощи этих «кошмарных» чар. Рука гноилась, почернела и распухла, а теперь вот.

Элис посмотрела на мою руку, которая, казалось, излучает здоровье и силу в слабом свете солнца. Глаза ее на миг расширились, а потом она отвернулась.

– Но какой ценой? Тебя не волнует, что теперь с тобой будет?

– Нет, – ответила я твердо. – Никакая сила не поразила меня, и я не вспыхну синим пламенем во время утренней молитвы. Я совершенно не чувствую себя одержимой бесами – я просто стала здоровее.

Она горько вздохнула, уставившись в стену. Я раздраженно выхватила у нее листья белладонны и бросила в свой сундук к «Ars Physica».

– Заклинания из той книги – те же самые слова и рецепты, просто более могущественные, – продолжила я. – Может, тебя они и пугают, а я так не боюсь. Знания не могут быть плохими, это люди порой неправильно их применяют. Если мы научимся их использовать, то сможем спасать жизни и излечивать смертельные раны. Аббатство станет легендой благодаря многочисленным исцелениям.

Элис соскользнула с кровати, охваченная любопытством.

– Что ты имеешь в виду?

– Я пойду к приорессе и расскажу ей об этой книге. Там ведь описаны методы, которые помогут нам многое понять про врачевание. Если она о них не знала, ей следует узнать.

Элис вскинула руку, преграждая мне путь.

– Ни в коем случае! Мне страшно даже подумать, что она скажет. Помнишь, что вышло, когда я заинтересовалась родовспоможением и предложила помогать женщинам из деревень по соседству?

– Да, – неохотно согласилась я. – Она сказала, мол, мы учимся лишь тому, что отражает славу Божью, а соприкосновение с плотским грехом поставит под угрозу нравственность всего аббатства.

– И это притом, что речь шла о рождении невинных деток, – подхватила Элис. – И когда ты вылечила ей синяк, она немедленно подумала о некромантии! А эта книга... если приоресса заподозрит, что ты хотя бы раз заглянула в нее, то без колебаний тебя выгонит. Ты этого хочешь?

– Конечно, нет! Я выбрала для себя тот же путь, что и ты. – Мы часто говорили о наших намерениях принять монашеский постриг, когда нам исполнится двадцать один. А потом мы собирались продолжать учебу, ухаживать за садом, помогать в лазарете и попытаться понять, как еще можно применять наши знания; вероятно, мы могли бы обучать послушниц не только молитвам. – И по-прежнему собираюсь следовать нашим планам.

– Тогда ты не должна рассказывать про свою руку и вообще обо всем этом. А еще не должна тратить время, думая о черной книге, и гадать, что ты упускаешь. Пожалуйста, Морган. Ради твоей и моей пользы, ради нашего будущего мы не должны никогда больше даже смотреть на эту книгу. Мы же не станем так рисковать, потому что оно того не стоит, правда же, cariad?^[16]

Я вгляделась в милое и скромное лицо девушки, которой я доверяла больше, чем всем остальным на свете. Она сказала правду: я ни за что не стану подвергать ее опасности.

– Хорошо, – сказала я, – ради нас обеих.

– Спасибо тебе. – Она потянулась ко мне, сжала мою руку и испустила глубокий вздох. – А я ради нас обеих разберусь с этим раз и навсегда. Сейчас я оденусь, пойду в библиотеку, возьму эту книгу и отнесу ее прямиком к аббатисе.

Книга была сожжена, и, даже понимая, что все это к лучшему, я долгое время переживала о ее утраченных тайнах. Зато теперь у меня снова была Элис, которая чувствовала себя виновной в моих рухнувших надеждах и стремилась лишь меня утешить, но в то же время явно испытывала облегчение оттого, что это безумие прекратилось навсегда. Она не желала моего изгнания, да и я тоже не хотела уезжать, поэтому история с черной книгой была тихонько сослана в хранилище ошибок прошлого.

Рождественские праздники и молитвы ни на что не оставляли времени, поэтому только накануне Богоявления я задумалась о том, что вскоре наши уроки с приорессой должны возобновиться. Она продолжала знакомить нас с житиями святых мучеников – как тех, что отвечали за мелкие хвори, так и тех, кто исцелял смертельные заболевания, – но во время занятий я частенько ловила на себе ее взгляд, в котором светился тревожный огонек. Случай с синяками в сочетании с тем, что теперь ей стало известно о черной книге, придавали ее подозрениям – и моему поневоле возникшему чувству вины – почти физически ощутимую нотку.

Утро, когда возобновились уроки, было серым и гнетущим, ледяной туман густо висел над церковными шпилями. Классная комната выстудилась, и в рукава нам заползал влажный холод. Элис, потирая руки и дрожа, направилась к очагу. Я ходила взад-вперед вдоль окон, грызла ноготь на большом пальце и гадала, сможет ли приоресса когда-нибудь снова относиться ко мне с полным доверием.

Однако, войдя, она не стала многозначительно смотреть на меня, а с необычной тревогой поманила нас к себе.

– Леди, идемте со мной, и поживее. Вы срочно нужны в лазарете. У нас вспышка заразной болезни, и она быстро распространяется, – объясняла приоресса, пока мы шли за ней по галерее и коридору, спеша мимо огромных церковных дверей, и я впервые увидела, как быстро могут они закрываться. – За последние три дня слегли две послушницы и монахиня, и еще четыре заболели нынче утром. Сестра Марианна упала в обморок посреди заутрени.

– Что это за недуг? – спросила я.

– Это какая-то форма легочной хвори, более заразная и тяжелая, чем те, с которыми я раньше сталкивалась. Ее симптомы – сильный жар, затрудненное дыхание, ужасные боли в костях и слабость. Некоторые больные кашляют кровью. Мы используем лекарственные средства для облегчения их страданий и беспрестанно возносим мольбы Господу, но пока тщетно. Вы должны будете готовить и подавать снадобья, молиться за болящих и делать все, чему я вас научила.

Мы остановились перед тяжелой дубовой дверью лазарета, и над нами, как дурное предзнаменование, нависло молчание. Приоресса издала несвойственный ей обреченный вздох:

– Делайте, что сможете.

С этими словами она оставила нас.

– Ну, – нерешительно сказала я, – вот и наша первая большая битва на поле исцеления, хоть я и не ожидала, что она будет такой.

Элис взяла меня под руку.

– Мы к этому готовились. Будем делать, что сказала приоресса. А если применять твои навыки, то лазарет мигом опустеет.

Ее оптимизм подбодрил нас, помог пережить первый день, и второй, и третий, хотя поток монахинь не иссякал. Они или приходили к нам сами, пошатываясь, или их приносили – лазарет быстро переполнился. В конце концов некоторых заразившихся сестер пришлось разместить в их собственных кельях, и мы навещали их там. Элис приносила припарки и настойки, которые готовила не покладая рук, а я проводила часы, тайно возлагая руки на тела страдалиц всякий раз, как только это удавалось, и взывала к божественной милости, пока не охрипла.

Мы смягчали муки одних и не могли спасти других, стараясь лишь, чтобы их кончина оказалась настолько мирной, насколько даст Бог. В перерывах мы отправлялись в свою комнату, окуривали себя травами, чтобы защититься от заразы, и молили святую Бригиду уберечь нас, чтобы можно было и дальше помогать остальным. А на следующий день появлялись новые заболевшие, и я снова пыталась побороть их болезнь, которая, казалось, разила или отступала без всякой системы.

– Как ты думаешь, откуда она взялась? – спросила я спустя неделю, когда мы плелись к лазарету. К тому времени нам удалось кое-чего достичь: у первых заразившихся спал жар, и их можно было отправлять долечиваться обратно в кельи. Но запас снадобий опасно уменьшился, и в саду почти не осталось лекарственных трав; мы боялись, что состояние тех, кто пошел на поправку, снова ухудшится, если не продолжить лечение.

Элис плотнее завернулась в плащ.

– Я слышала, все началось с прибытия конного гонца. Он привез письма, вернулся на постоялый двор в Бриджидсфорд, лег в постель и умер. Но может, это все просто сплетни. – Глаза у нее ввалились и стали похожи на пещеры, а на скулах и шее от усталости проступили красные пятна. – Какая разница? Болезнь уже здесь, и, если нам не хватит снадобий, последствия будут горькими.

Я обняла подругу одной рукой, впитывая ее тепло посреди зябкого коридора.

– Ты делаешь все, что можешь, и даже гораздо больше. Если кто-то и должен ругать себя за бездействие, так это я.

– Зачем ты говоришь такие вещи? – возмутилась она. – Если бы ты тайно не лечила наложением рук при помощи своих уникальных способностей... Страшно подумать, сколько еще народу погибло бы.

Возможно, так оно и было: к несчастью, мы потеряли двух вдов, четырех старушек-монахинь и шестнадцатилетнюю послушницу, но в самом начале поветрия казалось, что смертей будет куда больше. Мы с Элис взглянули друг на друга, и лица у нас обеих были несчастными.

– Я могла бы их исцелить, – пробормотала я. – Прогнать недуг с самого начала.

– Только не начинай опять про эту книгу, – отстранилась Элис.

– То заклятье куда более мощное. Все, что случилось, можно было предотвратить.

– Ты поклялась забыть... обещала мне не рисковать... – Между фразами подруга делала короткие судорожные вдохи. Вначале я подумала, это от злости и возмущения, но она вдруг споткнулась и осела на пол, прежде чем мне удалось ее подхватить.

– Элис! – бросившись на колени, воскликнула я. – Что с тобой?

Она прижала руку к грудине, глотая ртом воздух.

– Ничего, все нормально. Устала просто... тяжелые дни... спала мало... Все будет хорошо.

Я коснулась ладонью ее лба и ощутила жуткий, обжигающий жар.

– У тебя лихорадка. Давно тебе плохо? – Я положила пальцы ей на шею сбоку и не смогла сосчитать пульс, так он частил. – Скажи, это когда началось?

Она откинула голову и прислонилась к стене.

– Два дня назад, может, три.

– Кровь Господня, Элис, почему ты не сказала?!

– Тебе нужна была моя помощь, и сестрам... Больных так много, а нас – так мало. – Она протестующе отстранилась. – Помоги мне встать, и я со всем справлюсь.

– Ну уж нет, ничего подобного, – сказала я твердо, хотя внутри все трепетало от ужаса. – Ты пойдешь со мной. – Обняв Элис за талию, я закинула ее руку себе на плечи и повлекла обмякшее тело обратно в нашу комнату. – Вот, ложись, – велела я, переодев ее в домашнее. Она приникла щекой к подушке, а я укрыла ей ноги одеялом и поплотнее укутала. – Я вернусь со снадобьем, как только смогу, а если понадобится, приведу приорессу.

– Право же, Морган, – прохрипела она, – все это незачем. Я не так плоха.

Но ее речь была невнятной – несмотря на всегдашнее здравомыслие, сейчас она сильно ошиблась, оценивая свое состояние. Когда я вернулась с холодной кисеей, припаркой на грудь и самым сильным из наших эликсиров, Элис уже впала в забытье и никак не приходила в себя.

Глава 22

Три дня и три ночи длились мои бдения у постели Элис, пока она вздрагивала и бормотала в бреду. Ее кожа делалась все горячее, до нее даже стало трудно дотрагиваться. Я старалась поить ее, приподнимая голову и ложкой вливая в рот воду, молясь, чтобы она не подавилась. Элис вроде бы удерживала в себе воду, но не приходила в себя настолько, чтобы сделать настоящий глоток. Ее потрескавшиеся губы обметала лихорадка, а кожа стала белой, как мел, и обтянула кости.

– Если она вскоре не очнется, то умрет, – проговорила приоресса, стоя рядом со мной на исходе третьего дня. Она уже пять раз возлагала на Элис руки, но это ни к чему не привело, и горестная нотка в ее голосе привела меня в ужас.

– Она очнется, – сказала я. – Должна очнуться.

Втайне от приорессы я часами просиживала над подругой, возложив руки поверх припарки на грудь Элис и бормоча молитвы всем святым, которых только могла вспомнить, но ее тело противилось силам исцеления, изматывая мне нервы. Под кончиками пальцев я чувствовала зуд лихорадки, закупорившиеся легкие, жестокие боли, жар, который разносила кровь, и пыталась хоть чуть-чуть ослабить хворь. Но та не отступала, непреклонная, как в самый первый день, когда я еще была куда сильнее.

Прохладная рука легла мне на плечо.

– Молитесь иначе, леди Морган, – сказала приоресса. – Знаю, Элис вам как сестра и вы питаете к ней великую любовь. Достаньте четки, плачьте и вверяйте ее душу Богу. Это все, что вы можете сделать.

Мне нечего было на это ответить. Она наконец убрала руку, но я не слышала, чтобы ее юбки зашуршали по полу и закрылась дверь. Я не могла позволить ни единой слезинке покинуть колодец моего горя: как мне оплакивать смерть Элис, пока она еще дышит, пока еще не все испробовано, чтобы ее спасти!

Я не отрывала взгляда от осунувшегося, посеревшего лица подруги, от бьющейся на ее горле жилки. Где-то за делянкой с лекарственными травами зазвонил колокол, возвещая вечерню; я глянула в окно и увидела, как последний луч заходящего солнца скользнул сквозь стекло и спустился мне на руки. Левая ладонь взметнулась вверх, на ней блеснул серебром шрам, похожий на лунный серп, изогнутый, как настойчивая улыбка.

Нет, я могу не только сидеть тут, утратив всякую надежду, и наблюдать, как моя любимая компаньонка уходит в распахнутые объятия смерти. У меня еще остались листья белладонны, а на столе для письма есть несколько вороновых перьев. Клочок пергамента с описанием ритуала был надежно спрятан в прорези матраса, обмотанный вокруг черного рыцаря, но я в нем не нуждалась; его текст горел в моем сознании, как выжженное клеймо.

Едва дождавшись, когда остынет пепел, я погрузила обе руки в тлеющую кучку и встала над обмякшей в постели Элис, представляя, как она запротестовала бы, увидев мои приготовления. Ее дыхание стало почти незаметным, в глубине груди слышались слабые хрипы – признак того, что смерть близка. У меня почти не осталось времени.

Возложив на нее обе перемазанные в пепле руки, я закрыла глаза, стараясь дышать ровно и глубоко, пока вдохи и выдохи не стали ритмичными, как движения весел большого корабля. Светоч моего сознания сжимался все сильнее, пока не собрался в одну точку, превратившись в подобный драгоценному камню источник чистого света, ярко засверкавший в самом центре моего существа. Сосредоточившись таким образом, я начала произносить заклятье.

Это случилось со мной в третий раз: так же изнутри поднялась теплая волна силы, будто кровь несла свет к моим ладоням. Меня атаковала тьма, недуг Элис всей своей мощью ринулся из ее тела мне навстречу, но я стояла насмерть и требовала от него повиновения. Вначале ничего не получилось, трех повторений заклинания оказалось недостаточно, но я продолжала твердить его нараспев, приказывая заразе в крови подруги подчиниться мне, давая понять, что не отступлю до тех пор, покуда от болезни не останется даже воспоминания. Я взывала все громче, голос становился все тверже, суровее, от напряжения жилы проступили у меня на шее, пальцы в горячке боя со смертью окостенели, но я продолжала борьбу со свирепым врагом.

Тело Элис выгнулось у меня под руками, она издала громкий предсмертный стон. Невидимые путы болезни обвились вокруг моих пальцев, дергали меня вперед, стремились втянуться обратно в тело подруги. Я осознала, что до крайности вымоталась – в горле отчаянно пересохло, конечности жгла острая боль, быстро подкатывала волна непреодолимой слабости. Все мое существо было поглощено яростным сражением. Я бросила вызов смерти, но та, похоже, побеждала, отвоевывая свои позиции. Если мне не удастся взять над ней верх, она заберет не только Элис, но и меня тоже и утащит нас обеих в ад. Способа остановить ее не было. Я проиграла.

При одной мысли о поражении внутри меня взметнулся гнев. Из последних сил я сильнее прижала почерневшие руки к коже Элис и вопреки неминуемой победе смерти в неистовстве последний раз выкрикнула заклинание, а потом рухнула на колени, в изнеможении обнимая подругу. Глаза сами закрылись, и я не сопротивлялась, не заботясь о том, суждено ли мне будет проснуться.

Не знаю, сколько времени я провела так, не то во сне, не то в обмороке, но потом прохладная рука погладила меня по голове, выводя из оцепенения. Первым делом я пожалела, что до сих пор жива, и не шевельнулась.

– Морган. – Ее голос был по-прежнему хриплым, но ровным и твердым. – Cariad, что ты делаешь?

Вскинувшись, я увидела, что золотисто-карие глаза Элис открыты. Они смотрели устало, но взгляд их был ясным и живым.

– Элис! – воскликнула я. – Слава Богу, ты жива, ты тут, ты...

– ...вся в пепле? – Она в замешательстве потерла горло, и ее пальцы посерели.

Я схватила чашку с водой и поднесла к ее губам.

– Пей, тебе полезно.

Она послушно сделала глоток.

– Мне снилось, что я горю, что я вся в огне. Я почти не могла дышать. А потом слышала твой голос, который снова и снова твердил одно и то же.

– У тебя была легочная лихорадка, – объяснила я, – она продолжалась несколько дней. Мы почти потеряли надежду.

– Тогда почему же я жива? – Она приподнялась и села. – Даже после перелома болезни я должна бы быть куда слабее, чем сейчас. Ты меня исцелила?

Я отвернулась, чувствуя затылком ее взгляд.

– Я делала все, что могла, и теперь тебе гораздо лучше.

– Это не ответ.

– Ты должна снова лечь, – сказала я. – Ты только что очнулась, это...

Но она меня раскусила, это было ясно как день. Наивно было бы думать, что моя подруга не сообразит в тот же миг, что к чему.

– Морган, посмотри на меня, – сказала она. Я повернулась к Элис, она потянулась к моим рукам, перевернула их ладонями вверх и увидела толстый слой пепла, который запекся там от кончиков пальцев до запястий. Краски, вернувшиеся было к ее лицу, снова поблекли. – Пресвятая Матерь Божья, что ты наделала? Чем ты рисковала?

– Всем! – отдернула руки я. – Рисковала местом в монастыре, репутацией, самой жизнью. Я сделала бы это еще раз, тысячу раз.

– Ты творила темные чары? Рисковала душой ради...

– Я не могла позволить тебе умереть, – яростно проговорила я, – особенно понимая, что сделала не все, чтобы тебя спасти. У меня имелся способ, был шанс – как не использовать его для твоего спасения?

– Но ведь это грешно, это против естества. Тебя ждет наказание.

– Мне все равно, Элис. Я просто не могла смотреть, как ты угасаешь. Раз я спасла тебя, это не может быть грехом, ведь правда? Это просто знание, могущественное и истинное, а даже если и нет... – Я вздохнула и слабыми руками взяла ее за обе щеки. – Я люблю тебя, ты – радость моего сердца. Что бы я ни сделала, чтобы тебя спасти, оно того стоит.

По запавшим щекам Элис скатилась пара слезинок, оставляя в пепле розовые дорожки. Она отстранилась, уголки ее губ опустились, и я приготовилась к отповеди, к словам неодобрения, которое ей так и не удалось подавить. Но потом ее руки обвились вокруг меня и прижали так сильно, словно это я только что была в голодной пасти смерти.

– Никудышная моя, бесценная моя дурочка, – всхлипнула Элис. – Научишься ты когда-нибудь сперва думать, а потом делать, торопыга? Как я смогу отблагодарить тебя?

– Успокойся, глупенькая. – Я погладила спутанные волосы у нее на затылке. – Отдохни сперва, еще успеешь меня и отблагодарить, и отругать.

Немного успокоившись, но по-прежнему всхлипывая, Элис легла на бок и позволила мне подоткнуть вокруг нее одеяло. Она рассеянно улыбнулась, впервые за эти дни став похожей на себя, и счастье внезапно нахлынуло на меня высокой волной.

– Теперь все хорошо, – сказала я, сложив ладони, отчего в теплый воздух взметнулось облако пепла. – Во всяком случае, до тех пор, пока нам не придется объяснять это чудесное исцеление приорессе.

Хотя Элис закашлялась и ей пришлось выпить еще две чашки воды, она засмеялась, и все никак не могла остановиться, пока ее веки не опустились и она не уснула.

Глава 23

Приоресса пришла в нашу комнату ранним утром, ожидая увидеть меня у бездыханного тела, однако ее ждало потрясение. Элис старательно притворялась совсем слабенькой и хрипела, пока наша учительница слушала пульс и занималась осмотром. Я же забалтывала приорессу историями о том, как у моей компаньонки начался кризис, как она якобы потела насколько часов, потому что припарка оказалась особо действенной, а потом Элис очнулась достаточно, чтобы мне удалось влить в нее отвар измельченной ивовой коры.

– Замечательная новость, – сказала приоресса, – но совершенно не такое, как у всех, течение болезни. Даже те, кто почти поправился, до сих пор бледны и не дышат так ровно, как леди Элис.

– Она молода, миледи приоресса, сильна, и на ней благословение самого Господа нашего. Я всю ночь молилась о ее душе, и Отец небесный ответил. – Я изобразила до боли невинную улыбку. – Воистину, это его чудо.

Мучительное мгновение она, прищурившись, пристально смотрела на меня, а потом оскалила зубы в неприятной улыбке.

– Вероятно, леди Морган, вы правы. Если вы уверены, что так оно и было, мы не должны подвергать сомнению пути Господни.

Целую неделю приоресса приходила к нам в комнату, и Элис часто приходилось прыгать в постель из-за письменного стола или от камина. И хотя эти визиты становились все короче, по мере того как к подруге возвращалось здоровье, мне все казалось, что наша наставница каким-то образом поняла все по моему лицу и до сих пор ищет доказательства, чтобы заклеймить меня безбожницей.

– Она знает, – продолжала твердить я спустя десять дней, проснувшись в неизбывном ужасе.

Элис подошла к столу, доедая ломоть вчерашнего сыра.

– Не говори ерунды, – с полным ртом пробормотала она. – Теперь уже и знать-то нечего.

Я улыбнулась ее вернувшемуся аппетиту и продолжила сокрушаться:

– Но она все время задает одни и те же вопросы, значит, пытается поймать меня на лжи. Должно быть, аббатиса сказала ей, что я нашла черную книгу.

– Я же говорила тебе, аббатиса меня благодарила, – сказала Элис. – И даже не спрашивала, видела ты книгу или нет. Ты...

Ее прервал тихий стук. Я махнула ей рукой, возвращайся, мол, в постель, открыла дверь, и в комнату шмыгнула послушница.

– Леди Морган, аббатиса Гонория ждет вас у себя в приемной.

Все внутри у меня подпрыгнуло.

– С-сейчас?

– Да, госпожа моя. Она ждет вас немедленно.

Обернувшись, я увидела, что у Элис раскрылся рот. Послушница переступала с ноги на ногу, и я поняла, что ей велено сопровождать меня навстречу судьбе на манер крошечного Харона.

– Очень хорошо, – сказала я, – ведите.

Я последовала за ней по сводчатому коридору, мимо дверей в церковь, которые снова открылись, когда аббатство покинула хворь. Оттуда тянуло густым ароматом ладана и доносились распевные звуки литании. Голоса монахинь то вздымались ввысь, то опускались, выводя мелодию, привычную и знакомую мне, как собственное сердцебиение.

Вскоре мы добрались до приемной аббатисы Гонории, где я когда-то с ней познакомилась и с тех пор провела многие часы за учетными книгами. Послушница постучала, и этот звук вызвал у сороки нервный крик. Аббатиса неожиданно для меня оказалась в кабинете одна, если не считать Бенедикта, лоснящегося, любопытного, восседающего на своем насесте. Она поднялась без улыбки, но тон у нее был добрым.

– Леди Морган, у вас озадаченный вид.

– Я думала, тут будет приоресса.

– С чего же вдруг?

У меня сил не было выдумывать какие-то уловки.

– В последнее время она не слишком мною довольна. И говорила об исключении.

Аббатиса лишь положила ладонь на инкрустированный сапфирами наперсный крест и, шурша облачением, подошла к очагу.

– Вас не исключают, леди Морган. Вы – отличная ученица, возможно, лучшая из всех, что у нас были. Я по-прежнему не меньше вашего хочу, чтобы вы приняли постриг в аббатстве Святой Бригиды.

Облегчение наступило мгновенно, причем такое сильное, что мне пришлось отступить на шаг, чтобы не упасть. Никаких порицаний, предупреждений, ни даже намека на подозрения в том, что я вылечила Элис запретными чарами. Мне ничто не угрожало.

Так было до тех пор, пока аббатиса не посмотрела мне прямо в глаза и не добавила:

– Если бы я только могла оставить вас у себя!

Мир вокруг застыл.

– Но вы говорили...

– Это не мое решение.

– Но чье же тогда? – спросила я. – Ведь даже епископ Саммерленд не может вмешиваться в то, как вы управляете монастырем. – Так оно и было. Во время одной из их встреч я исполняла роль писца. Тогда аббатиса, наливая епископу вина, одновременно сообщила, что он слишком мало знает о женщинах, а потому она отнесется к его касающимся нашего гардероба эдиктам с тем презрением, которого они заслуживают. С тех пор стены аббатства Святой Бригиды не видели его высокопреосвященства. – Не могу представить, кто мог...

– Конечно же, Утер Пендрагон! – Это имя ударило, будто меч в грудь. Аббатиса Гонория вздохнула. – Лично верховный король своим королевским указом призывает вас в Тинтагель. Вам ведь исполняется девятнадцать на весеннее равноденствие? В этот день вы нас покинете.

На самом деле, срока оставалось еще две недели, но я даже не вспоминала об этом, потому что твердо намеревалась принять монашество в двадцать один год. Внешний мир и его всевозможные соблазны вроде дома, двора, жизни, которая проходит у всех на виду, а не в тихом уединении, перестали для меня существовать. И это вполне меня радовало. Мысль о том, что Утер Пендрагон до сих пор имеет власть надо мной, потрясла даже сильнее, чем сама новость.

– Но почему? – спросила я, оцепенев.

– В указе говорится, что есть какие-то правовые вопросы, которые требуют решения. Бог свидетель, я сделала все, что могла. Написала вашей леди-матери, объяснила про вашу учебу, про целительство, о ваших планах стать монахиней. Но в ответном письме она сообщила, что решение короля окончательно. А неподчинение королевскому указу, как вам известно, является изменой.

Я оперлась подбородком о кулак и глубоко задумалась. Искра надежды, маленькая, но мощная, воспламенила меня.

– Эти «правовые вопросы»... мне дарованы земли и поместья, которые не понадобятся, если я приму монашество. Наверно, королю нужно мое присутствие, чтобы официально вернуть их короне. И я, конечно, их сразу же верну.

Аббатиса Гонория сделала паузу, не заметить которую было невозможно.

– Конечно, при желании вы можете поступать как сочтете нужным... но если ваши намерения им не понравятся, то потеря... благосклонности королевы может... создать сложности.

Речь, конечно, шла о пожертвованиях. Если Утер запретит матери заниматься благотворительностью, положение монастыря существенно ухудшится. Без золота короны недовольство епископа станет наименьшей из проблем преподобной матери-настоятельницы.

– Уверяю вас, леди аббатиса, это единственная причина. Матушка будет в восторге, если я приму святые обеты. – Я опустила глаза к шраму на ладони и уверенно улыбнулась. – Вот отпишу свои земли, заявлю о своем намерении остаться в сестричестве и к празднику Пятидесятницы вернусь в аббатство. Мне ничто не помешает.

Поджидая меня, Элис как призрак маячила за дверью нашей комнаты.

– Аббатиса выгнала тебя? – требовательно спросила она. – Если да, я пойду к ней и скажу, что ты не имеешь никакого отношения к моему исцелению.

– Не горячись, никто меня не выгонял.

– Так тебе ничего не грозит?

– С ее стороны – ничего. – Только сейчас до меня дошли возможные последствия моего отбытия и жуткие в своей беспощадности перспективы, которые меня могут ждать. Меня затошнило от страха, которого я не испытывала больше трех лет. – Но я на время уеду. Утер призывает меня в Тинтагель.

Элис уставилась на меня.

– Но почему? Ты выбрала жизнь здесь.

Я с трудом сглотнула горькую слюну.

– Дело в правовых вопросах. Подозреваю, нужно будет отказаться от моих земель и звания принцессы, чему я только рада. Не переживай, я по-прежнему смогу принять постриг.

– Да, вот только призывает тебя не кто иной, как Утер Пендрагон, – сказала Элис. – Вдруг он затеял что-то еще? – Она взяла меня за плечи, и на узком лице от беспокойства появились морщинки. – Не нравится мне это, Морган. Оставайся здесь, откажись уезжать.

– Не могу, это королевский приказ. Если не поеду, аббатису Гонорию обвинят в измене.

– Нет, если ты останешься по закону о праве убежища. Вернись к аббатисе, расскажи ей все, что знаю я, о том, как именно верховный король обращался с тобой все эти годы. Она тебе не откажет, и Утер ничего не сможет поделать. Даже он не посмеет бросить вызов законам Бога и церкви.

Формально доводы Элис были неопровержимы, но, зная Утера, я не была так уж в этом уверена.

– От этого все аббатство окажется под угрозой, – возразила я. – Он запретит матери жертвовать на монастырь и велит своим баронам, чтобы они приказали то же своим женам. Тогда Святая Бригида разорится уже к осени, а сестры окажутся без приюта. Ты хочешь все же выйти за беззубого рыцаря с гор? Я не могу поступить так со всеми вами.

Элис в ужасе прижала к губам ладонь.

– Он не может так поступить.

– Очень даже может. – Я посмотрела ей прямо в глаза. – Послушай, сердечко мое, эта поездка почти наверняка – простая формальность. Я съезжу, подпишу все, что нужно, еще раз заявлю о желании стать Господней невестой, а потом вернусь. Аббатство не пострадает, а мы сможем сделать все, как задумали.

Она посмотрела на меня. Ее убежденность явно поколебалась.

– Очень хорошо, тогда я поеду с тобой.

– Элис, тебе нельзя ехать. Ты еще не совсем поправилась, одно только путешествие может тебе навредить.

– Я в полном порядке, – парировала подруга, – ты об этом позаботилась. А теперь моя очередь позаботиться о тебе, и я достаточно высокородная для этого. Возьмешь меня с собой в качестве фрейлины.

– Я не могу просить тебя об этом, – возразила я.

– А тебе и не придется, – ответила она, искренняя, как в тот день, когда мы только познакомились, – потому что я сама на этом настаиваю. Я не дам тебе уехать туда одной, Морган, даже за все звезды с неба.

Я глубоко вздохнула, понимая, что нужно отказаться, но при этом так желая согласиться, и судорожно обдумывала слова Элис. Надвигалась опасность, большая, темная – призрак Утера Пендрагона обретал плоть, кости и сухожилия, кровь и желчь, набирал силу. Я посмотрела на Элис, на решительное, непоколебимое лицо девушки, которой так доверяла. Ее мудрость и сильный дух, казалось, поддерживают нас обеих. Мне хотелось, чтобы она была со мной.

– Хорошо, – сказала я, – поедем в Тинтагель вместе.

День нашего отбытия выдался ярким, солнечным – чистое небо являло собой полную противоположность тому, под каким я родилась. Март всегда переменчив, непостоянен, его разрывает между зимой и весной; погода в мой день рождения всякий раз новая, иная, не как в предыдущие годы. В этот раз небо оделось глубокой убедительной синевой, легкое солнце сияло среди белых округлых облачков, а кожу ласкал аромат цветения природы.

Мы с Элис оделись в дорожное: множество слоев сорочек, сюрко^[17], сапоги для верховой езды и плащи с капюшонами, навощенные на случай дождя. Наши вещи отправили вперед, слова прощания сестрам Святой Бригиды были сказаны еще утром. Осталось только дождаться эскорта, положенного мне как принцессе, сесть верхом на лошадей, которых приведут наши сопровождающие, и отправиться в долгий обратный путь к Тинтагелю. Было теплее, чем во время той поездки, когда я прибыла в монастырь, но все равно двигаться придется быстро, дорога будет нелегка, и добраться до Корнуолла раньше глубокой ночи не удастся.

Мы наблюдали, как старый привратник с усилием потянул створки ворот и они открылись. Широкий луч солнца ворвался в проем арки, за ним появилась группа всадников, их лошади фыркали, а белые седла поблескивали золотой отделкой. Элис сжала мне руку:

– Ты готова?

– Конечно, – ответила я спокойно, хотя сердце забилось быстрее, подстроившись под приближающийся топот копыт. – В этом нет ничего нового для меня.

Сплоченными рядами кавалькада подъехала к нам и остановилась в нескольких ярдах. Два знамени с изображением рычащего дракона Утера развевались на ветру. Я поискала дружелюбное лицо сэра Бретеля, уверенная, что матушка послала именно его, но разглядела лишь незнакомых рыцарей с пустыми глазами.

– Почему они остановились? – прошептала Элис.

Я пожала плечами и стала смотреть, как их предводитель, сидя в седле, о чем-то разговаривает с привратником. Наконец этот рыцарь дернул поводья, плавно обогнул свой отряд, оказавшись впереди него. Он остановил своего лоснящегося гнедого скакуна и изящным движением соскочил на землю.

За его спиной всходило солнце, мешая мне разглядеть его как следует, но даже ослепни я в этот момент, первого взгляда было бы достаточно: эту естественную манеру править лошадью, эти непринужденные движения и беспечную грацию я изучила давно, и хватило одного мгновения, чтобы все вспомнить.

Мне незачем было наблюдать за его размашистой походкой, за тем, с какой уверенностью он носил рыцарские шелка, или слышать голос, который я представляла себе, закрывая перед сном глаза в тысячу минувших ночей. Но этот голос с низкими мелодичными интонациями все равно достиг моих ушей, когда его обладатель остановился передо мной и отвесил глубокий томный поклон, а темные пряди волос упали на будто высеченное скульптором лицо.

– Леди Морган, – сказал он; Морр-ган, в точности как прежде. – Сэр Акколон из Галлии к вашим услугам. Я приехал отвезти вас домой.

Глава 24

Больше часа мы в полном молчании ехали по дороге Эбби-Хай, и уже несколько миль отделяло нас от аббатства, когда сэр Акколон Галльский придержал лошадь и поравнялся со мной.

До этого я смотрела на его одетую в шелка спину, на плечи, которые поднимались и опускались в такт движениям коня. За то время, что мы не виделись, его тело стало выше и крепче, но по-прежнему оставалось гибким, а движения легкими и плавными. Несмотря на смятение в мыслях, мне становилось спокойнее, когда я наблюдала, как он едет верхом и золотые шпоры вспыхивают, когда на них падает свет. Достижение главной жизненной цели изменило его, решила я, точно так же, как изменило меня аббатство Святой Бригиды. Возможно, теперь все будет так, как если бы мы никогда не были знакомы; возможно, то, что осталось в прошлом, не имеет значения.

А потом он оказался рядом и коротко поклонился. Это суровое лицо стало совершенно мужским, но осталось красивым, тем же, которое я знала. Верхняя губа мило изогнулась, когда он заговорил, и на меня нахлынули воспоминания, яркие, как осенняя листва на солнце.

– Высокородные леди, как вы находите пока что наше путешествие? – спросил он очень галантно.

– Оно весьма приятно, сэр Акколон, – ответила я, косясь на Элис. Я рассказала ей о нем однажды ночью, когда она заметила у меня шахматного рыцаря, но не назвала имени. Однако ее природную проницательность нельзя было недооценивать. – Погода нам благоприятствует.

– А охрана? – Он сделал движение рукой, указывая на трех молодых рыцарей и четырех оруженосцев, которые ехали, выстроившись в аккуратный ласточкин хвост. – Нас немного, но Тинтагель не смог выделить больше людей.

– Вид у них надежный, – сказала я хитро, – хоть мне и удивительно видеть вас в качестве командира.

– Неужели, леди Морган? – полуулыбнулся Акколон, его грозовые синие глаза встретились с моими, но он тут же спохватился и отвел взгляд.

Глубоко в груди у меня кольнуло воспоминание о девушке, которой я была, и легкое сожаление о тех временах, которые безвозвратно ушли.

– Когда я уезжала, вам еще только предстояло заслужить шпоры, – ответила я. – И вы не знали, кому будете служить. – Вывод, который можно было сделать из моих слов, настолько откровенных, насколько позволяло присутствие посторонних, был очевиден и прост: Акколон остался в Корнуолле, а не отправился попытать счастья к далеким берегам. – Когда вас посвятили в рыцари?

– В день совершеннолетия. – Он с неосознанной гордостью выпрямился в седле, и я едва сдержала улыбку.

– В точности как предвидел сэр Бретель, – заметила я. – Редко кому выпадает такая честь. Вас можно поздравить. – Меня обрадовал его успех, но на груди у него был изображен ревущий дракон, и мое удовольствие померкло при виде этого символа. – Значит, вы поклялись в верности Утеру Пендрагону?

– Я выступаю под его знаменами как один из рыцарей Тинтагеля. Но посвятил меня в рыцари сэр Бретель, и именно ему я принес клятву. Он – мой господин.

– Это вас радует? – Мне определенно стало легче от такой новости; образ Акколона, преклонившего колена перед Утером Пендрагоном, казался невыносимым.

– Очень, – ответил Акколон. – Сэр Бретель всегда был мне ближе отца, и на этом свете нет мужа, более дорогого моему сердцу. Получить шпоры от такого славного рыцаря... – он с довольным видом чуть кивнул головой. – Никогда в жизни я не был настолько счастлив и горд.

Его радость передалась мне дуновением теплого летнего ветерка. Меня потянуло коснуться его руки или сжать запястье, показав тем самым свою радость по поводу того, как складывается его жизнь. Я даже подобрала поводья, чтобы это сделать, но вспомнила, что теперь отношения у нас иные, а потому выпрямилась в седле, настраиваясь на светский лад:

– Я очень за вас рада. Сэр Бретель – величайший рыцарь из всех, кого я знаю. Нет рекомендации выше, чем его уважение.

– Благодарю, моя госпожа. – Он украдкой покосился на Элис, которая смотрела куда угодно, только не на нас. – Сэр Бретель возглавил бы этот отряд, но двор сейчас в Кардуэле, и, как рыцарь королевы, он остался при вашей леди-матери.

– Так королевский двор не в Тинтагеле? – воскликнула я.

Акколон удивленно посмотрел на меня, словно мне следовало бы знать об этом.

– Нет, миледи. Двор отбыл к северу около трех недель назад. Мы смогли собрать лишь такой небольшой отряд, чтобы вас встретить, потому что в замке Тинтагель сейчас только челядь да двенадцать рыцарей охраны.

Вдалеке на дороге появился одинокий всадник – похоже, торговец или гонец, но Акколон настороженно вскинулся.

– Я должен вернуться на свое место, – проговорил он, делая своим людям знак прикрыть нас с боков, и оглянулся на меня. – Если вы не возражаете, леди Морган.

– Конечно, – пробормотала я, но он уже был таков, и мой ответ унес пахнущий лесом ветер.

– Это ведь он, правда? – Элис встретилась со мной взглядом в зеркале. – Лихой командир-галл. Это он дал тебе шахматную фигуру.

Я закрыла глаза, ощущая ровное движение гребня, которым она расчесывала мне запылившиеся в дороге волосы. Подруга не торопила меня и вообще на самом деле не нуждалась в ответе, потому что уже знала его.

– Да, – призналась я, – но это неважно. Теперь все иначе.

– Я и не предполагала...

– Признаюсь, я удивилась, когда его увидела, – продолжала я. – Он клялся, что отправится в Париж, как только получит шпоры. – Я вздохнула, отстраняясь от гребня. – Люди меняются, и их планы и пути тоже. Это ничего не значит.

– А я и не говорила, что значит.

Я поднялась со стула, плотнее запахнув полы моего домашнего одеяния.

– Мы должны разговаривать потише. Те, кто нас охраняет, постоянно сменяются, и он может оказаться прямо за дверью. Как я тогда буду выглядеть?

Я прошла мимо подруги и примостилась на краешке нашей общей кровати. Приличное временное пристанище у нас было лишь благодаря Акколону. Он организовал ночлег, чтобы не пришлось ехать слишком быстро или скакать сквозь холод и тьму, и обеспечил нам хорошую комнату, хотя постояльцев было полно из-за приближающегося праздника Благовещения. Сам он и его люди спали на чердаке и всю ночь по очереди несли караул перед нашей дверью.

Элис отложила гребень и молча пошла подбросить дров в очаг. Я со стыдом смотрела ей в спину; еще и дня не прошло, как мы оказались за пределами тихого аббатства, а ко мне уже вернулась былая вспыльчивость. Подруга не знала меня такой, и мне хотелось бы, чтобы и не узнала.

– Иди в постель, – ворчливо позвала я. – Мы обе устали, а завтра нам опять скакать весь день.

Когда она так и сделала, я наклонилась и задула последнюю свечку. Комнату освещали теперь лишь оранжевые отблески огня в очаге.

– Прости меня, Элис, – сказала я. – Я слишком долго не сталкивалась с этим миром, и он такой... странный. Нужно было убедить тебя остаться в монастыре.

– Чепуха, – жизнерадостно ответила она. – Я очень рада оказаться за стенами аббатства. И прошу прошения за то, что спрашивала сама-знаешь-про-кого. Напрасно я сунула в это свой нос.

Я потянулась к ней и сжала ее руку. Мы обе долго молчали.

– Ты ведь знаешь, что я приму постриг, – наконец проговорила я. – Все это мое беспокойство не имеет никакого отношения к Акколону.

– Да, cariad, знаю. – Она погладила меня по руке и повернулась на бок в ожидании сна. – Мы вместе вытерпим эту поездку и вернемся в монастырь к нашей жизни.

– Так и будет, обещаю. – Произнося это, я верила в свои слова, в то, что нам просто пришлось встретиться с небольшими преградами: впереди ждало несколько тихих недель в Тинтагеле, краткая встреча с матушкой и Утером, во время которой мне предстояло подтвердить свое намерение принять постриг, а потом быстрое окончательное возвращение домой, в аббатство Святой Бригиды. Всего лишь отклонение от намеченного пути, не более того.

Тем не менее я некоторое время лежала без сна, а потом за дверью послышались шаги, там сменялась стража. Полоску слабого света под дверью пересекли темные тени ног, а затем стена скрипнула: это новый охранник привалился к дверному косяку. Не успев понять, что делаю, я уже вылезла из постели, пересекла комнату и прижалась ухом к щели между досками. Довольно скоро до меня донесся звук – тихое ритмичное позвякивание ногтя о золото: это Акколон снова и снова посылал в воздух свою старинную монету.

Сперва я уловила знакомый запах, тихий шепот сладких трав, остро приправленный солью, который долетел до нас через Герцогинин лес. Потом чаячьи крики, пронзительные, резкие, перекликающиеся с каким-то более густым звуком, первобытным гулом, исходящим от са́мого земного мира. Деревья росли густо, но гул этот требовал осознания его присутствия, отдаваясь эхом глубоко у меня внутри, когда мы покинули лес и поднялись на холм.

Оно появилось раньше, чем я ожидала: огромное, темно-синее, в барашках пены, и, хотя я видела его тысячи раз, изучила все до последнего его настроения, запахи, звуки и опасности, от его вида у меня перехватило дыхание. Море, которое приелось мне когда-то, поднималось впереди, будто иное небо – яростное и вечное.

А вдалеке, в его надежных бурных объятиях, лежал Тинтагель, сияя, как серебро в бледном весеннем свете, – прекрасный и далекий – такой, каким был всегда.

В замке было слишком мало народу, чтобы организовать нам хоть какую-то торжественную встречу, хотя в бойницах и возникли головы любопытных, когда мы ехали мимо казарм. Над нами возвышалась главная башня Тинтагеля, отбрасывая зубчатую тень на внутренний двор. Ристалище напротив нее оставалось на солнце, изгородь была свежепокрашена, а трава не вытоптана, как будто месяцами не видела бурной радости рыцарских турниров.

Мы остановились перед главным входом, я смотрела на величественную красоту замка, его высокие башни и витражные окна, и ясно представляла себе все его покои, каждый коридор, каждую нишу. Даже развевающиеся повсюду знамена Утера Пендрагона не смогли убить чувство возвращения домой и любовь, которую я питала к этому неподвластному времени месту.

Рядом возник Акколон, протянул руку в перчатке, и мое сердце учащенно забилось. Много раз за наше путешествие он помогал мне спешиться, и это не вызывало никаких чувств, но тут, в Тинтагеле, все было иначе, ведь здесь мы когда-то были в совершенно других отношениях.

Когда я оказалась на земле, он указал рукой в сторону входа:

– Прошу вас.

Я оглянулась убедиться, что Элис следует за нами, и зашагала рядом с ним. Наши шаги разбудили эхо в длинном коридоре, а потом мы остановились перед главной лестницей. Тут стояла тишина и не двигалось ничего, кроме пылинок, кружащихся в проникающем через окно луче солнечного света. Ни криков, ни собачьего лая, ни хриплых рыбацких песен на корнуолльском языке.

– Я и не знала, что тут теперь так пустынно, – слишком громко сказала я. – Сколько народу здесь осталось?

– Немного, – ответил Акколон. – Три кухарки, несколько слуг. Обычно мы сами наливаем себе вино, но я могу послать за мальчишкой, который будет вашим виночерпием. А из деревни позвали женщин, которые будут прислуживать вам в покоях.

– Здесь ли Гвеннол?

– Нет, госпожа моя, она отбыла с поездом вашей матушки.

– Ах, ну конечно. – Я подавила поднявшуюся волну опасений. Когда я ехала в Корнуолл, меня поддерживала мысль о том, что там будет Гвеннол, которая будет рядом независимо от того, с чем еще мне предстоит столкнуться. – Продолжайте.

– Все остальные в основном снаружи – стоят в карауле, ведут наблюдение, следят за порядком. У рыцарей есть оруженосцы, несколько местных парней помогают на соколятне, на псарне и в конюшнях. Мы собираемся в главном зале на трапезы и для обсуждения работ, которые нужно провести. Церковь открыта, но отец Феликс отбыл с королевским поездом, поэтому общая молитва на рассвете и на закате. Некоторые считают, что вы захотите отслужить мессу, учитывая, что... – Он сделал неопределенный жест и оставил мысль незаконченной.

Неожиданно для себя я зарделась.

– Может быть, я и намереваюсь принять постриг, но пока еще не сделала этого.

Элис, которая бродила вокруг со своей обычной любознательностью, подошла и остановилась рядом со мной. Я притянула ее к себе.

– Тем не менее мы с леди Элис будем счастливы молиться вместе со всеми.

Акколон кивнул, окидывая взглядом комнату.

– Alors, что еще? Ваши вещи уже прибыли, но у нас не было распоряжения насчет того, где их оставить. Наверно, их отправили в ваши старые покои.

– Думаю, сэр Акколон, вы согласитесь, что в детской мне больше не место. – Я постаралась смягчить тон, но вид у моего провожатого стал смущенный. – Доставьте наши сундуки в старые герцогские покои в Южной башне, – распорядилась я, беря под руку Элис. – Мы подождем в Большом зале, пока все приготовят.

– Как прикажете, моя госпожа, – с поклоном сказал он.

Официально кивнув, я прошла мимо него, увлекая за собой слабо сопротивляющуюся Элис.

– И еще кое-что, – окликнул нас Акколон.

Я остановилась, обернулась и увидела, как он непринужденно стягивает перчатки. Одна изящная кисть легла на рукоять двуручного меча, Акколон улыбнулся в своей обычной чарующей манере, но мягче, медлительнее; еще не так давно я готова была сказать и сделать все что угодно, лишь бы это выражение появилось у него на лице. Неожиданно по шее сзади побежали мурашки.

– Да? – бросила я резко.

– Добро пожаловать домой, Морган Корнуолльская, – сказал он, развернулся и зашагал прочь.

Глава 25

Первые несколько дней мы с Элис провели у себя в покоях, где нам достаточно умело прислуживал кухонный мальчишка. С тем, чего он не умел, справлялась Тресса, робкая девятнадцатилетняя коровница из нашей деревни. Упиваясь ролью моей якобы фрейлины, Элис умело наставляла эту белобрысую девицу в обязанностях горничной знатной дамы, как будто занималась этим всю свою жизнь.

Хотя я предпочла бы поселиться в одной комнате с подругой, та была так очарована видом бывших покоев Констанс, что у меня не хватило духу ей отказать. Мне казалось странным ночами лежать в одиночестве без сна в громадной старой кровати моей матушки, когда морской бриз и мелодичный плеск волн не могли, как прежде, меня убаюкать.

Под конец я поддалась уговорам Элис и провела ее по всему замку, и по материковой, и по островной его части; показала каждую комнату, все башни, все подземелья, ристалище и конюшни. Напоследок мы отважились выйти на мыс и отправиться в церковь. Я была потрясена, увидев, что кто-то только что зажег свечу за упокой моего отца, несмотря на отсутствие отца Феликса. Мне стало любопытно, кому он доверил тайну матушкиного ритуала.

Я помолилась над отцовской могилой, а потом мы попробовали открыть дверь ризницы, но безрезультатно.

– Должно быть, отец Феликс увез ключи с собой, – сказала я Элис. – Это значит, нам нечего читать, помимо «Ars Physica».

– Придется развлекать себя как-то иначе, – ответила она.

Я велела открыть матушкину гостиную, и мы отправились туда. Эта комната, вся мебель в которой была мне знакома, по-прежнему оставалась светлой и приятной, хотя стены нуждались в покраске, а розы снаружи разрослись и застили свет в окнах. Выцветшая Пенелопа хмурилась с гобелена, сосредоточившись на своем ткацком станке.

– Здесь должно быть что-нибудь, чтобы нас занять, – предположила я, открывая шкафчик из древесины каштана.

Шаря там вслепую, я нашла лишь нуждающуюся в починке подушечку, растрескавшийся колпачок для сокола и белый рукав из хорошей льняной ткани. Я перевернула его и увидела герцогский герб моего отца, аккуратно вышитый темно-синей нитью, – работа матушки, сделанная давным-давно, когда она лучше всех в этом доме управлялась с иголкой и ниткой. Забросив рукав обратно в шкафчик, я захлопнула его дверцу.

– Смотри, что я нашла! – Элис подняла лютню, некогда принадлежавшую Элейн, – пыльную, лишившуюся нескольких струн.

Я вздохнула.

– Она сломана, к тому же я и играть-то толком не умею.

– Я могла бы натянуть новые струны, если бы они у нас были, – сказала подруга. – Чтобы скоротать время, учила бы тебя играть.

– Уверена, это не порадовало бы ни одну из нас. – Я направилась к окну и опустилась на каменный подоконник. Стоял конец марта, и день оставался безразлично сереньким, солнце силилось пробиться сквозь клубящиеся тучки.

Элис отложила лютню и плюхнулась в мягкое кресло.

– Есть одна вещь, которую мне хотелось бы проделать. Поужинать в Большом зале.

– Да там, считай, и нет никого.

– Знаю, но я ведь никогда раньше не ужинала в замках. Пожалуйста, скажи «да», cariad!

Я не могла отказать такой прочувствованной мольбе, а потому в тот же самый вечер мы оказались за поспешно собранным столом на возвышении за трапезой. В обществе тех немногих, кто остался в Тинтагеле, мы ели жареную ягнятину. Внизу располагались три почти пустых стола: для рыцарей, для оруженосцев и для слуг, которые в данный момент не готовили и не подавали еду. После трапезы рыцари по очереди представились, вкратце сообщив о своем происхождении и рассказав, кому служили их предки; все это напоминала ярмарку, где продают породистый скот. Акколон вышел последний, наряженный в длинную темно-синюю тунику поверх белого льняного одеяния и подпоясанный коричневым кожаным ремнем с серебряными заклепками.

– Мои госпожи, – начал он, – я рад... я хотел сказать, мы все рады, что вы к нам присоединились.

– И вы говорите от лица всех, не так ли, сэр Акколон? – произнесла я. – Как самый главный тут, в Тинтагеле?

Он издал неуверенный смешок.

– Не совсем так, леди Морган, хоть сэр Бретель и назначил меня наместником на время своего отсутствия. Но, конечно, единственный человек, который обладает тут настоящей властью, это вы.

Элис озорно посмотрела на меня.

– Вот это веселье! Давай, прикажи что-нибудь.

Я набрала в легкие побольше воздуху и собралась уже отвергнуть ее шаловливую просьбу, однако, сделав выдох, обнаружила, что решимость исчезла, оставив внутри необычную легкость.

– Очень хорошо. Сэр Акколон, я слышала, что каждый вечер вы играли тут на лютне и пели, но сегодня вашего инструмента почему-то тут нет.

– Нет, – подтвердил он. – Мои песни могут оказаться слишком... какое слово тут подойдет... земными? Неуместными в присутствии дам.

– Мне говорили, что вы поете в основном по-французски.

– Да, миледи. Но вы понимаете этот язык.

– И все же вам придется сыграть ради всех остальных. Уверена, мы с леди Элис как-нибудь это вынесем. – Я широко улыбнулась ему, в первый раз позволив себе это сделать. Улыбка застала его врасплох, и его сопротивление – легкое, как перышко, и галантное, но тем не менее настоящее – дрогнуло в свете свечей. – На самом деле, это приказ, – добавила я.

Он покорно склонил голову.

– Если вы настаиваете, миледи, я могу только подчиняться.

Акколон дал пажу знак принести его лютню с длинным грифом, потом уселся на рыцарский стол и стал лихо исполнять развеселые мелодии. Первые несколько песен были галльскими, вульгарными и шуточными, подходящими скорее для портовой таверны, чем для резиденции короля, но это делало их только забавнее. Низкий голос Акколона – именно такой мелодичный, как я и предполагала, – играл с хитросплетениями слов так же непринужденно, как хозяин этого голоса скакал с копьем, а изящные пальцы перебирали струны. Маленькая, но благодарная аудитория то и дело разражалась восторженными криками, отбивала ритм и требовала еще более фривольных песен. Акколон подмигивал и скалился в ответ, а исполняя некоторые строки, не мог сдержать смех.

– Замечательно! – выдавила Элис, задыхаясь от смеха. – Ты знала, что из него может выйти такой отличный трубадур?

– Нет, если честно, – призналась я. – Мне сказала об этом Тресса, когда я спросила, нельзя ли где-нибудь достать струны.

– Ах, значит, тебе захотелось посмотреть, как он это делает?

Я бросила на нее резкий взгляд, но потом смягчилась.

– На самом деле, да, мне было любопытно.

Она улыбнулась и положила руку мне на локоть, но быстро отдернула ее, пытаясь подавить отчаянный кашель.

– Матерь Божия, Элис, с тобой все хорошо? – Я помахала пажу, чтобы он вновь наполнил ее кубок.

Она сделала большой глоток и суматошно закивала.

– Да, просто пылинка попала. – Подруга указала на рыцарский стол. – Слушай, он темп сменил.

Я снова перевела взгляд на Акколона. Его голова теперь склонилась к струнам, пальцы двигались медленно, исполняя совсем другую мелодию – тягучую, сладостно-горькую, от которой все в зале погрузилось в благоговейную тишину.

Мы хорошо знали эту древнюю балладу – трогательное воспоминание о томлении, любви и потере, описывающее одну-единственную встречу в многолюдном зале. Но Акколон исполнял ее на родном языке, и я замечала каждое изменение, которое он вносил в музыку, подстраивая ритм льющейся из-под его пальцев мелодии под свой диалект.

Сделав паузу после первого припева, Акколон поднял темноволосую голову и поймал мой взгляд. И пусть прошло время и наши души и умы были теперь лучше вооружены, чтобы противостоять соблазнам, я не могла отвести глаз. Я должна была понимать, и понимала, что в те вечера, когда меня тут не было, он пел эту песню много раз и, наверное, она не для меня, не про меня, не про ту потерю, с которой мы научились жить.

Только вот это было не так. Каждое слово, каждая долгая, пронзительная нота говорили о том, что с нами было и что стало теперь, и сейчас, встретившись глазами, мы будто никогда не расставались.

Неожиданно Акколон опустил взгляд, разорвав нашу связь так же внезапно, как она возникла, склонил голову набок, будто все это было ошибкой, и у меня болезненно перехватило дыхание.

Я обернулась к Элис, которая всегда спасала меня от самой себя, но за это время что-то в ней изменилось. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, ее кожа посерела и покрылась мелкими капельками пота, грудь вздымалась и опускалась слишком часто и неритмично.

– Элис! Что с тобой такое?

Подруга попробовала отмахнуться от меня, но ее рука безвольно упала. При попытке заговорить она лишь засипела, и этот звук напомнил о смертельных хрипах настигшего ее в монастыре недуга, который, как мне до сих пор казалось, я изгнала навсегда. Я прижала ладонь к ее лбу, но тот, к моему облегчению, оказался прохладным.

– Слава Богу, жара нет. Но ты должна лечь в постель.

Ей удалось глотнуть вина.

– Незачем. Глупо это как-то.

– Я буду решать, что глупо, а что нет, – парировала я. – Идем.

Я взяла Элис под руку и помогла ей встать. Наши кресла вразнобой заскрипели, отъезжая по каменному полу. Когда я быстро повела ее прочь из зала, все глаза обратились к нам, включая и сине-черные глаза Галла, хотя его песня прервалась лишь на миг.

Как ни старалась Элис это отрицать, она была нездорова, и я провела у ее постели два дня и две ночи, чтобы удостовериться, что ей не делается хуже. Благодарение Господу, старая болезнь не вернулась, и новой заразы подруга не подхватила тоже. Говоря простыми словами, она была изнурена. Хоть я и исцелила ее в аббатстве, жестокая болезнь и долгая поездка верхом по влажной весенней погоде не прошли бесследно для ее легких. Эта хворь не грозила смертью, но требовала регулярного хорошего питания и сна.

– Ты совершенно спокойно можешь меня оставить, – на третий день сказала Элис, когда я устроилась в кресле возле ее кровати. – Смотреть, как я тут валяюсь, должно быть, очень скучно.

Я взяла сложенный лоскут муслина, на котором отрабатывала зашивание краев раны «елочкой» по методу приорессы.

– Нет, сердечко мое, у меня есть свои способы, чтобы не заскучать. С тем же успехом я могу быть здесь, с тобой.

Прежде чем она успела запротестовать, в комнату прокралась Тресса и присела в неловком реверансе, адресованном нам обеим. Элис просияла улыбкой: прежде чем заболеть, она несколько дней учила этому нашу прислужницу.

– С вашего позволения, леди Морган, – сказала Тресса, – наверху лестницы стоит рыцарь, который попросил меня передать вам послание.

Что-то у меня внутри встрепенулось.

– Какой рыцарь?

– Сэр Акколон Галльский, миледи. Он желает справиться о здоровье леди Элис и не нужно ли ей что-нибудь.

– Это все, что он сказал?

– Да, госпожа моя. Он ждет ответа.

– Понятно. – Трепетание утихло, сменившись холодком. – Скажи, что ей лучше, а если нам что-то понадобится, я за этим пошлю. Спасибо, Тресса.

Девушка кивнула и скрылась, а я, обернувшись, встретилась с прямым взглядом янтарных глаз моей пациентки.

– Это было немного неожиданно, – проговорила она, – сэр Акколон решил просто продемонстрировать вежливость.

– О да, он очень вежливый, – ответила я. – И церемонный, конечно же, и очень осторожный. В следующий раз ты и будешь посылать ответ, раз он справлялся о тебе.

Элис откинулась на гору пуховых подушек.

– Что случилось, Морган?

– Не выдумывай ничего, все в порядке. – Я встала, прошла к очагу, подбросила в угли новое полено и стала смотреть, как оно оседает, будто устраивающаяся на яйцах наседка.

– Если ты чувствуешь желание высказаться, – заметила Элис, – возможно, тебе стоит призвать сэра Акколона и обратиться к нему напрямую?

Я налетела на нее, будто порыв ветра.

– Зачем? Чтобы заполнить пробелы, возникшие за годы, что мы провели врозь, забыв про причину, по которой это произошло? Все это уже в прошлом.

– И оттого, что ты ненадолго примешь сэра Акколона из соображений вежливости, такое положение вещей не изменится, – сказала Элис. – Право, твоя реакция несколько подозрительна, если уж хочешь знать мою точку зрения.

– Так уж вышло, что я не помню, чтобы просила тебя сообщить мне свое мнение, – огрызнулась я. – Очень уж ты смела, Элис Лланкарфанская, порой слишком смела.

Подруга утомленно улыбнулась этой моей мелкой вспышке.

– В таком случае, Морган Корнуолльская, тебе не повредит провести некоторое время вдали от моего ложа. Иди, со мной Тресса посидит. Будем рассказывать друг другу истории из жизни.

Я глубоко вздохнула, покаянно опускаясь обратно в кресло.

– Ты хорошая, даже когда болеешь. Тресса от твоей доброты просто расцветает. Но я не могу с ним встретиться, потому что даже не знаю, какие слова ему сказать.

– Ни разу не видела, чтобы ты не нашла слов, – проговорила она, моргая – ее снова одолевал сон. – Скажи, что хочешь оставить прошлое в прошлом и надеешься на то, что ваши новые отношения обретут новую сердечность и спокойствие духа. – Элис утонула в подушках и до подбородка натянула одеяло. – Поговори с ним, Морган. Это пойдет тебе на пользу.

Пока подруга засыпала, я держала ее за руку и смотрела в окно, почти ничего там не видя. Через некоторое время на цыпочках вернулась Тресса и занялась очагом. Я бессознательно почувствовала недовольство: ведь Акколон не передал с ней ничего в ответ.

– Тресса, – позвала я, вставая, и она резко выпрямилась.

– Что, миледи?

– Посидишь сегодня днем с леди Элис на случай, если ей что-то понадобится. Но сперва я хочу, чтобы ты нашла сэра Акколона и передала, что я желаю с ним говорить.

Глава 26

Я, съежившись, сидела на подоконнике, подумывая, не отменить ли встречу, когда вскоре после полуденного колокола явился Акколон.

– Миледи?

Резко повернув голову, я увидела в дверном проеме его стройную гибкую фигуру, спустила ноги на пол и встала, оправляя складки платья.

– Сэр Акколон! Моя прислужница сказала, что вы заняты на соколятне, и я не ждала вас так скоро.

Я втайне отчасти предполагала, что ему покажется забавным застать меня врасплох, но он лишь склонил голову.

– Приношу свои извинения, миледи. Я думал, мне надлежало явиться как можно скорее.

Его настороженность несколько успокоила мои разыгравшиеся нервы.

– Проходите же, вам здесь рады.

Он вошел, но не приблизился ни к одному из кресел. Я направилась к двери и закрыла ее, стараясь сохранять самообладание.

– Хотите вина?

– Да, пожалуй, – согласился он, – если мне будет позволено налить его.

Для меня стало облегчением наблюдать за движениями Акколона: вот его длинные ноги преодолели расстояние до стола, вот он с присущей ему изысканностью наполнил доверху один кубок, затем другой и вручил его мне.

– За что мы пьем? – спросил он.

– За сердечность, – быстро сказала я.

– И за Тинтагель, – добавил он, – и возвращение его любимейшей дочери. À votre santé^[18].

Я коснулась его кубка своим. Освежающий вкус вина на языке взбодрил, наполнил тело бодрящей легкостью.

– Хотя, конечно, – заметила я, – меня призвали в Тинтагель лишь на короткий срок.

Он немного помолчал, еще раз отпил из кубка. Мы по-прежнему не садились.

– Так вы вернулись не по своему желанию?

– Нет, по приказу. Как мне сказали, чтобы уладить какие-то формальности. Поскольку матушка довольна моими планами на будущее, мы с леди Элис вернемся в аббатство Святой Бригиды. Может быть, присядем?

Он кивнул, осушил свой кубок, поставил его обратно на поднос и отметил:

– Отличное вино, хоть и из Бенвика.

Мы сели по обе стороны столика между очагом и высоким окном, из которого лилось весеннее сияние. Я отставила свой кубок и посмотрела на Акколона, устроившегося в кресле для шитья с гнутой спинкой, которое совсем ему не подходило. Он положил ногу на ногу, нервно провел пятерней по волосам, и рукав рубашки задрался, обнажив край тугой муслиновой повязки, испачканной кровью.

– Вы поранились! – воскликнула я. – Что произошло?

– Да просто на соколятне побывал. Один из ястребов удрал и сидел на стропилах, и только моего роста хватило, чтобы дотянуться до него с лестницы. Это треклятое создание вцепилось мне в руку. – Он одернул рукав. – Там просто царапина.

– От клюва ястреба? Сильно сомневаюсь.

– Право слово, ничего страшного. – Он выпрямился в кресле и пристально посмотрел на меня. – Леди Морган, могу я узнать, почему вы пожелали меня увидеть?

– Хотела поблагодарить за любезное предложение сделать что-то для леди Элис. К счастью, ее здоровье теперь поправится без особого вмешательства. Ей нужно только отлежаться.

– У вас репутация прекрасной целительницы. – Его темные глаза долгий миг смотрели в мои. – Леди Элис сказала, что вы спасли ее от неминуемой смерти.

Я опустила взгляд, гадая, когда, во имя Господа, Элис умудрилась поделиться такими сведениями.

– Значит, нас уже двое, – тихо добавил он. – Спасенных вами.

– Я сделала бы то же самое для кого угодно, – солгала я, вперив взгляд в свой кубок. Капельки вина сбегали по серебру, словно слезы. – Должна сказать, сэр Акколон, я была удивлена, увидев вас здесь, учитывая ваше намерение уехать сразу после посвящения в рыцари.

– Да как-то так вышло, что я остался. – Он медленно наклонился вперед, скрестив на коленях руки. – В тот день, когда я стал рыцарем и принес обеты, я вышел на мыс и понял, что полюбил Корнуолл. Поэтому, когда сэр Бретель предложил мне стать рыцарем дома Тинтагеля, я решил согласиться.

– Несмотря на погоду?

– Несмотря на погоду. – Он мягко улыбнулся, уносясь мыслями куда-то в другое место. Возможно, в сезон бурь, когда приходится спасаться от дождя. Прошлое накрыло меня приливной волной: дни, которые мы вместе тайно проводили в церкви; его рассказы о детстве, о разрыве с отцом, о необходимости добиваться славы и успеха в далеких краях. И его воодушевляющее признание, что он будет скучать по мне, когда уедет, в ответ на мое собственное.

На какое-то время нам обоим стало чуть посвободнее, но тут Акколон спросил:

– А как для вас, миледи, прошли эти несколько лет? Я имел в виду... – он запнулся, – я знаю, что вы не выбирали этого... но... – Акколон стремительно вскочил с кресла, отчаянно тряся головой. – Простите! Поверить не могу, что допустил такую бестактность! Вы здесь уже больше недели, а я лишь сейчас... – Он снова посмотрел на меня, его глаза блестели стыдом. – Едва только увидев вас, я должен был обратиться к вам со словами раскаяния и попросить прощения.

Я застыла.

– Вам не за что просить прощения, я...

– Из-за меня вас отослали из дома! – воскликнул он. – И вы уехали, не сказав ни слова, чтобы обвинить меня или спасти себя. А я позволил вам... Я закончил обучение, допустил, чтобы сэр Бретель вручил мне шпоры, пока вы томились в заключении за совершенные мною грехи. Какое право я имел спрашивать, как ваши дела? Sacre dieu^[19], да какой же я после этого рыцарь! – Он схватился рукой за голову и отвернулся. – Прошу простить, мне надо идти.

Я вспорхнула с кресла даже быстрее, чем он, и поймала его вторую, опущенную руку со словами:

– Не уходите.

Он опустил взгляд на мои горячие пальцы, вцепившиеся в тыльную сторону его ладони, потом вопросительно посмотрел на меня. Мы не стояли так близко друг к другу с момента того последнего объятия много лет назад, и мне следовало бы отодвинуться, но я не могла. Три морщинки появились меж его темных бровей – такие любимые, такие до боли знакомые.

– Я не просила вас уйти, – сказала я. – И не отпускала вас.

Не сводя с меня взгляда, Акколон пошевелил кистью, но мои пальцы крепко сжимали ее.

– Так отошлите, – проговорил он.

– Нет, только не так. Поступки, о которых вы упомянули, не были неправедными, и я замешана в том деле не меньше вашего. Однако ваше рыцарство не подлежит сомнению. Я хотела этого для вас. Вы заслуживаете шпор, уважения сэра Бретеля, вообще всего. Я ни за что на свете не хотела бы этому помешать и не выдала бы вас. – Я помолчала, гадая, сколько правды могу еще ему открыть. – И ни за что не изменила бы того, что было.

Какое-то светлое чувство озарило его лицо. Медленно, очень медленно, он повернул ладонь, и оказалось, что мы держимся за руки.

– Морган, – пробормотал он и постоял так еще мгновение, а потом осторожно высвободился.

Я отошла к окну и положила ладонь, все еще хранящую тепло Акколона, на прохладный каменный подоконник. Через оконный проем вилась лоза розы, и я насчитала на ней двадцать семь шипов, прежде чем он заговорил снова.

– Вы провели несколько лет в клетке, в заточении, ваш дух пожертвовали благочестию, потому что я поступил бесчестно, – услышала я. – Этого ничем не искупить.

Обернувшись, я поняла по его страдальческому лицу, что он верит в свои слова; его годами мучило обостренное чувство чести, терзало раскаяние за тот вечер, когда я отослала его из беседки, а он подчинился.

– Нет, Акколон, – возразила я. – В том, что произошло, нет ни вашей, ни моей вины. И в аббатстве мне было очень хорошо, просто прекрасно. Я училась, получала образование и знания, о которых даже мечтать не могла. Во многих отношениях отъезд в монастырь дал мне свободу.

Он уже качал головой, и его нежелание слушать вместе со стремлением к самобичеванию воспламенили меня.

– Да будь оно все проклято! Я могу это доказать, – заявила я. – Сейчас покажу, на что я способна. – Я схватила его пониже локтя и вздернула рукав, обнажая кровавую повязку. – Вы доверяете мне?

Акколон застыл как статуя, но смотрел прямо на меня.

– Вы знаете, что да, – сказал он.

– Тогда закройте глаза.

Он подчинился, и я осторожно размотала муслин, скрывавший рану с начавшей сворачиваться кровью. Во всяком случае, ее промыли, но она была темной и рваной, явно требуя лечения.

– Это никак нельзя назвать простой царапиной, – проворчала я. – Держите руку ровно.

Прижав кончиками пальцев края раны, я выровняла их и на всякий случай прошептала молитвенное прошение. Должно быть, прозвучало оно довольно бессвязно, но Акколон не дернулся, не поморщился и не попытался подглядеть. Между моей и его кожей быстро проскочила теплая искра, и все было кончено.

– Готово, можете посмотреть.

Акколон открыл глаза, опустил взгляд и звучно втянул в себя воздух.

– Пресвятая Дева! – произнес он через некоторое время. – Как вы это сделали?

Я провела большим пальцем по бывшей ране, которая теперь превратилась в аккуратный красный шрамик, а все мое тело, как всегда, пело восторгом успеха.

– Немного сосредоточенности и молитва святому целителю. Ничего сложного.

– Но мне уже не больно. И самочувствие прекрасное.

– Этому я научилась в монастыре Святой Бригиды. – Я выпустила руку Акколона, а он все смотрел на заживший след от клюва, и я почувствовала прилив гордости. – Теперь вы понимаете?

Ошеломленный Акколон добрел до очага и уперся в каминную полку. Языки пламени были теперь невысокими, и от сухих яблоневых поленьев шел сладкий дух.

– Понимаю, – медленно сказал он наконец. – Я провел много часов, наблюдая, как вы читаете. Я знаю о вашем уме и огромной любви к чтению. И теперь вот этот... невероятный навык. – Он вздохнул в огонь. – Это – ваше призвание.

– Да. – Я вгляделась в профиль молодого рыцаря, мысленно делая набросок: вот он смотрит в огонь, и темные волосы свободно падают на высокий лоб. Теплая, глубокая боль возникла в животе.

– Вот почему вы не должны чувствовать вину за то, что со мной случилось. Согласны?

Его улыбка была призрачной, сладкой и горькой одновременно.

– Я постараюсь, – убежденно сказал Акколон.

Ощущая нужду в движении, я отошла в сторону, чтобы не поддаться желанию снова дотронуться до него.

– А что вы собираетесь делать в будущем?

Он выпрямился, обернулся ко мне.

– Думаю, отпущенное мне время в Тинтагеле тоже скоро закончится. Мне по-прежнему нужно искать свою судьбу, и где-то в другом месте, а не здесь.

Атмосфера в комнате успокоилась, вернулась к прохладной церемонности – именно такими и должны быть наши отношения.

– Не сомневаюсь, сэр Акколон, вас ждет удача и слава, – заверила я. – Вы явно стали искусным и достойным рыцарем, как я и предполагала. И это напоминает мне... – Сунув руку в поясную сумочку, я порылась там, на ощупь отыскивая знакомую фигуру. – У меня есть одна ваша вещь.

Шахматный рыцарь из черного дерева странно выглядел при дневном свете и вызывал в памяти звук собственного дыхания впотьмах. Я протянула фигурку, и Акколон молча подошел ближе.

– Спасибо, что дали мне его, – продолжала я. – Я была – и всегда буду – благодарна вам за это, но теперь он мне больше не нужен. Однако есть шахматы, в которых его не хватает. Если они до сих пор у вас, комплект будет полным.

– У меня, госпожа моя. – Акколон забрал рыцаря и, держа его перед собой, слабо улыбаясь, разглядывал вырезанную на основании фигурки изогнутую букву «А». – Шевалье наверняка будет очень рад вернуться туда, где ему и место. – Одним движением опытной руки он выхватил фигурку из воздуха, а потом она исчезла. Акколон кивнул на дверь. – Alors, если позволите, мне пора откланяться. Но прошу, если вам что-то понадобится, пока вы здесь, без колебаний посылайте за мной.

Я кивнула, но не предложила ему руки, поэтому он поклонился и направился к выходу нетвердыми, неуверенными шагами.

– Я тут подумала... – мои слова застали врасплох нас обоих. Акколон вопросительно повернулся ко мне. – Леди Элис устала от того, что я постоянно маячу у ее постели, – начала я с сомнением. – Я... мне бы хотелось выехать на верховую прогулку, но для этого потребуется рыцарский эскорт.

Эскорт. Это слово из нашего прошлого навевало слишком много воспоминаний. Я видела, как оно поразило его, почувствовала, как оно отозвалось в моей собственной груди, но лишь на миг.

– И я хотела бы выбрать вас.

Он посмотрел на дверь, глубоко вздохнул.

– Мой долг – выполнять волю своей госпожи, но...

Я вскинула руки:

– Все в порядке. Это вовсе не было приказом. Просто сентиментальное желание повидать Корнуолл перед новым расставанием. Не знаю почему... я же его уже видела. – Я издала короткий смешок, ища в себе непринужденность и не находя. – У вас много дел. Забудьте о моей просьбе.

Акколон нахмурился и так пристально уставился на меня, что я почти ожидала: сейчас на свет появится золотая монета и замелькает у него в пальцах. Его грудь поднялась и опустилась в едва слышном вздохе.

– Конечно, я поеду с вами, леди Морган, – сказал он. – Это будет для меня честью.

Глава 27

В полдень мы с Акколоном совершили короткую поездку верхом вдоль берега до бухты по соседству. К тому времени уже несколько недель стояла теплая погода, и утес покрывал ковер ранних весенних цветов – пролесок и нивянок, блестящий взморник уже поднимался выше лошадиных плюсен.

Бо́льшую часть пути мы проделали в странном, но дружеском молчании. Как только Тинтагель пропал из вида, я пригнулась и пустила лошадь в галоп по краю утеса, остановившись лишь перед изгибом бухты. А когда оглянулась, то увидела свой рыцарский эскорт, который, запыхавшись, приближался.

– Миледи, прошу, предупреждайте заранее! – воскликнул Акколон, водя кругами своего гарцующего гнедого, чтобы успокоить его.

– Вы должны бы помнить, что я люблю быструю езду, – ответила я.

Он с неодобрением посмотрел на меня своими прекрасными глазами, а затем козырьком приложил ладонь ко лбу и стал смотреть на скользящую мимо стаю острокрылых крачек.

– Должен признаться, я удивлен, что вы попросили меня об этом.

– Но вы согласились, сэр Акколон.

– И сделал это от всей души, леди Морган.

Он все так же не отводил глаз от сияющего горизонта. Лошади пофыркивали друг на друга, пытались дотянуться до сладкой весенней травы. Внизу, подобно выгоревшему на солнце шелку, блестел золотой пляж, кобальтовые волны плескались о берег, наигрывая нежную мелодию воды и песка.

– А почему вам вообще хочется уехать? – вдруг спросила я.

С непроницаемым выражением лица он перевел на меня взгляд и сказал:

– Мне не хочется. Как и вам. Но мы должны это сделать, и скоро.

И хотя он снова повернулся лицом к морю, я уловила в шуме ветра шепот его вздоха, тихий и упорный, как биение крыльев зимородка.

– Ты повеселела, – сказала Элис как-то вечером. Она по-прежнему в основном спала, но в часы бодрствования казалась наблюдательнее, чем когда бы то ни было. – Тебе пошло на пользу выезжать из замка.

Я улыбнулась стоящей на коленях миске ягод. Апрельские бури держали меня дома, но Акколон во время охоты под дождем нашел полянку с ранней земляникой, собрал ее в льняную тряпицу и прислал нам как знак внимания. Я разрезала одну ягоду пополам отцовским ножом и передала Элис.

– Пожалуй, да, – согласилась я. – Ну и что же с того?

Она проигнорировала вызов в моем голосе.

– Просто у меня сил прибавляется, когда я вижу тебя довольной, cariad. Только и всего.

Подруга взяла из миски другую ягоду и вручила мне; та оказалась сладкой и податливой, со вкусом бесконечного лета.

Земля в Корнуолле просыхает быстро, и через несколько дней после того, как дожди прошли, мир расстилался вокруг, полный ослепительных красок. Воздух был напоен ароматом росы и свежих лепестков, полосатые пчелы, мохнатые, как медведи, деловито жужжали в высоких травах среди изобилия полевых цветов.

Мы с Акколоном держали путь на северо-восток, к лесу, который тут называли Сейнтсвудом, Святым лесом, где в скалистой долине с крутыми склонами густо росли деревья. Через некоторое время, двигаясь вдоль ручья, мы оказались у маленького ветхого мостика, и, хотя Акколон настойчивым голосом сказал: «Подождите», явно предлагая вернуться, я продолжала путь, охваченная необъяснимым желанием.

Пришпорив своего нерешительного коня, Акколон пустил его на мостик.

– Вы знаете, где мы?

– Нет, я никогда не забиралась так глубоко, просто... – Мне хотелось сказать, что я чувствую, как меня тянет вперед все мое существо, будто увлекаемое неодолимой песнью сирены.

Но я не смогла найти слов и потому просто пошла на звук, который, как скоро стало ясно, был шумом воды. Пока мы ехали, он становился все сильнее, разносясь эхом среди согбенных ив и серебристых берез: не журчание ручья и не уверенный гул реки, а нечто более мощное – равномерный приглушенный рев, вибрирующий в воздухе и будто издаваемый самим подлунным миром.

– Вперед, – сказала я. – Кажется, я знаю, что мы нашли.

Когда мы оказались на открытом участке, поразительное зрелище предстало нашим глазам: огромный утес, бархатный от мха, рассекаемый могучим водопадом, который каскадом ниспадал вдоль древней скалы. Узкий поток обрушивался в озерцо, белый и яростный, однако гладь водоема при этом едва двигалась, отражая небо, словно зеркало. Брызги блестели на ветру, наполняя дыхание запахами земли и зелени, прохладного дождя и обновления.

– Что это за место? – Голос Акколона звучал словно за многие мили от меня.

Спешившись, я подошла к кромке озера и провела кончиками пальцев по его студеной блестящей поверхности. Вода подрагивала, как живая, переполненная чем-то таинственным, некой силой, что таилась у нее внутри.

– Должно быть, это Лощина Сенуны^[20], – проговорила я, слизывая с пальцев сладкие капли. – Когда я была ребенком, Гвеннол без конца о ней рассказывала, хотя считается, что найти ее невозможно. Легенда гласит, будто обнаружить этот водопад может лишь тот, кто действительно нуждается в этом. Говорят, его воды благословенны и наделены целебными свойствами.

Акколон подошел ближе.

– Это правда?

– Разве вы не почувствовали, как воздух стал другим, когда мы свернули? Тут все иначе, это место сокровенно, защищено, тут разлиты божественные силы.

Мой спутник понюхал воздух, словно это могло помочь.

– Здесь мирно, да, и водопад очень красивый. Но я не ощущаю ничего, кроме дуновения ветра.

Я закатила глаза, раздраженная его прагматизмом перед лицом окружавшей нас природной мощи и того рассеянного света, который начал пронизывать меня и потек по венам, как в те моменты, когда я возлагала руки на больного, чтобы исцелить его. Тут меня осенила одна идея.

– Надо взять с собой этой воды для Элис, она ускорит выздоровление. Должно быть, лощина открылась мне именно поэтому.

Я отцепила от седла бурдюк с водой, опорожнила его на землю, расшнуровала обувь. Когда Акколон понял мои намерения, я уже успела разуться и зайти на несколько ярдов в озеро, задрав юбки выше колен.

– Во имя Господа, что вы делаете? – крикнул он мне вслед.

– Самая целебная вода будет около водопада, – бросила через плечо я.

– Вы совершенно одеты и не умеете плавать. Выходите, это может быть опасно.

Я засмеялась. У моих голеней плескались мелкие волны.

– Не будьте смешным, тут едва по колено.

– А вдруг вы простудитесь? Вы же промокнете насквозь, если подойдете близко к водопаду. – Он привязал наших лошадей к ближайшей ветке и сбросил сапоги. – Arrêtez^[21], возвращайтесь. Я сам наберу воды.

– Это не займет много времени. – Я подошла еще ближе к бурлящему водопаду. – К тому же я и так уже вся мокрая.

– Морган! Вы не должны этого делать, неужели непонятно?

В несколько широких шагов он, шлепая по воде, почти что догнал меня, но я увидела его и, смеясь, отбежала. Вода между нами брызгами взлетала в небо, и в воздухе появлялись радуги. Мне казалось, что я уже вне досягаемости Акколона, но он бросился вперед, схватил меня за локоть и потянул к себе. Пальцы обхватили мое запястье, будто шелковая манжета.

– Ну вот, – проговорил он тихо, – теперь мы оба промокли.

– И кто в этом виноват? – так же тихо ответила я.

За ревом водопада я не могла слышать нашего дыхания, но, кажется, мы дышали в одном ритме. Акколон выпустил мою руку и потянулся за бурдюком.

– Отдайте его мне.

– Нет, – покачала головой я.

– Позвольте мне, – настаивал он, – ведь я теперь здесь.

Так оно и было. Он действительно стоял рядом со мной по икры в воде в этом чудесном сокровенном месте, где жила древняя тайна, явившая себя лишь нам одним. Возможно даже (хотя я едва осмеливалась предположить подобное), ради нас одних.

Акколон потянулся к бурдюку, который я отшвырнула одним движением, а потом перехватила и удержала взгляд своего спутника, безмолвно бросая ему вызов. Его глаза впились в меня и наконец-то широко раскрылись, более синие, чем обычно, в отраженном свете озерца.

– L’enfer^[22], – беспомощно произнес он, одним быстрым движением взял в ладони мое лицо и прижал губы к моим губам в поцелуе, который я столько раз представляла себе – то под покровом ночи, сжимая в кулаке шахматную фигурку и поглаживая большим пальцем резную букву «А», то в тишине классной комнаты, водя пером по пергаменту, – в долгие часы, когда я считала мили, отделяющие нас друг от друга.

Я обвила руками его шею; он прервал поцелуй, чтобы набрать воздуху, и снова впился губами в мои губы, сильнее, голоднее, крепче, чем прежде; его руки блуждали по моей спине, притягивая меня ближе. Мои юбки всплыли, напитываясь водой, которая будто привязывала меня к Акколону, сплетя с ним, затягивая глубже в гавань его рук.

Через некоторое мы перестали целоваться, и Акколон улыбнулся, на свой особый манер изогнув верхнюю губу.

– Только посмотри на нас. Вечно в каком-то хаосе.

Трепет желания пробежал по моим конечностям. Я положила мокрую руку на его гладкую скулу.

– Мне все равно.

Он тут же крепче прижал меня к себе.

– Ты дрожишь. Надо выбираться отсюда.

Холодный ужас ворохнулся в моей груди. Если мы покинем этот зачарованный благословенный лесок, то что нас ждет? Будни в Тинтагеле во исполнение долга; его рыцарство и моя жизнь в монастыре Святой Бригиды. И будущее у каждого свое, существование врозь.

– Я бы лучше осталась, – призналась я.

– Морган, – сказал он, и, хотя это прозвучало с упреком, знакомая музыка моего имени в его устах успокаивала.

Акколон отпустил меня, подобрал отброшенный бурдюк, чтобы я сделала то, чего хотела изначально, и все стало, как было прежде.

Но когда я заткнула пробку и повернулась, чтобы идти к берегу, он обнял меня за талию, подхватил на руки и понес, а мои юбки русалочьим хвостом свисали вниз.

– Это совершенно излишне, – засмеялась я, – но все равно поцелуй меня.

Он подчинился, а потом я прижалась лицом к его шее, вдыхая запахи кожи и волос, теплые и свежие, как летний дождь. Акколон поставил меня на землю, но я не разжимала объятий, не желая его отпускать. Он медленно отвел мои руки, опустил вниз и прижал их к платью. Быть разделенной с ним теперь уже казалось мне противоестественным.

– Это было... неожиданно, – произнес он.

– Я хотела этого с тех пор, как увидела тебя в воротах аббатства, – призналась я. – Старалась гнать от себя эти мысли и вести себя соответственно, и все же хотела и хочу лишь одного – чтобы мы снова были вместе.

Акколон отступил назад, позволив холодному воздуху заструиться между нами. Жилы у него на шее напряглись, как будто от неожиданной физической боли, и за миг до того, как он заговорил, у меня тоже заболело глубоко за грудиной.

– Это невозможно, – сказал он. – Ты знаешь, что я прав.

Я знала, но больно было услышать это так скоро, в этом месте, когда жар его объятий еще горел на моей коже. Солнце скользнуло за скалу, унося остатки тепла, и теперь я ощущала лишь липнущий к телу мокрый корсаж и холод льнущих к дрожащим ногам юбок.

– Ты в самом деле замерзла. – Акколон снял с седла мой плащ и накинул его мне на плечи.

Я с печальным удовольствием наблюдала, как его проворные руки закалывают серебряную фибулу у моих ключиц, беспрерывно твердя себе, что он прав, что случившееся между нами недопустимо – это нужно принять, вернуться к тому, как все было утром, когда солнце только взошло.

Но мне было ясно, что на самом деле ничего не изменилось: ведь и сегодня утром, наблюдая восход солнца над бурным морем, я думала лишь об Акколоне. Как и всегда. Тот факт, что он меня поцеловал, по сути не изменил ничего; настоящая битва в моем сердце разыгралась давным-давно, и она выиграна. Или проиграна, в зависимости от того, каковы чувства моего рыцаря.

Акколон отпустил меня, отошел в сторону, надел сапоги и стал возиться с лошадьми. Прицепил бурдюк к седлу моей кобылы, подобрал мои сапоги и протянул мне. Я неохотно приняла их.

– Объясни, почему это невозможно. Давай притворимся, будто я не знаю.

– Просто таково положение вещей, – сказал он. – Когда мы были моложе, я, будучи глупцом, не обращал внимания на риск и жил иллюзиями. Думал, ничто не причинит нам вред, но теперь лучше понимаю, что к чему. Твоя мать и король никогда не позволят... – Я раскрыла рот, чтобы запротестовать, но он остановил меня движением руки. – А кроме того, вспомни, чему ты уже научилась. Твои способности, то, что ты сделала с моей раной, – это удивительно. Перед тобой большое будущее, шанс стать выдающейся целительницей, и ты заслуживаешь этого. – Он коснулся моего лица ладонью, по-прежнему теплой и ласковой, как будто пытался смягчить свои слова. – Аббатство – единственное место, где ты сможешь выполнить все, что тебе предначертано, и, если не сможешь вернуться туда из-за... слабости, которую мы питаем друг к другу, это станет величайшей потерей в твоей жизни.

Как же мне хотелось возразить ему! Сказать, что никакая это не слабость, что мы найдем выход, и самое лучшее, что может быть мне предначертано, – это быть с ним вместе, слиться в единое целое. Но, может, не стоит спорить? Может, он как раз прав? А это я действую под влиянием порыва, не принимая во внимание его чаяния и жизненные планы и сама забыв обещания, которые дала другим людям. В голове не осталось ни единой мысли, только жгучее желание снова к нему прикоснуться.

Я ничего не сказала, и Акколон принял это за согласие, поднял взгляд к небу, и в его глазах мелькнул блик умирающего дня. От сумеречной красоты его освещенного заходящим солнцем лица у меня так защемило в груди, что, казалось, эту боль мне не забыть никогда. Да мне и не хотелось, чтобы она проходила... Когда Акколон отвернулся, чтобы отвязать лошадей, я вдруг почувствовала острое, настойчивое желание досказать нечто, оставшееся недосказанным. Я протянула руку, но мои пальцы не коснулись его, и он ничего не заметил.

Глава 28

Вечером, перед тем как добраться наконец до комнаты Элис, я припрятала влажное платье в куче предназначенных для стирки вещей, посидела в исходящей паром ванне с ароматом лаванды, пока кости не размякли, и оделась в простое блио^[23] из голубого льна. Волосы я собрала в свободный узел на затылке, перестав быть вольной корнуолльской нимфой, еще недавно пропадавшей в таинственной лощине.

Я перелила воду в украшенный филигранью серебряный кувшин и отнесла в покои Элис, с удивлением обнаружив ее сидящей в домашнем одеянии и тапочках у огня вместе с Трессой. Склонив друг к другу головы, они были поглощены разговором.

Когда я вошла, Элис подняла на меня взгляд, заставив Трессу вскочить со стула. Схватив кувшин с сидром, та неуклюже налила мне кубок, потом наполнила другой и вручила Элис, которая приняла его с улыбкой и быстро сжала в знак поддержки Трессину руку. Та застенчиво улыбнулась в ответ, присела в реверансе и удалилась.

Я поставила свой кувшин у кровати Элис, села на свободное место и вгляделась в бледное лицо подруги.

– Сколько ты уже сидишь? Тебе нельзя перенапрягаться.

– Мы с Трессой разговаривали, – ответила она, – и время пролетело незаметно.

– Мое отсутствие определенно слишком затянулось.

– Чепуха, – возразила она, – тебе полезно было развеяться, а мне интересно поближе узнать Трессу. Я буду скучать по ней, когда мы вернемся в монастырь. Но тебя и правда долго не было. Куда вы ездили?

Я опустила глаза к своим юбкам, разглаживая складку.

– В нескольких милях отсюда есть лощина с водопадом и небольшим озерцом. Она притаилась в гуще леса, и мы неожиданно на нее набрели.

– И?

Я не подняла взгляда.

– Что «и»?

– Ты на меня не смотришь, но я все равно вижу, как блестят твои глаза. Ты что-то скрываешь.

– Леди Элис, какая дерзость! Я... как ты догадалась?

Она улыбнулась мне, слабо, но самодовольно.

– Я всю жизнь в основном только и делаю, что наблюдаю. Наверно, поэтому мне было суждено оказаться в монастыре. А еще у меня наметанный взгляд на людей и то, как они себя ведут. Но самое главное, я хорошо знаю вас, леди Морган. – Откинувшись на спинку стула, она, моя вечная исповедница, сложила домиком кисти рук. – Что произошло?

Я сделала большой глоток сидра, приторная сладость которого напомнила принадлежащие аббатству Святой Бригиды обильные фруктовые сады Саммерленда. Все это казалось теперь очень далеким: наша тихая комната, приоресса и брат Кервин, дающие нам уроки; посиживающие на солнце вдовы, которые шьют сорочки и посмеиваются над слабостями мужчин.

– Мы с сэром Акколоном... – начала я в надежде, что Элис закончит предложение. Но она не сделала этого, а просто ждала. – Я его поцеловала, – поспешила сказать я. – Не должна была, но хотела, и поэтому поцеловала. И не один раз.

Глаза подруги на миг вспыхнули, но в остальном она осталась невозмутимой.

– Это неудивительно. Даже такая взращенная в монастыре дева, как я, не могла не заметить, что между вами по-прежнему что-то есть.

– Да ничего особенного. Проснувшиеся воспоминания, былая нежность, вот и все.

– Ты три с половиной года каждую ночь спала с шахматной фигурой в кулаке, – мягко сказала подруга, – и ничего не забыла. Когда вы встретились, все могло пойти двумя путями: либо оба вы слишком переменились, либо...

– Не говори этого!

Я вскочила с кресла, бросилась к окну и стала смотреть на угасающий день сквозь ромбовидные витражные стекла. Элис подошла и коснулась моего плеча.

– Либо, – закончила она, – несмотря на проведенное врозь время, ваша взаимная привязанность выстояла и, возможно, даже усилилась.

Я удивленно уставилась на нее, но ее лицо оставалось бесстрастным.

– Ты должна быть в кровати, – проворчала я. – У тебя явное переутомление. – Оглядевшись по сторонам, чтобы найти другую тему, я увидела серебряный кувшин. – Идем, я тебе кое-что привезла.

Подруга без возражений отправилась в постель, и я налила ей полную чашу искрящейся воды.

– Выпей, и скоро поправишься. Станем тогда снова вместе строить планы на будущее, и ничто нас не отвлечет. Давай, пей.

Элис поднесла чашу к губам и осушила ее в три глотка.

– Вкусно, – сказала она, – и как-то необычно. В конечностях такая легкость появилась, а внутри все успокоилось. Что это, какая-нибудь настойка?

Я налила еще.

– Нет, вода из лощины. Из источника, о котором говорят, что у него целебные свойства. Она должна помочь тебе окончательно восстановить силы.

– А откуда ты узнала об этом источнике?

– От нянюшки еще в детстве. Это вроде бы священное место, заколдованное, поэтому просто так туда не попасть. Сложно объяснить, но я сразу поняла, что это оно, как только там оказалась. Воздух там особенный. – Рассказывая, я снова прочувствовала и представила все это – легкую пелену над верхушками деревьев, ветер и воду, мерцающие, наполненные жизнью. – Когда я лишь потрогала воду, через все тело у меня как будто хвост кометы пролетел.

Элис опустилась на подушки, теребя уголок одеяла.

– А знаешь, тебе ведь не обязательно возвращаться в аббатство. Может, оно даже будет сдерживать твое развитие. Мне жаль, что ту книгу из-за меня сожгли.

Я покачала головой:

– Все же ты была права. Слишком уж большой риск.

– Если бы ты не презрела то, чему нас учили, и не пошла на этот риск, я была бы мертва. Мне никогда об этом не забыть. – Ее большие карие глаза, ставшие живыми и ясными после воды из источника, наполнились слезами. – Они ошибаются, Морган. Я не проклята, и ты тоже. Вообрази, сколько добра ты сможешь сделать, обладая всеми знаниями, а не только теми, которые разрешены в аббатстве.

– Строго говоря, да, но мы и так это знали. И все равно собирались вернуться в монастырь.

Она вернула мне чашу.

– Я так и сделаю. Когда поправлюсь, то вернусь к своей созерцательной смиренной жизни и приму постриг. Но ты нашла сегодня заколдованную лощину, скрытую от взглядов простых смертных.

– Это же просто старая сказка!

– А вдруг нет? Ты сама сказала, что почувствовала там исцеляющую силу. Сказала, что вода меня подкрепит. Твое чутье, твой ум, то, что ты можешь творить своими руками, – все это необычно и так редко встречается. Мне кажется, ограничивать твои способности – значит дать пропасть чему-то чудесному. И к тому же Акколон...

– Нет, – резко оборвала я, – мне не стоит думать о нем... – Повесив голову, я взяла руку подруги и стала водить кончиком пальца по линиям на ладони. Рука была чуть больше моей и без всяких отметин, в то время как на моей виднелся тонкий изогнутый полумесяц шрама от раны, когда-то нанесенной мною себе самой. – Ничего с этим не поделать.

– Ты любишь его? – спросила она.

Вопрос заставил меня вскинуть голову, хоть я и отвела взгляд, пытаясь не выдать себя. Впрочем, выдавать было нечего, истина стояла между нами, ясная, словно летнее утро. Мне никогда не спрятать ее достаточно глубоко для того, чтобы обмануть Элис.

– Да, – ответила я, – люблю. Снова. До сих пор.

– Тогда он тоже тебя любит, – проговорила она. – Должен любить, клянусь камнями Тинтагеля. Достаточно увидеть, как вы друг на дружку смотрите, чтобы это понять.

– Я не могу говорить за него. То, что сегодня произошло... он назвал это невозможным. Порой он держится так отстраненно, и кажется, что это специально для того, чтобы заставить меня забыть. Как будто хочет, чтобы я его забыла. Но если он теряет бдительность, если позволяет проявиться тому, что живет внутри... – Я вздохнула так глубоко, что как будто стала пустая изнутри. – Я знаю, каково это – снова быть вместе. Словно я становлюсь цельной. Но все это безнадежно.

Элис печально посмотрела на меня; я наконец исчерпала ее мудрость.

– И что ты будешь делать? – спросила она.

В кои-то веки у меня не нашлось ответа на вопрос подруги.

День уже клонился к вечеру, когда я преодолела долгий путь к церкви и проскользнула в ее дверь. Вечерняя молитва завершилась, и в пустом нефе стоял многовековой покой, поколебать который не мог даже рев моря. Воздух хранил все тот же запах свечного воска и древнего камня; я закрыла глаза и глубоко вдохнула одиночество.

Да только я была не одна. Звук тихих шагов донесся со стороны алтаря, я широко распахнула глаза и увидела приближающуюся ко мне темную высокую фигуру, подсвеченную закатными лучами.

– Dieu! – Акколон замер как вкопанный, как человек, угодивший в ловушку. – Что вы тут делаете?

Я подходила все ближе, пока тени вокруг него не расступились. Горящие светильники бросали на него мягкий рассеянный свет, озаряя своим сиянием. А может, этот свет шел и от меня – ведь даже смотреть на него означало для меня ощущать себя сияющей, раскрывшейся. Гармоничной.

Я плавно обвела рукой все вокруг:

– Возможно, пришла помолиться?

Он улыбнулся с некоторым сомнением, наполовину забавляясь, наполовину сердясь, и от этого все мое тело обуял внезапный порыв любви, настолько сильный, что я, невзирая на все обстоятельства, неожиданно ощутила невозможность дальнейшего притворства.

– Тогда мне следует оставить вас в уединении, – сказал Акколон, двинувшись к выходу.

– Акколон, подожди.

Он остановился вполоборота ко мне, словно не собираясь особенно задерживаться.

– Я не планировала и не подстраивала ничего, – начала я. – Эта связь между нами, возникшая близость, лощина... Наши судьбы ведь были решены: я должна принять постриг, ты – покинуть эти берега.

Он вздохнул.

– Они по-прежнему решены. То, что произошло в лесу, достойно сожаления, но...

– Я не сожалею, – оборвала я. – Пусть нам потом и пришлось притворяться, я не сожалею, что поцеловала тебя. И никогда не буду сожалеть. Но благодаря этому я поняла, что...

Не желая раскрывать душу, глядя на его профиль, я потянула Акколона за руку, заставив повернуться лицом ко мне. Он сделал это с такой неохотой, что мне потребовалась вся моя храбрость, чтобы не отказаться от своего намерения, но я знала: он должен меня выслушать, иначе в будущем я стану упрекать себя в нечестности.

– Я по-прежнему люблю тебя, Акколон. Сейчас так же, как раньше. И даже сильнее.

Он не шелохнулся, лишь нахмурился, и я поняла: он понимает, что его молчание для меня мучительно, но слова, которые он может сказать, не могут не причинить мне боли.

– Значит, у тебя не так, – сделала вывод я. – Я об этом догадывалась. И была дурой, когда питала надежды.

– Вы не дура, – возразил Акколон, – и никогда ею не будете. – Он косился в сторону, избегая моего взгляда. – Что это значит?

– Ничего, – сказала я. – И ничего не меняет. Но если я могла бы уйти отсюда, зная, что ты чувствуешь то же, что и я, тогда...

А что тогда? Удовлетворило бы меня, если бы он признался мне в любви? Неужели его слов оказалось бы достаточно, чтобы оставаться счастливой до конца жизни?

– Неважно, – продолжила я. – Если ты чувствуешь то же, что я, тогда... просто тогда мы оба сказали бы правду, ты и я. Я не могу заставить тебя любить меня. – Я замолчала и затаила дыхание, ожидая возражений.

– Простите, – наконец сказал он, – я должен идти.

И он действительно ушел. Я вздохнула, отвернулась от его удаляющейся спины и неверными шагами побрела к нише с отцовским надгробием. Там, как всегда, горела свеча: кто-то неизвестный старательно исполнял тайный матушкин обет. Свеча была высокая, новенькая, с едва подтаявшим воском, и эта ее новизна ударила мне в грудь, будто стрела. Я бросилась через церковь к выходу и выскочила за дверь.

Бронзовая в свете солнца дорожка от церкви к замку оказалась пуста. Даже Акколон с его длинными ногами не мог за такое время преодолеть ее. Я спустилась с крыльца, посмотрела направо и заметила, как за церковной стеной скрывается человеческая фигура.

Акколон стоял со скрещенными на груди руками, лицом к морю на краю утеса. В лучах заходящего солнца небо над ним отливало золотом и мерцало первыми бледными звездочками. Я быстро подошла к нему, встала рядом и посмотрела вниз, на волны, гонимые ветром и приливом, – они являли собой наполовину хаос, наполовину гармонию. Говорят, это самое море принесло меня в мир живой, а я вытащила из него Акколона, спасши от смерти.

– Это ты зажигаешь свечу за упокой моего отца, – сказала я. – Все это время.

Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне, закусив зубами нижнюю губу, будто пойманный на лжи, которая еще даже не прозвучала.

– Да. Я вызвался перед отъездом отца Феликса.

– Но ты же даже к мессе не особо ходишь.

Акколон пожал плечами.

– Это не мешает мне зажигать свечу и молиться о душе павшего воина.

– Но почему? Ты даже не был знаком с отцом.

– Мне показалось... важным это делать.

Но он лгал, и я не знала, ударить его за это, упасть в его объятия или сделать и то и другое. Казалось, как бы я ни поступила, станет лишь еще больнее. Но все равно мне нужно было узнать.

– Ты все же любишь меня, – печально проговорила я. – Должен любить, иначе не скрывался бы. – Внутри полыхнула отвага отчаяния, и я добавила: – Признайте это или станьте ничтожеством, сэр Акколон Галльский: вы все еще любите меня, как я люблю вас.

Он вначале отвернулся, сжав челюсти, собравшись все отрицать, но потом его голос, низкий и сильный, гулко зазвучал в вечерней тиши.

– Значит, ты знаешь, – проговорил он. – Я люблю тебя и никогда не переставал любить. Я не мог думать ни о чем другом с тех пор, как ты вернулась. Нет, раньше – с тех самых пор, как увидел тебя в первый раз. – Он снова повернулся ко мне с отчаянным, жаждущим выражением лица, какого я не видела прежде. – Говоря по правде, Морган, я не могу вспомнить, когда не думал о тебе. Как будто ты – вся моя жизнь.

От пробежавшей по телу дрожи я чуть не обратилась в прах. Потом потянулась к нему, сплела свои пальцы с его, как делала много раз прежде, там, в месте наших юношеских уединенных встреч и между морем и церковью.

– Но почему ты не признавался? – спросила я. – Ты бы предпочел, чтобы я уехала, считая, что твоя любовь прошла?

– А какая польза в том, что ты теперь знаешь? Нам не суждено прожить общую жизнь, мы не можем дать волю своей любви. Я – простой рыцарь, у меня ничего нет за душой, а ты по-прежнему принцесса.

– Не называй меня так, – попросила я. – Ты никогда этого не делал, не начинай и сейчас. Мне навязали этот титул, и он ничего не значит.

– Для тебя – может быть, – ответил Акколон. – Но правды в моих словах от этого меньше не становится. Нам никогда не позволят связать жизни друг с другом.

– Тогда... тогда мы можем сбежать. Для этого нам не понадобится проклятое королевское разрешение. – Я потянулась к нему, чтобы почувствовать нашу близость, но он резко остановил меня.

– Даже если бы мы действительно могли это сделать, такая жизнь не для тебя. Таскаться по дорогам с наемником, не зная, когда удастся в следующий раз поесть и найдется ли место для ночлега? Ты заслуживаешь того, кто оденет тебя в шелка, даст тебе достойный дом, наполнит его книгами, и соколами, и всем, чего бы ни пожелал твой быстрый ум. Я этого сделать не могу.

Он извлек откуда-то из туники старинную монету, и голова Аполлона отразила свет, сверкнув, как маленькое солнце.

– Вот все золото, которое у меня есть, – добавил он, вжав монету в мою ладонь. – Она твоя, это все, чем я владею. Но этого недостаточно.

– Я не могу ее взять, – запротестовала я.

Он сжал мои пальцы вокруг монеты.

– Я хочу, чтобы она была у тебя. Тогда ты хотя бы сможешь смотреть на нее и вспоминать, что мы расстались не из-за недостатка любви. Я сделал бы что угодно, чтобы стать тем, кто тебе нужен. Но, увы, я не такой.

Акколон нежно поцеловал мои руки и попытался высвободиться, но я не отпускала, не способная поверить, что эта проблема мне не по зубам.

– Если ты так ничего и не понял, то знай, – проговорила я, – что бы ни случилось, мне необходим только ты, и никто другой. Ты, единственный, и так будет всегда.

Его лицо смягчилось, темные глаза наполнились тоской.

– Mon coeur, – сказал он. Это было и признание, и просьба о прощении; ласковое обращение из прошлого, которое притягивало меня к нему еще сильнее, даже когда он делал все, чтобы мы разлучились, – мы не можем.

А потом вопреки словам его руки обвились вокруг моего тела, будто канат, крепкие и сильные, он с жаром приник ко мне, и это было чудесно. Именно так, как я и ожидала. Прижав меня к себе, он целовал мои губы – крепко, яростно, бесконечно. Мы совпали друг с другом так же хорошо, как прежде, соединившись каждым изгибом, каждым углублением.

– Не понимаю, – пробормотала я, когда поцелуй прервался. – Когда мы вместе, все становится таким правильным! Почему же ты меня не хочешь?

– Не хочу тебя? Я... – Он поднял руку, коснулся моего лица. – Ты так и не поняла, почему я до сих пор здесь? В Корнуолле, в Тинтагеле?

Мой пульс участился, и вопреки здравому смыслу внутри вспыхнула надежда.

– Из-за тебя, – просто признался Акколон. – Из-за мысли, что я смогу хоть еще один раз тебя увидеть. La folie^[24], знаю, это сумасшествие. Но я не смог заставить себя уехать. Ты, Морган, – только ты для меня всё!

Глава 29

Когда усыпанное звездами небо полностью потемнело, я услышала удар колокола, и облегчение пополам с сожалением прошили все мое существо, словно нить. Предыдущий удар колокола, созывавший к вечерней трапезе, застал нас еще на мысе, заставив разлучиться и вернуться в замок – запыхавшихся, пристыженных, взволнованных.

В одиночестве своих покоев мне пришлось сопротивляться желанию отыскать его снова: заговорить с ним хоть на людях, хоть наедине казалось слишком опасным. Но по мере того как тянулась ночь, я поняла, что должна разобраться в себе, оценить тот риск, на который я готова пойти.

Чтобы отогнать от себя греховные мысли, я переоделась в ночное темно-синее одеяние и, расчесывая волосы, провела по ним гребнем на сто раз больше, чем обычно, пока они не заструились по спине, как шелковистый водопад. После этого я взяла галльскую монету и, достав из старого медальона изображение святого Христофора, заменила его на профиль Аполлона. Теперь этот новый оберег висел на длинной золотой цепочке под одеждой, касаясь моей кожи.

Потом я несколько часов расхаживала по комнате и едва не пропустила тихий стук в дверь моих покоев. Я открыла ее, и сердце подпрыгнуло при виде стоящего в нерешительности на пороге Акколона, лицо которого было не разглядеть в тусклом свете коридора.

– Это ты, – сказала я, стараясь, чтобы он не заметил, как у меня перехватило дыхание. – Заходи.

Я отступила, и он скользнул внутрь, осторожный, как кот. В комнате с низким потолком он казался выше обычного, и мне пришло в голову, что до сих пор я видела его лишь в больших залах да под бескрайними небесами, в сравнении с которыми все кажутся ничтожнее. Длинная тень Акколона разделилась в свете свечей натрое и легла на мою постель.

– Я не должен здесь находиться, – были его первые слова.

– А я счастлива, что ты здесь, – сказала я наполовину отважно, наполовину боязливо.

Он приблизился, робко поднял руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица.

– Правда?

– Наверно, это зависит от того, – ответила я, чувствуя, что так и льну к его руке, – почему ты пришел.

– Я пришел, потому что ты здесь, – проговорил он. – Потому что я часами ходил по коридорам, стараясь не думать о тебе, но все же оказался тут. – Его ладонь раскрылась, как цветок, под моим подбородком. – Я пришел потому, что никакие священные слова не смогли удержать меня от этого. Я знаю, я пытался молиться.

Я улыбнулась.

– Тогда останься. Со мной. Я... я хочу этого.

Акколон вдруг застыл, лишь его большой палец двигался вдоль моей скулы. Потом он медленно опустил руку и сцепил пальцы на моих запястьях, будто ритм моего пульса должен был продиктовать ему дальнейшие действия.

– Ты сводишь меня с ума, Морган, – пробормотал он, – я просто потерял разум. Ты не для меня, этого просто не может быть.

– Если я не для тебя, тогда и ни для кого, – заверила я и увидела, как из его взгляда исчезают последние сомнения.

Он наклонился и коснулся губами моих губ, но не остановился на этом, а стал спускаться ниже, целуя подбородок и шею. Постепенно, но решительно Акколон подобрался к мягкой ямке у меня на шее. Изогнувшись, я обвила его руками, а он подхватил меня, поднял, отнес на кровать и сам лег рядом.

Одной рукой он раздвинул складки моего одеяния, пальцы его коснулись медальона. В мерцающем свете Акколон разглядывал галльскую монету, а потом улыбнулся мне медленной страстной улыбкой, и каждый мой нерв полыхнул от изгиба его губ. Я приподнялась поцеловать его, и наши уста встретились, положив начало всему.

Потом мы стали водой, текучей, неделимой; озером во время ливня, поверхность которого рябит жизнью; водопадом, струи которого в смятении и трепете сталкиваются между собой; рекой во время весеннего таяния снегов, дикой, неумолчной, спешащей в соленые объятия моря.

Проснувшись, я увидела в каждом его темном глазу по своему отражению: он смотрел на меня. Скупой рассвет проникал в открытое окно вместе с прохладным бризом, не было слышно ни звука, кроме далекого шороха накатывающих на берег волн, а это означало, что всё в замке еще пребывает в состоянии покоя. Акколон улыбнулся мягко, сонно, как будто додумался во сне до чего-то приятного.

Я потянулась его поцеловать.

– Ты все еще здесь.

– А где мне еще быть? – спросил он. – Не ожидал, что ты так рано проснешься.

– Монастырская привычка. Она еще суровее, чем рыцарская выучка. – Мои пальцы пробежали по его шелковистым темно-пепельным прядям. – Я рада, что ты остался.

Он нахмурился сквозь пелену своей неги.

– И как ты себя чувствуешь, теперь, когда мы...

– Ну, должна признаться, что несколько удивлена. После всего, чем меня стращали все девичество, я и вообразить не могла, что собственная погибель доставит такие дивные ощущения.

– Par dieu, Морган, – не сумев сдержать улыбки, сказал Акколон, – что ты такое говоришь?

Я засмеялась, поцеловала его снова, вытянулась рядом и поразилась тому, как естественно ощущается близость наших тел: грудь к груди, бедро к бедру, конечности сплетены, но без напряжения, свободно и естественно. Те же мысли приходили мне в голову и ночью, перед тем, как мы впервые возлегли вместе, – все казалось правильным, не существовало ни сомнений, ни страха; уверенность вместо робости, наслаждение там, где, как мне говорили, должна быть боль. Любить его телом оказалось так же легко, как душой и разумом, и поэтому мы любили друг друга снова и снова, пока не уснули, истратив последние силы.

Акколон наконец отстранился, и выражение его лица стало серьезным.

– Знаешь, они скоро будут здесь. Гонец прискакал, когда мы вчера сидели за вечерней трапезой. Верховный король разбил свои шатры в Сент-Джулиоте, чтобы поохотиться, но это ненадолго. Королевский поезд будет здесь через три дня.

Я вздохнула.

– Они должны были в конце концов приехать. Наша жизнь вместе началась и закончилась.

Приложив согнутую ладонь к моему уху так, что ласковые пальцы повторяли его изгиб, Акколон прошептал:

– Что бы ни случилось, я люблю тебя. Не забудь об этом.

– И я люблю тебя, – ответила я и снова потянулась к нему. Почти сразу после этого ударил колокол, созывающий на утреннюю службу, – раскатистый, настойчивый.

Услышав этот звук, Акколон негромко выругался.

– Мне нужно идти, пока не началась суета. Богом клянусь, как я хотел бы с тобой остаться.

– Но ты должен, – подытожила я, – знаю.

Неохотно отпустив его, я смотрела, как Акколон одевается, еще ощущая кожей его тепло. Одежда, которую он ночью разбросал по полу, сидела на нем идеально, как будто ее подгонял опытный портной. Я с нежностью наблюдала за утренними сборами моего рыцаря – его руки, ловко застегивающие пояс, возбуждали во мне приятные воспоминания.

– Ты нужен мне здесь, – настойчиво потребовала я, – сегодня и каждую ночь, пока мы еще можем быть вместе. Придешь?

Сперва Акколон вроде бы задумался, но, когда ремень был застегнут, а меч в ножнах занял свое место, искоса посмотрел на меня и улыбнулся той улыбкой, от которой меня всегда отчаянно к нему тянуло.

– Да, – сказал он. – Я просто не смогу находиться где-то в другом месте.

На нашу долю выпало всего три ночи, и этого было даже близко не достаточно.

Глава 30

Как только до замка долетела весть, что королевский двор скоро прибудет, все в нем пришло в движение: слуги подсчитывали припасы, проветривали покои, начищали до блеска полы и мебель, в кухонных дворах трепетали постиранные простыни.

Внешние ворота стояли открытыми, пропуская беспрерывный поток фермеров с зерном, дичью и скотиной, лодки дольше задерживались в заливе, вытаскивая ловушки с крабами и сети, набитые полосатой скумбрией. Жители Тинтагеля, сбросив привычный кокон спокойствия, скребли конюшни и псарни, готовили казармы для приема воинов и несли неусыпную стражу на высоких зубчатых стенах. Акколон был непрестанно чем-то занят и лишь ночью украдкой пробирался в мои покои.

Хорошей новостью стало то, что Элис, напившись воды из источника, чувствовала себя просто прекрасно. Она сидела у себя в комнате, беседуя с Трессой и со мной, ее жизнерадостность и остроумие полностью восстановились, словно никуда и не пропадали. Через день она даже совершила прогулку по залитому солнцем саду.

В то утро, когда в замке ожидали королевский двор, я встала поздно – Акколон давно ушел, но я еще полежала, думая о нем. Потом поднялась и поставила на огонь котелок с варевом. В этот момент Элис открыла дверь, разделявшую наши опочивальни, и вошла в мои покои.

– Ты встала! – воскликнула я.

– Уже давно, – ответила подруга. – Я проснулась сама в первый раз с тех пор, как заболела. Думаю, мы можем официально объявить меня исцеленной.

– Вот и замечательно! А во сколько именно ты проснулась? – Я думала об Акколоне, который, выскользнув из моих объятий, натянул одежду и был таков, о том, что его легко могла увидеть проснувшаяся пораньше Элис, а то и Тресса, которая спала на походной кровати в ногах подругиной постели.

– Примерно в то время, когда мы обычно встаем в монастыре. Я подергала твою дверь, но было заперто. – Она подалась вперед и заглянула мне через плечо. – Что ты варишь?

– Ничего! – взвилась я, перекрывая ей путь, но она проскользнула мимо, нагнулась к очагу и понюхала вытащенную из котелка ложку.

– Взвар из болотной мяты? Да еще такой крепкий... Морган, зачем он тебе понадобился? – Я замерла, и ей хватило единственного взгляда в мою сторону. Она с грохотом уронила ложку. – Бог мой, запертая дверь... мята... Вы с Акколоном... что? Ты предохраняешься от беременности?

– Элис, послушай, – начала я. Элис выпрямилась, подбоченившись, и мне стало ясно, что ее не обведешь вокруг пальца. – Хорошо, ладно. Акколон был тут со мной несколько ночей подряд. И этот взвар... кажется мне разумной мерой.

Глаза подруги широко раскрылись от потрясения, рот приоткрылся, и я приготовилась к ее неодобрению или, хуже того, осуждению. Вместо этого она поспешно покосилась через плечо в сторону своей комнаты, а потом опустила руки и вздохнула.

– Вы любите друг друга, – сказала она. – Ни одного из вас нельзя за это винить. Сердцу не прикажешь – мы любим того, кого любим.

Элис опустилась на колени перед очагом, налила полную чашку взвара и вручила ее мне.

– Si non caste tamen caute, – сухо проговорила она. «Если не целомудрие, то хотя бы осторожность», эту фразу частенько повторяли вдовы в аббатстве, делая вид, что обсуждают былое и не замечают нас. – И что же у вас теперь за отношения?

Я не смогла ответить. Мы не обсуждали этого с Акколоном; мы были слишком очарованы друг другом и обоюдным наслаждением, захвачены могуществом этой новой силы, чтобы загадывать что-то наперед.

Наши тихие слова в сумерках были проповедью любви и радости и сожаления о проведенном врозь времени. Мы не пытались разобраться, чем это чревато и не произошло ли с нами необратимых изменений.

– Не знаю, – наконец сказала я. – Знаю только, что люблю его сильнее, чем казалось возможным раньше. – Я пригубила взвар; он был крепким и горьким, а значит, наверняка эффективным. Увы, для всего остального не существовало ни микстуры, ни молитвенного прошения.

В дверь, соединяющую наши комнаты, постучали, вошла Тресса, сделала мне реверанс и улыбнулась Элис.

– С вашего позволения, леди Элис, леди Морган, королевский двор прибыл.

Под конское фырканье и позвякивание сбруи королевский поезд въехал на двор замка, привезя с собой суету, хаос и одновременно строгий церемониал, с которыми я не сталкивалась со времен, предшествующих свадьбе Элейн. Утер и матушка появились первыми: возле нее был сэр Бретель, возле него – сэр Ульфин и незнакомый рыцарь в великолепном зеленом одеянии с золотым вепрем на груди.

За ними следовала разодетая свита: какие-то люди все с тем же вепрем на знаменах; лорды из королевского совета Утера; клирики в парче; фрейлины матушки, окруженные разодетыми рыцарями Пендрагона. Последними явились оруженосцы, охотники и сокольничие с помощниками, на перчатках у которых сидели ловчие птицы в клобуках. Из всей этой толпы я знала едва ли каждого четвертого.

Матушка сразу заметила, что я стою в дверях. Отбросив все царственные манеры, она со слезами заключила меня в благоухающие розой объятия и принялась гладить по голове, будто я была заблудившейся и найденной малышкой, а не вернувшейся по королевскому зову из изгнания взрослой строптивой дочерью.

– Морган, доченька! – Она коснулась ладонью моего лица. – Такая взрослая, такая красивая. И так расцвела настоящей женственностью. – Сама матушка на удивление мало изменилась: волосы ее оставались золотистыми, как майское утро, кожа – розовой и безупречной, она не располнела и не похудела ни на дюйм с тех пор, как мы виделись в последний раз. – Как тебе жилось в монастыре Святой Бригиды, дитя мое?

– Очень хорошо, спасибо, матушка. Аббатиса Гонория велела кланяться и благодарила.

– Она очень благочестивая женщина. Хорошо, что она так о тебе заботилась.

Я поцеловала матушку в щеку.

– Уверена, у нее были на мой счет соответствующие наставления.

Мы отошли от входа, и сопровождающие стали просачиваться вглубь замка; я заметила, как смеющийся сэр Бретель тепло похлопал Акколона по плечу, а потом заключил его в объятия, бряцая доспехами.

– Где Гвеннол? – спросила я. – Что-то не видно ни ее, ни отца Феликса.

– Они оба в Каэрлеоне, – пояснила матушка. – Гвеннол нездоровится, последние годы ее беспокоят суставы. Боль постепенно отступает, но лекарь посоветовал ей пока никуда не ездить. А отец Феликс пожелал совершить паломничество по церквям Уэльса. Если все будет в порядке, они вернутся к нам осенью.

Разочарованная тем, что я не увижу ни одного из них, а значит, не будет мне ни утешения, ни книг, я уже собралась спросить, не знает ли матушка что-нибудь о запасном ключе от ризницы, но меня прервал раздавшийся неожиданно топот. Оглянувшись, я увидела, как рыцари выстраиваются в почетный караул. Среди них был и Акколон, наши глаза встретились, и он улыбнулся мне – едва заметно, нежно, чуть застенчиво.

– Матушка, – заторопилась я, – я рада тебя видеть, но почему меня так срочно вызвали из аббатства? Аббатиса Гонория мало что смогла мне рассказать.

– Всему свое время, дорогая дочь. – Она вздрогнула, словно ее укололи иголкой. – Но я должна идти, меня ожидает король.

Я попыталась ее остановить, но тут почувствовала, как кто-то резко дернул меня сзади за рукав. Я обернулась, собираясь возмутиться, но Элис покачала головой, по-прежнему крепко держа меня под локоть, пока мимо шествовал Утер Пендрагон, поверх перчатки которого покоилась послушная матушкина рука. Сэр Ульфин, сэр Бретель и рыцарь с вепрем на гербе следовали за ними торжественным чеканным шагом.

Я уставилась на румяный профиль Утера с вызовом, но король на меня даже не посмотрел. Только когда он исчез из виду, я почувствовала кровь на языке и поняла, что прикусила изнутри губу.

Глава 31

Я надеялась поговорить с матушкой за вечерней трапезой, но Утер сидел рядом с ней, как сторожевой пес, погрузившись в разговор с рыцарем в зеленом и золотом. Судя по акценту его свиты, он был северянином, – его мне не представили, но я заметила, что с ним обращались как с важной персоной. По другую сторону от матушки восседали во множестве дамы в капюшонах, они сплетничали и клевали еду, словно стая сонных голубей.

Той ночью я плохо спала – мысли были полны Акколоном, нашей страстью и нашим будущим, постель без него казалась пустой. Мне остался лишь призрак нашей близости: забытый шнурок его рубашки да древнегалльская монета на цепочке под одеждой. Днем мы бросали друг на друга через Большой зал тайные голодные взгляды. Казалось невозможным, что мне нельзя больше касаться моего рыцаря, уже познав ту близость, которая знакома лишь любовникам. Каждый миг ощущался потерянным зря.

С приближением рассвета я встала с постели и пробралась в комнату Элис. Она уже встала и вместе с Трессой склонилась к окну, любуясь светлеющей морской далью. При моем появлении они шарахнулись в разные стороны, и я поманила Элис в маленькую гардеробную.

– Пойдем повидаемся с моей матушкой, – сказала я, когда подруга зашнуровала на мне кертл и взяла гребень, чтобы расчесать мои взлохмаченные волосы. – Не могу больше выносить неведения, мне нужно узнать, для чего меня призвали. В такой час она всегда одиночестве у себя в молельне, так что возможности лучше нам не представится.

– Ты уверена, что это разумно, если она не просила тебя прийти?

– Утер мешает нашим встречам, он всегда так делает. Но ты – дочь рыцаря, моя приближенная. Вежливость требует, чтобы девица твоего ранга лично ей представилась. – Я соскочила с табуретки и схватила подругу за руки. – Пожалуйста, Элис, скажи, что пойдешь со мной.

Она с нежностью посмотрела на меня.

– Конечно же. Веди.

Я по-прежнему помнила все уголки и закоулки Тинтагеля; по лестницам для прислуги и узким коридорам мы добрались до матушкиных покоев на северной стороне замка, к дверям в задней части ее гостиной. Каждое утро после молитвы она перекусывала тут за длинным столом, хотя когда-то делила эту трапезу с отцом, чего Утер, конечно, не знал.

Я ворвалась в полутемную комнату, Элис вошла следом. Матушка стояла у стола, положив руку на спинку стула, как будто собиралась усесться, только ни еды, ни питья видно не было.

Она резко обернулась.

– Морган! Я за тобой не посылала.

– Знаю, – сказала я, – но мне нужно...

– Не сейчас, – оборвала она. – Ты должна уйти.

– Матушка, пожалуйста!

– Пусть девочка говорит, госпожа моя, раз уж у нее такая срочность.

Я не заметила его, и потому этот протяжный рокот наполнил меня ужасом. С ужасающей медлительностью массивная фигура Утера Пендрагона выступила из тени и двинулась в нашу сторону в зеленоватом рассветном полумраке.

– Рад тебя видеть, Моргана. Надеюсь, эти годы пошли тебе на пользу. – Его сентенция острым лезвием скользнула по коже. Он широко раскинул руки. – Молю, поведай нам, что у тебя за беда такая.

Мне пришлось сглотнуть подступивший к горлу комок ненависти, но я все равно получила мимолетное удовольствие, солгав ему прямо в лицо:

– Эта леди, моя приближенная, до сих пор не была представлена официально, и ей не годится сидеть за королевским столом, не получив на то соизволения королевы.

– Или короля, – рявкнул Утер, но сделал движение в сторону матери: – Прошу вас, моя госпожа. Я не потерплю, чтобы у меня в доме отклонялись от заведенного порядка вещей.

– Конечно, господин мой. – Матушка чопорно повернулась ко мне, теребя пальцами высокий расшитый ворот платья. – Это будет сделано, Морган, но сейчас мы заняты. Иди, я скоро пришлю за тобой.

– Незачем, моя королева. – От бодрого голоса Утера волоски у меня на руках вздыбились; король мягко подошел ближе. – Я поражен, что Моргана вообще об этом подумала. – Его змеиный взгляд метнулся к Элис. – Скажи мне, юная дева, кто твой отец?

Элис открыла рот, но матушка перебила ее.

– Это может подождать, мой господин. Нужно продолжить наш важный разговор.

– Я думаю, мы уже все решили. На самом деле... – Утер со звучным хлопком соединил свои жесткие ладони, – мы можем объявить Моргане о нашем решении прямо сейчас, раз уж она тут.

– Почему вы обо мне говорили?

– Мой господин, не сейчас! – взмолилась матушка, но это был слабый протест, в успех которого она явно не верила.

– Скажите мне! – настаивала я.

Матушка вздохнула и показала на Элис.

– Она принесла тебе клятву верности? Пообещала хранить твои тайны даже под страхом пытки или смерти?

Я протянула руку и схватила Элис за руку.

– Нет, но я доверяю ей, я...

– Так не годится. – Матушка бросила на Элис холодный королевский взгляд. – Как ни жаль, вам придется нас покинуть.

Я стала протестовать, но Элис покачала головой.

– Нет, cariad. Я должна идти. Подожду тебя в твоих покоях. – Она сделала матушке реверанс, произнесла: – Госпожа моя королева, – и двинулась к главному выходу.

Я проводила взглядом ее напряженную спину. Дверь перед ней распахнул сам Утер, и я услышала, как моя подруга пробормотала: «Мой господин», прежде чем он захлопнул тяжелую створку за ее спиной. Я стояла смирно, собираясь с духом.

– Мне хотелось бы знать, зачем меня призвали в Тинтагель? Аббатиса Гонория сказала, нужно решить какие-то правовые вопросы.

Матушка отошла в сторонку, остановившись перед высоким тусклым окном. Что бы ни ждало меня впереди, это затеяла не она, но и воспрепятствовать происходящему, как всегда, была не в силах. От лопаток к затылку вдруг пробежала зловещая волна мурашек, одновременно холодная и обжигающая.

– В некотором роде это действительно правовой вопрос, – подтвердил Утер. – Ты слишком погружена в свой маленький мир или, может, все же заметила, что кроме тебя призвали еще кое-кого? Среди новых лиц есть особенно важная персона. Ты видела этого человека за столом, рядом со мной. Это Уриен, король Гора.

– Ага, еще один из ваших карманных корольков, – сказала я пренебрежительно. – Ничего нового в этом нет.

Губы Утера раздраженно дрогнули.

– Я смотрю, Моргана, в монастыре ты не пообтесалась. Тебе бы лучше вспомнить о манерах, прежде чем ты познакомишься с королем Уриеном.

Смысл разговора пока что ускользал от меня.

– Я буду такой, какая есть. До его мнения мне нет никакого дела.

– Вот и напрасно. – Глаза Утера внезапное осветило дикое ликование. – Тебе должно быть дело до его мнения, ведь он – твой будущий супруг.

Мне следовало бы догадаться, что к этому все идет: по злорадному спокойствию Утера, по тихой тревоге матушки, по наплыву гостей, по знакомым кипучим приготовлениям. Я вспомнила о том, как Элейн выдавали замуж, и вот теперь настала моя очередь. Тот факт, что новость поразила меня словно арбалетным болтом, не делал чести моей сообразительности.

Я оперлась на спинку стула, меня поддерживал вздымавшийся внутри гнев.

– Он не будет моим мужем, – отрезала я. – Я решительно отказываюсь.

– Нет, ты решительно согласишься, – ответил Утер. – Формальная помолвка уже состоялась.

Я бросилась на него, согнув пальцы как когти, готовая выцарапать ему глаза, но, оказывается, матушка могла очень быстро двигаться, хоть я и никогда этого не знала. Она перехватила мое извивающееся тело, приняла на себя яростный порыв, крепко обвив руками талию, и, как барьер на ристалище, разделила меня и своего посмеивающегося мужа.

Я вырывалась от нее, плюясь, будто кобра.

– Вы напрасно считаете меня такой дурочкой. Я знаю, что помолвка незаконна, если я не принесла при свидетелях клятву верности.

Утер расхохотался; матушкины руки крепче вцепились в мое тело.

– И все же, Моргана, – лениво процедил он, – тебе придется подчиниться. Вечером ты будешь представлена королю Уриену, сядешь подле него за стол и дашь ему возможность оценить то, что ему предстоит увезти с собой в Гор.

– Ни за что!

Сколько раз еще мне придется повторять эти слова? Насколько взрослой, злой и сильной должна я стать, прежде чем до него дойдет: я всегда буду противостоять ему, не страшась наказания, буду сражаться до последнего вздоха, отказываясь подчиняться приказам, которые исходят из его лживых уст убийцы.

– Король Уриен сумеет позаботиться о тебе, дорогая дочь. – Матушкин голос прозвучал неожиданно ласково и успокаивающе, как будто мне шесть лет и я только что поссорилась с сестрами. – Он хорош собой, у него процветающее королевство. И его восхитила твоя красота.

Я с отвращением оттолкнула ее:

– Какое мне дело до того, что ему приятно мое лицо? Я не картина на стене!

– Пусть себе протестует, – скучающе заметил Утер, – она выйдет за него, нравится ей это или нет.

– Он даст тебе все, что ты только сможешь пожелать, – продолжала матушка. – Твои сыновья будут принцами.

– Мои дети не будут его детьми!

Я шагнула назад. Казалось, нет никакой возможности развеять этот кошмар, в котором матушка неожиданно оказалась в союзе с Утером. На вооружении у меня осталось лишь одно опасное и суровое средство: истина, высказать которую Утеру Пендрагону мне даже не приходило в голову. До сих пор. Я судорожно вздохнула и сказала:

– Я не выйду ни за какого короля. Это просто невозможно. Я... я люблю другого и отдалась ему.

Утер разинул рот, как вытащенная из воды рыба, и это была самая искренняя эмоция, что я видела до сих пор на его лице. Я наконец-то восторжествовала над ним, но, чувствуя вкус своей мимолетной победы, понимала, что дальше меня ждет нечто ужасное.

Матушка вцепилась в меня, прежде чем он овладел собой.

– Морган, что ты такое говоришь? Ты влюбилась, да? У тебя появилась сердечная привязанность?

– Нет, матушка, – мои губы дрожали, но слова звучали четко и уверенно, будто их произносил кто-то другой, – все куда серьезнее. Этого не поправить, и я уж наверняка не смогу выйти замуж. – Склонив голову, я исподлобья, холодно уставилась на Утера. – Полагаю, вы могли бы сказать, что мы уже женаты пред очами Господа.

Утер Пендрагон побагровел, будто я ударила его в лицо. Не исключено, что он мог бы просто упасть замертво: вдруг какой-нибудь перетруженный сосуд в его черном сердце лопнет, освободив всех нас? Я с интересом наблюдала, как его стали бить конвульсии, которые он отчаянно пытался сдержать, чтобы не дать мне возможности порадоваться его потрясению.

Но я все же порадовалась, и теперь никто не сможет этого у меня отнять. На краткий сияющий миг я почувствовала себя в безопасности, свободной хозяйкой собственной судьбы, защищенной законами и традициями, которые так часто меня связывали. Я едва заметила, что матушкины пальцы сжались еще сильнее, и лишь потом обнаружила повыше локтей желто-коричневые синяки, напоминающие кольца фей.

Утер все-таки устоял на ногах и сделал в мою сторону несколько неверных шагов, рыча, как пес:

– Что ты сказала? Грязная шлюха, порождение демона, что ты сказала?!

– Вы меня слышали, – резко ответила я. – Вам придется найти другую дурочку, чтобы купить воинов короля Уриена. Сколько у него сейчас мечей – десять тысяч, двадцать? И набитая золотом казна? Неважно, я все равно не продаюсь.

Вырвавшись из рук матери, я с высоко поднятой головой направилась мимо Утера к двери. Нас разделяло едва ли три фута, когда он бросился на меня, схватил, как куклу, и вывернул руку. Я отчаянно сопротивлялась, но его пальцы были подобны камню, и слюна летела на мои щеки, когда он ревел:

– Подлая потаскуха! Заносчивая дрянь, с чего ты взяла, будто можешь мне перечить? Плевать на мои приказы, рушить мои планы! Да как ты смеешь?! – Он тряхнул меня так, что зубы стукнули, а из глаз полетели искры. – Кем бы ни был этот дьявол, которому ты позволила покрыть себя, как кобель покрывает суку, он будет обезглавлен еще до восхода, клянусь в этом щепками креста Господня! Не станет его – не будет и брака по греху. А короля Уриена убедят в твоей невинности. Священник с лекарем тоже поклянутся в ней, если я прикажу. – Утер с отвращением отшвырнул меня на пол. – Кто этот самонадеянный негодяй? Какой-то никудышный рыцарь или сладкоречивый стражник?

Опираясь на столик, я с трудом выпрямилась.

– Можете делать со мной все что угодно, но я никогда не назову его имени.

– Лучше признайся сейчас, Моргана, не то я стану пытать каждого в этом замке, кто носит золотые шпоры, и найду его сам.

– Вы не властны над моими словами, – огрызнулась я, – и не будете мучить из-за меня своих воинов.

– Может, и не буду, – медленно проговорил Утер, – но как насчет девицы, которая была с тобой сегодня? Уверен, ей известны твои секреты. Она не клялась тебе в верности, а потому мигом развяжет язык. У меня есть люди, которые выпытают у нее всю правду и сообщат ее мне уже к полудню.

От такой угрозы мне стало дурно, и последняя крупица ощущения власти улетучилась при мысли об Элис, оказавшейся в опасности из-за моей ненависти к Утеру Пендрагону.

– Вы не можете так поступить.

Я одержала быструю победу, но так же быстро пала, оказалась повержена на колени миром, в котором мне никогда не дозволено оставаться победительницей, пусть я и яростно боролась до последнего. Король сделал лишь один ход, но вся доска принадлежала ему.

– Могу и поступлю, – заверил он. – Если только ты не скажешь мне сама, и немедленно. Кто он?

Голова кружилась, я прижала к ней ладонь и пробормотала:

– Никто. У меня никого не было.

– Не держи меня за дурачка, девчонка. Иначе из-за тебя пострадают невинные.

– Никого не было, клянусь.

– Думаю, мой господин, моя дочь пытается сказать, что грешна, но не настолько, как пыталась изобразить до этого. – Матушкин голос был успокаивающим, как весенний бриз. – На самом деле она согрешила ложью и кощунством, не так ли, Морган? Ты ведь знаешь, мой господин, какая она упрямая, быстрая на язык, одержимая тем, чтобы не подчиняться тебе. Но посмотри на нее – ей даже имя быстро не придумать. Нет никакого любовника и никакого падения.

Утер недоверчиво зыркнул на матушку, но та не сводила с меня внимательных глаз. Я ошеломленно переводила взгляд с нее на короля и обратно, а потом уставилась на гобелен у них за спинами: темный, выдержанный в оттенках зеленого и кроваво-красного, он принадлежал Утеру, а не нам, и изображал безжалостных охотников, преследующих белого оленя, от которого уже рвали клочья слюнявые псы. От жестокости этой сцены меня затошнило.

– Матушка права, – подтвердила я. – Я солгала, чтобы сделать по-моему, а не по-вашему. Не было ни любовной связи, ни плотского греха. Я отрекаюсь от каждого слова.

– И почему я теперь должен этому верить? – ощерился Утер.

– Господин мой, согласно твоему желанию она достигла женской зрелости в монастыре, – спокойно пояснила матушка. – Ну что она знает о таких вещах, кроме романтических баллад и сплетен служанок? Неужели тебе кажется правдивой эта такая удобная для нее история? Наверняка в наших краях не сыскать ни одного мужчины, который посмел бы оскорбить тебя, решившись на такое!

Воззвать к раздутому самомнению Утера оказалось верным шагом, но уверенность этого человека в том, что все действия и все жизни подчиняются его воле, встала мне поперек горла.

– Приведите священника, если не верите мне, – заявила я, – и я поклянусь перед самим Господом, что не сделала ничего, о чем могла бы сожалеть.

Чело Утера потемнело, и я испугалась, не зашла ли слишком далеко, перечеркнув все, чего удалось добиться матушке. Он поднял руку, будто собираясь вынести приговор. Только никаким правосудием тут и не пахло: я не могла взять меч и сразиться за свою свободу, как это дозволено мужчинам. Даже Акколон мог отстаивать на поединке свою или мою невиновность, но мне было в этом отказано.

Сердце подпрыгнуло при одной мысли о нем. Акколон, моя любовь, моя судьба. Что нам делать теперь, когда глаза всего мира устремлены на меня и надвигается катастрофа, приняв образ короля с головой вепря на стягах?

Однако если Утер Пендрагон решит не поверить мне и матушке, будущее все равно предрешено, и оно ужасно. Медленно-медленно королевская рука сжалась в твердый кулак, словно намереваясь пробить несуществующую стену.

– Прочь с глаз моих! – прошипел он, и я бросилась бежать.

Глава 32

Элис расхаживала по моей комнате перед встревоженной Трессой, когда я ворвалась, запыхавшись от быстрого бега по коридорам замка.

– Тресса, – выдохнула я, – позови пажа, пусть найдет сэра Бретеля и попросит его прийти в покои леди Морган. И пусть даст понять, что это срочно.

– Конечно, миледи, – она потрясенно кивнула и тут же умчалась.

Элис обвила руками мои вздрагивающие плечи.

– Ради всего святого, что происходит?

– Утер... он просватал меня, променял на воинов и мечи.

– Просватал? – воскликнула она. – Но кому?

– Рыцарю с вепрем на знаменах, ты его видела. Это еще один северный король, с которым нужно заключить военный союз.

– Это наверняка не по закону. Ты же не давала согласия.

– Мое согласие абсолютно его не заботит. – Произнесенные вслух, эти слова взметнули во мне вихрь чувств. – Все еще хуже. Я рассказала им про Акколона, не называя имени, просто что я люблю кое-кого и уже не невинна. Думала, это помешает так называемому браку, но Утер сказал, что убьет моего любовника и все равно выдаст меня замуж. А потом сказал, что ты не давала мне клятвы верности и поэтому он силой заставит тебя выдать мою тайну. Я могу вытерпеть от него что угодно, но скорее умру, чем подставлю тебя под удар. Поэтому я взяла свои слова назад, мне пришлось. Но ясно, он что-то предпримет, и скоро.

Элис обняла меня крепче.

– И чем тут поможет сэр Бретель?

Прежде чем я успела ответить, в дверь постучали, и рыцарь королевы предстал перед нами собственной персоной.

– Сэр Бретель, слава Богу! – воскликнула я, делая ему знак войти.

– Леди Морган. – Он склонил голову и шагнул вперед. На миг тень омрачила его благородные черты, и я мимолетно задумалась, а бывал ли он вообще в этих покоях с тех пор, как десять лет назад принес матушке весть, что герцог пал при Димилиоке. – К вашим услугам.

– Я хочу, чтобы вы как можно скорее организовали возвращение леди Элис в аббатство Святой Бригиды. Если получится, пусть она отправится сегодня. Важно доставить ее туда в безопасности, так что назначьте сопровождающими самых надежных своих рыцарей. Считайте, что я от всей души молю вас об этом.

– Конечно, миледи. Я лично все устрою.

– Iesu mawr!^[25] – Элис бросилась вперед и встала между нами. – Прошу прощения, добрый сэр рыцарь, но это ошибка. – Она сердито уставилась на меня. – Я никуда не еду. И не брошу тебя на произвол судьбы.

Я бросила взгляд на сэра Бретеля, но тот вежливо отступил к дверям и отвернулся, подчеркнуто не обращая внимания на происходящее.

– Ты должна, сердечко мое, – тихо проговорила я. – Я должна быть уверена, что тебе ничего не грозит. Утер же сказал, что собирается пытать тебя.

– Пусть делает что хочет. Я не оставлю тебя одну.

– Но, Элис...

– Я никуда не еду, – повторила она. Ее плечи вдруг опустились, упрямый лоб разгладился, и на лице вдруг показалось то же выражение, как некогда в монастыре, когда она поняла, что я спасла ей жизнь. – Я... сказать по правде, не уверена, что мне хочется вернуться, и на то есть множество причин помимо этой. Мне хочется, чтобы мы с тобой проложили собственный путь, нашли наши истинные цели и приносили клятвы лишь тем, кого мы любим. Ты позволишь мне остаться?

Слова Элис ошеломили меня. Я крепко обняла ее.

– Конечно, сумасшедшая ты моя валлийская язычница. Я буду с тобой всегда. Но не могу гарантировать, что у нас будет свобода или даже какая-то жизнь.

– А этого и не нужно. – Она сильнее прижалась ко мне. – Что бы ни случилось, куда бы все это нас ни привело, я лучше попытаюсь. Это, Морган Корнуолльская, мое последнее слово. – Элис вздернула подбородок и окликнула стоящего в дверях рыцаря: – Сэр Бретель, будьте добры, подойдите.

Тот вернулся к нам.

– Мои госпожи?

– Окажите нам честь быть свидетелем. – Элис взяла меня за руки и повернула лицом к себе, словно мы собрались пожениться. – Я желаю поклясться в верности леди Морган и стать ее фрейлиной.

– Очень хорошо, – проговорил сэр Бретель. – Мне доводилось прежде быть свидетелем клятв верности. Так что почту за честь.

– Элис, нет! – запротестовала я. – Не говоря даже обо всем остальном, как ты можешь поклясться быть мне служанкой? Мне этого не вынести.

Она улыбнулась мне своей мудрой, загадочной улыбкой.

– Не служанкой, а фрейлиной. Я хочу поклясться тебе в верности и преданности.

И вот в моей тихой покойной комнате, за окнами которой негромко шумел прибой, Элис опустилась передо мной на колени и принесла клятву верности, сперва на моем родном языке, а потом и на своем, который я тоже теперь благодаря ей понимала. Как только она закончила, я приняла эту клятву, помогла подруге встать и обняла ее. Я знала, что теперь мы стали друг для друга чем-то большим, нежели прежде, и что мне всегда этого хотелось, пусть даже Элис из Лланкарфана заслуживает куда лучшей участи.

Сэр Бретель изящно поклонился нам обеим.

– Хорошо сделано и хорошо сказано. Ваша сподвижница – настоящая леди с верным сердцем.

– Я знаю, – в унисон проговорили мы с Элис и, едва успев отсмеяться, услышали за дверью звуки тяжелых шагов.

Сэр Бретель решительной походкой вышел в коридор. Шаги замерли, и я увидела в дверном проеме стражников Пендрагона.

– Какая встреча, господа, – сказал сэр Бретель, – это вы меня ищете?

Глава стражников застыл по стойке смирно.

– Нет, милорд. Король Утер велел нам охранять принцессу, как ей положено по чину.

– Понятно. Но почему вас так много?

– Шесть человек для принцессы и шесть – для ее компаньонки. Нам приказано отвезти эту валлийскую девицу туда, откуда она прибыла.

Ощетинившись, я бросилась к двери.

– Леди Элис никуда не поедет. Она принесла мне священную клятву и по законам этих земель и самого Господа находится у меня под защитой.

Глава стражников заметно смешался, избегая моего взгляда.

– Его величество сказал нам, что она не приносила клятвы, миледи, и велел не слушать возражений.

– Леди Морган говорит правду, – указал сэр Бретель. – Дочь нашей королевы не стала бы лгать, как, я уверен, и без моих слов ясно каждому из вас. – Он развернулся, прикрывая Элис своей крепкой широкоплечей фигурой. – Леди Элис поклялась в верности леди Морган, чему я сам был свидетелем. Все протоколы соблюдены, и леди Элис не может быть отослана куда-то от своей госпожи. Я извещу об этом короля и королеву, но ваши люди тут не требуются. И видит Бог, я надеюсь, в следующий раз, когда вы сочтете нужным обратиться к даме этого или любого другого дома, ваши манеры будут лучше.

– Да, сэр Бретель, конечно.

Пристыженный глава стражи вместе с пятью самыми дальними от дверей подчиненными удалился обратно по коридору. Остальные шестеро остались, выстроившись у меня перед дверью. Просить о том, чтобы их удалили тоже, я не могла: назначать охрану принцессе Британии было обычной практикой, разве что в этот раз стражников оказалось многовато.

– Им не хватает деликатности и такта, – пробормотал сэр Бретель. Его твердая рука покровительственно легла мне на плечо. – Не волнуйтесь, леди Морган, я немедленно отправлюсь к королю и сообщу ему про леди Элис. А если эти стражники вам не по нраву, сообщите, и я их сменю.

Я вымученно улыбнулась, стараясь выглядеть спокойной. Менять охранников не имело никакого смысла – кто бы из псов Пендрагона ни оказался у меня под дверью, это никак не скажется на моем положении. И как бы ни был хорош сэр Бретель, ему никогда не узнать правды: что в ситуации с леди Элис мы победили по чистой случайности, что меня не охраняют, а держат под надзором, и что не видать мне белого света, пока я не склонюсь перед злой королевской волей.

Вскоре мне передали распоряжение явиться на вечернюю трапезу, где мне предстояло сидеть рядом с коронованным незнакомцем и изображать достойную и милую женщину под взглядом того, кто был любовью всей моей жизни.

– Не пойду, – сказала я Элис, когда колокол уже прозвонил. – Если Утер ожидает, что я приму участие в этом представлении, пусть его стражники взвалят меня на плечи и волокут в зал на глазах у всех. А я буду кричать.

– Я дам знать, что тебе нездоровится, – ответила Элис. – Но ты не сможешь избегать короля Гора Уриена вечно.

– Ну уж попытаться-то я, конечно, смогу, – возразила я. – Меня беспокоит лишь то, что Акколона может встревожить мое отсутствие. Если он станет обо мне расспрашивать, это может обернуться бедой.

– Я пойду в Большой зал и поужинаю с дамами, – сказала подруга, – а когда начнутся танцы, тайно переговорю с сэром Акколоном, все ему объясню и принесу тебе ответ.

– Ты уверена, что тебе ничего не грозит? – спросила я, и сердце подпрыгнуло от волнения. – Вдруг Утер что-то с тобой сделает?

– Не сделает, – возразила она. – Сэр Бретель своевременно вмешался в ход событий, не то сейчас я бы уже была на полпути в Саммерленд. Или, может, даже в какой-нибудь канаве.

– Элис, не говори так! Мне от одной мысли о таком дурно делается.

– Господи, cariad, не принимай это так близко к сердцу! Обещаю, что буду осторожна. Иди сюда, помолимся святой Нонне о даровании храбрости, а потом я пойду.

Мы так и сделали – посетив маленькую шестиугольную молельню, мы преисполнились силы духа. Я расцеловала Элис в обе щеки, крепко обняла ее и сказала:

– Передай Акколону, что я его люблю. И всегда буду принадлежать только ему, что бы ни случилось.

Она стоически кивнула, открыла дверь и, проходя мимо стражников, презрительно на них посмотрела.

Я ждала то сидя у окна, то у очага, то прохаживаясь мимо двери и прислушиваясь к звукам трапезы, которые смешивались с неумолчным шумом моря. Ждала, когда в каменном коридоре раздадутся шаги Элис.

Мне принесли поесть, но я почти не притронулась к еде, хотя и выпила вина: бодрящее, сладкое, очень хорошее, почти наверняка из Галлии. Во время наших долгих бесед еще в юности Акколон любил говорить, мол, в Бенвике постоянно кричат, что у них самое лучшее вино, самые пышные виноградники с самыми сочными плодами, которые топчут в бочках женщины с самыми красивыми ножками. Но им не хватает утонченности и искусности Галлии. И я смеялась, высмеивая это ребяческое желание превосходства, и признавалась, что не могу ничего сказать, поскольку не бывала ни в одном из этих мест.

Я отвезу тебя туда, говорил он, мы поедем, куда ты только пожелаешь. Ах, если бы у нас было побольше времени и мы не были так поглощены друг другом, чтобы поговорить о будущем! Если бы мы не раздумывали, а просто уехали!

Именно в таком, скучающем и меланхолическом настроении я пребывала, перебирая мысли, которые пришли в голову слишком поздно, когда в дверь, соединяющую наши покои, ворвалась Элис. Ее глаза были растерянными, как у побитой собаки, и внутри меня все перевернулось.

– Что случилось? – спросила я. – Что сказал Акколон?

Подруга медленной, неуверенной походкой подошла к очагу.

– Я с ним не поговорила. Только поймала его взгляд, но еще перед тем как Утер произнес молитву... – Она закрыла лицо руками и застонала. – Ох, Морган, мне так жаль, так жаль...

Чувствуя, как во мне поднимается паника, я оторвала ее ладони от лица.

– Кровь Господня, да что такое? Мы раскрыты? Акколон в цепях?

– Нет, ничего подобного. Но Утер...

Я почти перестала слушать; теперь, когда я знала, что мы в безопасности, все остальное не имело значения. Акколон как-нибудь переживет день, не отгадав загадку моего отсутствия. Но Элис почему-то все еще говорила, жестикулировала, давилась словами, и это было совершенно на нее не похоже.

– Прежде чем мы приступили к еде, Утер встал, призвал всех к молчанию и велел поднять тост за короля Гора Уриена и за радостное событие. – На ее лице появилась ужаснувшая меня гримаса страдания, какой я никогда не видела прежде. – Он объявил о ней, Морган, официально объявил всем, кто был в зале, о твоей помолвке и предстоящей свадьбе. Дьявольщина, они даже аплодировали. Я стала искать Акколона, чтобы подать ему какой-нибудь обнадеживающий знак, но началась суматоха, люди повставали с мест, захлопали. А когда мне наконец удалось увидеть его место, оно опустело.

Глава 33

Прошла еще одна ночь, на протяжении которой я все таращилась в темноту, а потом, когда горизонт посветлел, наконец провалилась в тревожный сон, лишь для того чтобы слишком скоро проснуться: чья-то твердая рука стала трясти меня за плечо.

– Миледи, просыпайтесь. – Голос был виноватый, но настойчивый, с явным корнуолльским выговором. – Прошу вас, не то вы опоздаете.

Открыв мутные глаза, я увидела встревоженное веснушчатое лицо Трессы.

– Прошу прощения, леди Морган, я бы не стала вас будить, да только леди Элис нету, а сэр Ульфин сказал, что пришел прямехонько от короля с королевой.

– Здесь был Ульфин? Зачем?

– Вас требуют в гостиную через час, к следующему удару колокола, одетой к лицу и соответственно положению. Это его слова, миледи, не мои. По мне-то вы всегда красавица.

– Спасибо, Тресса, все в порядке. – Я рывком села. Мое сознание было слишком затуманено недостатком сна и выпитым накануне, поэтому страха не было. – Хотя зачем я так срочно понадобилась матушке и ее Богом проклятому муженьку?

Ловкие пальцы Трессы уже расплетали мои заплетенные на ночь косы.

– Так вы не с нашим королем встречаетесь, миледи, а со своим собственным. С тем, которому вас просватали.

Я уставилась на нее.

– С королем Уриеном из Гора? Это с ним я встречаюсь?

– С ним самым, миледи. Потому-то так важно, чтобы вы получше выглядели. – Ее радостный тон напомнил мне о сделанном Утером объявлении и той праздничной атмосфере, которая явно воцарилась в замке. Тресса была уверена, что я тоже рада, – несмотря на их близость, Элис хранила от нее мои тайны, – но я поняла, что мне хотелось бы, чтобы она тоже обо всем знала. Тогда мне не пришлось бы притворяться и лгать в собственной опочивальне. Я встала, опираясь на ее руку. Она была такой теплой, а я будто промерзла до костей.

– Где леди Элис?

– Ушла прогуляться, миледи. Говорила, вы знаете зачем.

Я знала. Элис отправилась поискать Акколона и сделать то, что не вышло у нее накануне. Но у меня были более насущные проблемы.

– Найди ее, Тресса, и приведи сюда.

– Но, миледи, вы не одеты, и волосы ваши, и...

– Я сама справлюсь, – сказала я со спокойствием, которого отнюдь не чувствовала. – Мне нужна леди Элис. Я не могу встретиться с королем Уриеном наедине и не хочу брать с собой никого, кроме нее. Пожалуйста.

Уверенно кивнув, Тресса поспешила прочь, а я отправилась в гардеробную и уставилась на стопки аккуратно сложенной одежды. Глаза остановились на зеленом платье, юбки которого были расшиты гирляндами золотых цветов. Оно было разложено на столике у дверей. Когда вскоре появилась Элис, я уже наполовину в него влезла. Ни слова не говоря, подруга потянулась к свисающей мешанине тканей и повернула меня к зеркалу. Ровными отработанными движениями она принялась подтягивать края, одергивать подол и шнуровать на мне платье.

– Мне приказали встретиться с королем Гора Уриеном, – объяснила я. – Если откажусь, меня просто отведут туда под охраной. Но у меня есть план. Он явно желает оценить, какая я, прежде чем согласиться на женитьбу, вот я и продемонстрирую, что совершенно не гожусь для него. Стану твердить о своей преданности монастырю и огромном желании стать монахиней, и, возможно, предстоящий брак не покажется ему таким уж желанным.

– Думаешь, это сработает?

– Похоже, другого пути нет. Даже если не удастся совсем отпугнуть Уриена, возможно, получится хотя бы время выиграть.

– Возможно, – нахмурилась она. – Я прежде не видела этого платья.

Я пожала плечами, разглядывая себя в зеркале.

– Мои мерки отправили королевскому портному, когда мы еще были в аббатстве. Я полагаю, он сшил это платье, а Тресса его забрала.

Элис вздохнула, приподняв блестевшую у меня на лифе золотую галльскую монету.

– Это надо спрятать.

Я сомкнула пальцы вокруг медальона.

– Ты передала ему мое послание?

– Нет. – Элис взяла гребень и зашла мне за спину. – Он вел тренировку на ристалище, там была толпа рыцарей. Не поверишь, они готовятся к турниру в честь твоей свадьбы.

– Боже мой, – опечалилась я, – как он выглядел?

– Как будто думал лишь о том, чтобы удержаться на лошади. – Наши глаза в зеркале встретились. – Ты же не думаешь, что он... решил, что ты идешь под венец по своей воле, правда?

– Нет, – быстро сказала я. – Но хочу, чтобы он получил от меня весточку и был уверен в моих чувствах.

– Обещаю, я с ним переговорю. Попозже, когда он будет один. – Элис подняла мои косы, в которые вплела золотую нить, обернула их мне вокруг головы, заколола и выпустила на спину несколько локонов. – Но первым делом эта встреча. Думаю, ты к ней готова.

– Я не буду готова никогда. – Разжав пальцы, я поцеловала голову Аполлона, заправила прохладный диск под нижнюю рубашку, и он, как всегда, лег возле моего сердца. – Но вынесу все это. Идем.

Наша встреча с королем Уриеном началась неудачно – он застал нас с Элис врасплох, явившись слишком рано: они с пажом буквально наткнулись на нас перед дверью в месте пересечения коридоров. Элис с пажом поспешили внутрь, убедиться, что помещение может принять особ королевских кровей, оставив нас торчать на сквозняке.

– Госпожа моя принцесса, – сказал Уриен с глубоким поклоном и широкой невозмутимой улыбкой. Ошеломленная его внезапным появлением, я не нашлась с ответом, и он счел, что я его не узнала. – Прошу простить мою фамильярность. Я – Уриен, король Гора.

– Конечно, король Уриен, – ответила я наконец, – я видела вас за столом.

Высокий, гармонично сложенный, явно прекрасно владеющий копьем и мечом, он действительно был хорош собой и обладал приятными чертами лица, какие нередко встречаются среди благородных особ. Его отличали гордая стать, уверенность в себе да предупредительность – галантная, но без навязчивости.

– Похоже, мы мыслим в одном направлении, – сказал он, показав на свои зеленые с золотом одеяния и мои шелка тех же цветов. Я сообразила, что это родовые цвета его дома и его знамен. – Отличная пара получается, ведь правда? Как в песнях бардов о судьбоносных встречах.

От смущения я замерла, и он повинно улыбнулся:

– Простите мою ошибку, госпожа, мне нужно было отправить вперед пажа, чтобы он выяснил, пришли ли вы. Что же вы теперь обо мне подумаете – ведь мы едва познакомились, а я уже вынужден просить прощения?

В нем сквозило живое очарование и искреннее внимание к собеседнику – редкие качества среди людей его статуса, и мне стало чуть легче, напряжение спало.

– Не переживайте об этом, король Уриен, – сказала я. – Хотя вы пришли рано. Обычно я ожидаю прихода посетителя.

Он чуть покраснел, а я решилась повнимательнее его рассмотреть. Лет тридцати, с до боли аккуратно подстриженной каштановой бородкой, густыми темными волосами с рыжеватым отливом, которые волной спускались к воротнику. Тонкий белый шрам на переносице меж больших, полных жизни глаз, сине-зеленых, как павлинье оперение.

– Знаю, госпожа моя. Сказать по правде, я поспешил, потому что хотел поскорее с вами встретиться. Во всяком случае, пока мы ждем, можно покончить с церемониями. Не возражаете? – Он сделал движение к моей руке. Я неуверенно протянула ее, и он, повыше подняв кисть, театрально поцеловал костяшки пальцев, а потом залихватски заявил:

– Ну вот мы и познакомились!

Его слова заставили меня улыбнуться и даже издать смешок. Он тоже тихо рассмеялся, глядя мне в глаза, и тут в дверях появилась Элис.

– Милостивый государь, милостивая государыня, – проговорила она, незаметно кивнув мне в знак поддержки. Я отвернулась от короля Уриена, а он все так же улыбался мне, сияя, будто угли в жаровне. Прозвонил колокол, возвещая официальное начало нашей встречи.

– Не войти ли нам? – предложил король Уриен. Идти предстояло всего несколько ярдов, но он протянул мне руку, и я, чувствуя себя обеспокоенной и растерянной, приняла ее.

Встреча прошла на удивление хорошо, в том числе благодаря присутствию Элис и учтивым манерам северного владыки. Я многое узнала о нем, о его детских годах, его королевстве и сражениях, в которых ему довелось участвовать – в основном бок о бок с Утером Пендрагоном, – хотя теперь наконец-то выдалась возможность пожить в мире и благоденствии. Обо мне он тоже кое-что узнал: я вкратце поведала о детстве в Корнуолле и куда более подробно о годах в монастыре Святой Бригиды, впрочем, умолчав, почему меня туда отправили.

Он поинтересовался, чему я там научилась, и я постаралась как можно больше рассказать о своей любви не только к учебе, но и к молитвам, Богу и самому аббатству, благодаря которым во мне возникло пламенное желание послужить Господу.

Король Уриен выслушал все это, реагируя с вежливым изумлением. К счастью, о помолвке речь не зашла, и король Гора оставил нас с Элис скорее, чем ожидалось, но таким же, каким явился: улыбающимся и обходительным.

– Странно все это, – начала Элис, стоило ему выйти из комнаты. – Он ни словом не упомянул о предстоящей свадьбе, хотя весь дом только об этом и говорит.

– Наверно, это потому, что мой план работает, – ответила я. – Король Уриен понял, насколько я набожна, и разочаровался.

Элис засмеялась.

– Я бы так не сказала. Он глаз с тебя не сводил. Думаю, он скорее тронут и увлечен.

Я подтолкнула ее локтем, когда мы выходили из комнаты.

– Тогда остается только пожалеть его, ведь я никогда не соглашусь за него выйти.

Меня удивляло наше радостное настроение и то, как легко было у меня на сердце. В нашей части замка царил покой, звуки казались отдаленными, приглушенными, и можно было подумать, что мы вернулись на две недели назад, когда в коридорах стояла тишина, а вечера и ночи наполнял глубокий, совершенный покой. Даже мои стражники, которых, без всякого сомнения, отослали по распоряжению Утера, чтобы король Уриен не догадался, что я тут на положении пленницы, пока не подоспели. Я могла идти, куда душа пожелает, и первым делом мне в голову пришло отыскать Акколона, пусть хотя бы лишь улыбнуться ему издалека – просто ради удовольствия увидеть его лицо.

– Давай не будем рисковать понапрасну, – сказала Элис, почуяв мои мысли. – Скоро время дневной трапезы. Акколон, должно быть, сейчас свободен. Возвращайся к себе, а я его найду, и вы оба сможете успокоиться.

Необычно послушная, я рассталась с ней, взбежала по боковой лестнице прямиком к себе в опочивальню, ворвалась туда и напугала стоявшую возле очага Трессу.

– Леди Морган, – выдохнула она, – мне уж так жаль, простите. Я нигде не могла найти леди Элис и возвратилась сюда, поглядеть, не тут ли она уже, да только вы ушли. Я-то думала, найду вас и все расскажу перед этой вашей встречей, да только меня по дороге подкараулили, а там и колокол прозвонил, и...

– Ничего страшного, – прервала ее я. – Леди Элис пришла вскоре после того, как я отправила тебя искать ее. Я подумала, что это ты ее прислала, но она, видимо, просто вернулась сама по себе. Прошу прощения, что тебе пришлось понапрасну бегать по замку.

– Что вы, что вы, госпожа моя, я просто рада, что леди Элис была с вами, и платье вы нашли то самое, которое нужно. Оно вам очень к лицу, вот и сэр Ульфин сказал, что так оно и выйдет.

– Так платье принес Ульфин? – пробормотала я, и все резко встало на свои места.

Конечно, зеленый и золотой цвета платья не были простым совпадением: все это устроил Утер Пендрагон, чтобы я предстала перед предполагаемым будущим мужем в соответствующем виде. Очень хитроумно, по его-то меркам.

– Не переживай, – устало бросила я, – все уже позади.

Тресса задумчиво нахмурилась, и мне снова захотелось, чтобы она была в курсе моих дел.

– Не желаете ли вина, моя госпожа? – спросила она.

– Спасибо, – ответила я, – оно мне наверняка не повредит.

Тресса сноровисто налила кубок, вручила мне, а я подняла его, глядя на девушку.

– Надеюсь, тебе известно, какой ты стала для нас хорошей помощницей, Тресса. И когда леди Элис болела, тоже. Она очень к тебе привязалась.

Как всегда в таких случаях, Тресса вспыхнула.

– Вы очень добры, леди Морган. Я-то до чего тревожилась, когда начинала вам прислуживать, думала, непременно наломаю дров, но вы всегда так хорошо со мной обходились! И леди Элис... она меня чему только не научила! Я... я тоже к ней привязалась. Налить ей тоже вина, она ведь придет?

– Через некоторое время, – ответила я, – я ее с поручением послала.

– Ой, так и я могла бы сбегать, – заявила она, но тут же смешалась. – Простите, госпожа моя, я больно прыткая стала. У вас, небось, тайные дела есть, а я тут от силы шесть недель, с чего бы вам мне доверять.

– Я доверяю тебе, Тресса, потому что тебе всецело доверяет леди Элис, этого для меня вполне достаточно. – Я вздохнула, вглядываясь в ее невинную физиономию, а на груди камнем лежала моя тайна. – Леди Элис пошла передать сэру Акколону мое послание. Заверение в моих истинных чувствах, а все из-за одной новости. – Произнесенное вслух признание вызвало во мне странное возбуждение, словно напомнив о реальности происходящего.

– Ох! – воскликнула Тресса. Я думала, что ее потрясла моя греховность, но тут она добавила: – Так вот чего он сюда приходил!

– Кто?

– Сэр Акколон. Он вас спрашивал, а вы уже ушли. Он-то меня и перехватил.

– Чего он хотел?

– Точно не скажу. Он уже полпути до ваших покоев прошел, еще в доспехах был, вежливый такой, но малость беспокойный. Сказал, ему надо вас видеть, мол, новость есть, которая не может ждать. Я решила, это срочное послание от вашей леди-матери, да и колокол еще не звонил, ну и сказала ему, что вы в гостиную ушли. Он бросился к боковой лестнице, да не успел вас вовремя поймать.

– Но колокол еще не пробил, когда... Он мог видеть, как я встретилась с королем Уриеном. – Кровь в жилах словно разом и застыла, и вскипела. – Зубы ада, я позволила ему поцеловать мне руку, улыбалась, смеялась с ним. Что, если Акколон по ошибке решил... да еще это оглашение помолвки... Боже мой, Тресса, на мне были его цвета!

Прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась и в комнату вбежала Элис. В руках у нее был небольшой сверток, и единственный взгляд на ее белое, как луна, лицо сказал мне, что у нее есть новости, которые не сулят ничего хорошего.

– Тренировка перед турниром давно закончилась, но Акколона там не было, – задыхаясь, сказала она. – Я оббегала весь замок, даже материковую часть и казармы, пока не нашла одного рыцаря, сэра Ферранта. Они с Акколоном друзья. Он сказал, что меньше часа назад наткнулся на Акколона, который швырял вещи в походную суму и не захотел ничего объяснять. Отговорить его тоже не удалось. Под конец он просто отдал сэру Ферранту вот это – велел продать, оставить себе или сжечь, а ему самому оно больше не нужно.

Элис развернула сверток, в котором оказалась коробка с шахматами. Светлые и темные клетки, сверкая и чередуясь, отразили послеполуденное солнце. Я смотрела на этот символ нашего отвергнутого прошлого, не в силах ни коснуться его, ни заговорить. Вместо этого я отвернулась, отошла к окну и прислонилась к холодному каменному подоконнику. Корнуолльское море снаружи, то самое, что принесло меня когда-то, с плеском накатывало радостными голубыми волнами на гладкие, залитые солнцем скалы.

– Где Акколон? – спросила я, закрыв глаза в ожидании неизбежного ответа.

– Уехал, – ответила Элис. – Забрал оружие, коня, охотничьего пса и ускакал. Он пустился в путь и больше не вернется.

Глава 34

Элис и Трессе удалось собрать множество разнообразных слухов: Акколон отплыл в Ирландию сражаться на турнирах за награды; отправился в Вестминстер охранять архиепископские реликвии; последовал в Париж, то ли за какой-то графиней, то ли спасаясь от некого рогоносца; поехал в Рим, чтобы продать свой меч самому папе.

– Как он мог? – время от времени шипела Элис, когда мы втроем сидели, осмысливая очередную сплетню. – Одному Богу известно, что я с ним сделаю, если он еще хоть раз попадется мне на глаза.

Это в известной степени успокаивало: Элис придумывала наказания, и я позволяла ей поддерживать себя этим, укрепляться, чтобы у меня было за что уцепиться, хотя хотелось лишь одного – быть унесенной волнами. Элис боялась меня оставлять и некоторые ночи спала в моей постели, но порой я настаивала на том, чтобы побыть в одиночестве, и лежала, глядя на место, где раньше могла видеть Акколона. Примерно через неделю прошел слушок, что сэр Бретель как-то замял вопрос с его отъездом, и невысокая волна слухов улеглась, остались лишь мои воспоминания, обрывочные и искаженные.

«Ты знаешь обо мне все досконально, – сказал однажды Акколон, водя пальцами по моей щеке в голубом лунном свете. – Знаешь мои беды, мои неудачи, мои слабости. И все же по-прежнему хочешь моего общества и держишь свою дверь открытой».

Тогда я восприняла эти слова как подтверждение нерушимой любви, однако сейчас, в полутьме, они казались чем-то совсем иным: возможно, не ложью, но скрытой правдой, вероятно, отрицаемой даже им самим. Акколон будто пытался предупредить меня о вероятном предательстве, удержать на расстоянии, но я поощряла его, настаивала, подталкивала к потаканию слабостям, пока те закономерно не разрослись до крайности.

Неужели я его идеализировала? Неужели приняла безразличие за осторожность, истолковала его слова, улыбки, поцелуи как защиту, павшую под напором любви, а они все это время были долгом, уступкой, зовом плоти? И его поступки, и мои собственные казались теперь маловразумительными; на самом деле, возможно, мне было бы легче, если бы во всем, что между нами произошло, была виновата лишь я одна.

Но убедить себя в этом я не могла. Я не заставляла его прийти в мои покои и обнимать меня, касаться губами моей кожи и лечь ко мне в постель. Не заставляла вернуться на следующую ночь и потом еще не раз. Не заставляла признаваться в любви, говорить, что он умрет за меня и что ему нужна лишь я одна. Заставить его делать такие вещи было не в моей власти.

Значит, он использовал тебя, шептала тьма; он видел, как я жаждала быть с ним, и хитроумно подбирался все ближе, пока я не позволила ему сорвать цветок невинности, в результате чего он получил в свое распоряжение мое тело. А когда он меня покорил, я стала для него ничем – одной из строчек в длинном списке честолюбивых устремлений.

«Я – не тот, кто тебе нужен. Я все равно уеду». Акколон на разные лады продолжал это твердить, рассказав мне, кто он есть, что собирается делать, а я была слишком очарована, слишком полна любовью, чтобы это понять.

Тем временем я по-прежнему находилась под охраной, и каждый день меня приглашали на встречу с королем Уриеном. Я сидела там в полном смятении, и на вопросы в основном отвечала Элис. Король Уриен оставался добродушным, терпимым к моей замкнутости и неизменно галантным, хотя по-прежнему не упоминал помолвку и не высказывал ничего, не вписывающегося в рамки вежливой беседы.

Однако как-то раз после нескольких встреч, на которых я сидела с постной физиономией, он поинтересовался, все ли со мной в порядке, а когда Элис попыталась вступить с какими-то объяснениями, покачал головой и обратился ко мне напрямую.

– Прошу меня простить, леди Морган, – искренне проговорил он, – если я слишком дерзок, но мне кажется, что вы не слишком счастливы в этом доме. Пожалуйста, дайте мне знать, как можно облегчить ваше положение. Довольно будет одного вашего слова, и я сделаю все, что в моих силах.

Меня удивило, как это было сказано – от души, без какого-либо расчета, – и в кои-то веки на ум не пришел ядовитый ответ, что, мол, лучше бы он убрался к себе в дикие земли Гора. Я благодарно кивнула, а потом Элис вновь свела разговор к нашей общей преданности аббатству Святой Бригиды. Однако после этого случая я стала предвкушать наши встречи. Они привносили смысл в мои дни, давали повод встать с постели и отправиться в гостиную, посидеть напротив человека, который не имеет отношения к моей боли и моему горю, а просто хочет говорить и слышать в ответ мой голос.

Так все и шло день за днем, хотя мне едва ли приходило в голову, что время течет, что в замок привозят всякое добро и прибывают гости, что бело-золотые флаги уже развернуты и все с нетерпением ждут, когда же будет назначен день свадьбы.

Скрыться от всего происходящего было невозможно, и скоро Утер Пендрагон снова призвал меня предстать перед ним, на этот раз в отцовском Зале совета. Когда я пришла туда, король сидел в кресле, буднично выдвинутом из-за стола, и мне вспомнился день, когда он впервые явился в Тинтагель, в эту самую комнату, вступив в словесную битву со скорбящей и разъяренной вдовой, а я слушала, мало что понимая в происходящем и сжимаясь каждый раз, когда посох расхаживающего туда-сюда колдуна стучал рядом с моим укрытием. Мерлина давно не видели при дворе Утера, но воспоминание о его расчетливых, черных как угольки глазах по сей день леденило кровь.

– Моргана, – произнес Утер, – как тебе жилось после нашего последнего разговора?

Вздрогнув, я вдруг поняла, что мы совсем одни, и требовательно спросила:

– А где матушка?

– Этот разговор останется между нами, – заявил он.

Я непроизвольно попятилась к двери. Утер наблюдал за этим с ленивой ухмылкой:

– Не бойся, глупая девчонка. Мне больше незачем тратить на тебя свои силы. Теперь это забота короля Уриена.

– Только не начинайте снова, – сказала я, забыв об отступлении. – Не желаю этого слышать. Весь ваш план омерзителен.

Утер засмеялся, и я моментально возненавидела себя за то, что не смолчала.

– Однако сам король вовсе не вызывает у тебя отвращения, – заметил он. – Он приятен внешне, здоров, и мозгов у него хватает. И ты уже две недели как встречаешься с ним каждый день.

– Потому что у меня не было возможности отказаться от встреч, – возразила я. – А по поводу всего остального мнения у меня нет.

– Плевать на твое мнение, – сказал Утер, – имеет значение только мнение короля Уриена. А он каким-то чудом счел тебя, Моргана, подходящей невестой. Видать, ты достаточна молода и хороша собой, раз он не прочь иметь от тебя детей.

– Мне без разницы. Можно подумать, миру нужна еще одна никчемная королева, проданная в подчинение мужу.

– Молчать! – рявкнул он. – Ни слова больше. Из соображений вежливости сам король Уриен хочет лично сделать тебе предложение. Ты встретишься с ним и примешь его предложение, тем более что все уже решено и помолвка объявлена.

Этот вопрос по-прежнему оставался слабым местом его плана, хоть он и делал вид, что это не так. Мы оба знали, что, если я буду упорствовать или расскажу все как есть священнику, Утер Пендрагон ничего не сможет возразить. В конце концов, я не подписывала никаких документов.

Однако кое-что заставило меня призадуматься. Утер должен был тревожиться из-за шаткости своего положения, однако он казался спокойным. Мрачным, но невозмутимым.

– Что заставляет вас думать, будто я соглашусь? – спросила я.

– Ты согласишься, Моргана, – заверил он. – Если подумать, куда тебе еще деваться? Эти монашки мигом охладеют к тебе без золота, что я позволяю тратить на них твоей матушке. Или ты предпочтешь остаться здесь, чтобы я как твой лорд-отец присматривал за тобой своим бдительным оком?

При мысли о том, что придется каждый день видеть ухмыляющуюся физиономию Утера Пендрагона, меня пробрал озноб. Да, существовали и другие женские монастыри, где действовало право убежища, там приняли бы нас с Элис, но все они не были аббатством Святой Бригиды.

– Помимо этого, – продолжал Утер, – есть еще и некий рыцарь дома, который внезапно уехал по неотложным делам. Видишь ли, Моргана, я, в отличие от твоей леди-матери, которая прониклась неуместной верой в твои слова, считаю, что ты не солгала, говоря о связи с мужчиной, а поспешное отбытие этого рыцаря застало врасплох даже благородного сэра Бретеля. Шуры-муры с помолвленной принцессой кажутся мне серьезным поводом для бегства.

Его давно тут нет, хотелось закричать мне, он вырвался из твоих когтей, и я этому рада.

Но Акколон уехал не настолько давно, чтобы оказаться вне досягаемости Утера Пендрагона, если предположить, что в мире вообще есть места, куда не дотянуться верховному королю Британии. И что бы ни сделал мой Галл, я все еще любила его. Это было нечто непреложное: желать ему зла я не могла и потому хранила молчание, холодная и каменная, как стены вокруг.

– Мужчины, понимаешь ли, не остаются ради женщин вроде тебя, – гнул свое Утер. – Они чуют твою гниль, гулящую натуру. И этот не вернется. Конечно, если я не найду его. А я могу это сделать, и очень быстро. У меня везде глаза и руки, способные держать меч. Без сомнений, ты не обрадуешься, если проснешься как-нибудь утром и увидишь на пике голову своего любовничка.

Эта картина тут же предстала перед мысленным взором, и я закрыла глаза.

– Никому и ничему не укрыться от меня по-настоящему, Моргана.

Я заставила себя открыть глаза и пристально посмотреть на Утера, хотя сердце билось где-то в горле, вызывая тошноту.

– Это неправда. Все это – неправда.

Утер откинулся на спинку кресла, глядя на меня, как смотрит змея – хладнокровная, с мертвящим взглядом, – прежде чем заглотить свою жертву целиком.

– Может, и неправда, – процедил он. – Только тебе известна правда, и только ты знаешь, какие пути лежат перед тобой. Любопытно, Моргана Премудрая, который из них ты выберешь?

Глава 35

Встречу с королем Уриеном назначили на начало следующего дня. В одиночестве я ходила по бывшей матушкиной гостиной, предаваясь воспоминаниям: славные деньки, проведенные в уюте и довольстве с матушкой и Гвеннол, перебранки с сестрами насчет того, кто из нас лучшая наездница (я), или у кого получаются самые тугие косички (у Элейн), или кто лучше всех поет и не фальшивит (Моргауза); стук отцовских сапог по каменным плитам, возвещающий его появление, он – такой высокий, величавый, улыбающийся – заполняет собой дверной проем и наши сердца; то, как смотрит на него матушка – потом этот свет в ее глазах угаснет навсегда.

В дверь постучали, и мальчик-слуга возвестил о появлении короля Гора Уриена. Король заполнил собой весь дверной проем, совсем как в свое время отец, и я в который раз признала, что внешность у него приятная. На нем были богатые одежды из парчи и тонкого льна, зеленые с золотом, очень идущие ему. Свежеподстриженные волосы венчала небольшая и весьма искусно выполненная золотая корона – впервые за все это время он предстал передо мной облеченным знаками королевской власти. Его наружность никогда еще не была настолько царственной. Глаза Уриена, похожие на кусочки обкатанной океаном круглой яшмы, блестели в слабом солнечном свете, однако в его манерах чувствовалась некоторая неуверенность.

– Госпожа моя принцесса, – с низким поклоном произнес он. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и я уловила экзотические ароматы корицы и гвоздики, пока он целовал мне руку. Каждый день его губы перемещались все выше, и сегодня мягко коснулись кожи у запястья. – Как всегда, вы прекрасно выглядите. Не присесть ли нам?

Тоскуя по успокаивающему обществу Элис, я, как обычно, заняла место напротив него. Уриен откашлялся, чуть повернулся, чтобы смотреть мне прямо в лицо, и начал:

– Я знаю, моя госпожа, мы не говорили об этом раньше, но могу предположить, что вам известно о существующей между нами... связи.

– До меня доходили слухи, – ответила я, – одни страннее других.

Уриен горько улыбнулся.

– Мне хотелось бы, чтобы оно произошло иначе... это мое сватовство. В случае если...

Он вдруг замолчал и вскочил с места, будто обуреваемый сомнениями. Неожиданно для себя я тоже поднялась и шагнула к нему, взволнованная его внезапным косноязычием и робостью, которых и в помине не было на предыдущих наших встречах.

– Пожалуйста, мой господин, говорите свободно, – попросила я. – Нам обоим известно, в каком затруднительном положении мы оказались.

– Надеюсь, вы не прогневаетесь на меня за откровенность, госпожа моя. – Он со вздохом повернулся, упер кулаки в бока. – Я знаю, что вас сосватали за меня, не спросив согласия, и я пообещал в обмен за вашу руку свои войска, золото и верность. Я ожидал, что наше знакомство окажется просто формальностью, и даже подумать не мог, что мне будет дело до каких-то чувств. Однако я понял, что мне есть до них дело! Для меня сейчас важно то, как вы ко мне относитесь.

Я не ожидала такой откровенной прямоты, и мое тщеславное сердце дрогнуло при виде явной слабости, которую демонстрировал мой собеседник. Но слова, которые успокоили бы его, никак не приходили на ум: не в моих правилах говорить о нежных чувствах, когда их нет и в помине, а сказать правду после его искреннего признания тоже казалось невозможным.

Король Уриен взял мои руки и приложил к своей груди, туда, где ровно билось сердце. Я так растерялась, что даже не подумала его остановить.

– Знаю, вы не поверите мне, – продолжал он, – если я стану говорить о любви. Это слишком неожиданно, к тому же я – король. Тем не менее, миледи, я вами околдован.

Ошеломленная, я почему-то не могла отстраниться и сказать хоть что-нибудь.

– Я вижу, что с вами все иначе, – Уриен заглянул мне прямо в глаза. – Женские чувства деликатны, леди должна быть очень осмотрительна, отдавая свое сердце. Но надеюсь, что мое поведение на наших встречах было по меньшей мере приятным для вас.

– Да-да, конечно, так оно и есть, – быстро подтвердила я. – Я очень ценю вашу галантность.

– Тогда мне нужно спросить вас: могу ли я надеяться, чтобы вы снизошли до моих внезапных, так неумело выраженных чувств и приняли меня как своего лорда-мужа? Мне действительно не надо никакой другой королевы, кроме вас.

– Король Уриен, все это очень непросто. – Высвободив свои руки из его, я ретировалась обратно в центр комнаты. Голова шла кругом. Что же со мной такое? Не то чтобы вопрос застал меня врасплох: как раз для ответа на него я и оказалась в этой комнате с этим мужчиной, и помолвка не считалась окончательно решенным делом лишь из-за толики сомнений в ее законности и моей собственной стойкости.

Но король Уриен ничего об этом не знал и, казалось, забыл о преимуществах своего статуса, отдав свое счастье мне на милость, будто у меня есть приз, который можно вручить или придержать. Ощущение собственной власти легчайшим шепотом коснулось затылка.

– Это очень лестно, милорд, – осторожно начала я, – но мой жизненный путь предопределен. Я вернусь в монастырь служить Богу и получать знания.

Он стоял и смотрел на меня, сверкая глазами цвета павлиньего пера, несчастный и напряженный, оглушенный чувством, в котором я быстро распознала вожделение. Шепот в мозгу превратился в навязчивую пульсацию – телесную, отчетливо связанную с женским началом. Никогда раньше я не испытывала в присутствии мужчины ничего подобного.

– Госпожа моя принцесса, – проговорил мой собеседник, – я знаю, вообразить себе брак трудно, к тому же в ваши намерения ничего подобного не входило, но, уверяю, я хочу для вас лишь покоя и счастья.

Наверное, подумала я, он начнет предлагать мне драгоценности, меха, шелка, лучших скакунов и ястребов, платья, расшитые жемчугами, экзотические духи вроде его собственных. И корону, конечно же, золотую и тяжелую, вызывающую всеобщее уважение. Вряд ли ему известно, что ни одна из этих вещей меня не соблазнит.

Я подалась чуть ближе к нему с отстраненным, почти животным интересом. Его спина распрямилась, словно я была опасным существом, с которым нужно быть настороже.

– Я знаю вашу преданность наукам, – сказал он, – и не стал бы просить вас лишиться того, что питает ваш дух. Гор – королевство небольшое, но процветающее. Если вы станете его королевой, я построю для вас библиотеку и наполню ее всеми книгами, какими только вам будет угодно. Назовите это свадебным подарком, если, конечно, я не слишком поспешил с таким заявлением.

Такого я не предвидела, и циничная холодность и уверенность в принятом решении, которые наполняли меня еще недавно, мигом испарились.

– Я не обладаю столь широкими познаниями в науках, – продолжал Уриен, стоя на расстоянии вытянутой руки, – но уважаю их и хорошо разбираюсь в людях. От меня не ускользнуло, что в последние несколько недель вы были практически на положении узницы. Поведение верховного короля мне, мягко говоря, не нравится. По правде сказать, при его дворе мне понравились только вы. – Он протянул руку, будто охваченный желанием снова меня коснуться, но тут же подавил его. – В Горе, став моей королевой, вы будете в безопасности, будете значимы, будете любимы.

– Но я не люблю вас! – Наконец истина вырвалась из меня, будто проклятие повиснув между нами.

По лицу Уриена пробежала чуть заметная тень, но он тут же улыбнулся.

– Знаю, госпожа моя. Но, возможно, однажды сумеете полюбить меня. А я со своей стороны буду любить вас и сделаю, чтобы вы по меньшей мере были довольны жизнью со мной.

Я опустилась в свое кресло, туда, где все это началось. А может быть, все началось совсем не тут, а было предопределено уже давно, и моя судьба решилась в закутке писца, когда я подслушивала, как матушка противится посягательствам Утера Пендрагона, понимая, что на самом деле уже сдалась. Не имеет значения, кто вот так стоит сейчас передо мною; суть в том, что мне в любом случае не дозволено выбирать самой.

Все могло оказаться гораздо хуже. Король Уриен хотя бы понимал меня, видел во мне личность, сложную и цельную, которой нужен не только титул, но и нечто еще. В Горе я вырвусь из-под власти Утера Пендрагона, буду защищена и обласкана человеком, который готов объявить о своей глубокой ко мне привязанности перед Богом и своей страной. Не его вина, что мою любовь похитил вероломный негодяй.

По сравнению с тем существованием, на которое себя обрекла матушка, – мрачным, холодным, пассивным, – перспектива жизни в новом месте, где со мной будет Элис и мы сможем вернуться к тому, что так давно нас интересовало, выглядело чем угодно, но не принятием злого рока. Наоборот, казалось, я беру свою судьбу в собственные руки.

– Я возьму с собой женщину, возможно, двух. – Мой голос зазвенел, как самая высокая струна лиры, совсем не согласуясь с нахлынувшими ощущениями. – И не выйду замуж ни в Тинтагеле, ни в одном из замков Утера Пендрагона. Это мои условия.

Широкая, радостная улыбка появилась на лице короля Уриена.

– Моя госпожа, значит ли это, что вы... согласны?

Я коснулась рукой шеи, кончики пальцев задели цепочку, на которой держалась, прильнув к коже, монета Акколона, и внутри всколыхнулись сомнения. Акколон уехал, а я по-прежнему здесь и, может быть, сейчас спасаю нас обоих. Если он не погиб за меня, значит, может жить ради меня или благодаря мне.

– Да, король Уриен, я стану вашей женой.

Тогда он преклонил колена – мой собственный, покоренный мною король, – взял мои руки и стал покрывать их жадными поцелуями. А я сидела, словно резная статуя мадонны, довольная внешне, но опустошенная изнутри, и душа моя покрывалась невидимыми глазу трещинами.

Глава 36

Теперь, когда мы с королем Уриеном окончательно объяснились, я заручилась его обещанием уехать как можно скорее. Отдав распоряжение собрать сундуки, я также сообщила матушке, что не желаю видеть на свадьбе никого из людей Утера. Через несколько дней свита короля Гора была готова покинуть Корнуолл вместе со мной и Трессой, которая согласилась ехать с нами, удивив меня и безмерно обрадовав Элис.

Однажды ясным синим утром я в последний раз зажгла свечу на отцовской могиле и выехала за ворота Тинтагеля, даже не обернувшись напоследок. Когда-то он был моим истинным домом, а теперь опустел, лишившись всего, что казалось тогда необходимым.

Королевство Гор лежало далеко к северо-востоку, у изрезанного побережья, некогда разоренного скандинавскими захватчиками. Стояла жара, мы двигались медленно, вязкий летний воздух пах преющими травами. Весь долгий путь меня не покидало осознание того, что я пересекаю пространство между той жизнью, которую хотела, и той, которую каким-то образом выбрала.

Он виделся мне везде – Акколон, мой Галл: среди холмистых лугов, на берегах рек, за каждым углом в гостеприимных поместьях, где мы останавливались на ночлег. Всякий раз, когда впереди открывался новый пейзаж, я искала его гибкую фигуру, которую не спутать ни с какой другой. Я воображала себе, что он не сбежал, а решил похитить меня где-то в пути и увезти, чтобы мы наконец могли быть вместе, ни от кого не завися.

– Куда ты все смотришь? – требовательно спросила однажды Элис. – Все высматриваешь его, верно? Ждешь, что Акколон вот-вот выскочит из-за деревьев?

– Тсс! – зашипела я, хотя она говорила по-валлийски и лишь Тресса была достаточно близко, чтобы услышать. А потом виновато посмотрела вперед, туда, где гордо восседал на белоснежном иноходце мой будущий муж, дружелюбно болтая со своими людьми. – Какая разница!

– Не стоит надеяться, что он явится, после такого его поступка, право же! – Подруга потянулась к моему запястью, словно чтобы помочь удержаться в седле. – В том, чтобы мечтать освободиться от предстоящего брака, греха нет, но этот вероломный негодяй тебя не спасет. Иначе не сбежал бы без тебя.

– Знаю, – сказала я тихо, – все твои доводы знаю до последнего слова. Но что я могу поделать? Невозможно так просто излечиться от любви.

– Ты можешь перестать верить ему, – ответила она. – Его поступок непростителен. Он больше не достоин доверия.

Она была права, но это ничего не меняло. Как я могла перестать высматривать того, кого не прекращая искала с тех пор, когда впервые увидела?

Когда до юго-западной границы Гора оставалось всего несколько дней пути, мы разбили шатры у густой дубовой рощи, в тени руин какого-то аббатства. Вскоре псарь обнаружил в лугах за высокими полуобвалившимися стенами множество зайцев-русаков, поэтому Уриен с рыцарями, взяв собак, отправились на охоту. Элис, Тресса и я остались с несколькими матронами, которых навязал мне Утер.

Посидев некоторое время с кислым лицом и шитьем на коленях, одна из этих женщин кликнула пажа.

– Мальчик, дамы заскучали. Возьми свою лютню и сыграй.

Элис отошла к живой изгороди взглянуть на местные растения. Бок о бок с Трессой она опустилась на колени, указывая той то на одну, то на другую травку. Я уже была у кромки леса, когда паж начал играть, извлекая аккорды, в которых мое сердце немедленно распознало вступление к любовной балладе Акколона.

Голос мальчика был тоненьким, неуверенным, он толком не понимал, о чем поет, просто повторяя заученные слова, но я все равно вернулась душой назад, в Большой зал Тинтагеля, где Акколон пел мне когда-то. Все наше общее прошлое воскресло в памяти, и вот теперь мы расстались.

У меня не было сил противостоять нахлынувшим чувствам, и я не могла больше слушать. Никто не заметил, как я улизнула в рощу, а потом шла и шла, пока деревья не расступились и я не оказалась на поросшем травой берегу реки. Речушка была мелкая, но чистая, она струилась по плоскому ложу из камней. Я некоторое время смотрела в нее, сверкающую в полуденной тишине, а потом на противоположном берегу заметила какое-то движение и услышала тихий шорох шагов по лесной подстилке. Я подняла взгляд и заметила меж деревьев не то мелькнувшую тунику, не то блеснувшие на свету кожаные ножны, не то размытое движение темных длинных волос.

– Кто там? – Я подкралась к самому краю речушки. – Акколон?

Во мне всколыхнулась надежда. Я уставилась туда, где видела безмолвную тень, и жаждала услышать еще хоть звук, уловить движение. Я ждала. Но вокруг стояла тишина.

Очевидно до боли стало лишь одно: это не он. Элис права: верить в его появление было глупостью, фантазией, становившейся все более бессмысленной по мере того, как мы удалялись от Тинтагеля. Ожидание того, что на другом берегу вот-вот появится родное и любимое лицо, на кратчайший миг всколыхнуло внутри радостное волнение, а потом осталась боль, одна только боль, наполнявшая меня до самых краев. Боль от любви и предательства. Пришла пора с этим покончить. Галл не пришел и никогда не придет.

– Госпожа моя, вот вы где!

Я резко обернулась и увидела короля Уриена. Он улыбался, будто вид моего лица доставлял ему искреннюю радость.

– Женщины заметили ваше долгое отсутствие и встревожились.

Я отпрянула от воды и, чтобы не потерять равновесие, ухватилась за огромный дуб.

– Король Уриен, вы меня удивили. Я думала, вы охотитесь.

– Зайцев слишком много, – ответил он. – Я предпочитаю более сложные задачи. А вернулся, чтобы спросить, не прогуляетесь ли вы со мной. Что заставило вас проделать весь этот путь?

– Я не заметила, что ушла так далеко. На том берегу кто-то двигался.

– Скорее всего, олень. Я их, белохвостых, часто встречаю в этих местах.

– Олень, конечно же. – Я прочистила горло. – Я не хотела никого тревожить, мой господин. Леди Элис нашла бы меня довольно скоро.

– Понимаю, госпожа моя, но, признаюсь, я чувствовал себя обязанным поискать вас лично. – Он озорно блеснул глазами. – В конце концов, это ведь мой долг.

– И вы отправились на поиски, – пробормотала я, – пришли сюда и нашли меня.

Король Уриен подошел ближе, чуть склонив голову набок.

– Не бойтесь, я всегда вас найду. – Он чуть оттопырил локоть; рукав рубашки был аккуратно закатан, обнажая загорелую кожу, покрытую золотистыми волосками. – Не откажетесь пройтись?

Я взяла его под руку, ощущая, какая она сильная, теплая, осязаемая. А потом увидела себя такой, какая я есть, – безразличной, отстраненной, гоняющейся за призраками, – и поняла, что это именно он почувствовал мое отсутствие и без колебаний бросился на поиски, как будто это самая естественная на свете вещь. Я не любила его – возможно, мне и не суждено полюбить снова, – но внутри возникло нечто другое: внезапное смутное томление, вызванное его постоянным, незыблемым присутствием, а то и потребность быть для него желанной.

Поэтому я прижалась к нему ближе и крепко поцеловала в губы, не ожидая ответной реакции – ведь до сих пор он лишь целовал мне руку, но не более. Однако он не отпрянул, а вернул поцелуй с той же страстью, как будто ждал этого очень давно. Большие ладони легли мне на талию, обнимая, подталкивая, прижимая к узловатому стволу дуба.

И я отозвалась, ощущая его физическую близость, тяжесть его объятого желанием тела, прильнувшего к моему, и это дерзкое, инстинктивное стремление друг к другу, которое мы обнаружили так внезапно. Неистовые объятия короля Уриена вызвали во мне ощущение того, что все вокруг рушится, и внезапно они стали для меня нужнее всего на свете. Мне захотелось раствориться в них, забыть прошлое, чтобы все до последней мысли в моем усталом разуме обратились в прах. Если бы кора у меня за спиной расступилась и можно было проникнуть внутрь древнего дерева, уйти в землю вместе с его корнями! Тогда я могла бы не чувствовать ничего, кроме ветра да собственной сущности.

Я прижалась к Уриену сильнее, и этого оказалось довольно, чтобы он остановился и, чуть отстранившись, уставился на меня, будто очнувшись от горячки, и в его глазах за пеленой страсти я увидела мелькнувшее подозрение. Действительно ли перед ним невинная, взращенная в монастыре дева, нуждающаяся в нежном наставлении? Или женщина, которую он обнимает сейчас, совсем не та, какую нарисовало его воображение?

И, возможно, именно этого я и желала, невзирая на опасность: чтобы он увидел меня такой, какая я есть, понял, что я выбрала эту жизнь по глубоко личным причинам и, хоть я и была ему теперь отдана, не принадлежу ему безраздельно.

– Итак, мой господин? – проговорила я.

– Ты не такая, как я думал, – сказал он. – Совсем не такая.

– Вас это радует? – Я выдержала его взгляд, подначивая определиться с тем, во что он верит и какую цену готов за меня отдать.

Его глаза вспыхнули, и он снова стал целовать меня. Бородка колола губы, размягчая их еще сильнее. Наконец король остановился, улыбнувшись ленивой, сытой улыбкой.

– Мы с тобой отлично поладим, когда придет время. Но не здесь и не так.

Он разжал объятия, давая мне отдышаться. Я отлепилась от неровной коры дуба и бросила последний взгляд на реку. Теперь она казалась дальше, очертания молчаливых деревьев расплывались в полумраке. Король Гора Уриен стоял рядом со мной, старательно отряхиваясь, будто я каким-то образом подпортила ему внешность, а потом снова посмотрел на меня сине-зелеными глазами и отвесил поклон.

– Моя будущая королева, – сказал он с хитрой понимающей улыбкой. Так мог бы улыбаться лис.

Я решила, что мне это нравится.

Мы с Уриеном принесли клятвы почти сразу по прибытии в Гор, в свежепобеленной фамильной церкви. На следующий день состоялась моя коронация, за которой последовало разгульное недельное празднование в Большом зале замка Чэриот.

Эта крепость, сложенная из песчаника, расположилась на гребне продуваемого всеми ветрами холма, окруженная парой бурных рек. К замку вели два узких моста, и пенистые потоки постоянно подтачивали их опоры, поэтому мосты постоянно подновляли. За внешними стенами не было ничего, кроме пустошей, густо поросших вереском – эти выносливые растения с аметистовыми цветами покрывали собой многие мили, отделявшие нас от далеких гор со скалистыми кряжами.

В этой прекрасной, но суровой земле Уриен устроил свою главную резиденцию, видную издалека. Он объяснил, что путешествие к замку помогает держать в узде его вассалов – после изнуряющей долгой дороги в Чэриот люди так замерзают на ветру и выматываются, что, получив горячую пищу и мягкую постель, в благодарность соглашаются на все требования короля и часто забывают о своих жалобах.

Это была разумная стратегия, хотя поначалу казалось невероятным, что при дворе Уриена можно испытывать какие-то чувства помимо радости. Его добросердечное отношение к подданным обезоруживало, а гордость, с которой он представлял меня в качестве королевы, была очень лестной. Его жизнелюбие и удивляло, и радовало меня, а в нашей частной жизни помогло быстрому сближению.

Брачная ночь прошла благополучно, никаких подозрений не возникло. Я изобразила застенчивость и позволила королю вести меня, в точности как Моргауза когда-то советовала Элейн. И он оказался хорошим любовником – умелым и обаятельным, красивым лицом и телом, вызывающим во мне все необходимые ощущения, – поэтому мой энтузиазм был вполне искренним.

После, когда Уриен откатился, чтобы налить нам вина, я сделала себе несколько незаметных надрезов на внутренней стороне бедра, и крови хватило, чтобы убедить тех, кто потом осматривал простыни: супружеское ложе не осквернено, все прошло как надо. Вдовы в монастыре Святой Бригиды говорили правду – проще простого убедить мужчину в том, в чем он и так уверен, и сделать это можно тысячей способов.

– Теперь ты воистину моя, – сказал Уриен, ни о чем не догадываясь.

Однако независимо от того, что происходило со мной раньше, с точки зрения закона, божественного и человеческого, я стала женой другого человека.

Когда торжества окончились, у меня нашлось время, чтобы обустроить себе покои, а потом мы отбыли в свадебную поездку. Мы останавливались в многочисленных замках, принадлежащих Уриену и его подданным, в нашу честь устраивались бесконечные пиры с изобилием вина, музыкой и песнями. Долгие летние недели мы проводили в Кингсвуде, Королевском лесу, под сенью зеленых с золотом шатров – днем охотились, а потом пировали и танцевали вечера напролет.

Однажды, присоединившись в душных сумерках к дамскому кружку, я поймала взгляд мужа, будто забывшего о разговоре со своими рыцарями: неотрывный, с полуулыбкой. Заметив, что я тоже смотрю на него, Уриен оставил собеседников, подошел и увлек меня кружиться в танце, прижав к груди с таким видом, словно никто даже на небесах не смог бы ему помешать.

Я улыбнулась, перехватив его блуждающие по телу руки.

– Помилосердствуй, мой господин, ведь кругом люди!

– Пусть себе смотрят, – сказал он. – Они видят твою красоту и грацию, как мы великолепно подходим друг другу. – Уриен наклонился поцеловать меня, у его губ был вкус вина с пряностями.

Я коснулась кончиками пальцев его освещенного факелами лица.

– Когда я соберу библиотеку и изучу здешние законы, то буду помогать тебе править и стану лучшей королевой.

Уриен широко, по-волчьи ухмыльнулся.

– Как скажешь, – пробормотал он мне куда-то в мочку уха. – Но не смей сдерживать меня ни мгновением дольше, потому что я намерен затащить тебя в постель. Мне больше не вытерпеть.

Мне это нравилось, поэтому я засмеялась и повела его прочь от остальных, туда, где мы могли уединиться, а потом мы уснули рядом, обнаженные, в ворохе шелков, обдуваемые нежным ветерком с запахом каштанов.

Наконец наступила осень, и мы повернули обратно к замку Чэриот, чтобы поспеть туда на Михайлов день. Последнюю остановку мы сделали в изящном, увитом плющом уединенном замке из серого, как перо голубки, камня. Позади него стоял густой лиственный лес, создавая атмосферу покоя, а впереди, насколько хватало глаз, тянулась желтая полоса пляжа. За пляжем под порывами ветра волновалось море, бурое, а не синее, как я привыкла, но все же оно так же ревело за окнами, будя меня по утрам. Называемый замком Стрелы за темные остроконечные башни, он нашел себе место в моем сердце так же быстро, как и его тезка, настоящая стрела.

Когда мы только приехали, Уриен отвел меня на узкую внешнюю стену полюбоваться приливом.

– У нас нет бухт и скал, как в Корнуолле, но мне подумалось, что именно тут, в замке Стрелы, ты почувствуешь себя особенно счастливой.

– Это прекрасно, – ответила я. – И я действительно счастлива тут.

Несколько месяцев назад, когда я, опустошенная, подавленная, сидела напротив него в Тинтагеле и желала себе смерти, подобное казалось невозможным, но сейчас стало правдой.

Потом, когда мы ехали на запад по прибрежной дороге, я не сводила глаз с гладкой лисьей оторочки мужниного плаща и больше не обшаривала глазами горизонт. А в замке Чэриот я все реже смотрела в окна и говорила себе, что все к лучшему.

Лишь погрузившись в пучину фиолетово-черных ночей, когда тяжелое тело мужа больше не давило на меня, успокаиваясь рядом, я поддавалась мыслям о нем, Акколоне – моем сердце, моем возлюбленном, моем предателе, – о том, чем мы когда-то были друг для друга и должны были оставаться по сей день. Чувствуя одиночество, хотя моя кожа еще только остывала после прикосновений другого мужчины, я вытаскивала из наволочки галльскую монету, надевала на шею и глядела, как голова золотого бога подрагивает в такт сердцебиению. Душа выгорела оттого, что Акколона нет рядом, но память о нем по-прежнему жила во мне, хоть я и знала, что должна все забыть.

Глава 37

В Горе холода наступали куда раньше, чем в более мягком климате Корнуолла. Вечерами быстро опускалась бездонная тьма, которая потом уступала место унылым, туманным рассветам. На вересковых пустошах начались заморозки, в каминах пылало высокое жаркое пламя от твердых поленьев. Время мехов, наброшенных на плечи и укрывающих постели, пришло еще до того, как пошла на убыль Урожайная Луна^[26].

Жизнь двора тоже оказалась не такой, как я ожидала. Не в пример шелковым драпировкам залов и раззолоченным нарядам свиты Утера Пендрагона, Гор был страной шерстяных одежд и суровых людей с горделиво-непринужденным нравом. Столы для трапезы стояли на одном уровне – ни помостов, ни возвышений, ни ограничений по происхождению или положению. По вечерам тут громко играли менестрели, распевая похабные песни, текли рекой мед, вино и смех.

Местные дамы, которых отрядили мне прислуживать, тоже были весьма уверены в себе. Эти розовощекие сытые матроны в старомодных платьях, с почти одинаковыми прическами из особым образом уложенных кос, хозяйничали в моей комнате с низким потолком так, будто уже имели дело с множеством королев. Они обожали своего короля – особенно незамужние, с которыми Уриен вполне мог прежде иметь дело, – с подозрением относились к моему южному происхождению и по преимуществу носили цветочные имена.

– Миледи молится о сыне? – спросила одна из них примерно через неделю после нашего знакомства. Я быстро привыкла к таким вопросам – невинным по тону, граничащим с навязчивостью.

– До чего же глупый вопрос! – возмутилась леди Флора, жена сэра Арона, сенешаля моего мужа, и самозваный лидер этой бабьей своры. Это была бойкая светловолосая дамочка с напоминающим кошачье личиком и громадными голубыми глазами – в Горе такое сочетание считалось признаком великой красоты. – О чем же еще молиться королеве?

Я покосилась на Элис, и та недоумевающе подняла брови.

– Конечно же, его величество и я надеемся, что у нас будет много сыновей, – сказала я, а потом дипломатично добавила: – И дочерей тоже.

Уверенность, что я хорошо справилась с ситуацией, жила во мне до вечера, пока мой супруг, склонившись над столом, не спросил:

– Ты действительно оповестила весь мир и каждую собаку, что желаешь рожать лишь младенцев женского пола?

Я в недоумении воззрилась на него. Он не казался раздраженным, скорее, развлекался, словно я вполне предсказуемо не прошла какое-то местное испытание.

– Не говорила я ничего подобного, просто...

– Женские разговоры – это пустое, – отмахнулся Уриен. – Вполне естественно, что дамы тебе завидуют.

– Мне совершенно не хочется, чтобы они завидовали. Раз уж я провожу в их обществе столько времени, это должно хотя бы доставлять всем удовольствие.

– Дорогая моя женушка, – милостиво проговорил он, – я категорически запрещаю тебе пытаться угодить таким, как леди Флора. Это даже самому сэру Арону не всегда удается. – Король приподнял пальцем мой подбородок и поцеловал в губы крепким долгим поцелуем. На миг я целиком отдалась ощущениям и позволила себе улыбнуться. – Ты – королева, моя королева. Это все, что требуется знать кому бы то ни было.

Я действительно была королевой, и в первый год брака у меня не было ни минутки, чтобы забыть об этом. Мы перемещались из замка в замок, свадебное путешествие сменилось бесконечными поездками по государственным делам или приемами гостей. Адвент и святки мы провели в столице Гора, Сорхауте, устраивая пир за пиром для лордов и духовенства; мы даже посетили праздничную трапезу торговцев шерстью в здании их гильдии на берегу реки, где собралась более интересная публика, чем в остальных местах.

Затем пришло время весенних королевских охот, где мне пришлось скакать верхом с хищной птицей на руке, чтобы произвести впечатление на весь старый добрый Гор. Мне выдали маленького церемониального сокола, пригодного лишь к охоте на стрекоз, и возможности спустить его на дичь так и не выпало.

На Пасху двор вернулся в замок Чэриот. Там меня каждое утро будила горничная, которая бросалась к моей голове и одной рукой принималась расплетать заплетенные на ночь косы. В другой у нее было влажное льняное полотно, которым она протирала мне сонное лицо. После этих процедур меня облачали в утреннее одеяние и сопровождали в гардеробную, где мои фрейлины с цветочными именами ждали возможности нарядить свою королеву в подходящее платье лишь для того, чтобы снова проделать это перед вечерним пиршеством.

Подобное было не в новинку, мне всю жизнь помогали одеваться и причесываться, и этому не придавалось особого значения. Но, став королевой, я стала объектом заботы большего количества женщин, подвергаясь более тщательным процедурам очищения кожи, удаления волос и умащения конечностей. В год коронации меня переодевали три-четыре раза в день, иногда платья подшивались прямо на мне, то же самое происходило со струящимися рукавами, волосы туго заплетались и подкалывались венцом, а на шею и запястья навешивались драгоценности. Перед свадьбой мне прокололи уши, чтобы я надела серьги в виде голов золотых Уриеновых вепрей.

Когда пришло лето, позднее, влажное, принеся с собой первую годовщину свадьбы и посвященный ей турнир, я так вымоталась, что приняла свое первое королевское решение и объявила, что отныне в мои внутренние покои допускаются лишь Тресса и Элис.

От этого атмосфера в моем окружении несколько накалилась, слухи дошли до Уриена, но он лишь посмеялся над моей дерзостью.

– Пока ты одета или раздета вовремя, мне нет дела, как именно это достигается, – пошутил он, обнимая меня.

На турнире в нашу честь он выступал в качестве моего рыцаря и выиграл, сложив к моим ногам свой меч и свою победу. Это демонстративное проявление супружеской преданности позабавило меня, Элис закатила глаза, а придворные принялись перешептываться.

Но к тому времени они перешептывались лишь о том, что я до сих пор не родила королю наследника.

Глава 38

Жизнь стала чуть легче после моего второго здесь Михайлова дня, когда двор отбыл из Чэриота и в замке остались лишь домочадцы.

Уриен уехал на две недели открыть сезон охоты на вепрей, оставив за главного сэра Арона. Для меня началась славная, спокойная, свободная жизнь. Хотя давно уже наступили осенние холода, сидеть взаперти я не желала, поэтому мы с Элис, облачившись в теплые шерстяные одежды, отправлялись в вересковые пустоши, где она забиралась в заросли утесника на берегах речек и у заболоченных прудов, добывая корешки и травы, а я, вернувшись к одному из самых давних своих любимых занятий, выслеживала птиц, вспархивающих из сладко пахнущего вереска.

Нас сопровождал помощник сокольничего Кит, застенчивый рыжеволосый парнишка, которого взяли в замок из деревни Чэриот в возрасте двенадцати лет, потому что он хорошо ладил с хищными птицами. Здесь, в Горе, я пока еще не обзавелась собственным соколом, но Кит уже выбрал для меня самку белогрудого балобана, крупное, гордое создание с превосходными охотничьими качествами, выращенную им самим и носящую довольно-таки прозаичное имя Джоан.

Однажды, когда после затяжных дождей природа наконец-то вознаградила нас на диво чистыми небесами, что по нынешнему сезону было тут большой редкостью, Джоан показала себя особенно хорошо. Она летела, держась параллельно земле, высматривая в высокой траве серых куропаток, и так низко, что, казалось, цветки вереска вот-вот коснутся оперенья у нее на груди. Но она прекрасно чувствовала расстояние, не приближаясь и не отдаляясь от них ни на волосок. Внезапно ее голова дернулась, она выпустила когти и бросилась на что-то невидимое в траве. Коричневые с белым крапчатые крылья выгнулись дугой, ревниво прикрывая добычу.

– Кит, ты это видел? – воскликнула я. – Как она выбрала момент! И как верит в себя, раз решилась атаковать с такой маленькой высоты! Она великолепна.

К моему удивлению, паренек не ответил. Обычно он чутко реагировал на каждое движение птицы: оценивал ее скорость, сосредоточенность, быстроту реакции – слишком стремительную или чересчур расслабленную, – но сейчас стоял в нескольких футах от меня и смотрел на скалистые склоны вдали.

Джоан еще раз ударила клювом, чтобы обездвижить добычу, и я поспешила к ней, подзывая к себе. Она уже начала нетерпеливо ощипывать перья куропатки, поэтому мне пришлось трижды решительно свистнуть, чтобы заставить ее подчиниться и сесть мне на перчатку.

– Кит, – снова окликнула я, – быстро, мне нужна прикормка.

От этого он очнулся, бросился ко мне и протянул кусочек крольчатины из своей сумки. Джоан поспешно вырвала его у меня из руки.

– Простите, леди Морган, – сказал Кит, – я что-то совсем о другом задумался.

– Ты пропустил, как она бросилась. Совсем на тебя не похоже. Что случилось?

Парнишка повесил голову.

– Вы очень добры, госпожа моя, да только нельзя королеву такими вещами обременять.

– Это уж мне решать, – возразила я.

Он вздохнул, и его глаза увлажнились.

– Моя сестра, Элизабет. Ей уже давно нездоровится, а две недели назад стало куда хуже.

– Что ее беспокоит?

– Спина болит, качает ее, одышка появилась. В последнее время совсем слегла. Ест и пьет, но по-маленькому не может ходить. А еще кровь стала носом идти, много раз на дню.

– Вы звали к ней лекаря?

– Через две деревни от нас живет ведунья, так я в прошлое воскресенье поскакал туда за много миль и привез ее, только сестра не стала с ней говорить. Ну, ведунья окурила ее терновником и сказала, что Лиз Господь к себе призывает. Может, мне радоваться надо, что она в Божьих объятиях будет вместе с батей и матушкой, но... – Тут его речь прервал глубокий судорожный вздох.

– Но ты не хочешь ее потерять, – закончила я. – Нет греха в том, чтобы это сказать.

– В чем нет греха? – Это подошла Элис, убирая в ножны свой нож.

Рот Кита закрылся, как створки раковины моллюска. Он потянулся ко мне, снял с перчатки сокола, дрожащей рукой огладил крылья.

– Ветер поднимается, госпожа моя. Сейчас лошадей приведу и повезу вас в замок.

– Кит, подожди, – позвала я, но он, нескладно шагая, успел отойти слишком далеко, чтобы меня услышать.

– Что стряслось? – спросила Элис.

– Сестра Кита больна, и никто не может ей помочь. – Я помолчала, стаскивая охотничью перчатку. – У тебя остались какие-нибудь запасы снадобий?

– Совсем немного – я сделала кое-какие мази, трав насушила, чуть-чуть порошков есть, – призналась она. – Но, Морган, ты же не можешь просто явиться в деревню и исцелить эту несчастную.

– Почему нет, если мне это по силам?

Элис вздохнула.

– Ты королева, а королевы так себя не ведут. Я пойду вместо тебя.

Идея была неплоха, но я внутренне вспыхнула, инстинктивно защищая свой план, как сокол защищает добычу.

– Элис, ты отлично разбираешься в лекарственных травах и целебных мазях, но сестра Кита, похоже, больна серьезно. Вдруг она умирает и только мои навыки смогут ее спасти? Никогда не прощу себе, если не сделаю этого.

– Знаю, – уступила Элис, – и если речь о жизни и смерти, нужна ты, а не я. Но что скажет король?

– Но ведь его здесь нет, правда? И на кону сейчас куда более важные вещи, чем мнение моего мужа. – Я оглянулась через плечо на Кита и сопровождавшего нас мальчика-пажа. Как правило, я не брала с собой бряцающую доспехами охрану, тем более на соколиную охоту, поэтому надзирать за нами было некому. – Пошли пажа к Трессе, – сказала я подруге. – Нам понадобятся твои лекарственные запасы и два простых плаща с капюшонами для маскировки. Тогда никто вообще ничего не узнает.

Элис выразила согласие грустной улыбкой. Я поманила Кита, его плечи ссутулились, но рука с птицей была по-прежнему тверда. Самка балобана сидела неподвижно, устремив взгляд в небеса и не обращая на нас никакого внимания.

– Кит, – сказала я, – отведи меня к сестре.

Деревня Чэриот стояла у реки, защищенная от самых свирепых ветров полосой вечнозеленого леса и южной стеной замка. Каменные строения усеивали склон холма, спускавшийся к площадке выровненной земли с колодцем посередине, а с краю дымила кузница, стояла пивоварня и деревянная хибара с остроконечной крышей, над дверью которой был прибит грубый крест.

Дом, где жили Кит с сестрой, стоял выше всех по склону – приземистая хижина, сложенная из камня и крытая соломой, к которой примыкали курятник и огород. С другой стороны располагался загон для скота, пустой и поросший сорной травой.

– Батя овец держал, – объяснил Кит, – пас их на пустоши. У Лиз дружок есть, так он опять их хочет развести, когда накопит на свадебный подарок. Да только с тем, какая она нынче...

Он толчком открыл дверь, пропустив нас с Элис в единственную комнату, тускло освещенную и плохо обставленную, но с выложенным камнем полом и безупречно чистую. На чердак вела приставная лестница, в очаге горел вполне приличный огонь. Неподалеку ерошил перья ястреб-тетеревятник в клобучке, гордо восседавший на своей присаде. Напротив, придвинутая поближе к источнику тепла, стояла кровать с молодой женщиной, которую было почти не видно под горой одеял.

– Лиз, – мягко сказал Кит, и она широко раскрыла глаза, бледно-зеленые, как у брата. Ее волосы тоже были светло-рыжими. – Я привел дам тебя навестить, это леди Элис и...

– Леди Джоан, – перебила я. – Мы хотим помочь тебе, Лиз. Мы из южного аббатства и многое знаем о врачевании.

Сестра Кита застонала и с огромным трудом покачала головой.

– Так и знал, что она не позволит, – опечалился парнишка, – после той ведуньи она с меня слово взяла, чтобы я не...

Он прервался на полуслове и издал низкий стон, когда из ноздрей у девушки хлынула кровь, запачкав одеяло, прежде чем больная успела поднести к носу ладонь. Элис тут же бросилась к постели и прижала к лицу девушки свой платок, успокаивающе бормоча что-то. Удивительно, но сестра Кита не сопротивлялась, лишь повернулась на бок и взяла платок сама.

Элис принялась распутывать гнездо из одеял и искоса бросила на меня взгляд, говорящий, что тут все не так просто. Я сбросила коричневую накидку, которую Тресса позаимствовала у егеря.

– Вот она и устроена, – сказала я Киту. – Теперь нам нужно свежей воды, будь добр, сходи за ней.

– Я сбегаю к колодцу, моя госпожа, – ответил тот, схватив котелок.

Как только дверь за ним закрылась, Элис поспешила ко мне, как всегда, теребя в волнении кончик косы.

– Положение сложное. Сложнее, чем мы думали.

Я посмотрела на больную, скрючившуюся в постели.

– Согласна, она слабее, чем мы ожидали. Но я быстро остановлю это кровотечение, а потом возложу руки ей на спину и сделаю, чтобы отошла моча.

– Не выйдет, – проговорила Элис, – она в тягости. Не могу сказать точно из-за отеков, но, наверно, где-то полсрока уже отходила.

– Милостивый Боже! Так вот почему она не подпустила ведунью!

– Скорее всего, – подтвердила Элис. – А раз она ждет ребенка, ты не можешь просто возложить на нее руки. Кто знает, как это скажется на ней, когда в ее теле другое тело с собственными жизненными соками.

Я с тяжелым сердцем обдумала ее слова.

– Ты права, риск слишком велик. Следуя логике, если недуг вызван беременностью, он, скорее всего, в любом случае никуда не денется до рождения ребенка.

– Если только не убьет их обоих, – добавила Элис, и мы обе погрузились в молчание.

Открылась дверь, вошел Кит с котелком, полным воды, и поставил его прямо в очаг.

– Что ты ему скажешь? – прошептала Элис.

– Пока ничего. – Я указала на больную. – Осмотри ее, проверь пульс, реакции, грудь послушай. Порасспрашивай, вдруг расскажет про боли, аппетит и так далее.

Элис вернулась к кровати, а ко мне подошел Кит. Теперь его лицо сияло такой надеждой, что мне стало больно.

– До чего я рад, что она не отказалась от вашей помощи! – воскликнул он. – Вы уже поняли, что с ней?

Я тяжело вздохнула:

– Мы разберемся, но нужно время. Возвращайся туда, где тебе положено быть, пока никто тебя не хватился. И приходи сюда, как стемнеет.

– Госпожа моя, слов нет, до чего я вам благодарен. Спасая ее, вы и меня спасаете. – Он поклонился и вышел, а я осталась, виня себя за надежду, которую дала Киту, и за собственное несовершенство. Эти чувства стояли в горле, как дрянное вино. Я неуверенно подошла к кровати.

– Она сильнее, чем кажется, – пробормотала Элис. – Ест и пьет хорошо, хоть и не может мочиться, пульс ровный. Но сон нарушен, и в последние несколько дней все дважды плыло перед глазами. Лиз? – обратилась она к больной. – Теперь с тобой поговорит леди М... Джоан.

Подруга отошла, чтобы я могла занять табуретку.

– Я знаю, Лиз, это трудно, – ласково начала я, – но будь уверена, все, что ты скажешь, никуда дальше не пойдет. Ты знаешь, что ждешь ребенка?

Ее глаза панически распахнулись, потом она обмякла и кивнула.

– Все было... по согласию? – спросила я. – То есть... ты этого хотела?

Снова кивок.

– Да, – прохрипела больная потом. – Я своей волей к Томасу пришла... по любви. Мы пожениться хотим, да только он не знает ничего.

– Считай, что ты уже за него вышла благодаря этому ребенку, – сказала Элис. – Это счастливое событие.

Если только она выживет, мрачно подумала я, а вслух спросила:

– Когда у тебя в последний раз были женские очищения?

– Сразу перед праздником середины лета.

Значит, Элис подсчитала правильно. Я положила ладонь на лоб Лиз и поняла, что жара нет. Кровотечение из носа прекратилось, дыхание было ровным, но она морщилась и ерзала из-за боли в пояснице. Мои руки покалывало от желания унять эту боль, но небольшой тугой животик под одеялами напоминал, что все не так просто.

– Итак, у тебя не отходит моча, сильно болит спина, проблемы со зрением и, наконец, носовые кровотечения, – подытожила я. – Что-нибудь еще?

Лиз покачала головой, помедлила.

– Сперва кровь начала носом идти, – прошептала она, – а уж потом по-маленькому не сходить стало, только не помню когда.

– Это не имеет особого значения, – сказала я, вставая с табуретки, – спасибо, Лиз. А сейчас прости, мы с леди Элис отойдем на минуту.

Я взяла подругу под локоть и провела мимо ястреба в сторонку.

– Не могу припомнить хвори, которая сочетала бы все эти признаки.

– Я тоже, – подтвердила подруга. – Но если она в ближайшее время не помочится, ее организм будет отравлен изнутри. Возможно, тебе все равно придется возложить на нее руки.

– Это риск и для нее, и для ребенка. – Я вновь ощутила острую жалость оттого, что так мало знаю о беременностях. – Ох, да чтоб меня, мы с тобой наверняка придумаем что-нибудь, просто надо сообразить.

Я посмотрела на Лиз, которая одной рукой обнимала живот, а другой прижимала к лицу платок Элис.

– Она сказала, кровотечения начались раньше задержки мочи. Может, это и неважно, но я думаю, что... – Я почувствовала озарение, мысли одна за другой становились на свои места. – Что, если это все не признаки одной болезни, а последовательность разных недугов, проистекающих друг из друга? Каждый из них по отдельности вылечить несложно. Боль в пояснице возникла, потому что не отходит моча. Но почему из носа идет кровь?

– От избытка внутри, который создает давление, – прищелкнула пальцами Элис. – А от этого мутится зрение. Кора ивы с этим справится и вылечит боль в спине.

– Все недуги вернутся, если сохранятся сложности с мочой, – посетовала я. – Хотя подожди – там в овечьем загоне есть одуванчики. Отвар из них поможет освободить мочевой пузырь и предотвратит отравление организма. А если кора ивы остановит кровотечения, хвори перестанут подталкивать друг дружку.

Лицо Элис просветлело.

– Тогда, если наша теория верна, после рождения ребенка все прекратится. – Подруга заключила меня в быстрые порывистые объятия. – Ты со всем разобралась, Морган.

– Мы со всем разобрались, сердечко мое, если только наши знания верны, – ответила я. – Давай-ка не будем считать звезды, пока солнце не зашло. Сперва начнем лечение.

Но наши знания не подвели; через насколько часов, приняв две порции ивовой коры и преизрядно напившись отвара из одуванчика, Лиз храбро несколько раз сбегала облегчиться, кровь из носа у нее больше не шла, и когда на закате вернулся Кит, его сестра сидела в постели, совершенно придя в себя и намереваясь сообщить, что он скоро станет дядюшкой.

Глава 39

Зима была особенно плотно заполнена придворными обязанностями и празднованиями, но короткие дни и снежные вихри в конце концов уступили место медленно светлеющим небесам и ветру, который нес запах весны. Несколько недель до Благовещенья я вновь провела в одиночестве: двор отбыл, а присутствие мужа потребовалось в столице: ему предстояла встреча с каким-то неведомым северным герцогом, а на обратном пути он намеревался неделю-другую поохотиться на оленей.

В то сверкающее, продуваемое ветром и наполненное серебристым светом утро, когда он должен был уехать, меня подняло какое-то странное беспокойство. Казалось, будто вторую зиму в здешних краях я провела в спячке, а теперь вдруг проснулась.

Я забрела в гостиную Элис, уютную комнату с голубыми стенами, смежную с моими покоями. Тут вокруг очага стояли три удобных кресла, в углу притулился подругин ткацкий станок, рядом с ним стояли наши сундуки. Возле окна нашел себе место стол со стульями, на котором лежала стопка восковых табличек – с тех пор, как мы обосновались в Горе, Элис каждую свободную минуту учила Трессу чтению и письму.

Низенькая дверь у стола была притворена не до конца, являя взгляду круглую молельню с множеством окон. Эту небольшую комнату лучше всех остальных помещений в Чэриоте освещало равнодушное северное солнце, и Элис сразу поняла, какие возможности сулит такое положение вещей. Благодаря дружеским связям, завязавшимся у Трессы с прислугой, она раздобыла горшки, грунт и черенки, устроив тут зимний сад с лекарственными травами. Переднюю наполнял аромат пряностей и целебных растений, вызывая в памяти внутренний дворик в аббатстве Святой Бригиды и то, как солнце золотило листья, скользя по церковным шпилям.

Я глубоко ушла в воспоминания о монастыре, когда Элис вылетела из их общей с Трессой опочивальни.

– Ты встала, отлично! – возбужденно проговорила она. – Пришла весточка от Кита. У Лиз с раннего утра схватки. Она надеется, что мы сможем принять роды.

За последние несколько месяцев мы с Элис, прикрываясь соколиной охотой, несколько раз навещали Лиз, когда король уезжал куда-нибудь поохотиться и по делам королевства. Во время нашего второго визита я призналась, кто я такая на самом деле, но Лиз отказывалась в это верить, пока Элис не достала четки. Мне пришлось поклясться на них, что я говорю правду.

– Проклятье, – сказала я, – Уриен никогда не уезжает до полуденной трапезы. Сомневаюсь, что ему понравится, если его королева нацепит чужой плащ и сбежит в деревню.

Элис нахмурилась; она не одобряла, что мы держим всю эту историю в тайне, раз в ней нет ничего дурного. Но когда дело доходило до королевских регламентов, кое-что было проще сделать, чем объяснить.

– А вот тебе надо пойти, – продолжала я. – Возьми с собой Трессу. Она старательная и будет большим подспорьем. Передай Лиз, что мне жаль, но я нужна королю и уверена, что ей, кроме тебя, никто не понадобится.

Элис внезапно встревожилась:

– Вдруг что-то пойдет не так? Без твоих умений...

Я заключила ее в крепкие объятия.

– Сердечко мое, ты прекрасно справишься. Я уверена. Иди, ты нужна Лиз.

– Хорошо. – Она нервно улыбнулась и устремилась обратно к двери своей опочивальни. – Дам тебе знать, если роды затянутся.

Я вообразила, как она берет свою сумку с лекарственными снадобьями, накидывает на плечи Трессы егерский плащ с капюшоном и говорит той, что все будет хорошо. Остро кольнуло сожаление.

– Элис, – окликнула я, и она с надеждой обернулась. – Если вдруг встанет вопрос жизни и смерти, пошли за мной. Я найду способ выбраться.

Подруга кивнула и исчезла, а я постаралась настроиться на то, чтобы терпеливо ждать новостей. Я знала: когда муж готовится к поездке, лучше ему не мешать, ведь только на укладывание одежды нужно несколько часов, и он лично наблюдает за процессом, а потому сперва прогулялась по замковому саду, а потом прошла по залам Чэриота, наблюдая, как слуги сдвигают мебель, скребут полы и запирают помещение за помещением. Когда Уриен вернется, мы с ним возьмем небольшую свиту и поедем прямиком в замок Стрелы, чтобы он смог несколько недель отдохнуть там от советов, переговоров и требований Утера Пендрагона.

Прозвонил полуденный колокол. Уриен еще не был готов выезжать, но мы посидели вместе за трапезой и распрощались, а потом я ушла в свои покои, прихватив из кладовой кувшин с вином. Вино мало помогало от моего неуемного беспокойства, и вскоре я обнаружила себя в передней на коленях перед своим старым сундуком. Под слоями летних льняных одежд и старых плащей я нашла ее, надежно припрятанную книгу «Ars Physica», с которой когда-то все начиналось.

Я положила ее на стол, аккуратно раскрыла и ощутила, как от одного вида ровных строчек и разноцветных иллюстраций по телу побежали мурашки предвкушения. Все эти месяцы я не занималась целительством, если не считать истории с Лиз. Но и тогда мне не довелось прочувствовать золотой эйфории от наложения рук, хотя удовольствие от обдумывания проблемы и поиска решения было тоже немалым. Однако тот день захватил меня врасплох, потому что из-за моей неполной осведомленности две жизни подверглись опасности. Именно об этом я и вспоминала, листая свою любимую книгу, ища сведения, которые каким-то образом от меня ускользнули. Но я знала весь текст наизусть; того, что я искала, не было на ее страницах, не слышала я об этом и во время долгих лет учебы – нужные знания скрывались в каком-то ином месте.

День уже клонился к вечеру, а я все еще читала, когда снаружи до меня донеслись шаги и оживленные голоса. Дверь отворилась, и рука об руку в нее вошли Элис с Трессой. Их лица разрумянились от весенней прохлады и радости.

– Не думала, что вы вернетесь до темноты, – заметила я. – Все прошло как до́лжно?

– Все прошло отлично! – ответила Элис. – Мать и ребенок чувствуют себя хорошо. Деревенская повитуха была рада помощи и научила нас многим вещам, которые я запомнила и должна записать. А Трессу нам просто небеса послали. Она разговаривала с Лиз, пока у той шли схватки, и была куда спокойнее, чем я.

Тресса сияла.

– Леди Морган, это же просто чудо какое-то! Вот в комнате всего четыре человека, а потом вдруг новая душа в мир приходит. Я еле глазам своим поверила.

– Завидую вам обеим, – сказала я. – Кого она родила?

– Дочку, пухленькую и красивую. – Элис посмотрела на Трессу, которая с энтузиазмом закивала. – И назвала ее Морган.

Я непроизвольно раскрыла рот.

– Не ожидала, что мне окажут такую огромную честь. Я... я должна была пойти с вами.

Элис похлопала меня по руке.

– Ты сделала более чем достаточно. Лиз сама сказала, что, если бы ты не настояла, чтобы Кит привел нас, когда она болела, ни ее, ни Морган, скорее всего, не было бы на свете.

– Нам нужно за них выпить, – провозгласила я, и Тресса быстро наполнила три кубка остатками вина. – За Лиз и малютку Морган, да благословит их обеих Господь. – Наши кубки со звоном встретились, и мы торжественно сделали по большому глотку.

– Нужно вернуть плащи егерям, – сказала Тресса. – И показаться в зале для слуг. – Она потянулась расстегнуть накидку Элис, с нежностью отодвинув ее косу. – А еще дягиль возьму, который жена пекаря обещала. Он наконец-то будет в вашем садике.

– Слишком ты добра ко мне, милая, – Элис посмотрела на нее с такой глубокой признательностью, что у меня сердце зашлось.

Элис поцеловала Трессу в щеку, посмотрела, как та уходит, а потом прошествовала в зимний сад навестить свои растения. Я вернулась к «Ars Physica» и стала листать ее с самого начала, но там по-прежнему не было слов, которые могли бы спасти Лиз от превратностей беременности или объяснить, почему мне до сих пор не удалось зачать дитя. Как и много раз до этого, я положила ладони на свое пустое чрево, чувствуя изъян, помеху, внутреннюю недостаточность. Не было никакого проклятия или порока, который гнездился бы в моей утробе, ни какой-то иной видимой причины, мешавшей мне понести.

Но даже если бы я что-то ощутила, какая мне с того польза, если у меня нет знаний, чтобы осознать эти ощущения и классифицировать их, в точности понять, что они означают, как когда я имела дело с резаными ранами, ожогами или легочной лихорадкой? И еще важнее, почему мне не известны такие основополагающие, такие важные для жизни вещи?

– Куда ты смотришь? – Элис, от которой смутно пахло мятой, заглянула мне через плечо.

– Сюда. – Я показала ей на бесчисленные картинки голов, конечностей и внутренних органов. Все тела на изображениях были мужские. – На всю книгу одно-единственное изображение женского тела с ребенком внутри, и почти никаких пояснений, кроме самых основных, относительно анатомии. Ничего удивительного, что мы так растерялись с Лиз. Ну откуда нам было знать, что делать?

Мне с трудом верилось, что я не замечала раньше этого пробела в том, чему я поклонялась так много лет.

– Разве нам не твердят постоянно, что наши тела сложны, а внутренности в сравнении с мужскими напоминают запутанный клубок? Однако в моей книге об этом ни словечка, и в монастыре мы тоже ничего такого не проходили. Половина живущих в мире людей – женщины, но никто не счел нужным описать наши организмы.

– Возможно, есть манускрипты, которые мы просто не видели? – предположила Элис.

– Должна быть отдельная книга, посвященная именно женскому телу! Я прочла больше слов, чем мне хочется помнить, о мужских особенностях, но почему не существует томов, где говорится исключительно о женских недугах? Господь ведает, как много существует путей, которые могут свести нас в могилу. – Я остановилась, вглядываясь в странное выражение широко раскрытых глаз подруги. – Что ты уставилась, как будто у меня перья выросли?

– Ты должна сделать это, Морган, – сказала Элис. – Напиши книгу о теле женщины – потому что она необходима. Она навсегда изменит целительство и врачевание.

Я воззрилась на нее, чувствуя воодушевление и трепет перед открывшейся перспективой.

– Нет, Элис. Мы должны это сделать. Без тебя мне не справиться.

Мои мысли понеслись вперед, в будущее, где будет спасено множество жизней – жизней таких, как мы, как Лиз, жизни бесчисленных женщин, – которые мир, где царили лекари с их пиявками да королевские костоправы, считал обреченными на смерть.

– Только вообрази: наша книга. Наша истинная цель, наше наследие.

– Но с чего начать? – спросила Элис. – Нужно много читать, учиться, наблюдать реальные случаи недугов. Нельзя же просто, когда заблагорассудится, заявляться в деревню и выискивать там хворых?

– Пока, во всяком случае, действительно нельзя. Но для начала есть и другие пути.

Элис устремила на меня проницательный взгляд.

– Я надеюсь, ты не собираешься снова порезать себя?

Я засмеялась и подняла левую руку. На ладони ухмылялся аккуратный шрам. Я уже давно могла бы от него избавиться, но он был не изъяном, а напоминанием о том, на что я способна, если хватит смелости и веры в свой ум.

– Ничего подобного. Идем, я тебе покажу.

И мы отправились в восточное крыло, мало используемую древнюю часть замка, которая осталась еще от самой первой крепости. Там по пустынному коридору мы в конце концов дошли до тяжелой двери. Я толкнула ее, и нам открылась высокая, похожая на часовню комната с узкими окнами по внешней стене. Вдоль остальных стен тянулись стеллажи, они начинались от пола и поднимались до большой верхней галереи. В сочащемся сквозь окна свете танцевали пылинки, и, кроме далекого журчания реки, не было слышно ни звука.

– Я нашла эту комнату с год назад, – объяснила я, – но все время была так занята, что это просто выскочило у меня из головы. Прадед Уриена был выдающимся полководцем. Чэриот был его крепостью, а тут он хранил свои карты. – Я вдруг воочию увидела аккуратно расставленные на полках манускрипты, собственную руку, скользящую по корешкам, представила, как тепло и уютно читать у очага в холодный день. – Она идеально подходит...

– Для твоей библиотеки, – с улыбкой договорила Элис.

– Для нашей библиотеки, – поправила я. – Уриен обещал мне ее, и вот время пришло.

Я вытянула шею, подсчитывая полки у нас над головами, представляя, что они вытерты от пыли и освещены большими переносными светильниками, а на столах лежат листы чистого пергамента, лебединые перья и бутылочки с чернилами всех цветов.

– Вот с чего мы начнем, Элис. Здесь мы будем собирать знания, продолжим учебу и напишем нашу книгу. От нас требуется только приступить к этому.

Глава 40

В дальнейшем мы не раз посещали эту комнату, прихватив с собой Трессу, и провели там череду славных спокойных дней, сортируя свитки, протирая полки и проверяя, нет ли тут чего-нибудь подходящего для наших нужд. Особенно обрадовала одна находка – томик в темно-синем кожаном переплете с чистыми страницами, идеальный для нашей будущей книги, который мы отложили вместе с другими годными к употреблению пергаментами. Я сидела за длинным столом, составляла список книг, которые желала бы приобрести, и слушала, как Тресса, приятно растягивая гласные, поет корнуолльские баллады – мне не доводилось слышать их со времен, проведенных с Гвеннол.

Однажды вечером я оставила Элис и Трессу возиться в садике и направилась прямиком в покои мужа. Мне предстояло увидеть его впервые за много недель; его поездка затянулась – по весне охота особенно увлекательна. Я тихонько постучала и открыла дверь, не дожидаясь ответа.

Уриен стоял перед очагом в обществе сэра Арона, вероятно, слушая наши немногочисленные новости. Увидев меня, он широко улыбнулся и сразу отпустил своего рыцаря, к немалой досаде последнего. Они всегда были близки как братья, однако сенешаль обращался со мной с тем же отстраненным почтением, которое Элис демонстрировала моему мужу.

– Дорогая женушка! – Уриен бросился ко мне, с жаром поцеловал в губы. Я привыкла видеть его таким – эмоциональным, жизнелюбивым, неизменно внимательным, несмотря на то что я уже и так принадлежала ему по всем законам. Меня всегда поражало, что для своего двора он совершенно такой же, как и в частной жизни. – Я соскучился. Здорова ли ты?

– Да, мой господин, и предвкушаю нашу поездку в Стрелу. Но сперва есть кое-что...

– Не желаешь ли вина? – Он вдруг отстранился и налил нам обоим. Я сделала большой глоток; вкус оказался насыщенным, сладким, и вообще это вино было лучше, чем то, что мы обычно пили. Уриен грел свою чашу на свече. – Неплохое, верно? Прислали из лондонских погребов твоего отца.

На миг я растерялась от его слов, но потом сообразила, что речь об Утере Пендрагоне, и бархатистый напиток вдруг загорчил на языке. Я решительно поставила кубок на стол.

– Я вот о чем начала говорить, милорд: мне хотелось бы начать заниматься библиотекой. Я нашла для нее отличное место здесь, в Чэриоте, – старое хранилище карт.

Легкая тень легла на его чело, но прежде чем я смогла начать объяснения, в дверь энергично застучали, и король стремительно обернулся на звук:

– Заходите.

Появился мальчик-слуга.

– Молю о прощении, сэр. Срочный гонец из Кардуэля. Сэр Арон наказал мне вести его прямиком к вам.

– Пусть войдет. – Уриен вздохнул и зашагал к дверям, из которых появился раскрасневшийся от холода гонец. Его одежда, какую носили люди Пендрагона, была в грязи. Я отошла к очагу, чтобы не слышать разговор – мне не хотелось иметь ничего общего с делами Утера.

Уриен склонил голову к запыхавшемуся гонцу, время от времени бросая несколько отрывистых слов. Когда гонец закончил говорить, король коротким кивком отослал его прочь, а сам двинулся прямиком к кувшину с вином. На этот раз он не предложил мне выпить и опрокинул в себя содержимое своей чаши, будто напрочь забыв о моем присутствии.

– Что ему нужно? – спросила я.

Услышав мой голос, муж подпрыгнул, а потом с сердитым вздохом отставил чашу.

– Утер Пендрагон просит еще тысячу воинов, хотя с прошлого раза и двух месяцев не прошло.

– Это выходит за рамки вашего соглашения?

– Не совсем. Мы договаривались как благородные люди, детали не обсуждались.

– Тогда с этим ничего не поделаешь, – сказала я. – Благородством он не славится.

– Это так, разве что... – Уриен замолк, разглядывая меня. – Ты могла бы послать с этим гонцом грамоту с просьбой об отсрочке. Обратиться прямо к нему как дочь...

– Я не дочь ему.

– Ну, все равно что дочь.

– Нет, не «все равно что», – возразила я. – Кроме того, моя просьба не заставит Утера Пендрагона изменить свое мнение. Скорее уж, он затребует у тебя две тысячи воинов.

Муж нахмурился, будто я призналась ему, что отрастила змеиный хвост.

– Ты не можешь никак на него повлиять? Даже наедине, взывая к лучшей стороне его личности?

– Личность Утера Пендрагона не имеет никакой лучшей стороны, – ответила я. – Кроме того, я не стану унижаться перед этим человеком, даже если меня попросит об этом сама Богородица. Ты же сам осудил то, как он со мной обращается, когда просил моей руки.

Уриен чуть отступил, глаза вспыхнули сине-зеленым. Челюсть под умащенной бородкой напряглась. Потом он резко выдохнул, широкие плечи опустились.

– Ты права, я понимаю. Когда нас прервали, ты говорила о чем-то важном?

Я засомневалась, не уверенная, стоит ли продолжать. Муж снова отошел к столику с вином, и я не могла видеть его лицо.

– Я хочу начать собирать книги для своей библиотеки. Мне нужно письменное распоряжение для казначея с твоей печатью.

– Ну конечно, для казначея. Сперва Пендрагон требует моих людей. Теперь тебе нужны ключи от истощающейся казны Гора. – Его тон был резким, но когда он повернулся, то протянул мне кубок и улыбнулся. – Полагаю, тебе недостаточно драгоценностей, мехов и дворцов?

– Это свадебный подарок, мой господин, а мы женаты почти два года. – Я приняла у него кубок. – Ты говорил, что мне следует продолжать учиться.

– На это нет денег, госпожа моя, сейчас нет. У нас есть молитвенники, ты читаешь мои письма, ведешь домовые книги. Пока тебе придется удовлетвориться этим.

– Но книги будут собираться постепенно, библиотеку Александрии за полгода не воссоздашь, – сказала я. – К тому же я действительно слежу за поступлениями в казну, и денег у нас достаточно.

– Это изменится, если мне придется так часто посылать своих людей Пендрагону. Каждую неделю в мои ворота стучится очередной посланник, требуя еще мечей. Я потерял бы меньше воинов, если бы сам вступил в войну, а не променял мощь Гора на мир и родственные связи.

Слова о родственных связях были камнем в мой огород, хоть я и принесла в это скалистое, продуваемое всеми ветрами королевство свое более высокое, по сравнению с Уриеном, происхождение, пусть не по крови, но по статусу. Тогда, в Тинтагеле, я была залогом будущего, которого он желал для своей страны. Теперь при дворе сплетничали о нашей бездетности и сомневались, нужна ли вообще такая королева.

– Понимаю, – съязвила я, – и прошу прощения за то, что мой господин променял своих воинов на такую малость.

– Нет, клянусь всеми святыми, дражайшая моя жена, ничего подобного! – Уриен отшвырнул свою чашу и прижал меня к груди, словно я могла сбежать. – Я вовсе не имел в виду, что наш брак был ошибкой, я не сожалею ни о едином его моменте. – Муж говорил быстро, тем же неуверенным тоном, который обезоружил меня в день, когда он делал мне предложение. – Но если ты не знаешь способа урезонить Утера Пендрагона, то выделить золото на библиотеку пока невозможно.

– Но ты же обещал, – сказала я, ерзая в его крепких объятиях, – значит, считал Гор достаточно богатым для этого.

Он вздохнул и выпустил меня.

– Сказать по правде, я надеялся, что это подождет, пока у нас не появятся и не подрастут дети. Распоряжаться няньками, учить наших отпрысков благородным обычаям – все это потребует много твоего времени. Кажется, когда появляются ребятишки, женщин почти совершенно перестает заботить все остальное.

– Милостивый государь, я вполне способна заниматься больше чем одним делом сразу. Когда придет время, я смогу быть хорошей матерью нашим детям и делать что-то еще. Ты и сам так говорил.

– Я знаю, что говорил, – подтвердил он. – Но даже если бы золото было – на книги, на все те работы, которых требует переустройство комнаты, где хранились карты, – разве не безрассудно затевать такое долгое и дорогое предприятие, которое окажется лишенным всякого смысла, если мы не будем благословлены потомками? Как далеко может простираться Божья милость? Разве нам не следует обратить все свои помыслы и молитвы к будущему, к наследникам королевства Гор?

Я подняла глаза к лицу мужа – уверенному, убежденному лицу человека, ожидающего согласия со своими доводами. Он был неизменно жизнерадостен, щедр и добродушен, я никогда не возражала против того, чтобы лечь с ним в постель, пусть порой в полной темноте и представляла себе, что отдаюсь другому. По его мнению, он не нарушал обещание, а ставил справедливый вопрос, нуждающийся в убедительном ответе: как я могу надеяться что-то получить, если он сам еще не получил того, что ждет от меня? И какие аргументы могли бы помочь мне достичь цели, убедить короля в своей правоте?

Как и собирались, мы отправились в замок Стрелы, где нас окутал кокон интимной тишины. Погода оказалась неожиданно хорошей, мы с Уриеном охотились в лесу, стреляли из лука в обнесенном стеной саду, а наши бурные ночи любви порой затягивались до самого утра. Однако что-то в нас сломалось, от моей слишком дерзкой просьбы о библиотеке и его отговорок наше супружеское согласие дало трещину, которая стала расширяться с поразительной скоростью, когда мы вернулись в Чэриот, а я так и не забеременела.

Муж стал внезапно нетерпимым, удрученным, неожиданно холодным; он стал реже посещать мою опочивальню, лишив меня того краткого забвения, которое я когда-то получала от соприкосновения с его телом. Лето и бо́льшую часть осени он провел на выезде – охотился, пировал, постоянно старался урвать минутку, чтобы промчаться легким галопом среди деревьев в поисках кровавой забавы, пока я оставалась прикованной ко двору и замку, отвергнутая и беззащитная. Даже у сэра Арона было больше полномочий, чем у меня.

К третьей, а затем и четвертой годовщине нашей свадьбы – которые мы не отмечали – я так мало видела Уриена, что забеременеть могла лишь чудом. Наши редкие встречи были нерегулярными, происходили как бог на душу положит, и, оставаясь довольно страстными, все же проходили в атмосфере разочарования и без какого-либо эффекта. В конце концов я перестала следить за циклом своих месячных очищений, лишь рассказывая Элис, совпадают они с фазами луны или нет.

Брак – он как ветры, говорили нам вдовы; мужья, сперва теплые, потом становятся холодными, гуляют в других местах, а затем возвращаются, и волнуют их лишь собственные чувства. Бессмысленно задавать вопросы ветру.

Но я-то была дитя моря, бурного, беспокойного; не по мне слушать банальности и смиряться с непостоянством.

– Чего еще от него ждать? – сказала Элис вскоре после того, как мне было отказано в библиотеке. – Ему никогда не было дела до твоих знаний. Когда ты предложила вылечить ему растяжение плеча, он предпочел отправиться к своему костоправу и месяц ходить с повязкой.

Уриен действительно так и поступил, назвав мой интерес к врачеванию «неподобающим королеве», но тогда я извинила его, списав эти слова на раздражительность и вспыльчивость, часто присущие мужчинам. Однако теперь его обычные реакции приобрели иное значение, подпитывая мое растущее недоверие.

И вот однажды сереньким сумрачным февральским днем муж призвал меня в свои покои для совместной уединенной трапезы.

– Ты знала, что в деревне есть дитя женского пола, названное в твою честь? – требовательно спросил он за фаршированными каплунами.

Я была осторожна, напомнила себе я. Да, сэр Арон находился в Чэриоте, когда я посещала Лиз, но он вряд ли обращал внимание на мои перемещения. А малютка Морган тем временем уже успела подрасти; сенешаль не стал бы так долго хранить мои тайны.

– Я – королева Гора, – был мой ответ. – Думаю, в мою честь названо много детей.

– Может быть, – сказал Уриен, – но до меня доходил слух о каких-то благочестивых женщинах, которые приходили в деревню и забавлялись там с травами и песнопениями, как и ты когда-то. Надеюсь, не нужно напоминать, что, если ты станешь якшаться с теми, кто гораздо ниже тебя по положению, это дурно скажется на репутации короны.

– Не знаю, мой господин, – бросила я. – Ты думаешь, я нуждаюсь в напоминании? Или мне следует заверить тебя, что я никогда не сделаю ничего недостойного?

Мгновенье Уриен пристально всматривался в меня. Я ответила ему холодным и спокойным, как поверхность горного озера, взглядом. В конце концов он опустил глаза и подцепил ножом кусочек мяса.

– Забудь, что я говорил. Конечно, моя собственная жена всегда будет мне предана.

Тогда я поняла, что в казне никогда не будет достаточно золота для того, чтобы муж сдержал свое обещание, и что ложь про Лиз и деревню вовсе не была излишней, а родилась откуда-то изнутри, как неосознанная, но необходимая. Надежды на то, чтобы в наших отношениях с Уриеном царило доверие, не осталось.

Поэтому мы с Элис и Трессой стали действовать тайно, пусть итоги наших усилий и были каплей в море обстоятельств, которые я не могла контролировать. Я приказала привозить мне книги из других королевских замков (хотя все они уже были нами прочитаны), зимний сад с лекарственными травами пополнился и впечатлял изобилием, а наши заметки и дискуссии постепенно перетекали на страницы манускрипта. Раз со старым хранилищем карт ничего не вышло, нашей импровизированной библиотекой, классной комнатой и аптекой стала голубая передняя Элис, наполнившись флаконами чернил, разбросанными кусками пергамента и мешочками с ингредиентами для смешивания снадобий.

Всякий раз, когда Уриен оставлял меня в Чэриоте, отбыв в очередную увеселительную поездку, мы по-прежнему совершали вылазки в деревню. Лиз больше, чем мне, везло с чадородием, она произвела на свет двойню, как и предсказала Элис, чей острый слух различил в ее утробе звук двух бьющихся сердечек. Элис с Трессой присутствовали при рождении мальчишек, и Лиз любезно позволила внести наши наблюдения в медленно пополняющийся манускрипт.

Однажды в дверь фермерского дома постучали и вошла беременная женщина примерно наших лет, спрашивая «благочестивых женщин». Она жаловалась на кровоточивость десен и постоянный зуд. Слух о нас распространился, и мы врачевали все, что могли, раздавая настойки и советы по лечению разнообразных недугов; а я порой даже лечила возложением рук – тайно и осторожно, если очередная пациентка не ждала ребенка.

Но чтобы овладеть более сложными навыками и продвинуться в своем мастерстве, мы по-прежнему нуждались в книгах. Чтобы их раздобыть, нам нужны были деньги, но они, увы, не фигурировали среди тех многочисленных благ, которыми снабжалась королева. Гор по-прежнему оставался богатым королевством, несмотря даже на Утера Пендрагона, который постоянно требовал что-нибудь на свои военные нужды, но без письменного разрешения мужа я не могла получить в казне ни гроша. Все изукрашенные драгоценностями диадемы, золотые браслеты, шелковые плащи или меховые оторочки, которые я вроде бы получила в подарок, все мои платья, лошади и духи были методично внесены в королевский реестр. Даже иголка и нитка, которыми я шила мужнины рубашки, были заказаны и оплачены по распоряжению его счетоводов.

В моем распоряжении было лишь золото, которое ежемесячно выдавалось мне на благотворительность. За его приходом и расходом следили так же внимательно, как кот наблюдает за птицей в клетке, но я знала, что возможности таятся именно тут, нужно лишь сообразить, как ими воспользоваться.

Несколько месяцев я безуспешно пыталась что-то спланировать, распределяя бессистемно золото между несколькими богоугодными заведениями и думая о матушке – о том, как ее щедрость к монастырю Святой Бригиды обеспечила мне прибежище и образование, – когда меня вдруг осенило. Фактически своей благотворительностью я покупала то единственное, что дороже золота: поддержку и влияние в нужных местах.

Я принялась писать письма, в равной мере хвалебные и завуалированные, в которых ни гонец, ни муж, ни его шпионки в моей гостиной не могли заподозрить ничего предосудительного: просто щедрая богобоязненная королева тепло вспоминает проведенные среди монахинь юные годы. Со временем мне удалось выяснить, в каких святых обителях есть библиотеки, и я стала жертвовать туда особенно большие суммы, запрашивая при этом списки имеющихся у них книг и восхваляя добродетель образованности. Мне и самой, писала я, довелось вкусить ее плодов, которые помогли стать той доброй христианской королевой, которой являюсь теперь.

В двух женских монастырях даже существовали хорошие лазареты, и я стала превозносить их с удвоенной силой, подробно расписывая, как наши врачеватели желают получить доступ к особенно выдающимся трудам по целительству и как я была бы счастлива во имя Бога и короны Гора даровать им такую возможность. К тому времени на пожертвованное мною золото в каждом из этих монастырей провели ремонтные работы, и вскоре, в качестве ответной благодарности, стали прибывать манускрипты – труды Галена, Аретея, Сорана Эфесского, – светочи на пути к просвещению.

Тресса с ее бесхитростным добродушием очаровала привратников Чэриота, и те немедленно сообщали ей, когда для меня что-то привозили, искусно избегая записей в реестрах дотошного сэра Арона. К тому же эти книги были просто подарками – невинными, непрошеными знаками внимания от святых обителей щедрой добродетельной королеве, известной как усердная богомолица.

Глава 41

Моя пятая зима в Горе шла как обычно. Она принесла с собой сильный мороз и пронзительный, словно лезвия ножей, ветер, знаменуя близкий конец года. Предстоящие рождественские праздники не радовали: ребенка у меня не было, равнодушный муж появлялся рядом, лишь когда того требовали его обязанности, мое личное начинание, каким бы полезным оно ни было, продвигалось тяжело, и его приходилось держать в секрете, а предстоящий год не сулил перемен. В марте мне должно было исполниться всего двадцать пять, но, казалось, я прожила лет сто.

Дни текли скучно, но спокойно, благо леди Флора уехала из Чэриота в собственное поместье. Однажды бесконечным морозным днем я извинилась перед своими дамами и без объяснения причин в одиночестве удалилась в свои покои. Элис осталась с Трессой, которая лежала в постели с небольшими спазмами в животе. Я планировала навестить их, а потом принять горячую ванну перед обычной трапезой в Большом зале.

Закаты зимой быстрые, и небо уже темнело. Кто-то зажег у меня в гостиной свечи, и в их свете я разглядела на столике у двери два больших манускрипта в новеньких переплетах из зеленой кожи, на которых золотые лозы обвивали бессмертное имя Гиппократа.

Я чуть не вскрикнула от радости: если не считать беспрепятственного прохода на небеса, это был лучший дар, который я могла получить от святой обители. Я искала эти книги, написанные одним из величайших в истории лекарей, мечтала о них с первых дней учебы, и вот теперь в моей коллекции есть первые два тома, с множеством страниц, посвященных врачеванию, анатомии, болезням, женским хворям и целительству.

Прежде чем я успела их рассмотреть, за спиной раздался негромкий звук, я резко обернулась и неожиданно увидела в большом кресле собственного мужа, читающего письмо при ярком свете очага. Я чуть сдвинулась, загораживая от него книги.

Уриен поднял взгляд и увидел меня, застывшую в нерешительности.

– Госпожа моя, вот и ты. Слышал, твоей девушке нездоровится. Как она?

Этот вопрос меня озадачил: прежде муж никогда не справлялся о моих людях.

– Мой господин, у нее не столь тяжелый недуг. Ты так любезен, что интересуешься этим! – Я подошла и встала перед ним. – Я тебя не ждала. Ты посылал кого-нибудь попросить об аудиенции?

Он улыбнулся, снова переводя глаза на письмо.

– Зачем нам такие церемонии?

Это был не тот ответ, которого я ожидала, учитывая, что уже некоторое время наши встречи носили формальный характер. Но что-то в его улыбке – довольно ушлой улыбке потешающегося человека – насторожило меня. В голову пришло, что его мысли могут бежать в каком-то совершенно ином направлении. Его ветер меняется и, возможно, снова дует в моем направлении. От такого предположения пульс участился, вызвав во мне бесконечное раздражение.

– Нет, мой господин. Я должна догадаться о цели твоего визита?

Он встал и бросил письмо в огонь, где оно сперва скорчилось, а потом превратилось в пепел. Очаг сегодня горел необычно высоким, ярким пламенем, оно ревело, и жар касался моей щеки.

– Попробуй, – сказал Уриен, стоя напротив меня, такой красивый в свете очага.

Затащить его в постель – значит отвлечь от манускриптов, прикинула я; это будет просто вынужденной мерой, которая ничего не значит. Я положила руку ему на пояс.

– Дай подумать... Мы уже несколько недель не были близки. Может, сейчас самое время?

– Боже, так вот что ты подумала? – фыркнул он, отступая, чтобы не дать мне его коснуться. – Нет, госпожа моя. Я не намерен делать такие вещи.

Унижение полыхнуло в груди, как сухая трава.

– Ты имеешь в виду, что не намерен меня любить? А я все эти годы верила в твое доброе отношение.

– Конечно, я тебя люблю, – сказал он безучастно. – Ты же моя жена.

Я схватила его руку, но он едва соизволил опустить на меня глаза.

– Тогда идем в постель. Если ты действительно любишь меня, докажи это.

Я поступаю так лишь ради книг, уверяла я себя, лишь для того, чтобы сохранить тайну. Но отчасти это было ложью; на самом деле Уриен задел мое тщеславие, показав, что я уже лишена даже той небольшой власти, которая, как мне казалось, есть у меня над ним. Стыд какой, я опустилась до того, чтобы вымаливать ласки мужчины, которого по-настоящему не выбирала! Плотские потребности уничтожили остатки моей гордости.

Уриен раздраженно вздохнул, обращая ко мне спину.

– Не пристало королеве вести такие разговоры. К тому же я все равно не могу этого сделать. Мне скоро снова уезжать, и нужно собираться.

– Я помню времена, когда даже зов самого Христа не вытащил бы тебя из моей кровати, – бросила я. – Возможно, в тебе уже меньше от мужчины, чем прежде.

Он свирепо развернулся, тыча мне в лицо обвиняющий перст.

– Или, возможно, я не вижу смысла миловаться с тобой, если дитя не может удержаться в твоем чреве.

Я давно подозревала, что дела обстоят именно так, но услышать эти слова было все равно что получить удар лошадиного копыта под ребра. С неверием во взгляде уставилась я на мужа. Уриен заметался по комнате, как зверь по клетке.

– Я все думал, почему это так, – продолжал он. – Ты еще довольно молода, здорова. Я ни разу не видел, чтобы ты хворала. Может быть, есть в тебе что-то... неестественное. Да еще в деревне ходят эти странные слухи про «благочестивых женщин», которые лечат хвори при помощи каких-то неизвестных мужчинам фокусов, и все это вместе кажется очень странным.

Уриен замолчал, без сомнения ожидая, что я паду на колени и начну каяться. Но я вздернула подбородок и поджала губы, словно он несет чушь.

– Сегодня, – продолжил он, – я был в Зале совета, и вдруг приносят...

В несколько больших шагов Уриен обогнул меня, и я с ужасом увидела, как он направляется прямиком к боковому столику и берет с него оба манускрипта. Он держал их на отлете, подальше от тела, как будто они могли укусить его.

– Так это ты их принес? – возглас слетел с губ прежде, чем я успела себя остановить. – Но как?

Конечно, дело было в болезни Трессы; она слегла и не могла получить весточку от привратника.

– Ах, значит, тебе известно, что это такое?

Я сложила руки на груди, стараясь успокоиться. Я не покупала этих книг, потому и не упоминала о них, а следовательно, меня и бранить не за что.

– Это – подарок святой обители в благодарность за мои благодеяния. Я не могу контролировать, что именно они шлют.

– Может, это действительно так, – осклабился муж. – Только вот почему на этих страницах говорится именно о том, что занимало тебя раньше? Разве не странное совпадение? И вот теперь я задаюсь вопросом: не эта ли одержимость знаниями, библиотеками и прочими вещами, которые интересуют только бездетных монашек, с самого начала мешала тебе исполнить свое естественное предназначение жены и даровать мне наследника?

Не знаю и никогда не узнаю, как я сдержалась и не ударила его, хотя меня побуждала к этому каждая клеточка моего натянутого, как струна, тела. Но на кону стояло нечто более важное, чем моя гордость, моя боль или моя уверенность в неправоте мужа; были еще Лиз, Элис и Тресса, наша рукопись и все то, что мы собрали в передней. Я способна хранить тайны столько, сколько нужно. Мне удалось пожать плечами.

– Возможно, это действительно совпадение.

Уриен опустил взгляд на книги, словно их переплеты могли изобличить меня во лжи.

– В таком случае, госпожа моя, – медленно произнес он, – ты признаешь, что они тебе не нужны.

Прежде чем я успела ответить, он шагнул мимо меня и одним яростным движением швырнул обе книги в огонь.

– Нет! – закричала я и бросилась вперед, готовая нырнуть в пламя и вытащить их, рискуя опалить волосы и кожу.

Уриен вцепился мне в запястье и держал, хотя я сопротивлялась и кричала.

– Осторожно. – Его голос сочился насмешкой. – Ты же не хочешь пострадать из-за такой безделицы.

Я испепелила мужа взглядом. Лицо его было каменным, стиснутые челюсти говорили лишь о мрачной решимости, а глаза совершенно пусты. Я снова попыталась вырваться, но он держал крепко. Он хотел, чтобы я смотрела, как загораются и чернеют страницы, чтобы я раз и навсегда признала его власть.

– Видит Бог, я пытался не делать резких движений, пытался направить тебя на верный путь, – сказал он. – Но если ты, дражайшая женушка, твердо решила не браться за ум, позволь мне выразиться со всей ясностью. Отныне все это – секретные книжки, поиск знаний, ворожба и знахарство на манер старой карги из глухого леса – под полным запретом. Если ты не подчинишься моим требованиям, у меня, твоего короля и господина, не будет иного выбора, кроме как считать твое поведение актом государственной измены.

– Государственной измены? – воскликнула я. – И что же ты сделаешь? Запрешь меня в высокой башне и велишь просовывать пищу под дверь? Я уже и так твоя пленница.

Пальцы на моем запястье сжались, выкручивая его. Я сдержала крик.

– Гарпия неблагодарная, – рявкнул Уриен. – После всего, что я тебе дал... да как ты смеешь! – Он с отвращением отшвырнул мою руку. – У меня нет времени разбираться во всякой чуши. Ты моя жена и будешь делать то, что я скажу. Вот и всё.

Дернув широкими плечами, он повернулся на каблуках и зашагал к двери.

– Не уходи, Уриен, – предупредила я. – Если ты от меня уйдешь, то я...

Муж остановился и снова посмотрел на меня с отвращением на лице.

– То ты что?

Я застыла, оскалив зубы, и ничего не смогла сказать. Он с такой силой дернул дверь, что та с грохотом впечаталась в стену.

– Вот то-то. Так я и думал, полыхнула, и на этом все. Будь осторожна, моя королева, не то однажды спалишь себя дотла.

Глава 42

Когда он ушел, я упала на колени перед очагом и смотрела, как мои манускрипты превращаются в пахнущий кожей дым, мудрость древних слов обугливается, становится пеплом, исчезает в дымоходе и улетучивается, подхваченная ветрами Гора. И мое будущее словно бы улетучивалось вместе с ней.

Я могла бы сидеть так часами, глядя в слепящее пламя, но тут запястье дало о себе знать болезненной пульсацией. Оно распухло, на коже проявились красные отметины, оставленные пальцами Уриена. Я обхватила больное место другой рукой, ощупывая мягкие ткани. Ясно было, что им пришлось несладко – будут синяки. А вот глубже, под покровами кожи, таилось нечто худшее. С бесповоротной ясностью я ощутила в кости трещину, потом другую – два тонких надлома, оставленных грубыми руками Уриена. Муж сломал мне запястье.

Ярость поднялась в груди и ударила в голову. Как посмел он оставить на мне такую отметину – как будто заклеймить! Я вскочила на ноги и забегала кругами, стараясь взнуздать безумную жажду мщения и направить то, что бурлило внутри, по другому руслу – на то, чтобы исцелить себя. Это было сейчас нужнее всего.

Сосредоточившись, я пробормотала себе под нос заклинание. Я давно отказалась от обращения к святым в пользу более могущественных слов из черной книги, оттачивая заговор, пока он не стал мощным и быстрым в действии. Теперь мне не было нужды ни в белладонне, ни в наступлении сумерек. Ритуалы – свет полной луны, амулеты, жаровня, у которой снова и снова звучат одни и те же заговоры, – казались теперь всего лишь костылями для тех, кто плохо умеет концентрировать внимание.

Золотой всплеск – и вот двойной перелом уже исчез, а следом за ним и синяки, которые так и не успели стать видимыми глазу. Я повертела запястьем, из которого исчезла боль, наслаждаясь наложившимся на все страхи удовольствием. Оно пришло и ушло, оставив решимость в напряженно бьющемся сердце. Теперь моей задачей было спасение: Элис, Трессы, собранной библиотеки, нашей рукописи и собственного здравого рассудка.

Подобрав юбки, я бросилась через свои комнаты в переднюю. Дверь в зимний сад с лекарственными травами была открыта, оттуда лилось слабое желтое сияние стоящих на полу масляных светильников. На заваленном пергаментами столе лежал и наш манускрипт в синем переплете, существующий в единственном экземпляре, с плодами многолетнего труда, который мой муж сжег бы без малейшего колебания.

Я запихивала его на самое дно дорожного сундука, когда в комнату ворвалась Элис и застыла передо мной, как статуя.

– Уриен проведал, что нам привозят книги, – задыхаясь, сказала я, заваливая охапками одежд нашу незаконченную рукопись и «Ars Physica». – Два тома Гиппократа по ошибке попали к нему. Он швырнул их в огонь, угрожал мне. Врачевание, книги, то, что мы делаем в деревне, – он считает, что это измена. Всего он не знает, но то, что здесь, нужно спрятать, просто на всякий случай.

Я захлопнула забитый под завязку сундук, надежно заперла его, повернулась к Элис и увидела, что ее лицо искажено отчаянием.

– Боже мой, Элис! Что случилось?

– Трессе плохо, – ответила она. – Вначале боль в животе вроде бы прошла, но теперь опять усиливается. Я перепробовала все средства, которые только знаю, все болеутолители, молилась всем святым. Ничего не помогает. Теперь она дрожит, задыхается, у нее начинается жар.

– Почему ты меня не позвала?

– Мне сказали, у тебя король. А теперь он запретил тебе исцелять, и... – Элис резко обернулась на пронзительный, полный муки крик из соседней комнаты. – Мне нужно к ней, – сказала она.

Уриен может вернуться, пронеслось в голове, и, если он обнаружит, что ты ослушалась, быть тебе уже наутро в суде. И это в лучшем случае.

– Я с тобой, – сказала я.

– Но король...

– Мне нет дела до его запретов.

– Это измена, Морган. Ты не можешь...

Дыхание Элис было учащенным, в глазах паника. Я взяла ее лицо в ладони и заставила посмотреть на меня.

– Она из числа моих людей. Я ведь могу ее навестить, правда? Идем.

Мы вошли в опочивальню, и я встревожилась еще сильнее, увидев, в каком состоянии Тресса. Она приподнялась на постели, потому что ее сильно рвало в миску, и в рвоте виднелись прожилки крови. Потом она, обессилев, с закатившимися глазами рухнула на подушку.

Элис в отчаянии бросилась к ней и принялась похлопывать по щеке.

– Милая моя, ты меня слышишь? – Она бросила в мою сторону испуганный взгляд. – Я не могу заставить ее очнуться.

Я взялась за вялое запястье Трессы, нащупала учащенный пульс. Ее лоб горел, будто тысяча солнц.

– Тресса, – спокойным голосом сказала я, – открой глаза, кивни, сделай хоть что-нибудь, чтобы мы поняли, что ты слышишь.

Ее веки даже не дрогнули, она провалилась в горячечное забытье.

Элис рухнула на колени, рыдая, как дитя.

– О боже, Морган, она умирает! Что я буду делать?

Подавшись вперед, Элис положила голову на неподвижное плечо Трессы. Я никогда не видела ее такой – раздавленной, утратившей надежду, совсем непохожей на ту мудрую, непоколебимую женщину, полагаться на которую я так привыкла, и это испугало меня сверх всякой меры.

Это казалось ужасно несправедливым. Погибель все равно пришла за ними, невзирая на их взаимную преданность и внутреннюю чистоту. Я не могла вынести такого. Пусть болезнь не знает справедливости и часто бывает могущественной, но я не дам ей поступить с ними так жестоко.

– Ты ее не потеряешь, – заявила я. – Я спасу ее, или пусть дьявол меня заберет.

Я прижала ладонь ко лбу Трессы, посылая в ее затуманенный мозг короткий импульс света. Моя пациентка немедленно шевельнулась, обхватила рукой живот и со стоном проговорила по-корнуолльски:

– Больно... не надо... хватит.

Элис вскочила и схватила Трессу за руку.

– Я с тобой, дорогая моя. Ты только не засыпай.

– Продолжай с ней разговаривать, – сказала я. – Тресса, я прогоню боль. Держи Элис за руку, а я тебя вылечу.

Задрав на ней ночную рубашку, я обнажила живот с устрично-серой кожей, блестящий от пота. Стоило до него дотронуться, как меня осенило: там появилось нечто чужеродное. Тлетворное, коварное, несущее смерть, оно разлилось внутри живота Трессы, как вышедшая из берегов река. Вскоре оно окажется в крови, которая быстро разнесет заразу по всему телу, и тогда я уже буду бессильна помочь.

Но пока этого еще не произошло. Напрягая пальцы, я поймала липкую хворь за скользкие края и, крепко сжав, начала произносить заклинание. Она поддалась легче, чем я ожидала, чужеродная сущность стала сжиматься, будто втягиваясь внутрь себя, под моими пальцами, пока не переместилась в бедра, превратившись там в два шарика тьмы.

– Элис, – скомандовала я, – возьми нож у меня на поясе и уколи ее тут и тут, под моими большими пальцами.

Когда Элис снимала с моего пояса отцовский нож с костяной рукоятью в виде сокола и накаляла острие на пламени свечи, ее руки дрожали, но, когда пришло время выполнять мои инструкции, они стали надежными, как скала. Сгустки густо-черного цвета вырвались из надрезов, они, рассеиваясь, поднялись в воздух, в конце концов превратившись в тонкие струйки дыма. Я подождала, пока они тоже не исчезли, а потом заклинанием срастила края ранок.

Глаза Трессы распахнулись, она глубоко вздохнула, очищая легкие.

– Она очнулась! – воскликнула Элис. – Она жива, она...

– Еще не все, – пробормотала я. – Отрава должна была откуда-то взяться. Нужно найти источник, не то все будет зря.

Я снова стала водить руками у ее живота, мои ладони парили над кожей, искали.

– Здесь! Нашла крошечный разрыв на вздутии, которое уже совсем спало. Должно быть, оно разрослось, лопнуло, и его содержимое выплеснулось в тело.

– Это плохо? – прохрипела Тресса.

– Теперь, когда стало ясно, что к чему, уже нет. Сейчас, еще чуть-чуть, и... – Движением пальцев я заставила разрыв закрыться, и по моему позвоночнику поднялись лучи света. – Вот теперь всё, Тресса, – сказала я, убирая руки. – Теперь ты скоро поправишься.

– Я... знаю, – ответила Тресса. – Я почему-то чувствую это.

– Пресвятая Богородица, я думала, ты нас покинешь! – Элис обвила руками шею Трессы и опять разрыдалась, на этот раз от счастья.

А я стояла, наблюдая за их радостью, зная, что сделала все, что могла, именно так, как хотела, и эта достигнутая цель была из тех вещей, ради которых стоило жить. И ко всем чертям государственную измену!

Тресса вскоре уснула, но я все сидела с Элис, пока свечи догорали, а из Большого зала доносился шум трапезы.

– Спасибо тебе, – неожиданно сказала подруга. – Я знаю, чем ты рисковала, спасая ее.

– Я не рисковала ничем, чего не отдала бы тысячу раз, – сказала я. – Я люблю ее тоже, как и тебя. И никогда не стану колебаться, если дело касается тебя или ее.

– Я обязана своим счастьем твоей отваге. Вернее, отваге вас обеих. – Элис перевела взгляд обратно на Трессу и грустно улыбнулась.

– Вряд ли я по-настоящему понимала, что ты чувствовала, когда потеряла Акколона, до сегодняшнего дня, когда, стоя тут, смотрела, как от меня отрывают Трессу, и ничего не могла поделать. Ты столько вынесла!

У меня как-то странно сдавило горло.

– Думаю, у нас с Акколоном была когда-то большая любовь, – сказала я. – Но я не теряла его, это он меня оставил. У вас с Трессой настоящее единение сердец и умов. Тут и сравнивать нечего.

– А как насчет твоего брачного союза? Если исходить из слов твоего мужа, ты сейчас совершила государственную измену. Как он мог угрожать тебе такими вещами?

– Он может угрожать, чем ему заблагорассудится, и он говорил всерьез. Самым простым для меня сейчас будет просто подчиниться. Но когда я хоть на мгновение представляю, что брошу врачевание или перестану искать знаний, мой мозг... просто не может этого постичь.

– Что ты такое говоришь?

– Я пока не уверена, – проговорила я, – мне даже думать на эту тему больно. Но при том, как обстоят дела здесь и сейчас, я не понимаю, как мне выстоять.

Глава 43

Вернувшись в свою опочивальню, я почувствовала, что охвачена глубоким, ледяным спокойствием. Я скинула домашнее одеяние и забралась под одеяло, подбитое мехом норки. Прохладная тяжесть галльской монеты, как это частенько бывало, пробудила мысли об Акколоне, но впервые за эти годы мой разум не задержался на них, и я благополучно погрузилась в сон без сновидений. Я не знала, как отныне будет выглядеть мой брак – да и вся моя жизнь, – но Тресса была спасена, а моя совесть – чиста.

Я проснулась на рассвете, разбуженная растапливающей очаг служанкой. После исцеления тело до сих пор оставалось легким, а разум – цепким. Пока я одевалась и готовилась к новому дню, в голове роились разные мысли. Возможно ли выбраться из Гора так, чтобы Уриен не прознал об этом? И если да, куда можно добраться по зимним дорогам, не подвергая себя опасности? До ближайшего женского монастыря несколько недель пути.

Конечно, есть еще семья. Укрыться у матушки невозможно, пока Утер не испустит дух, а о сестрах я ничего не знала, кроме изредка доходивших туманных вестей. Элейн всегда относилась ко мне лучше, чем Моргауза, но Гарлот был маленькой мирной страной, гордящейся своей свободой. Всепобеждающий прагматизм Элейн не допустит, чтобы по ее территории рыскали, выискивая меня, войска Гора.

Я едва успела проведать Трессу, которая завтракала, сидя в кровати под присмотром успокоенной Элис, когда в дверь постучал паж с сообщением, что «мой супруг-король просит меня о личной встрече там, где мне будет угодно его принять».

– Скажи, что он может прийти в мою гостиную, – ответила я и сама отправилась прямо туда, обогнув длинный стол и скусив заусенец на большом пальце так, что пошла кровь.

Через некоторое время в дверь комнаты негромко постучали, и вошел Уриен.

То, что он постучал, уже само по себе было необычно, а держался он еще более странно – опустив взор, ссутулив плечи, старательно не приближаясь к мне, стоящей возле очага. На нем были зеленые с золотом одежды, цвета его дома, которые обычно шли ему, но сегодня он выглядел в них каким-то больным из-за своей пепельной бледности. Его волосы были взлохмачены, а при взгляде на запавшие глаза я почувствовала мимолетное удовлетворение при мысли, что он, верно, не спал ночь.

– Спасибо, что приняла меня, моя госпожа.

– Господин мой, выбора у меня не было, – ответила я. – Тем не менее проходи.

Уриен с покаянным видом, каким я никогда прежде его не знала, понуро вошел в комнату, и на какой-то миг я почувствовала к нему извращенную жалость. Сейчас он казался мне не мужем, а всего лишь красивым незнакомцем, присланным сюда извиниться за нарушение приличий.

– Я хочу попросить прощения за слова, сказанные вчера вечером, – произнес он, и я заметила взгляд, украдкой брошенный на мое запястье. – Королю ни в коем случае не пристало говорить такое своей королеве.

Я по-прежнему ничего не чувствовала, хоть сказанное и было кристально ясно. Казалось, все это происходит с какой-то другой женщиной, а я просто наблюдаю.

– Очень хорошо, – сказала я, потому что не смогла больше ничего придумать.

– Не держи на меня зла, – взмолился Уриен. – Это были обидные слова, брошенные сгоряча. На самом деле, они не выражают моих подлинных чувств. – Он вздохнул с непривычной мукой. – Ждать, когда появится ребенок, трудно, но я знаю, однажды ты подаришь мне здорового сына и еще множество детей. Моя собственная мать прошла через такое, я родился лишь через шесть лет после свадьбы. Чтобы появился наследник Гора, нужно время, так что не думай, будто я испытываю недовольство.

Значит, все его раскаяние уперлось в чадородие, а о сожженных манускриптах и моем запястье даже речи нет. Возможно, он считает, что это уроки, которые я должна усвоить. Я вздернула подбородок.

– А как насчет... государственной измены?

– Я... я был зол. Как я мог... со своей собственной женой? – он умоляющим жестом воздел руки ладонями вверх. – Я вел себя неправильно с самого начала. Бесконечные требования верховного короля, а Гор тем временем потихоньку хирел. Я позволил тебе отдалиться от меня и винил во всем наш брак, хотя, возможно, виноват был Утер Пендрагон и те обстоятельства, в которых мы вынуждены были жить. Теперь все будет иначе – я стану иным. Но я должен знать, что прощен.

Я не понимала, как что-то может стать иначе, учитывая, что весь наш союз был ложью из-за его нарушенного обещания, и эти откровения показались мне не относящимися к делу. Однако пререкаться дальше смысла не было.

– Я, конечно, прощу тебя, как и подобает жене прощать мужа.

Взгляд, который адресовал мне Уриен, был полон недоумения; он явно ожидал худшего. Наверное, предположила я, сейчас он попросит разрешения прийти ко мне снова, чтобы закрепить мир в спальне, как мы всегда делали после размолвок, но не дождалась такой просьбы. Вместо этого муж отвернулся к очагу, потирая бледный шрам на переносице.

– Я должен кое-что сообщить тебе, – напряженным голосом проговорил он. – Утер Пендрагон умер.

В голове у меня помутилось, и я чуть не рухнула ничком, но, к чести Уриена, он подхватил меня, быстро подскочив и подставив руки под мое обмякшее тело. Это не было обмороком, просто в глазах потемнело, ноги ослабли, а затем сознание мгновенно вернулось, сопровождаемое приступом дурноты и озноба.

Уриен опустил меня в ближайшее кресло и опустился на колени у моих ног.

– Дорогая, все ли с тобой хорошо? Знаю, вы с верховным королем были не слишком близки, но, наверное, ужасно такое услышать.

Я хотела возразить, что между мной и Утером была лишь ненависть, ведь он убил моего отца и силой взял в жены мою матушку, но сейчас у меня просто не было сил на споры.

– Откуда ты узнал? – спросила я. – Такие слухи ходили и раньше. Нам нужна уверенность.

Он посмотрел на меня с сочувствием, полагая, что я не хочу верить в смерть Утера.

– Перед рассветом из Кардуэля прибыл герольд с письмом, на нем печать архиепископа. Король серьезно болел, у него отнялись конечности, и он не мог сесть на коня, чтобы участвовать в битве. Его провидец сказал, что, если король не покажется на поле боя, его армия обречена на поражение...

Холодные мурашки пробежали у меня по коже головы.

– Провидец? Колдун Мерлин?

– Да, так сказано в письме. – Уриен изумленно посмотрел на меня. – Боже милостивый, так ты его знаешь? О нем ходят такие легенды, что я не был уверен, существует ли он вообще.

Почувствовав новый приступ тошноты, я прикрыла рот ладонью.

– О, он очень даже существует. Я видела его не один раз. Но о нем столько лет не было ни слуху ни духу, что все решили, будто он мертв. – На самом деле я надеялась, что так оно и есть, почти столь же истово, как молилась о смерти самого Утера.

– Умирают лишь люди, – мрачно сказал Уриен. – Говорят же, будто великий и могущественный Мерлин – плод чресел демона.

Я вздрогнула, муж подошел ближе и принялся успокаивающе гладить мои руки.

– Теперь ты понимаешь, радость моя? Я не просто так говорил, что все теперь будет иначе – это означает начало новых времен для Гора, для нас.

Мне нечего было на это ответить.

– Расскажи мне, как умер Утер, – попросила я.

Он помолчал, прокашлялся.

– Знаменитый Мерлин убедил его отправиться на битву. Его доставили туда на носилках, он командовал своими людьми, и его войско одержало победу. В Кардуэль его принесли в полном сознании, но в тот же вечер он скончался. Король оставался великим воином до самого конца!

Горькие слезы поднялись во мне, как паводок. Значит, он умер смертью героя: ни расплаты, ни внезапно оборвавшейся жизни, и все его злодеяния забыты. Может, он и помучился, но о нем наверняка наилучшим образом позаботились, окружили раболепными церковными служками, когда он отправлялся на встречу с Создателем. Я даже не была уверена, что сам Господь воздаст Утеру Пендрагону по заслугам.

– Герольд говорил что-нибудь о моей матушке? – спросила я.

Матушка наконец-то освободилась от Утера; теперь я могу отправиться к ней, использовав смерть ее мужа как повод навестить, и не вернуться. У нее есть войско, и оно больше, чем у Уриена.

– Лишь кратко. Королева удалилась скорбеть в уединении. Куда именно, герольд не сказал. Часть двора и королевский статус останутся при ней, но править она не будет.

Значит, армии у нее нет, она стала более уязвимой, чем когда бы то ни было, и поспешила укрыться. Мудрый шаг, но мне это не поможет.

– А кто будет править?

– Это еще предстоит выяснить. Верховный король не назвал преемника, а прямых наследников у него нет. – Уриен встал, потянулся. – Можешь не сомневаться, короли племен сейчас начнут бряцать мечами. Нентрес в Гарлоте постарается примкнуть к победителю, но остальные попытаются отстоять свой суверенитет. Воинственный Лотиан, Нортгейлс...

– А Гор? – спросила я. – Разве ты не один из «королей племен»?

Он бросил на меня острый взгляд, задумчиво оглаживая пальцами бороду.

– Гор будет ждать и наблюдать. До меня уже дошли вести о волнениях. Гарлот спешно закрыл свои границы, и другие страны последуют его примеру. Утром я послал людей на укрепление наших рубежей и набросал проект указа. Свободного проезда через Гор до поры до времени не будет.

– Что насчет нас?

– Мы, разумеется, останемся в Чэриоте. Я увеличу охрану, удвою число дозорных на стене, закрою ворота. В пределах замка ты будешь в безопасности. – Теперь он, как прежде, был полон энергии; от стыда, который привел его ко мне согбенным и покаянным, и следа не осталось. – Но тебе, госпожа моя, следует поберечь свои нервы, ведь на тебя обрушилось горе. Нужно прислать сюда твоих женщин, чтобы они тебя утешали.

– Но... – я уверенно встала с кресла, дабы продемонстрировать ему, что мои нервы в совершеннейшем порядке, однако он лишь потрепал меня по плечу и сказал:

– Мне пора. Я должен удостовериться, что у сэра Арона есть все, чтобы продемонстрировать, как Гор предается скорби. Нам надлежит устроить тризну по великому королю Утеру Пендрагону.

Я закатила глаза, поражаясь такому лицемерию – отмечать хоть что-то связанное с Утером Пендрагоном, но Уриен уже ушел.

Значит, теперь я не смогу даже выйти за стены замка, не говоря уже о каких-то более дальних путешествиях. Я все еще размышляла на эту тему, когда дверь распахнулась и в комнату ворвалась Элис.

– Морган! Я слышала, что он призвал тебя... спешила, как только могла. У тебя все хорошо? Ты выглядишь так, словно призрак увидела.

Ее голос вернул меня в реальность.

– Со мной все в порядке. Уриен извинился и забрал назад слова о государственной измене. А потом...

Внезапно я осознала новость по-настоящему, и потрясение пополам с облегчением обрушились на меня всесокрушающей волной.

– Cariad, что такое? – воскликнула Элис.

Я даже не понимала, что плачу, пока не попыталась заговорить.

– Утер Пендрагон... он умер, Элис. После всех этих лет... наконец-то сдох.

Подруга без единого слова быстро заключила меня в теплые объятия. Хоть Элис и не издала ни звука, я почувствовала слезы на своей шее и поняла, что она плачет – по мне, по всему, что мне пришлось пережить с тех самых пор, когда я была еще беспомощным ребенком, который в глубине смятенной души молился о том, что случилось сегодня.

– Но... по всей Британии беспорядки, – продолжала я. – Уриен закрыл границы Гора. Я надеялась, что смогу придумать, как нам сбежать, но это пока неосуществимо. Хотя я не сдамся, клянусь, я...

– Знаю, – проговорила Элис успокаивающе. – Ты найдешь способ. Ты всегда находишь.

Обняв ее за талию, я сильнее прижалась к ней, чувствуя, как тяжесть прошлого исчезает, длинные тени былого истончаются, растворяются, долгие годы тьмы уступают место возможному свету.

– Итак, – спросила подруга через некоторое время, – что же дальше?

Я подняла голову. Глаза уже высохли.

– Будем ждать, – ответила я.

Глава 44

Сначала это были всего лишь обрывки фраз, шепотки, которые перелетали от одного замка к другому, несомые теплыми южными ветрами. За полгода они начали собираться воедино: слухе о короле-юноше, а то и короле-мальчике, претендующем на корону всей Британии, отовсюду сзывающем к себе мечи, ведущем в битву рыцарей вдвое старше него, уничтожающем саксов и проливающем кровь врагов так, словно он просватал за себя саму войну.

Слухи утверждали, что ему всего лишь семнадцать лет, но он высок и силен, как муж в расцвете лет. Он бросался в атаку, золотой и сверкающий, подобно архангелу Гавриилу, – или сияющий и кровожадный, словно Люцифер, смотря кого спросить.

Происхождение его было сплошным недоразумением: отец-рыцарь, уважаемый, но не слишком знатный, который вел тихую жизнь в своем лесном замке; любящая леди-мать из довольно скромного рода; старший брат, не претендовавший, однако, на корону.

Вся семья в едином порыве последовала за самым младшим мужчиной в семье, подняв за собой жителей южных земель Утера – те присоединились к новому претенденту так быстро, как только могли их нести боевые скакуны. Север, разрываемый естественной подозрительностью и собственными интересами, пока что колебался.

Общее мнение утверждало, что его зовут Артур и что он вершит суд на поле боя.

– Не желаю больше слышать это навязшую в зубах историю! – заявил Уриен однажды вечером незадолго до конца Троицкой седмицы. Мы сидели в залитом розовым светом Большом зале Чэриота. Было душно, и все, сонные от вина и расслабленные, слушали все тот же рассказываемый с придыханием отчет с поля битвы, что и за три дня, и за неделю до этого. Уриен потянулся и одной рукой сделал знак, чтобы ему наполнили кубок, а другая рука легла мне на спину. – Неужели никто не может принести вестей, которых мы еще не слышали? Каких-нибудь новостей о том, что творится на этом сумасшедшем юге?

Раскаты смеха разнеслись по залу, перекрывая стук кубков по полу и шорох одежд виночерпиев, наливших сегодня больше хорошего вина, чем, бывало, уходило у нас за несколько месяцев. Отношения между мной и Уриеном стали лучше – я не забыла о своих намерениях и иногда обдумывала их, но общались мы любезно. Казалось, муж просто счастлив считать, что я простила его поведение, и на данный момент мне было выгодно, чтобы он в это верил.

С тех пор, как нас отпустила хватка Утера Пендрагона, в Горе стало повеселее: мы были в безопасности, никакой смуты в королевстве не наблюдалось, даже наши выжившие воины отыскали друг друга на чужбине и вернулись домой нестройной вереницей. Распевая и стуча щитами, они пришли к замку Чэриот, чтобы преклонить колена перед собственным королем. «Начало новых времен», как сказал Уриен, – у нас появилась надежда. Но теперь вот эта напасть из-за какого-то Артура!

– Чего мне не понять, – вступил сэр Арон, – так это как мальчишка из леса у черта на куличиках – пусть он даже хороший боец – сделал такое заявление и остался в живых, да к тому же обзавелся такой мощной поддержкой. Народ там, конечно, податливый, но не настолько же! Что, во имя Господа нашего, ими двигало?

– Так дело в пророчестве! Он ведь вынул заколдованный меч.

Дюжина голов повернулись к сэру Лукасу, новоиспеченному рыцарю на службе маршала, недавно вернувшемуся из Лондона с поездом шерсти.

Сэр Арон фыркнул.

– Мы, парень, тут все об этом знаем. И сейчас это звучит так же нелепо, как и несколько месяцев назад.

Действительно, ни одна живая душа не поверила в историю про меч, который прижимала к камню стоявшая на нем наковальня. Вся эта конструкция якобы возникла на церковном дворе неведомо откуда на следующий день после смерти Утера. Послание, высеченное на камне, гласило, что тот, кто вытащит меч, и есть истинный верховный король всея Британии. О победах Артура в битвах и неожиданном появлении у него верных последователей ходило предостаточно слухов, но о связи юноши-короля с этим таинственным мечом мы слышали впервые.

– Все это сказки, которые прачки рассказывают, – сказал Уриен. – Никто из моих людей, с которыми я говорил, в глаза не видел этого камня.

– Но, сир, его видели многие другие. Во время турнира.

За столом примолкли. Несмотря на то что сэр Лукас побывал на юге, он был еще очень молод и наивен, а потому никто не верил, что его сведения надежны.

– Никогда не слышал ни о каком турнире, – огрызнулся сэр Арон.

Сэр Лукас вопрошающе взглянул на короля. Уриен махнул ему рукой:

– Если у этой фантастической истории есть продолжение, мы должны его услышать. Что за турнир?

Сэр Лукас сделал большой глоток вина.

– Он состоялся несколько месяцев назад, когда камень только появился. Сотни рыцарей приезжали попытаться выдернуть меч и заявить свои права на корону. Самые сильные люди Британии.

– Не может быть! – засмеялся Уриен, с жаром хлопнув своего сенешаля по спине. – Силачей из Гора там не было, верно, Арон?

По столу пошло гулять веселье и одобрительные возгласы.

– Совершенно верно, – неохотно улыбнулся сэр Арон.

– Но этот Артур, юноша-король, – продолжил сэр Лукас, – он был оруженосцем своего старшего брата и вытащил меч, когда никто на него не смотрел. Ему не поверили и заставили засунуть меч обратно. Потом все рыцари по очереди снова его тянули, но тщетно, и тогда Артур вернулся к камню и несколько раз то вынимал, то снова запихивал меч под наковальню. Тогда у всех не осталось другого выхода, кроме как принять случившееся.

Над кубками раздалось несколько смешков. Эта версия звучала ничуть не убедительнее предыдущих.

– Где ты такое услышал? – спросил мой муж. – Небось, в какой-нибудь таверне, где пили эль и пели песни?

– Нет, сир, хотя потом и в тавернах тоже. Там сейчас ни о чем другом и не говорят. Но впервые я узнал об этом от священника в церкви южнее по реке, когда пришел туда к мессе. Там молились еще два рыцаря – славных богобоязненных человека, и оба они были свидетелями этого случая, а один даже сам пытался извлечь клинок. Он и тогда поверить не мог, что парнишка без шпор с такой легкостью достал меч, который не сдвинулся ни на дюйм от всех его усилий. А священник утешал его и говорил, что нет стыда в том, чтобы потерпеть поражение там, где победил истинный король. Потому что Артур теперь для них истинный король и есть.

Уриен откинулся на спинку кресла, поглаживая подбородок.

– Они поверили словам, выбитым на камне?

– Не только им. Говорят, в свидетели был призван сам архиепископ Кентерберийский. – Сидящие за столом замолчали. Рыцари Гора вдруг перестали толкать друг друга локтями и пересмеиваться. Сэр Лукас набрал в грудь побольше воздуха. – Его преосвященство объявил юношу верховным королем прямо там, у камня.

Такого мы еще не слышали, новость о признавшем короля архиепископе – совсем не то, что рассказы о молодом воине, который, оседлав свою удачу, выигрывает битву за битвой. Все глаза обратились к нашему королю, моему мужу, который теперь сидел, притихнув.

– Кости Господни! – проговорил он, спустя некоторое время. – Да может ли это быть правдой?

– И все равно это одни только россказни! – Тяжелая рука сэра Арона опустилась на столешницу со звуком, подобным громовому раскату. В личной трапезной Уриена нас было шестеро: мы с мужем, сэр Арон с леди Флорой и два пажа, которые нам прислуживали. С тех пор, как мы услышали откровения сэра Лукаса, миновал месяц, и общее настроение изменилось.

– Даже если так, – сказал Уриен, – они день ото дня набирают силу. И что нам в таком случае делать?

– Я послал еще несколько человек за пределы королевства, чтобы выяснить истину, – ответил сэр Арон. – Сегодня после полудня они вернулись.

– И что?

– Они... подтверждают слова сэра Лукаса.

– Тогда как ты можешь говорить, что это всего лишь россказни? – Муж знаком отослал пажей и откинулся на спинку кресла, барабаня по подлокотнику пальцами. – Думаю, пора самим увидеть меч и камень. Ведь еще не все лучшие люди страны попробовали свои силы.

– Меча там больше нет, – сообщил сэр Арон. – Юноша-король забрал его и теперь им сражается. И камень с наковальней тоже исчезли.

– Исчезли? – спросила я, заинтересовавшись таким странным поворотом событий. – Но как?

Сэр Арон посмотрел на меня глазами с нависшими веками так, будто я задала какой-то дурацкий вопрос.

– Вот он был, госпожа моя, а в следующий миг исчез, – угрюмо проговорил он. – Пропал. В точности как предсказал Мерлин Мудрейший.

– Мерлин?! – воскликнула я, чуть не подавившись вином.

– Какое отношение ко всему этому имеет провидец Утера Пендрагона? – требовательно поинтересовался Уриен.

– Он был возле камня, мой господин, а потом ускакал вместе с новым королем и с тех пор стал его правой рукой. Потому-то самые могущественные лорды и рыцари стоят за этого Артура. Говорят, у Мерлина Мудрейшего три глаза, и один из них смотрит в будущее.

Я сделала еще один большой глоток вина. Определенно, он был повсюду – Мерлин, колдун, которому всецело доверял Утер, – появившийся после долгих лет отсутствия, чтобы стать свидетелем смерти одного короля, а затем возвести на престол другого.

– Ваше величество, – леди Флора подалась к моему мужу, который теперь сидел, подперев подбородок ладонью, – не слушайте вы никого. Все это ничего не значит и лишь отвлекает вас. Сколько ему там, семнадцать? Какую угрозу он может представлять для такого человека – а к тому же еще и короля, – как вы?

Уриен выпрямился и позволил себе улыбнуться.

– Возможно, ты и права, леди Флора. Жизнь в Горе должна продолжаться.

Она просияла, как нянюшка после правильного ответа смышленого ученика. На самом деле, я недоумевала, как она вообще тут оказалась: я ее точно не приглашала, но леди Флора обладала впечатляющей способностью проникать в любые места. Элис не разрешили бы присутствовать при частной беседе королевской семьи, даже если бы я целый век клялась в ее верности.

Мои мысли вернулись к колдуну: зачем ему понадобился этот Артур и почему именно сейчас? Мерлин, может, и безумен, как это часто утверждают, но он до сих пор не совершал ошибок. И действительно – этот не посвященный в рыцари мальчишка из незнатной семьи и формально не имевший прав на трон, тем не менее, побеждал.

– Госпожа моя. – Настойчивый голос мужа выдернул меня из размышлений, я подняла голову, увидела, что сэр Арон и леди Флора уходят, и стала гадать, сколько же времени провела в ловушке собственных мыслей. Уриен тоже поднялся, он улыбался, потому что лесть успокоила его тревогу.

– Они уходят? – рассеянно спросила я.

– Я попрощался за нас обоих. Хватит на сегодня разговоров, согласна? – Он подставил руку, и я приняла ее, чувствуя теплую, упругую плоть. – Пойдем лучше в постель.

Я дождалась, когда Уриен расслабленно откинется на подушки. В свете свечей вид у него был довольный и благодушный.

– Ты должен поехать к этому Артуру, и поскорее, – начала я. – Поговорить с ним как король с королем.

Уриен нахмурился, как будто я заговорила на заморском языке.

– Всему свое время. Когда он направится на север, я приглашу его к нам на трапезу. Тогда и посмотрю, кто он есть.

– Тогда будет слишком поздно. Когда он повернет на север, в руке у него будет меч, и он заявит свои права на то, что ему принадлежит.

Уриен хмыкнул:

– Моя добрая женушка, ни в этом доме, ни за его пределами я совершенно точно не вижу ничего ему принадлежащего.

– Если хочешь, чтобы так оно и оставалось, скачи в Лондон и заверь его в своей преданности, пока он не коронован официально.

– Ты ума лишилась? – Уриен рывком сел, подцепив голой ногой простыню. – В какой еще преданности? Меньше чем через месяц северные короли соберутся на совет, вот там мы и решим, что делать. Может, даже объявим этому мальчишке войну.

Его упрямство вызвало во мне приступ раздражения. Я понимала, что не смогу сбежать из Гора, если он окажется втянут в долгую свару с половиной королевств.

– В таком случае вы со своими союзниками потеряете всё, – огрызнулась я. – Земли, людей, короны. И жизни.

От моего тона Уриен словно окаменел, и стало ясно, что так вразумить его не удастся. Тогда я выпрямилась, подалась к нему, повернула к себе за подбородок.

– Давай не будем спорить. Не нужно портить момент, когда нам так хорошо друг с другом.

Он вздохнул, затем протянул руку к моему лицу и коснулся витой золотой серьги с гранатами из недавно разграбленного клада. Уриен сам выбрал для меня эти сережки, а себе взял меч с золотой рукоятью и резной шлем, принадлежавшие когда-то одному из выдающихся саксонских вождей. Гранаты были великолепны, хотя этот кровавый оттенок не слишком мне шел, но мужу они нравились, поэтому я надевала их для наших встреч.

– Отличные камни оказались в этой сокровищнице, – пробормотал он. – Ни одна женщина не умеет носить мои драгоценности так, как ты.

Почувствовав, что мне удалось его одурачить, я сделала еще одну попытку:

– Мой господин, разве ты не чувствуешь, откуда ветер дует? Доверься мне в этом. Я знаю, что говорю.

Он чуть приблизился, будто чтобы поцеловать меня в губы, но в последний момент немного повернул голову.

– Откуда тебе знать? Ты не разбираешься в расстановке сил, в том, как нужно править государством, в политике. После нашей свадьбы ты не выезжала из Гора. Такие серьезные решения должны принимать мужчины, в руках у которых власть.

Я глубоко вздохнула, чтобы справиться с растущим недовольством. Мое предложение было в интересах королевства; неужели он не может понять это лишь потому, что именно я осмелилась его сделать? А может, дело в том, что удовлетворенный и усталый Уриен хотел уже лишь одного – уйти. Пусть в последнее время он чаще появлялся в моей опочивальне и в постели был полон огня и страсти, но когда все заканчивалось, не желал задерживаться ни на одно лишнее мгновение. Я скрипнула зубами и постаралась говорить послаще:

– Ты – человек, который живет своим умом, и это всегда шло всем на пользу. Но я с детства знаю Мерлина. Утер Пендрагон доверял ему и долгое время следовал его советам.

Муж закатил глаза, спустил ноги на пол и потянулся за накидкой.

– И что с того?

– Подумай, на кого в этот раз поставил колдун. Ему все известно про Лотиан, Нортгейлс, про недовольство многих, однако он остается с мальчиком-королем. Поезжай на юг, предложи Артуру свой меч, пока он не предал мечу нас. Умоляю, поразмысли над этим.

Вот и все, что я могла сделать; мольба была моим последним доводом.

Уриен встал, завязал накидку и с жалостью посмотрел на меня – мол, не удалась твоя женская хитрость.

– Занимайся лучше своими делами, госпожа моя, а я займусь своими. Но я не поеду в Лондон, ни ради тебя, ни ради кого-то еще.

Глава 45

Однако на коронацию нас все равно призвали строгим королевским указом. Уриен прилюдно высмеял его, но ослушаться не посмел. Герольд короля-юноши прибыл поздно, и в сочетании с горийским твердолобием это оставило нам очень мало времени на сборы, а незнание лондонских улиц привело к тому, что мы едва-едва успели в Вестминстерское аббатство к началу церемонии.

Проникнув в громадный кафедральный собор, мы оказались на задах большой толпы. Воздух был густ от благовоний и горячего дыхания множества людей, богато разодетых в узорчатые шелка, роскошные меха и тонкий лен – ни при одном дворе я не видела такого великолепия. Волшебный свет струился сквозь ряды витражных окон, сверкая на самоцветах и драгоценной утвари.

Наконец настал главный момент.

– Я короную тебя, Артур, верховным королем всея Британии во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. – Голос архиепископа разносился по высоким сводам, отражался от них и обрушивался на наши головы, будто глас самого Бога.

Даже вытянув шею, я увидела только отблеск света на гранях простой короны из золота. Когда миропомазание было завершено, новый король вышел через другую дверь, и мы последовали за ним в потоке толкающихся тел.

– Ты его видишь? – спросила я, для устойчивости держа мужа под руку. – Какой он?

– Тихо, женщина, – цыкнул Уриен. – Что тебе за дело, как он выглядит?

Мы продолжили путь, и я смотрела поверх голов на зубчатые стены Белого дворца, нынешней обители юного короля, где должен был состояться пир в честь коронации. На каждом его флагштоке развевались золотые знамена безо всяких изображений, напоминая об отсутствии у нынешнего властителя серьезной родословной.

Теперь я шла рядом с Элис, которую не видела с тех пор, как Уриен буквально затолкал меня в наполнявшую собор толпу. Нас обогнала леди Флора с остальными моими дамами, они, сбившись в кучку, жаловались на запах рыбы с реки и на то, как унизительно идти пешком пусть даже столь небольшое расстояние.

– Видела что-нибудь интересное? – спросила я. – Например, верховного короля?

Элис улыбнулась и покачала головой.

– К несчастью, нет. Но сэр Арон наконец-то нашел для нас ночлег в нескольких милях к северу от города.

– Придется ехать в ночи невесть куда, чтобы поспать в лошадиных яслях. Как подумаю об этом, так заранее становится плохо.

Подруга нахмурилась.

– Тебе все еще нездоровится?

Во время всего нашего неспокойного путешествия на юг я так переживала из-за предстоящих событий, что все мое тело взбунтовалось. Перед нашим выездом из Гора несколько недель шли проливные дожди, воздух пропитался запахами приторно-сладких перезрелых фруктов, палых листьев, увядших лепестков летних цветов, и эта смесь оскорбляла мое вдруг обострившееся и закапризничавшее обоняние. Я едва могла смотреть на пищу и вино, сон был тяжелым и неглубоким. Элис тревожилась, кружила как коршун, бросаясь ко мне при виде каждой гримасы, когда меня подташнивало, но я лишь отмахивалась. Каким-то образом мне было известно, что это пройдет и я не больна, а просто пребываю в ожидании неизбежного и непонятного будущего.

– Мне то лучше, то хуже, – ответила я. – Вот узнаем, что с нами будет, и все пройдет.

– Ну, наверное, тебе лучше знать, – с некоторым сомнением произнесла Элис. – У меня есть еще одна новость: здесь твоя леди-мать.

Живот снова скрутило, но на этот раз по-другому.

– Правда? Где же она?

– Статус у нее такой, что она должна быть где-то в голове процессии.

Под ликующий перезвон колоколов мы прошли в арку с подъемными воротами и оказались в просторном, залитом солнцем дворе. Принарядившаяся толпа широкой рекой текла к главному входу дворца и постепенно просачивалась в него под надзором герольдов в золотых шелковых одеждах. Элис двинулась вперед, но я задержалась, чтобы избежать давки, неизбежно связанной с запахами пота и чужого дыхания.

– Неужели это ты! – Почувствовав ласковое прикосновение к локтю, я обернулась и увидела кареглазое лицо, улыбающееся мне словно из прошлого.

– Элейн! – Я обняла сестру. – Господи, сколько же лет прошло? Как я рада тебя видеть!

– Ох, Морган, ну и суета. – Элейн отстранилась и оправила свое красновато-коричневое платье. – Право же, я удивлена, что ты тут. В последнее время ходили слухи, что вы там у себя в Горе хотите примкнуть к восставшим северянам.

Я подумала о нерешительности Уриена, его упрямстве, о встречах с престарелыми, охочими до славы лордами, кровожадность и гордыня в которых сильнее стремления к безопасности и здравого смысла. В конце концов муж капитулировал перед очевидным, но какой ценой?

– Ничего подобного, мы же здесь, – смущенно возразила я.

– А Моргауза не приехала. Удивительно, что она решилась пропустить такое помпезное торжество.

– Лотиан участвует в северном восстании, так что она не могла приехать.

– Все не так просто, – ответила Элейн. – Судя по всему, она долго гостила у герцогини Ричмондской и даже познакомилась с новым королем, когда тот там останавливался. Поговаривают, они на дружеской ноге. Неловко получается – муж-то ее Артуру войну объявил!

– Она наверняка знает, что делает, – сказала я. О том, как хорошо разбирается в политике наша старшая сестра, знали все, как и о том, что она преданная и честолюбивая мать, одержимая желанием обеспечить своим сыновьям будущее. – Если Моргауза предала собственное королевство, то это ради детей.

Элейн задумчиво кивнула.

– А как дела у тебя? Муж, дети?

– Ну, знаешь, мужья есть мужья, – ответила я с напускной беспечностью. – А детьми Бог нас пока не благословил, так что я лучше послушаю тебя. Ты довольна жизнью, Элейн?

Сестра бросила взгляд на короля Нентреса, который стоял в несколько ярдах от нас и беседовал со своими людьми. Он выглядел все таким же непримечательным, к тому же раздался вширь, а в мышиных волосах заблестела седина – но от нежности в глазах Элейн на сердце стало теплее.

– Бог дал нам счастье, – сказала она. – У нас сын и дочка, оба здоровы. Нентрес – человек хороший, он предан нам и своей стране. В Гарлоте спокойная жизнь, и муж неустанно стремится уберечь королевство от невзгод. Я никогда не ожидала от брака любви, но едва мы встретились, почувствовала... правильность какую-то, будто цветок распустился. Думаю, он мне был предназначен судьбой.

Мне стало куда легче оттого, что искра, которую я заметила между ними во время свадебных торжеств, оказалась настоящей. Но при этом с сожалением поняла, что, даже если сестра сама предложит мне убежище в своем королевстве, я ни за что на это не решусь, чтобы не нарушить столь старательно поддерживаемый мир.

– Очень за тебя рада, – сказала я. – Похоже, Гарлот стал тебе настоящим домом.

– Так и есть, – ответила она. – Мы с мужем искренне надеялись, что ты примешь наши приглашения погостить. Но я знаю, что жизнь королевы накладывает множество обязанностей.

– Приглашения? – озадачилась я. – Я ничего не получала.

– Я посылала четырех гонцов, в разное время. Они сказали, что их развернули у ворот. Возможно, они просто приехали не в тот замок. – В голове у меня заметались вопросы, но Элейн коснулась моей щеки, возвращая в реальность. – Дорогая Морган, если бы я знала, что ты тут будешь, устроила бы все иначе. А так, боюсь, мы уже уезжаем.

– Но мы едва повидались! Разве верховный король не ждет вас на пиру?

– Мой супруг поклялся королю Артуру в верности уже несколько месяцев назад и получил разрешение уехать сразу после коронации. У нас есть на то уважительная причина. – Она положила ладонь на обтянутый тканью животик. – Мы, по воле Господа, третьего ждем. Когда вернемся в Гарлот, мой срок будет уже близок.

Теперь я заметила под слоями материи изменения в ее фигуре, хотя живот казался довольно плоским и широким; Элис сказала бы, что моя сестра ждет девочку. Я снова обняла Элейн.

– Поздравляю. Ты героиня, что вообще решилась на путешествие.

– Средние месяцы самые легкие, тогда и настроение хорошее, и сил полно. А вот в самом начале я бы никуда ехать не захотела, у меня всегда слабость такая, подташнивает от любого запаха и в сон все время клонит. Даже от вина никакого удовольствия. Да ты и сама скоро узнаешь, я уверена. – Она непринужденно поцеловала меня в щеку, и эта ее непосредственная прямота, как всегда, помогла мне почувствовать себя лучше. – А когда я благополучно разрешусь от бремени и ворота Гарлота снова откроются, обязательно приезжай. Племянникам и племянницам наверняка понравится очаровательная тетушка Морган. До свидания, сестричка дорогая.

– До свидания, – сказала я ей вслед.

Элейн направилась к своему мужу, который нежно улыбнулся ей, а она ласково коснулась ладонью его лица и легонько поцеловала. Затем они рука об руку пошли прочь и скрылись в толпе. Погруженная в думы, я оглянулась и увидела, что Элис уже возле входа и машет мне, освещенная солнечными лучами.

– У тебя календарь с собой? – спросила я, подойдя к ней, имея в виду маленький переплетенный томик, в котором она записывала для меня всевозможные события моей королевской жизни.

– Где-то в вещах, – ответила она. – А что?

– Мне нужно, чтобы ты проверила для меня одну вещь.

Глава 46

Большой зал был полон народу, люди то и дело останавливались полюбоваться богатыми драпировками и раззолоченными потолками. Свежие цветы каскадом свисали с крашеных стропил, наполняя воздух теплой сладостью вавилонских садов. В дальнем конце помещения три круглых окна высоко в стене отбрасывали снопы солнечного света туда, где, как я предполагала, должно было находиться возвышение и трон.

– Потрясающие гобелены, – сказала Элис, указывая на выразительное изображение Саломеи, исполняющей свой роковой танец.

Под гобеленом стоял Уриен, вокруг толпились его ближайшие рыцари, все они жарко спорили. Я наблюдала, как муж машет руками, убеждая в чем-то своих людей, и гадала, не зависит ли моя судьба от этих непонятных споров. Внутри у меня снова все содрогнулось.

– Постой тут, – сказала я Элис, – а я найду матушку.

Работая локтями, я двинулась сквозь толпу. Ближе к середине зала она стала редеть по мере того, как гости занимали свои места. Я пробежала глазами вдоль длинных, застеленных шелком и украшенных цветами столов, ища золотистый ореол матушкиных волос и гадая, не следует ли высматривать корону. Но я не преуспела в своих поисках, потому что тут общее внимание привлек громкий звук труб. Люди подались вперед в стремлении получше разглядеть только что коронованного короля.

Но первым появился совсем другой человек. Дверь сбоку от помоста отворилась, и через нее крадучись, как зимний волк, вошел Мерлин. Он сильно поседел, но в остальном не изменился. Мне снова стало не по себе, хотя ощутила я не ожидаемое отвращение, а страх, острый и холодный, как игла. Взгляд колдуна метнулся по залу и остановился на мне как раз в тот миг, когда герольд возвестил появление Артура, верховного короля всея Британии, и тот поднялся на возвышение под звуки громовых аплодисментов.

Я наблюдала, как он идет в горностаевой мантии и короне, окруженный ангельским сиянием, и сразу поняла, почему лорды и рыцари, за плечами которых был многолетний опыт правления, сложили к его ногам свои мечи. Называть его мальчиком-королем было просто глупо; высокого и сильного, с достаточно широкими плечами, чтобы вынести на себе все заботы нации, которые теперь на него навалились. Его невозможно было представить ребенком и уж тем более новорожденным, который явился в этот мир кричащим и окровавленным, как и каждый из нас.

Но когда-то и он был таким, и в одно жестокое, ошеломляющее мгновение я вдруг все поняла.

«Мой господин король вложил в вас ребенка, леди Игрейна, и он родится живым».

«Я слышала плач младенца».

«Почему этот юноша, почему именно сейчас?»

Я видела человека с серебристыми глазами, статью и золотыми волосами моей собственной матушки. Крик, который я услышала тем далеким мартовским утром, мне не пригрезился: обладатель этой внушительной царственной фигуры был тем самым пропавшим сыном королевы Британии Игрейны, унесенным в куче тряпья и клубах магического тумана колдуном и его рыжеволосой помощницей.

Тогда мне не хватило ума понять все это, но сейчас достаточно было одного взгляда на Артура, чтобы не осталось никаких сомнений. И где-то в зале была моя матушка, которая тоже смотрела на него. Я должна была найти ее.

– Король Гора Уриен и его леди-королева, предстаньте перед верховным королем! – раздался крик герольда.

В задней части зала началась суета, и я увидела, как сквозь расступающуюся толпу пробирается Уриен. Заметив меня, он оскалился и сделал нетерпеливый знак подойти, будто я была причиной обрушившегося на него несчастья.

– Где, черт побери, ты была? – рявкнул он, когда я взяла его под руку. – Кровь Господня, надо было оставить тебя в Чэриоте.

От его тона внутри у меня что-то полыхнуло так, что покраснела шея.

– Это правда, что ты все эти годы не пускал меня к сестре, – прошипела я. – отклоняя приглашения из Гарлота?

– Понятия не имею, о чем ты. Кто тебе такое сказал?

– Ради Бога, перестань мне врать.

– Тебе не кажется, что сейчас есть куда более насущные вопросы, чем эта чушь о сестрах? – спросил он сквозь сжатые зубы. – На кону судьба моей страны.

– Послушался бы моего совета, и она не была бы на кону, – пылко заявила я. Мы уже прошли две трети пути к трону, и все глаза были устремлены на нас. – Я убеждала тебя преклонить колена, как только стало известно, что в деле замешан этот колдун. А теперь может статься, что мы оба погибнем из-за тебя.

Мы остановились перед помостом, и над нами грозно возвышалась фигура короля Артура. Его красивое лицо больше не улыбалось, серые глаза излучали силу. Мой муж будто окостенел, не делая попыток поклониться, распираемый неуемной гордостью.

Не дожидаясь, пока его высокомерие приведет нас в темницу, я опустилась на колени, прижав подбородок к груди. После бесконечной, ужасной паузы рядом со мной раздался стук – это Уриен наконец неохотно последовал моему примеру. Я не открывала глаз, пока не услышала ясный, ровный голос верховного короля.

– Приветствую вас, почтенные король и королева Гора! Пожалуйста, встаньте.

Уриен поднялся, не предлагая мне помощи. Вместо него вперед бросился король Артур, он протянул руку, чтобы я могла встать со всей возможной грациозностью. Удивленная, я приняла ее, а король мальчишески улыбнулся чуть застенчивой улыбкой, в точности такой же, как у нее – моей матери, его матери, – и я чуть снова не упала на колени. Но он не дал мне этого сделать, крепко держа меня теплой рукой.

Потом он отступил и выпрямился в полный рост, а я осталась с мужем.

– Я признателен вам за вашу любезность, король Уриен, – сказал Артур, – хотя, признаюсь, она застала меня врасплох. Не кажется ли вам, что преклонять передо мной колени сейчас немного поздновато, ведь множество ваших северных соседей либо давно присягнули мне на верность, либо восстали против меня?

Уриен колебался.

– Я... я не знаю, милорд.

– Возможно, вы ждали знака свыше? Но все же такие сомнения кажутся серьезным риском, учитывая, как слаба ваша вера. Вы согласны со мной, королева Морган?

Взгляд стальных глаз верховного короля вновь устремился ко мне; от меня явно ждали ответа.

– Согласна, ваше величество, – услышала я собственные слова. – Я посоветовала своему лорду-мужу принести от имени Гора клятву верности вашей короне в тот же миг, как мы услышали, что вы извлекли меч из камня. К сожалению, члены нашего совета колебались и оказались неспособны действовать быстро. Или следовать доброму совету.

Уриен уставился на меня, явно не веря своим ушам: с тех пор, как я стала королевой Гора, это было самое радикальное политическое высказывание, которое можно было только вообразить. Это означало, что впереди нас ждет ссора, но я не хотела переживать на эту тему.

– Мой господин, не слушайте ее, – захлебнулся словами Уриен, – моя жена ничего не знает о том, как править.

Верховный король рассмеялся громким молодым смехом.

– Богом клянусь, король Уриен, я с вами не согласен. Вам стоило прислушаться к вашей леди-королеве. Мужи из вашего совета сослужили вам дурную службу, а вот она весьма мудра.

По залу пошло гулять веселье, заставив Уриена покраснеть еще сильнее.

– Мой господин, Гор теперь всецело за вас, – запротестовал он. – Мы не могли быть уверены, вдруг...

– Вдруг что? – Верховный король резко подался вперед, как разозленный дикий кот. Атмосфера легкости тут же улетучилась. – Вдруг я пал бы в бою из-за своей молодости? Вдруг британцы отвернулись бы от меня, вместо того чтобы во множестве ко мне присоединяться? – Он посмотрел вниз с высоты помоста и собственного роста, лицо его было сдержанным, но властным, словно принадлежало человеку, который на несколько десятков лет старше. – Или вы по-прежнему не считаете меня законным королем и ваше сердце отдано северным мятежникам?

Крупная фигура Уриена словно бы уменьшилась.

– Нет, мой господин, я... мы...

Я наблюдала за происходящим с отстраненным изумлением, восхищаясь легкостью, с которой семнадцатилетний юноша заставил моего несговорчивого, самодовольного мужа смешаться и почти запаниковать.

Король Артур отмахнулся от его слов, как от чего-то незначительного.

– Это неважно. Гор слишком долго колебался, и, если теперь вы хотите спасти свое королевство от кровопролития, вам придется предъявить куда более серьезные доказательства преданности. Когда я отправлюсь на север, то ожидаю увидеть вас на поле боя под нашими знаменами.

Уриен низко поклонился, его грудь вздымалась от облегчения.

– Если это угодно вашему королевскому величеству.

– Угодно. – Артур смерил моего мужа холодным, пронзительным взглядом. – Я также слышал, что у вас есть меч и шлем известного саксонского князя, найденные в сокровищнице. В знак уважения вы отдадите их мне.

– Но господин мой, – запротестовал Уриен, – эта сокровищница по закону наша, мы взяли ее с бою несколько месяцев назад. Она не имеет никакого отношения к моей присяге.

– Все имеет отношение к вашей присяге, если вы хотите, чтобы я ей поверил. Похоже, в этом ваша беда, король Уриен. Вы слушаете невнимательно либо невдумчиво. Если бы вы вовремя обратили внимание на совет вашей леди-жены, то не стояли бы сейчас здесь, моля о снисхождении, а мне не пришлось бы забрать у вас столь многое. – Верховный король схватился за рукоять своего меча, будто позируя для портрета. – Но довольно праздных разговоров! Клянется ли король Гора в верности и преданности этой короне и мне, верховному королю Британии?

Однако Уриен медлил даже теперь. Мне доставляло жестокое удовольствие смотреть, как он лишается атрибутов полноты своей власти, однако, несмотря на его раздутое тщеславие, я никогда не считала его настолько глупым, чтобы рисковать нашими головами из-за уязвленной гордыни. Пришла моя очередь недоверчиво смотреть на него.

– Гор клянется, ваше величество, – произнес он наконец, и я с облегчением рухнула на колени. Верховный король кивнул и произнес еще несколько официальных слов, ни одного из которых я не слышала, а потом, должно быть, велел нам вернуться на место, потому что перед глазами у меня возникла рука мужа, побуждая встать. Едва мы достаточно отошли от возвышения, он зарычал мне в ухо:

– Как ты могла? Раскрыть свой лживый рот, предать меня! Ты хоть понимаешь, какой позор ждет меня в Горе из-за того, что ты язык распустила?

– Я всего лишь сказала правду, – огрызнулась я, – как тебе отлично известно.

– Ты не имеешь ни малейшего понятия, как править королевством. Тебе бы только перед народом покрасоваться, как дрессированной собачонке.

– Не встань я на колени и не скажи то, что сказала, ты бы уже в цепях сидел в темнице. Тебе должно быть стыдно за свою глупость.

Отвернувшись, он продолжал бормотать ругательства и оскорбления, а я краешком глаза заметила голубой промельк, пробудивший давние воспоминания. Я присмотрелась и увидела высокую фигуру светловолосого сэра Бретеля в одеждах цветов Корнуолла. Рядом с ним, в таком же небесном платье, стояла матушка, которая шептала что-то ему на ухо. По ее спокойному поведению я поняла, что она видела верховного короля, но ничего не заподозрила.

Я немедленно устремилась к ним, но меня придержал Уриен.

– Для твоего сегодняшнего поведения есть особое название, – рыкнул он. – Кого-нибудь другого я бы без промедления повесил.

Он сжал мне руку повыше локтя, сильно, так, что от боли мне пришлось стиснуть зубы.

– Измена, я полагаю? Все та же старая угроза от такого труса, как ты.

Уриен отпрянул.

– Я этого не забуду. Мы обсудим твою выходку позже, когда это столпотворение наконец закончится.

– К тому времени ты так налакаешься, что даже стоять не сможешь, – выплюнула я. – Убери руки.

Он не осмелился еще крепче вцепиться в меня, побоявшись, что это заметят; я вырвалась, не добавив ни единого слова, и проскользнула сквозь густую толпу.

– Морган!

Сияя радостью, матушка заключила меня в объятия. Она выглядела иначе, хоть я и не могла до конца понять, в чем разница – может, в более непринужденных манерах, или в том, что она светилась изнутри. А может, дело просто в цвете одежд – ведь она почти два десятка лет не носила голубое, или в том, что поверх тонкой, как паутинка, вуали на ней не было короны. Шею ее обвивали два переплетенных золотых шнура, которые отец подарил ей в день свадьбы.

– Матушка! – Я погрузилась в ее объятия, которые по-прежнему пахли розами и навевали воспоминания, светлые и темные, наслаждаясь ощущением ее щеки рядом со своей. Потом я высвободилась. – Я думала, ты удалилась куда-то в уединение.

– Так и было, пока меня не призвали сюда, – ответила она. – С верховным королем все улажено?

– Теперь да. Я...

– Тут была Элейн, вы повидались? – спросила она.

– Да, но...

– Она очень счастлива в браке. Король Нентрес чрезвычайно ей предан, у них большая любовь. Мне хотелось бы, чтобы она пробыла тут подольше, но она предпочла вернуться в Гарлот, а ты знаешь Элейн, какая она целеустремленная. А старший из четырех мальчишек Моргаузы скоро станет рыцарем. Можешь поверить, сколько времени прошло? – Она пребывала в счастливом возбуждении, изливая чувства, которые ей годами приходилось скрывать. – А как ты, бесценная моя? Ты тоже стала матерью?

– Пока нет, – осторожно сказала я, – но я молюсь и уповаю, как свойственно женщине.

Она нахмурилась, и ее чело чуть омрачилось.

– Все, что связано с чадородием и вообще с детьми, всегда непросто, уж я-то знаю.

– Матушка, можем ли мы поговорить об этом наедине? – я показала на оконную нишу прямо у нас за спинами. Она кивнула, мы двинулись туда, но тут сзади раздался острый, как клинок, голос:

– Королева Игрейна, бывшая королева Британии!

Мы обернулись и увидели в центре помоста Мерлина, который смотрел прямо на нас. Или, вернее, на матушку. Он поманил ее тонкой властной рукой.

– Предстаньте перед верховным королем.

Король Артур, который до сих пор спокойно сидел на троне, поднял взгляд, и на его лице появилось удивление, в точности отразившее матушкино. Вскочив на ноги, он бросился к колдуну и вопросительно зашептал что-то ему на ухо.

– Я знала, что меня позвали сюда не без причины, – сказала матушка мне, делая шаг в их сторону.

– Что за причина? – поймала я ее широкий рукав.

– Полагаю, он хочет земли, которые у меня еще остались. Зачем еще новому королю настаивать, чтобы я присутствовала на этой церемонии? – Отвращение мелькнуло у нее на лице. – Мне только хотелось бы, чтобы во всем этом никак не участвовал этот... Мерлин. Он до сих пор смеет командовать мной после всего, что... – она оборвала предложение на полуслове, а я спохватилась, что для нее я как бы не должна ничего знать о тех событиях. – Но я встречусь с ним лицом к лицу. Один-единственный раз. Если они желают отнять то, что принадлежит мне, им придется публично продемонстрировать всю свою алчность и бесчестие.

– Леди Игрейна, – донесся протяжный ядовитый голос, – вы заставляете верховного короля ждать.

Матушка выпрямила спину, аккуратно сложила перед собой руки. Быстрый взгляд, и рядом с ней мгновенно возник сэр Бретель.

Я бросилась вперед, заступая ей путь, и взмолилась:

– Не ходи! Пожалуйста, только не это снова. Только не Мерлин!

Она остановилась, коснулась ладонью моего лица и улыбнулась с материнской теплотой и ободрением. Как давно я не видела ее улыбку! Теперь в ней не было темного налета страха, которым Утер Пендрагон отравлял каждое ее дыхание.

– Не бойся, Морган, – успокаивающе сказала она. – Что еще они могут мне сделать?

Я сразу поверила матушке, и она широкими, уверенными шагами подошла к помосту. Сэр Бретель остановился за ее правым плечом.

В косых лучах предвечернего солнца на нее легла тень Мерлина.

– Вы правильно сделали, что пришли, леди Игрейна.

– Королева Игрейна, – поправила матушка. – И мне не дали выбора, иначе меня бы здесь не было.

Рот Мерлина искривился в подобии улыбки, блеснули хищные зубы.

– Было бы прискорбно, поступи вы так, королева Игрейна. Без вас сегодня не обойтись. Точно так же, как без вас было не обойтись во многих важных делах, начавшихся, когда наш достопочтенный король Утер впервые явился к вам в Тинтагель.

Наглое упоминание совершенного над ней насилия застало матушку врасплох, ее словно пронзила зазубренная стрела. Вот что, поняла я, с ней еще могут сделать: выставить напоказ ее стыд и позор.

– Нет-нет-нет! – Я промчалась мимо сэра Бретеля, устремив взгляд на с любопытством ухмыляющегося колдуна.

– Госпожа моя, королева Гора, – елейно произнес тот, – к вам это отношения не имеет.

– Я никуда не уйду, – отрезала я.

– Моя дочь может остаться там, где стоит, – прозвенел в тишине матушкин голос. Она склонила голову и обратилась к верховному королю, который стоял перед троном, будто связанный странными, невидимыми путами. – Если вы хотите забрать мои земли, король Артур, пожалуйста, объявите свое решение быстро и окажите мне любезность сделать это лично.

Голова молодого короля вскинулась, словно ее обладатель очнулся от сна, и их глаза встретились, как парные клинки – живые, сверкающие серебром, одинаковые. Как может матушка не видеть этого сходства?

Артур шагнул вперед, с необычной суровостью глядя на колдуна.

– Кто заставил леди сюда прийти? – требовательно спросил он. – У меня нет желания захватывать земли вдовствующей королевы, как нет и права на это.

– Верно, мой господин, – сказал Мерлин, – но...

Король Артур вскинул руку, заставив его замолчать.

– Почему же тогда королева Игрейна стоит передо мной и утверждает, что она здесь вопреки своей воле?

– Милорд, если мне будет позволено закончить...

– Отвечай на вопрос! – прогремел Артур. – Почему без этой женщины, которой я никогда не видел, по твоим собственным словам, не обойтись на моей коронации?

Он явно не желал участвовать в жестоком представлении, которое затеял Мерлин, а эта вспышка, как ни странно, подтверждала его доброту. Однако колдун остался невозмутим и стоял плечом к плечу со своим королем, будто они равны.

– Потому что, мой господин, это не просто какая-то женщина. – Он произнес эти слова равнодушно, будто все тайны мира лежали на его плечах скучным утомительным грузом. Но в глазах колдуна сиял триумф, и холод объял меня до глубины души. – По воле Господа и великого короля Утера Пендрагона, – продолжал Мерлин, – королева Игрейна – ваша мать. А вы, Артур Пендрагон, истинный сын Британии и ее король.

В этот миг Артур, наш король, вгляделся в свою мать и узрел в ней собственное зеркальное отражение. И матушка тоже разглядела в нем своего сына со всей очевидностью и неизбежностью. Новое знание вонзилось в нее, будто меч, и она без сил рухнула на пол. И во внезапно наступившей тишине по Большому залу разнесся ее долгий, мучительный вой – ничего ужасней я еще никогда не слыхала, это был плач раненой души, истерзанной ложью и потерями, сломленной подлостью и предательством.

Глава 47

Меня препроводили в комнатушку перед королевской приемной, где я сначала сидела, потом стояла, затем стала расхаживать, гадая, что же происходит дальше по коридору.

Сэр Бретель поднял матушку с пола и увел, пошатывающуюся, из Большого зала, следуя за королем, лицо у которого стало как у призрака. Я направилась следом, думая, что могу ей понадобиться, но сенешаль короля Артура – грубоватый молодой рыцарь с саркастической ухмылкой – покачал курчавой каштановой головой и показал на переднюю. Он отказался отвечать на вопросы, но сказал, что пришлет вина, и сдержал слово, поэтому я решила простить его неважные манеры.

Я быстро выпила целый кубок неразбавленной рубиновой жидкости, но привкус у нее был какой-то кровавый, и теперь она тяжело плескалась в желудке. Я думала лишь о матушке – о ее падении, о животном крике, разнесшемся по залу, о том, как ее глаза следовали за сыном, когда тот в потрясении выбежал прочь. Теперь я знала точно: никогда в жизни она не верила, что сможет снова его увидеть.

Объяснения, которыми Мерлин удостоил ошеломленных собравшихся, были краткими, проникнутыми типичным для него почтением к покойному господину и лишенными известных мне ужасных, фантастических подробностей. По его словам, в награду за верную службу король Утер пообещал ему Артура, когда тот был еще в утробе матери, и благородно сдержал свое слово. Из любви к Утеру и его наследнику Мерлин передал мальчика в надежные руки доброму сэру Эктору, который жил в лесу, и тот взрастил ребенка, как собственного сына. И сэр Ульфин, и сэр Эктор выступили вперед, чтобы подтвердить это, они называли даты и ссылались на подписанные королем письма. Сэр Эктор ничего не знал об истинном происхождении воспитанника.

– Верховный король до самой смерти не имел вестей о сыне, – заявил Мерлин. – И хотя этот юноша по-прежнему принадлежит мне по праву, только справедливо, что Британия признала его как своего законного властителя и по Божьему промыслу, и по происхождению.

Он никак не объяснил, почему матушке не дали возможности встретиться с сыном, когда он вырос. Возможно, все восприняли это как проявление жестокой воли ее мужа, не считавшегося ни с чем, кроме собственных эгоистичных желаний.

Но матушка пережила Утера, и Бог даровал ей награду. Она уже готова была лишиться всего, что у нее осталось, но вместо этого обрела сына – воина и короля, невероятно похожего на нее внешне. А еще он был бесспорным наследником короны Британии, пророчество не солгало. Артур – сын Утера Пендрагона и Игрейны, а значит, мой единоутробный брат.

Дверь распахнулась, и появилось скучающее лицо сенешаля.

– Теперь верховный король вас примет.

В кои-то веки от этой фразы моя душа не наполнилась ужасом.

– Хорошо, – сказала я и последовала за сенешалем по коридору, глядя, как поблескивают его золотые шпоры.

Где-то внизу продолжалось празднество: Элис и Тресса, сэр Бретель, Уриен, рыцари и дамы Гора и тысячи других людей ели, пили и слушали музыкантов, пока человек, на коронацию которого они собрались, сидел в башне, как заключенный, осознавая свое истинное происхождение.

Я прокашлялась:

– Что с моей матушкой, сэр...

– Сэр Кей, – представился рыцарь. – Мне известно немногое, миледи, лишь то, что встреча королевы Игрейны с королем завершилась. – Он остановился у двери, бодро постучал и распахнул ее, не дожидаясь ответа. – Ее высочество королева Гора, сир. – Его голос изменился, в нем зазвучала тихая, едва заметная нежность.

– Спасибо, брат. – Король Артур повернулся к нам от окна, возле которого стоял, сцепив за спиной руки. Он коротко кивнул сенешалю, тот в ответ поклонился и вышел.

– Значит, он ваш старший брат, – сказала я, – вы вместе выросли.

Верховный король Британии посмотрел на меня с некоторым удивлением; возможно, мне стоило дать ему заговорить первым, ведь он настолько выше меня по положению. Однако Артур быстро улыбнулся, еще настороженно, но с искренностью, читавшейся на молодом обаятельном лице.

– Леди Морган, я очень рад вас видеть. – Он подошел и поцеловал мне руку. – Если, конечно, вам нравится такое обращение. Может быть, вы предпочитаете «королева Морган» или «леди Гор»?

– Лучше леди Морган, ваше величество. – Раньше мне не приходило в голову, что меня можно называть «леди Гор», и я порадовалась, что не знала этого.

– Прошу, садитесь. Вина?

Я уже почувствовала в нем железный стержень, и все внутри сжалось.

– Нет, спасибо, мой господин. И я бы лучше постояла, если не возражаете.

– Как пожелаете, – сказал он. – И да, это мой брат, сэр Кей. Теперь он мой сенешаль, и весьма достойный. Или, во всяком случае, будет, когда я смогу вплотную заняться правлением.

Король подошел к маленькому столику, взял золотой кувшин и наклонил носик с изображением львиной головы над кубком. Без мантии и короны он выглядел еще моложе, чем в Большом зале, почти на свои годы. Артур так искусно наливал вино длинной струей, что это выдавало его недавнее, не столь блестящее прошлое, где приходилось служить виночерпием и прислуживать старшим. В этой комнате с низким потолком и узкими окнами, тесной от дурно подобранной мебели, Артур был не королем, а простым смертным.

– Впрочем, полагаю, – добавил он, – мне следовало сказать, что он был моим братом. До сегодняшнего дня.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна жалости к этому юноше, слегка абсурдной, учитывая власть, которой он обладает. И все же меня к нему тянуло. Жизнь, которая так внезапно обрушилась на его голову, была сложной настолько, что вполне могла сбить с толку даже самые светлые умы.

– Он по-прежнему ваш брат, – мягко сказала я. – Вы можете считать, что сегодня приобрели семью, а не потеряли.

– Да, – согласился он, – и я выпью за это, леди Морган. Или мне следует сказать «сестра»?

Я улыбнулась, и он тоже улыбнулся в ответ, но сдержаннее, чем в прошлый раз, почти застенчиво, и его выражение лица так сильно напомнило матушкино, что меня будто ударило в грудь. До чего же он похож на нее – даже вблизи, – они оба будто сделаны из одних и тех же благородных металлов: золотые волосы и серебристые глаза, и кожа у обоих тоже розово-золотая и словно лучится здоровьем. Его гордая осанка и манеры – во всем я видела свою леди-мать.

Нашу, поправила я себя мысленно. Нашу леди-мать. Казалось, она произвела сына на свет единолично, противореча жестоким обстоятельствам зачатия, стерев в ребенке любое сходство со скотоподобным отцом. Во внешности этого юноши не было ничего от Утера Пендрагона.

– Ваша сестра, – проговорила я, пробуя, как это прозвучит. Вопреки всему, вышло вполне неплохо. – Пожалуй, да. У вас их еще две: Элейн, королева Гарлота, – до чего же мне хотелось, чтобы она осталась и внесла в этот хаос свое непоколебимое спокойствие, – и Моргауза, с которой, как я понимаю, вы уже знакомы.

Верховный король замер, не допив кубок.

– Да, я встретился с королевой Моргаузой в Ричмонде. На редкость очаровательная женщина и весьма здравомыслящая королева. Жаль, что она замужем за мятежным лотианским королем. – Он обошел винный столик в такой глубокой задумчивости, что его мысли стали почти осязаемы в пахнущем кедром воздухе комнаты. – Но я здесь для того, чтобы свести знакомство именно с вами. В Большом зале я уже видел подтверждение вашей мудрости, а мой советник Мерлин говорит, что вы – весьма ученая женщина.

– Как лестно это слышать, мой господин! – На самом деле, я скорее расстроилась, ведь Артур услышал обо мне от колдуна; я мимолетно призадумалась, откуда, дьявол его раздери, Мерлин что-то про меня узнал. – Я получила обширное образование благодаря знающему и доброму отцовскому священнику, а потом меня отослали в аббатство Святой Бригиды в Саммерленде, где я обучалась Семи искусствам, но в основном – врачеванию.

– Впечатляет. Вам доводилось заниматься целительством?

– Раньше – да, – осторожно ответила я. – Но меня забрали из монастыря, выдали замуж, и с тех пор я веду жизнь королевы.

– Конечно. – В воздухе повисла пауза, и Артур напряженной поступью направился к очагу, явно сдерживая себя. – Теперь, когда мы знакомы, леди Морган, мне хотелось бы поинтересоваться...

Я сразу поняла, в чем причина его напряжения. Матушка провела с ним не так много времени и наверняка не успела рассказать того, что ему хотелось бы услышать; Артура распирали вопросы, и я точно знала, о чем именно он будет расспрашивать.

– Вы знали моего отца, – сказал он.

Оттого, что я ожидала этого, легче мне не стало.

– Лишь когда я была совсем ребенком, и недолго, – смущенно ответила я. – В основном он был на войне или занимался государственными делами. Я мало что могу рассказать о нем. – Вот я и начала лгать, снова скрывая отвратительную правду об Утере Пендрагоне.

– Нашей матери трудно было говорить о нем, – проговорил Артур. – Может быть, потому, что я расспрашивал ее о браке, пытаясь понять, каким отцом он был, а она не знала его с этой стороны, ведь меня... увезли в другое место. – Он опустил руки, и они беспомощно повисли вдоль туловища. – Мне показалось, ей не хочется вспоминать. Без всякого сомнения, она все еще горюет.

Несомненно, горюет, подумала я. Ей столько всего пришлось вынести, а теперь, когда она наконец освободилась, ее ошарашили такими новостями.

Ей пришлось заново пережить все это: и колдовство Мерлина, и богопротивную маскировку Утера, и то, как он день и ночь год за годом распоряжался ее телом. Жертвенным молчанием матушка спасала своего сына от ужасной правды, и не мне теперь говорить ему то, что она предпочла скрыть.

И тут я наконец сообразила, что так поразило меня в матушке, едва я заметила ее в Большом зале. Не цвет одежд, не свадебное ожерелье, а ее тело – открытые до локтей руки, голая шея, кожа, тепло которой я ощутила у своего лица, когда она прижала меня к себе. Разница была в том, что теперь я могла все это видеть.

Во времена Утера на виду было лишь ее лицо да кисти рук; она даже драгоценности наперекор моде носила поверх тесных воротников и узких рукавов, независимо от погоды, сообщая то, чего не могла сказать вслух. Матушка прикрывала свое тело и то, что с ним сделали.

Она не только была вынуждена подчиниться воле Утера Пендрагона, но и всю жизнь терпела его жестокие наказания за то, что осмелилась сопротивляться, – а потому ей приходилось прятать синяки под плотно прилегающими шелками и, живя с оскверненным телом и разумом, защищать от такой же участи тех, кого она любила. Я ссорилась с ней, отказывалась разговаривать или верить в ее любовь, но она ни разу не сломалась и не выкрикнула правду: что она, как может, спасает меня, спасает сестер, спасает нас всех, не щадя себя.

Ей пришлось пережить все это и, в конце концов, оказаться лицом к лицу с сыном, которого она потеряла и который хотел лишь знать о величии своего отца.

– Леди Морган, что с вами? – Голос верховного короля будто донесся из дальних далей. – Вы стали белой, как лебедь. Пожалуйста, сядьте. – Я позволила ему отвести меня к креслу, сам он сел напротив. – Простите меня. Я попросил слишком о многом.

– Нет, – ухитрилась ответить я. – Просто поездка была трудной, а день – длинным, и потом еще... все это.

Он вздохнул.

– Конечно. Похоже, я не так, как другие, реагирую на потрясения. Не прихожу в смятение, а продолжаю действовать, несмотря ни на что. Вы оправились?

Не знаю, насколько мне удалось прийти в себя, но ужас отступал, откатывался, как всегда, постепенно, оставляя шрамы глубоко в душе. Я сумела улыбнуться:

– Уже почти. Просто все это очень сложно осознать.

Король Артур смотрел в пол, ссутулив плечи. Кому, как ни ему, знать это ощущение: ведь всего несколько месяцев назад он и понятия не имел о своем высоком предназначении, а сейчас не прошло и двух часов с тех пор, как его ошарашили новым известием – семья, которую он любит, чужая ему по крови, а родственниками оказались совершенно незнакомые люди. Я всмотрелась в его огорченное, побледневшее лицо: сейчас он совершенно не выглядел королем. Видела ли я в нем брата? Да, может быть.

Но я не могла ни доверить ему свои худшие воспоминания, ни солгать о его настоящем отце.

– Простите, – сказала я, и он печально кивнул:

– Я понимаю.

Я встала быстро, чтобы не передумать.

– С вашего позволения, мой господин, мне надо идти. Нам еще долго ехать до места, где нас ждет ночлег.

– Ночлег? – воскликнул Артур, вскакивая. – Моей сестре не нужен никакой другой ночлег, кроме как под моей крышей. Я немедленно распоряжусь, чтобы вам приготовили комнаты, где вы сможете с удобствами отдохнуть.

Он отмахнулся от моих благодарностей, и тут в дверь постучали. Вошедший паж поклонился так низко, что его нос почти коснулся ковра.

– Прошу прощения, ваше величество, но Мерлин Мудрейший просил сообщить, что ваше присутствие необходимо на пиршестве: с вами хотят поговорить несколько знатных лордов. А король Гора Уриен спрашивает о своей леди-жене.

Горький смешок вырвался у меня от нелепого поведения Уриена, недовольного тем, что я провела какое-то время за разговором с собственным братом и при этом его новым королем. Все-таки мой муж – воплощение неуемного эгоизма, он всегда был таким.

Артур счел требование еще менее забавным.

– Нет, скажи, что прямо сейчас я не приду. Я присоединюсь к ним, когда буду готов, и ни на минуту раньше. – Он поднял взор к потолку, будто взывая к высшим силам. – Посмеет ли Мерлин после представления, устроенного им сегодня, пытаться мне что-то навязывать? Неужели все эти люди, которые требуют моего внимания, не понимают, что они служат мне, а не наоборот?

Вот он и снова стал верховным королем – вспышка его царственного гнева была быстрой и менее неистовой, чем мои, почти изящной по форме, но очень знакомой. Я снова увидела в нем отражение нашей матушки с ее пламенным сердцем, такой, какой она была прежде. Ярость Артура проявила нашу общую кровь – его, мою, матушкину.

Глава 48

Я оставила мужа на пиру, пьянствовать со своими людьми. Это была своего рода проверка, чтобы узнать, озаботится ли он тем, как сказалась на мне недавняя новость. В результате я успела распрощаться на ночь с Элис, переодеться в ночное и выпить полкувшина мятного отвара, прежде чем он без предупреждения ввалился ко мне в покои, видимо, считая, что имеет на то полное право.

Я расчесывала волосы, и ритм движения моих рук не изменился при появлении Уриена, хотя я внимательно наблюдала за ним в зеркале. Пьян он не был, а его пружинистые движения напоминали повадки кота.

Прохладное покалывающее облегчение разлилось под ребрами, тошнота отступила, когда я проглотила лист мяты, который жевала до этого.

«Я проверила по календарю, – вспомнила я слова Элис, – Ты действительно в тягости уже почти три месяца». Подозрения, которые появились благодаря Элейн, подтвердились Элис и луной. Усталость, обостренные чувства и отвращение к еде объяснялись беременностью. Оставалось понять, что в связи с этим готовит мне будущее.

Задержавшись у меня за спиной, Уриен взял в руки блестящую массу моих волос, приподнял и погладил так, словно никогда не замечал их прежде. Я отложила гребень и скрестила руки на груди, стараясь сдержать непроизвольную дрожь в ожидании прикосновения его теплых пальцев к коже. Наши взгляды в зеркале встретились.

– Ну и денек выдался, – пробормотал Уриен. – Я за столом только и делал, что задавал вопросы.

– Вообрази, каково было мне, – ответила я, решив пока не говорить ему остального.

– Надо думать! Но история поразительная. – Он легонько провел пальцем по моим плечам. – И ты была дочерью короля, а теперь стала королевской сестрой.

Я вскочила с табуретки, шарахнувшись от него.

– Вот, значит, что произвело на тебя такое впечатление? Что когда-то я жила с одним королем, который не был моим отцом, а сейчас оказалась кровной родней другому?

Уриен невозмутимо придвинулся ближе.

– Я женился на тебе. Ты всегда производила на меня впечатление.

– Едва ли. Твои мысли лишь о том, какую выгоду можно извлечь из ситуации.

Он пришел, потому что я знала то, что неведомо ему, и обладала властью, которой у него не было. Ему хотелось вырвать ее у меня – он не мог этого сделать, но все-таки решил попытаться. И мысль об этом воспламенила его, будто факел, точно так же, как меня.

– Верно, для Гора это хорошо, – признал он. – Это шанс вернуть нашему королевству процветание после стольких лет упадка. Но могу тебя заверить, что сейчас я думаю совершенно о другом. И очень всерьез думаю. – Он провел подушечкой большого пальца по моим губам, и я едва подавила желание впиться в нее зубами.

– Однако ты знаешь, что теперь король ко мне благосклонен и у меня есть шанс повлиять на него, – сказала я. – А у тебя нет.

– Проклятье, женщина! – Он схватил меня за бедра и притянул к себе, распаленный похотью, раздражением и завистью к простой истине, с которой ему пришлось столкнуться. – Мне нет до всего этого дела. На рассвете я поклянусь королю-юноше в личной верности, а еще до полуденного колокола заставлю его прислушаться к моим словам. Все, что ты сделала, дорогая моя женушка, это обеспечила нам куда более удобную постель, чем та, которая грозила нам до этого. А хочу я улечься в нее с тобой и быть любящим мужем, который выбрал тебя среди множества прочих.

Отчасти я поверила в это, в его преданность и вожделение, вспомнив ранние дни нашего брака, когда я еще способна была испытывать чувства, и осознание того, что мое тело для него желанно, внушало мне уверенность и не давало предаться отчаянию. Я взяла мужа за подбородок и подарила долгий поцелуй, целое мгновение наслаждаясь его капитуляцией, а потом отстранилась.

– Нет, – сказала я.

Он вытаращился на меня, будто никогда прежде не слышал этого слова; по правде говоря, почти так оно и было.

– Что значит «нет»?

– А нужна причина? – я отодвинулась от мужа, наслаждаясь его недоумением и нарастающим недовольством от происходящего.

– Я не понимаю... – он замолчал, обернулся посмотреть на чашу, стоящую рядом с гребнем для волос, поднял ее, сделал глоток, взглянул на полупустой кувшин и почти нетронутое блюдо с едой. Когда он снова посмотрел на меня, то весь сиял. – Это мятный напиток. Твое нездоровье в дороге... отвращение ко всему... это не просто так! Ты ждешь ребенка!

Задай он вопрос, я, возможно, стала бы отрицать очевидное, но уверенность Уриена не оставила места для бесполезной лжи, поэтому я могла лишь стоять, молча, как статуя. Когда он обнял меня, ощущение власти, которое я испытывала еще мгновение назад, исчезло, как нечто мимолетное и жульническое, потому что так оно на самом деле и было.

– Великий Боже, это свершилось! – воскликнул он. – Разве я не говорил тебе, что для появления наследника нужно время? Шесть лет – ровно столько понадобилось моей матери, чтобы зачать меня. Это предначертано судьбой, это замечательно!

От его заявления все внутри меня сжалось – я неожиданно окончательно поняла собственное положение. Беременность означала еще более тесную связь с Уриеном, связь столь нерушимую, что по сравнению с ней даже брак казался безделицей.

Но все же вопреки всему я хотела лишь одного – произвести на свет этого ребенка, который был одновременно и сковывающей цепью, и великим даром. Включившийся древний инстинкт требовал сберечь дитя у себя внутри, жертвовать ради него всем, защищать его и любить. Я выношу этого ребенка, дам ему силы, буду холить и лелеять, а потом передам в объятия блистательного будущего.

Глава 49

Когда через три дня матушка призвала меня к себе, мне уже не терпелось ее увидеть. Все это время она провела в постели, допуская к себе лишь двух самых приближенных служанок, и несколько раз встретилась наедине с сыном.

Сэр Бретель впустил меня в маленькую гостиную и оставил нас наедине. Матушка сидела в эркере у окна, глядя на обнесенный живой изгородью внутренний двор, и я мимолетно задумалась, не скучает ли она по своему розарию в Тинтагеле, где ей доводилось заниматься шитьем с Констанс и Гвеннол, пока Моргауза ждала рядом, а мы с Элейн играли в прятки. Мне пришло в голову, что я даже не знаю, принадлежит ли ей до сих пор Тинтагель.

– Утер взял свои слова назад, – сказала она, прежде чем я успела произнести хоть слово. – Мы поженились ради ребенка, а потом он почти накануне родов заявил, что он ни при чем, что отец, скорее всего, мой покойный муж или какой-нибудь другой мужчина. Он говорил, что эта беременность – свидетельство слабости его королевы, государственная измена. – Матушка прижала ладонь к губам, словно для того, чтобы справиться с непрошеными чувствами. – Я знала, что это ложь, но Утер отказывался слушать и твердил, что мой незаконнорожденный отпрыск должен умереть. Я плакала и умоляла, твердила, что согласна на все, лишь бы ребенок жил. Теперь я понимаю, что именно этого он и добивался, чтобы всегда можно было заявить, будто я согласилась отослать сына и все произошло с моего ведома.

Поэтому, когда рыжеволосая девица приняла у меня роды, я заключила сделку. Поклялась, что отдам сына на воспитание, если она устроит так, чтобы у меня никогда больше не было детей от Утера Пендрагона. Я не знала, что девица из числа людей Мерлина, но понимала, что она здесь непроста и обладает необычными навыками. Девица сделала какие-то пассы руками, мой план сработал, и я почувствовала, что хотя бы сделала все, что было возможно в моем положении. Мне и в голову прийти не могло, что все эти годы Мерлин замышлял возвращение Артура, что над всеми нами навис великий меч Пендрагонов. Теперь нам остается лишь подождать и посмотреть, чья кровь возьмет в Артуре верх.

Она испустила тяжелый, вечный вздох.

– Такова правда. Я раскрыла ее только тебе, Морган, и никогда не заговорю об этом снова.

Все оказалось еще ужаснее, чем я могла даже вообразить, и хотя у меня возникла сотня вопросов, было ясно, что задать их я не решусь. Я бросилась к ней с распростертыми объятиями.

– Матушка, мне так жаль! В тот день я слышала плач младенца, видела, как уплывает лодка. Но мне сказали, что я все напридумывала, и я...

– Тише, доченька, – мягко сказала она. – Ты была еще дитя, как ты могла что-то знать? Ты все равно ничего не изменила бы.

Я подняла голову от ее плеча.

– Но твой сын жив, теперь ты сможешь узнать его ближе, и никто не в силах помешать этому. Матушка, я верю, что Артур – хороший. Он пошел в тебя, а не в Утера.

Она еще некоторое время обнимала меня, но я чувствовала, что это еще не все и меня ждет продолжение.

– Морган, я... я покидаю Британию. Король, твой брат... он просил меня остаться, но я отказалась. Как бы я ни верила, что он не такой, как Утер, что он лучше, наблюдать за становлением нового королевства у меня сил нет. – Она отстранилась, глядя за белые башни в темнеющую синеву осенних небес. – У Артура уже есть мать. Жена сэра Эктора – хорошая женщина, единственная матушка, которая когда-либо у него была.

– Но ты его выносила, ты родила его.

– А потом его забрали у меня, и я ничего о нем не знала. Да, я вижу себя, когда смотрю в его лицо, так же как вижу в нем и тебя тоже – в линии щек, в полуулыбке, которая появляется у вас обоих, когда вам в голову приходит нечто умное. И нрав у нас одинаковый, огненный. Поэтому меня тянет к Артуру. Но я не чувствую к нему того, что должна бы. Были времена, когда я приучила себя вообще ничего не чувствовать.

Внезапно я ощутила себя нагой, хотела протестовать, но не смогла, потому что прекрасно понимала, о чем она. Разве я не делала то же самое в Горе, когда ради выживания прятала свою истинную суть, будто окаменев снаружи?

– Что сказал Артур? – спросила я.

– Расстроился, но ему предстоит много дел, и времени скучать по мне у него не будет. В глубине души он и сам это знает. Я отдала ему свои оставшиеся земли, потому что они мне больше не нужны. Он предложил мне Тинтагель, но я не могу вернуться. Думала, не попросить ли разрешения взять с собой останки твоего отца, но тот хотел лишь одного – лежать на оконечности мыса, поэтому придется там его и оставить.

Я кивнула, давясь рыданиями. Теперь все в прошлом: Тинтагель, место моего рождения, замок, мыс, бухта, пещера, церковь, где я получала знания, к которым всей душой стремилась, и узнала, что порой игра в шахматы может оказаться не просто игрой, а чем-то гораздо бо́льшим. Там я нашла любовь и потеряла ее, а потом все это повторилось снова. Любимое место моего отца в Божьем мире, где он теперь вечно будет лежать среди чужих людей.

Мы с матушкой могли бы снова отправиться туда вдвоем, только она и я, сбежать ото всех, вновь сделать нашу крепость неприступной. И все же я не могла ее винить, зная, что она выстрадала в этих стенах, чего ей стоило, чтобы все эти годы замок оставался для нас священным местом.

Я вгляделась в ее озаренное солнцем лицо, в аккуратно уложенные пряди золотых волос. В утреннем свете мне видны были морщинки возле глаз и в уголках рта, словно она только недавно вновь научилась улыбаться.

– Куда ты отправишься? – спросила я.

– В Ирландию, доживать свои дни среди родственников твоего отца. Сэр Бретель пригласил меня поселиться с ним на его землях, и я согласилась. Он поклялся Артуру, что будет приезжать ко двору, но я сомневаюсь, что еще когда-либо увижу Британию.

– Как он добр, – сказала я, – не зря отец всегда говорил, что сэр Бретель – лучший из людей.

Матушка улыбнулась нежно, на свой лад.

– Так оно и есть. Он принес мне клятву в день смерти твоего отца и с тех пор всегда был со мной. Если бы сэр Бретель не напоминал мне, что в мире еще осталось добро... если бы не его безграничная преданность... не знаю, как бы я... – Она вытерла со щеки слезу и надолго замолчала. – Я никогда не смогу узнать, правильно ли поступила, Морган, – вдруг продолжила она. – Я боялась за наши жизни – вдова с тремя дочками, и нет больше мужа, чтобы отгонять волков, а рыцари герцога волновались в основном за собственные головы. Утер Пендрагон был полон решимости обладать мною, он уничтожил бы все, что я люблю. А если король немилосерден, каково тогда приходится нам, вынужденным жить в созданном королями мире? Однако я никогда не забуду, что выбор у меня был.

– Но что еще ты могла поделать? – задала я вечный, бесполезный вопрос. – Что могла поделать любая из нас?

Ее серые глаза посмотрели на меня с напряженной материнской пытливостью.

– Ты сказала тогда правду, Морган? Ты кого-то полюбила и отдала себя ему?

Это оказалось куда труднее, чем я воображала: вернуться мыслями в тот день, к отчаянному спору с Утером, к своему признанию и отказу от него; и к неделям, которые этому предшествовали, к лицу спящего Акколона в те немногие счастливые дни, когда я просыпалась пораньше, чтобы посмотреть, как на его кожу падают первые лучи корнуолльского рассвета.

– Да, – подтвердила я, – это правда.

Даже матушке я ни за что на свете не назвала бы имени возлюбленного. Эту тайну я собиралась хранить вечно. Но, к моему изумлению, она сказала:

– Это тот рыцарь, который уехал. Бывший оруженосец сэра Бретеля, из Галлии. – Она печально улыбнулась. – Твой оруженосец. Даже тогда.

– Даже тогда. – Я считала вдохи и выдохи, ожидая слез, но обнаружила, что их не осталось. – Но как ты...

– Сэр Бретель, – сказала она. – Он хорошо знал этого юношу, в некотором смысле тот был ему вместо сына. Он горевал, когда юноша уехал, и через некоторое время я спросила его, почему это произошло, а он ответил, что не смог удержать парня, потому что тот, похоже, был в отчаянии, до которого его довела любовь. – Матушка вздохнула. – Я предполагала, что это может быть как-то связано с тобой, хоть я порой и молила Бога, чтобы все оказалось не так.

– Однако так оно и было, – без интонаций проговорила я. – Было. Но он оставил меня, а мне пришлось выйти замуж. Я явно любила его куда сильнее, чем он меня.

Матушка пристально посмотрела на меня.

– Это прошло?

Я взглянула в ее глаза холодно, словно она не имела никакого права спрашивать. Галльская монета, неведомо откуда взявшись, прижималась к коже, согретая теплом моего тела.

– Нет, – ответила я, – не прошло до сих пор.

Она нагнулась, схватила мои руки и заговорила быстро, тихим голосом:

– Послушай, Морган. Есть одно место, часть моего приданого, и я до сих пор держу его в секрете. Это поместье в Уэльсе, в долине реки Уай, мирное и уединенное, среди лесов и полей, достаточно доходное для безбедной жизни. Я хочу передать его тебе.

Я с трудом поняла, о чем речь, так быстро матушка переключилась от печального прошлого к воображаемому будущему. Я подумала о растущем внутри младенце, уже желанном и любимом, но в то же время привязывающем меня к Гору, к тамошнему шаткому и тайному существованию и к отцу будущего ребенка, еще одному королю.

– Расскажи, – попросила я.

– Поместье называется Верная Стража, и считается, что оно принадлежит рыцарю, известному как граф Перевала. Для меня он сэр Кромфах из Роса – он вырос при дворе моего отца и поэтому наш верный, хороший друг. – Матушка перевернула мою руку ладонью вниз, и стало видно отцовское кольцо с тремя сапфирами, которое я никогда не снимала. – Покажи это кольцо управляющему Верной Стражей, и он передаст тебе ключи и учетные книги. – Она потянулась к кошелю на поясе и извлекла маленький, туго свернутый пергамент. – Тут карта и пояснения, выучи все наизусть. Если тебе понадобится убежище, отправляйся туда.

Старые сомнения опять всколыхнулись у меня в груди.

– Но если это такое тайное и безопасное место, почему ты не поехала туда после смерти отца?

– Спасения от Утера Пендрагона не было, – пояснила она. – Он так хотел добиться своего, что даже отказался от собственного сына. Он все равно в конце концов нашел бы меня. Самое большое, на что я была способна, это утаить от него поместье, чтобы кто-то другой мог им воспользоваться. Оно осталось скрытым, и теперь будет твоим.

– Матушка, я... – Хотелось сказать, что мне не нужно это мифическое поместье, что я счастлива, как Элейн, или освоилась в своей жизненной роли, как Моргауза. Но я старалась никогда не лгать тем, кого люблю, поэтому засунула свиток за корсаж, расцеловала матушкины руки и позволила ей прижать свою голову к груди. Так мы с ней, мать и дочь, замерли на какое-то время, которое все ускользало и ускользало. – Спасибо тебе.

Слишком скоро раздался стук в дверь, и матушка пригласила сэра Бретеля войти.

– Госпожа моя, все готово к отъезду, – сказал он. – Нам пора выдвигаться, если мы хотим до темноты прибыть к первому месту ночлега.

Не в силах сдержаться, я бросилась к нему и обвила смягчившегося рыцаря руками. Он смущенно обнял меня в ответ, осторожно, но крепко. Сэр Бретель всегда делал все для нас, оказываясь рядом в самые темные часы, – верный рыцарь королевы.

– Леди Морган, – наконец проговорил он тихо, и я заставила себя разжать руки. Он улыбнулся в своей благородной, меланхоличной манере, и мне стало интересно, слышал ли он что-нибудь об Акколоне, его названом сыне, которого мы оба потеряли. Но пока этот вопрос вертелся у меня на языке, я решила, что ответ на него лучше не знать. Знания, драгоценные сами по себе, сейчас могут лишь причинить боль.

– Я буду скучать без вас, сэр Бретель. Вы – лучший рыцарь из всех, кого я знала.

Он грациозно поклонился.

– Это большая честь для меня, миледи. Знайте, я всегда буду делать для вашей леди-матери все, что смогу.

Подняв глаза, сэр Бретель бросил на матушку взгляд, полный настоящей преданности. Она по-доброму улыбнулась, обнадеживающе кивнула своему рыцарю, и тот снова нас оставил. Прежде чем я успела понять, что все это значит, матушка уже была рядом и заключила меня в прощальные, благоухающие розами объятия.

– Я всегда буду любить тебя, Морган. – Потянувшись ко мне, она смахнула у меня из-под глаза одинокую слезу. – Пожалуйста, не плачь по мне. Я уезжаю туда, где мне будет куда лучше, – к собственной жизни и собственному счастью. А ты должна искать свою жизнь, искать изо всех сил, как только можешь.

Сердце мое упало, но я постаралась не заметить этого.

– Я тоже люблю тебя, матушка. Надеюсь, свобода – это все, что тебе нужно.

Она расцеловала меня в обе щеки, а потом посмотрела серьезным взглядом, и ее улыбка внезапно увяла.

– Я сожалею обо всем, что он навлек на тебя, – наконец-то сказала она.

– Я тоже сожалею о том, что он с тобой сделал, – ответила я.

По крайней мере, матушка знала, что я люблю ее, верю ей, что в наших бедах нет ни ее, ни моей вины, виноват в них лишь он, Утер Пендрагон, и сейчас мы в последний раз бросаем ему вызов.

Он мертв, а мы должны жить дальше.

Глава 50

Поскольку возвращения в Гор было не избежать, через несколько дней после расставания с матушкой я попросила о личной встрече с братом, верховным королем. Он немедленно известил о согласии и пригласил меня в тот самый садик, на который выходили матушкины окна.

– Леди Морган, добрая моя сестра, – сказал он, когда мы начали медленную прогулку вдоль ароматной, ровно подстриженной изгороди из лаванды, – прошу простить меня за столь неофициальную обстановку. В последнее время у меня так мало возможности бывать на воздухе, что мне даже в Большом зале душно. И все кажется таким... беспорядочным.

Голос у Артура был каким-то чужим, приглушенным и хрипловатым. Он шел повесив голову, на лице виднелись следы недосыпа и забот – словно растерянный, заблудившийся мальчишка, а не помазанник Божий, который держит в своих ладонях весь мир. Я сразу поняла, что мне следует сказать.

– Ваш отец... я хочу сказать, Утер Пендрагон, – начала я, хотя это имя застряло в горле, как репей, – был великим... правителем и вождем. Люди шли за ним, подчинялись ему, искали его наставлений. Он провел сотни сражений и, насколько я слышала, не был побежден ни в одном.

Король Артур поднял голову, его чело прояснилось, и на сердце у меня стало теплей, хоть я и ненавидела каждое произносимое мною слово похвалы в адрес этого чудовища, которому я всегда желала лишь смерти, а теперь надеялась, что оно оказалось в самом мрачном уголке адского пекла.

– Я похож на него? – спросил Артур. – Хоть что-то общее есть?

Я долгое мгновение вглядывалась в его лицо, ища хоть след жестокости Утера или намек на грубые черты бывшего верховного короля и страшась, что будет, если я увижу их теперь, когда уже открыла свое сердце новому брату.

– Нет, – наконец сказала я, – но вы очень-очень похожи на матушку, и это бесценный дар, потому что она добра, благородна и всегда будет лучшей из людей. И вам следует быть таким же.

– Я намерен стремиться к этому всю жизнь. – Новая тень набежала на его лицо. Мы достигли середины живой изгороди, и Артур остановился, тяжело вздохнув.

– В чем дело, мой господин? – спросила я.

– В последние несколько дней я понял, что испытываю меньше удовольствия, чем должен бы, когда слышу о своем настоящем отце. Я по праву верховный король Британии, но... – он прервался и поморщился.

– Но раньше вы чувствовали, что заслуживаете этого, – рискнула я. – Что люди идут за вами, потому что вы – прирожденный предводитель, доблестный воин и осенены Божьим благословением. А теперь начали гадать, не остаются ли они при вас лишь из-за имени отца.

– Разве нет?

– Нет, если вы продолжите делать то же, из-за чего они изначально к вам присоединились.

Он пристально смотрел на меня с надеждой, очень желая поверить.

– И все же он – мой отец. Этого мне не изменить.

Значит, все будет по-прежнему: другая жизнь, другая душа, другая сила, возможно, обращенная к добру, уже оказалась в тени той скверны, носителем которой был Утер Пендрагон. Я не могла этого вынести.

– Но вы можете изменить кое-что другое, – твердо заявила я, – и вы это сделаете. Вы должны выбрать собственный путь, совсем не похожий на его. Вы – не он, брат мой, и в этом ваша сила. Будьте собой, королем, какого никто не видел прежде, и Британия полюбит вас. И будет вас помнить.

Артур словно вырос в десять раз прямо у меня на глазах, распрямляясь, разворачивая плечи, приосаниваясь.

– Морган, – неожиданно проговорил он, – у нас с тобой так мало времени! Наша мать уехала, и я веду войну с одной из наших сестер. Все, чего я достиг, ускользает из рук.

– Я по-прежнему здесь, – сказала я. – Я твоя сестра, и я с тобой заодно.

От этих слов он будто засветился изнутри, подобная солнцу юношеская улыбка появилась на лице. В его ответе звучало воодушевление.

– Я строю новый город, Камелот. Великий и красивый, с прекрасным дворцом, где будет мой основной двор. Когда я там устроюсь, ты должна приехать и погостить у меня. Расскажешь мне о своем прошлом, своей жизни, поделишься своей мудростью.

– Мудростью?

– Да, моя умная сестричка, и не надо так скромничать. Начнем с того, что твое образование гораздо совершеннее моего. Я, правда, учился по книгам и у Мерлина, но это было в лучшем случае бессистемно.

Колдун. Я совсем забыла о его роли в жизни Артура, о том, как переплелись их судьбы. От этой мысли по рукам побежали мурашки.

– Я не знаю и сотой доли того, что известно Мерлину. А Мерлин твой наставник.

Король Артур покачал головой.

– Мерлин по своей природе скрытный и непостоянный. Его волнуют лишь собственные пророчества, он может неделями исчезать для раздумий над ними. Его не интересуют практические аспекты правления. А ты другая, ты разбираешься в таких вещах.

Мне не слишком-то хотелось, чтобы меня превозносили именно за это.

– Верно, я разбираюсь в хитросплетениях придворной жизни. Но чтобы женщина стала советницей верховного короля? Твои бароны не допустят этого.

– Мои бароны будут делать то, что я им велю, – заявил он. – Время их влияния закончилось. Я намерен создать более справедливый, более достойный мир, где ценность человека определяется делами и честью, а не землями, богатством и происхождением. Все они цепляются за свою власть и слепо ублажают меня с утра до вечера. Но ты – ты сказала мне правду о происходящем в Горе, о том, что твой совет проигнорировали. Ты не скрыла этого, хотя поступить так было бы самой естественной вещью. Если я хочу создать в этом королевстве нечто новое, установить мир, поддерживать честь и добродетель, которые хотел бы видеть вокруг себя, мне понадобятся самые лучшие умы и искренние сердца.

Он посмотрел на меня прямым взглядом похожих на ртуть глаз, одновременно юных и древних, которые притягивали почти колдовским образом.

– Ты должна приехать, Морган. Тогда у нас будет время узнать друг друга получше, как подобает брату с сестрой. Скажи, что ты согласна.

Радость нахлынула на меня, теплая и неожиданная, а под ней таилось нечто еще, чище и лучше: яркий свет возможностей.

– Да, брат, я согласна. Когда Камелот будет построен, я приеду.

Через три месяца после коронации Артура, пока муж сражался в боях за моего вновь обретенного брата, я вернулась в Гор и продолжила свои тайные труды. Беременность моя перешла от изнурительной стадии к бодрым деятельным месяцам, которые описывала Элейн. Настроение и самочувствие были превосходными, казалось, я все могу, живот тем временем округлялся, выпирая вперед, а в мире потихоньку наступала весна. Как-то утром я проснулась от первого трепыхания, заставившего сердце подпрыгнуть: ребенок шевельнулся во мне, как рыбка у поверхности озера.

Дела у отсутствовавшего мужа шли примерно так, как он и предсказывал; из тех немногих новостей, которые поступали к нам в Чэриот, я узнавала, что он участвует в сражениях, но цел и невредим. За две недели до даты его предполагаемого возвращения мы с Элис работали над нашей рукописью, когда услышали стук множества копыт. Я бросилась к окну и увидела въезжающий во двор небольшой отряд мужниных рыцарей.

– Знамена Уриена, – сказала я. – Рано он. Означает ли это, что он ранен или... – Стану ли я его спасать, подумалось мне, если никто больше не сможет этого сделать?

Элис положила перо и тоже подошла к окну как раз в тот момент, когда сам Уриен проезжал под подъемными воротами. Чуть испачканный дорожной грязью, он, тем не менее, был в богатой одежде и сидел прямо, будто красуясь перед зрителями в начале рыцарского турнира.

– Он выглядит бодрее и здоровее, чем когда уезжал, – заметила Элис.

Присмотревшись, я была вынуждена согласиться: крупный, подтянутый, в том весе, что хорош для ношения доспехов, муж спешился и нетерпеливо махнул своим спутникам. На нем не было следов ран, и движения его ничто не стесняло. Говорят, мужчины возвращаются с войны состарившимися – ночевки в сырых, холодных шатрах, непогода, грязь, кровь и болезни подкашивают даже самых стойких. Но, похоже, не Уриена. Для человека, пережившего несколько недель жесточайших сражений, он выглядел прекрасно, и это казалось чудом.

– Собери тут все, – сказала я Элис. – Я задержу его внизу, пока ты не отнесешь книги к себе в спальню.

Но мы едва успели припрятать рукопись в кипе раскроенного рубашечного полотна, когда муж вдруг влетел в комнату. Его кожа покраснела от ветра и солнца. Элис почти просочилась мимо него с замаскированной рукописью, когда он схватил ее за локоть. Сердце у меня замерло, но подруга лишь холодно посмотрела на Уриена, будто тот лишился рассудка вместе с манерами.

– Оставь нас с королевой одних, – сказал он.

– Я уже ухожу, мой господин. – Она высвободила руку, недоумевающе покосилась на меня и удалилась.

Поведение Уриена не казалось особенно необычным, охота и физические нагрузки часто горячили в нем кровь, но мы никогда не были так близки к провалу. Я со вздохом обхватила рукой округлившийся живот, надеясь, что гордость и отцовская радость успокоят мужа. Но он ничего не заметил.

– Меня срочно призвали ко двору короля Артура.

– В Кардуэль?

– Нет, в новый город Камелот. Я должен выехать без задержки. – Он протопал к окну и окинул взглядом двор. – Почему нет сенешаля?

– Леди Флора сейчас у себя в поместье, и он уехал на несколько дней ее навестить.

– Это ты его отослала? – Уриен вскинулся, ударился головой о низкую балку и разразился потоком проклятий.

Я ощетинилась, задетая его враждебным тоном.

– Да. Камергер и помощник констебля прекрасно со всем справляются. Почему в Камелот? Я думала, Артур бьется с королями севера?

– Он вернулся на юг. Восстание подавлено, а Лотиан пал.

– Король Лот мертв? – воскликнула я. – А моя сестра об этом знает?

– Скоро узнает. Ходят слухи, что она в Эдинбурге с тремя младшими сыновьями, один еще сосунок. А двое старших были оруженосцами в битве и теперь в плену у верховного короля. Сам он в отчаянии, устраивает пышные похороны и хочет, чтобы на них были все его союзники, так что я должен ехать.

– Тогда я с тобой, – сказала я. – Артур хотел, чтобы я увидела Камелот.

Тут глаза Уриена наконец скользнули к моему животу, в них отразилось удивление по поводу его величины, а вот особой радости не появилось.

– Я сказал, что ты не можешь приехать из-за твоего положения, и он согласился, что тебе будет тяжело.

– Все со мной отлично, – парировала я. – Элис сказала, что мы с ребенком в полном здравии и никакой опасности для него нет.

– Меня не волнует, что там утверждает твоя взращенная в монастыре девица. Она ничего не понимает в беременностях.

– Тогда из осторожности я поеду в носилках. Но самочувствие у меня отменное.

Странное выражение мелькнуло на его обветренном лице – возможно, внезапной боли, смешанной с чем-то напоминающим сожаление.

– Ты и правда выглядишь хорошо. Даже прекрасно, на самом деле. Беременность тебе к лицу. – Прежде чем я успела ответить, он продолжил: – Но носилки – это слишком медленно. Я уже сильно отстал от поезда верховного короля, а опоздать на похороны нельзя. – Он положил ладонь мне на поясницу и подтолкнул меня к двери. – Иди, подожди меня у себя в покоях. Я отдам распоряжения, и мы обсудим дальнейшие планы.

Он проводил меня в Большой зал Чэриота, а оттуда – к подножию главной лестницы. В сводчатом вестибюле суетились, снуя туда-сюда, слуги и оруженосцы – без руководства сэра Арона здесь царила сумятица. Тут же слонялись рыцари, требуя лошадей и оружия. Возле дверей раздался шум, и Уриен повернулся в ту сторону.

– Иди наверх, – сказал он, – я скоро приду к тебе.

Я стала подниматься и перед поворотом лестницы встретила спускавшуюся Элис, которая меня искала.

– Это правда, что мы отправляемся ко двору короля Артура? – поспешно спросила она. – Потому что никто не велел мне собирать твои вещи.

– Уриен едет один, без меня. Убит король Лот, похороны в Камелоте.

– И ты не поедешь хотя бы ради сестры?

– Вечно забываю, что ты не знакома с Моргаузой, – сухо ответила я. – Не могу вообразить, чтобы ей хоть что-то от меня понадобилось.

– Даже если так, – возразила Элис, – брат будет тебе рад.

– Ему было сказано, что в моем положении мне нельзя рисковать. Я хотела поехать в носилках, но это слишком медленно, потому что Уриен не может пропустить... – Я замолчала на полуслове, пораженная мыслью, которая, как больной зуб, не давала мне покоя с тех самых пор, как я узнала эту новость.

– Что такое? – спросила Элис.

– Уриен сказал, что Моргауза скоро узнает новость, но пока ей ничего не известно. А королевская процессия из Эдинбурга не доберется до Камелота раньше, чем из Гора. Без Моргаузы церемония не может состояться. Наверное, вышла какая-то путаница. – И я поспешила вниз, надеясь перехватить мужа.

– Уриен! – раскатился по залу низкий окрик, заглушивший разговоры и заставивший меня остановиться. Я увидела, как муж замер, чуть отклонив плечи, будто собираясь броситься в противоположном направлении. Лишь мне одной дозволено было называть его просто по имени, которое так неуместно прозвучало сейчас среди этих каменных колонн.

Неожиданно я заметила сэра Арона, который проталкивался сквозь толпу, и следом за ним волочился мокрый плащ для верховой езды. Его горящие глаза сверлили короля Гора.

– Значит, у тебя хватило дьявольской наглости сюда вернуться?

– Что за ерунда тут творится? – прошептала за моей спиной Элис.

– Не знаю. Никогда не видела, чтобы они ссорились. – Темные волны дурного предчувствия медленно поползли у меня по телу.

Муж предостерегающе поднял руку, прежде чем они с сэром Ароном оказались на расстоянии длины меча один от другого.

– Будь осторожен, лорд сенешаль! Помни, где ты и с кем говоришь.

– С кем я говорю! – сэр Арон издал горький смешок. – Я говорю с человеком, которому почти двадцать лет служил верой и правдой, сначала как принцу, потом как королю, которому принес клятву пожизненной верности.

– Арон, предупреждаю тебя, – хрипло произнес Уриен. – Пойдем ко мне в Зал совета и обсудим все как мужчина с мужчиной.

– Она – моя жена! – взревел сенешаль. – Мать моих детей! Я был верен тебе в большом и в малом, ты поднимал кубок на моей свадьбе, а сам годами делал из меня рогоносца!

Странное ощущение, когда ты вдруг начинаешь чувствовать, что обращаешься в камень, и не знаешь – то ли станешь скалой, то ли рассыплешься в пыль. Стоя на лестнице и слушая, как моего мужа обвиняют в многолетних шашнях с замужней дамой, я думала, что замерзаю, а сама сжимала каменные перила и хотела стать их продолжением, чтобы спастись таким образом от ужасного унижения. Даже мой живот казался ненужным, сизифовым камнем, округлым и жестким, как булыжник, пусть в нем и плескалось, ныряя как дельфин, мое дитя.

Твердая рука взяла меня за запястье.

– Давай уйдем отсюда, – произнесла Элис.

– Нет, – сказала я с нарастающей злостью, – он пытался сбежать и не пустить меня к брату, лишь бы я не узнала этого. Так что я буду слушать.

Вырвав руку, я спустилась по лестнице, и толпа передо мной расступилась. Ссора между двумя мужчинами становилась все жарче, они размахивали руками и громоздили обвинения, будто тела убитых. Рука кипящего от злости сэра Арона легла на рукоять меча.

– Я хочу услышать, что теперь будет!

– Я скажу тебе, как твой король и господин, что теперь будет. – Уриен указал на дверь. – Ты вернешься в поместье, которое я тебе даровал, успокаивать леди Флору и ждать, пока я не решу, как с тобой поступить.

– Как со мной поступить? – вознегодовал сэр Арон. – Мой король и господин, она ждет ребенка!

– Она... что?

– Она носит бастарда – твоего бастарда. Которого ты сделал ей после первого похода с королем Артуром. Она призналась во всей этой грязной истории прошлой ночью, когда я помешал вашему свиданию. – Взгляд сенешаля скользнул ко мне, и он презрительно фыркнул, словно я выбрала для своего появления идеальное время. – Все это время, пока я был тут, охраняя чрево твоей жены, ты вкладывал детей в чрево моей. Как вы должны быть горды, госпожа моя, что замужем за человеком с повадками бродячего кобеля!

Только тут негодующий Уриен повернул голову и увидел, что я стою рядом. Лицо его болезненно исказилось, окруженные бородой губы зашевелились, словно он искал оправдание, свидетеля, который опроверг бы слова сэра Арона, что угодно, лишь бы доказать – он якобы не виновен в том, что сделал. И я желала этого, видит Бог, я действительно этого желала, в своем безмолвном отчаянии мечтая, чтобы он нашел возможность спасти меня от неловкости, скандала, хищных глаз и злых языков королевства. Мне не хотелось быть тем, чем я становилась сейчас – статуей, барельефом, надгробным изображением, – но для этого нужно было хотя бы, чтобы муж все отрицал.

Но я не дождалась от него ни единой попытки оправдаться. Уриен просто смотрел на меня, и я поняла, что он ждет моих действий.

Я подняла руку, скрючив пальцы, как когти в готовности нанести удар, и ощутила, как ногти скользнули по его лицу. Потом снова замахнулась, но он оказался быстрее и поймал мое запястье. Раздавшийся при этом звук напоминал щелчок хлыста.

– Не смей, – рыкнул он, развернул меня и толкнул к Элис, которая стояла сзади, готовая заключить меня в объятия и увести.

На полпути в свои покои я остановилась, и каждое сухожилие во мне натянулось, как тетива лука.

– Я не потерплю такого, – сквозь стиснутые зубы процедила я. – Раз Артур ждет у себя Гор, он хочет видеть меня, а не эту свиную башку, которая стоит во главе королевства. Вели, чтобы в конюшне приготовили носилки для королевы, а потом пошли кого-нибудь сказать моему мужу, что я еду в Камелот.

Глава 51

В лучезарный весенний денек, когда ярко освещенные луга и деревья испускали приятные ароматы, мы въехали в открытые ворота Камелота. В городе все еще шло оживленное строительство: каменщики возводили стены, плотники тесали балки для домов и торговых рядов, кузнецы бесконечно ковали, а кровельщики сидели верхом на крышах и конопатили их.

Но замок был уже готов, и на вершине высокого, обнесенного стеной холма сияли золотом на солнце башни, турели и зубчатые стены, а окна и шпили сводчатого собора отбрасывали свет бесконечными радугами.

Внутренние помещения замка были готовы принять придворных, рыцарей и дам: стены во фресках или гобеленах, резная мебель искусной работы, лучшие восточные ковры на полах, драпировки и покрывала из превосходнейших тканей. Тарелки сплошь золотые и серебряные, стеклянную посуду украшали узоры, хранилища ломились от драгоценных камней, ювелирных украшений, а еще могли похвастаться коллекцией всевозможных специй, масел и благовоний, какие только можно добавлять в еду, использовать для ароматных ванн или сжигать для запаха.

Таков был Камелот, город Артура, где находился его главный двор и стоял замок, считавшийся самым роскошным в мире. Его название станет звучать повсюду, сказал мне когда-то брат, сейчас и во все времена. Тут Артур будет писать новые законы в защиту справедливости, воздавать должное Божьей славе, устраивать пышные празднества и воспитывать величайших рыцарей, которых когда-либо видела Британия, открывая новую эпоху благочестия, славных свершений и непоколебимой чести.

В подобном месте человек невольно чувствует, как меняется мир, и сердце королевства бьется в этих сияющих стенах, под высокими сводами с изображенным на них небом. Все казалось возможным: восстания подавлены, саксы почти покорены, благоденствие и процветание воспринимались как неизбежность сродни приходу лета. Помыслы всего народа сосредоточились сейчас на Камелоте, за ним наблюдали, на него надеялись, от него ожидали, что же будет дальше.

И с первого взгляда на него я поняла, что дома.

Сэр Кей встретил нас у главного входа и проводил прямиком в большой тронный зал, предназначенный для королевских приемов, в многочисленных высоких окнах которого красовались витражные изображения святых и королей былого. В простенках располагались новые знамена Артура со вздыбленным рычащим драконом Утера, но красным на белом поле. Я смотрела на них с некоторой горечью, но практически без удивления: мужчины неизбежно используют атрибуты своих отцов, неважно, были те в их жизни или нет.

Брат тепло приветствовал нас с Уриеном у подножья помоста.

– Леди Морган, до чего же я рад тебя видеть, несмотря на печальные обстоятельства. – Поцеловав мою руку, он отвел меня в сторонку. – Что ты скажешь о моем городе?

– Он прекрасен, – сказала я. – В точности как ты и описывал.

– Мне бы хотелось показать тебе каждый камешек, каждое дерево, рассказать о каждом дне, прошедшем с нашего расставания. К несчастью, – он обвел рукой зал, где ожидали его приветствия еще несколько вновь прибывших, – у меня и минутки свободной нет. Я велю Кею назначить встречу, когда основные мероприятия окончатся, и мы сможем спокойно, без спешки побеседовать. Ты сможешь подождать, дорогая сестра? Пожалуйста!

Я улыбнулась, обезоруженная столь быстрым переходом от роли радушного хозяина и правителя к ипостаси младшего брата, и лукаво проговорила:

– Ты единственный король на моей памяти, который использует это слово. Я уже предвкушаю наш разговор.

Артур не солгал насчет своей занятости: на трапезах и придворных собраниях его постоянно окружали рыцари и разодетые в парчу лорды, соперничающие за королевское внимание. В остальное время он проводил совет за советом и обсуждал планы на будущее.

На похоронах Артур поразил всех собравшихся своей речью, в которой сказал о глубокой скорби по королю Лоту, о своем стремлении к миру, единству и прекращению войн, которые не дают стране развиваться. Архиепископ, проводя длинные обряды, был куда менее убедителен. Скучая, я разглядывала паству собора Святого Стефана, когда заметила знакомый профиль.

Моргауза стояла в первых рядах, одетая в кроваво-красное платье с витой короной из золота на голове. Ее окружали трое высоких юношей. Старшие сыновья, решила я: волосы двоих были рыжими, в точности как у покойного отца, третий удался чуть темнее – в его внешности прослеживалось меньше оркнейской крови, а черты казались тоньше, несли отголоски горделивой материнской красоты.

Итак, она приехала, и я могла обнимать ее, утешать, говорить обо всем, что нам пришлось пережить за долгие годы разлуки. Однако спина ее была напряженной, ссутуленной, голова чуть склонилась, и я так же, как в детстве, почувствовала, что она хочет как можно скорее исчезнуть отсюда.

Пока тело предавали земле, мы молились, а когда я подняла взгляд, Моргауза исчезла. Я поискала ее в хлынувшей из собора толпе, но нигде не увидела и ощутила пустоту внутри.

– Здравствуй, Моргана. – Эту отрывистую манеру речи я узнала бы где угодно.

– Здравствуй, Моргауза, – ответила я, оборачиваясь. – Если ты не помнишь моего настоящего имени, не стесняйся называть меня «ваше высочество».

К моему изумлению, она заключила меня в крепкие объятия.

– Вижу, ты не изменилась, младшая сестричка, – сухо проговорила она, уводя меня из толпы. Ее красота не увяла, черные блестящие волосы все так же оттеняли напудренную белую кожу, на стройной шее сверкали рубины. Однако ярко-голубые глаза, которые мы с ней унаследовали от отца, потемнели, возле них залегли морщинки тревоги, придававшие ей затравленный вид.

Мы обменялись невнятными любезностями, я выразила ей соболезнования из-за гибели мужа, но Моргауза лишь отмахнулась.

– Я здесь лишь для того, чтобы убедиться, что он вернет мне сыновей. – О нашем брате она говорила с явным пренебрежением. – Иначе ноги бы моей тут не было даже за все золото Лоутера.

– Артур наверняка хорошо с ними обращался?

Сестра отпрянула, услышав, что я называю брата одним именем, без титула.

– Слишком хорошо, я бы сказала. Мои старшие без ума от него и его грандиозных планов. Согласись, в такую ловушку угодить нетрудно.

– Помню, вы познакомились в прошлом году и, говорят, неплохо поладили.

Она поджала губы, шаря глазами по двору.

– Я лишь скажу тебе вот что: будь с ним осторожна. Собираясь кому-то довериться, остерегайся.

– А кому сейчас можно доверяться? – спросила я мрачно. – Ты все равно скоро услышишь это от какой-нибудь сплетницы... в общем, моего мужа не так давно... застали в постели другой женщины. Ни больше ни меньше жены его сенешаля.

Моргауза скрипнула зубами и покачала головой, что в ее случае было выражением сочувствия.

– Жалкий глупец, разрушающий собственный двор, – заявила она. – И время совершенно неподходящее, как раз когда ты в тягости, но вообще-то это дело обычное. Мужчины слабы, а короли жадны. Будь хорошей женой, вынашивай его детей, а потом заведи любовников, и пусть это станет твоей местью.

– А ты сама? – воскликнула я, не веря, что слышу такие слова от королевы. – Ты так и сделала или только мне советуешь рискнуть, зная, что за супружескую измену меня пошлют на костер?

Она улыбнулась с горьким весельем.

– Ты заметила, дорогая сестричка, что беспокоиться об этом нужно только нам? Мужчинам в таких случаях приходится в дополнение к молитвенному правилу несколько раз прочесть «Аве Мария» или их на несколько недель отлучают от постели. Сжигают лишь женщин.

– Оказывается, у нас не такие уж разные точки зрения, – сказала я, и мы невесело улыбнулись друг другу.

– Я часто думала о тебе, – проговорила Моргауза. – Ты была полудикой, бродила где тебе вздумается, дерзила. Оглядываясь в прошлое, я гадаю, не была ли ты тогда права. По-настоящему мы можем полагаться лишь на себя, теперь-то мне ясно. Лучше бы я поняла это раньше.

– Ну, особой пользы мне это знание не принесло.

Сестра покачала головой.

– Твой дух по-прежнему силен. Он сияет в твоих глазах, как будто ты никогда не сдашься. Это всегда напоминало мне об отце. – Из собора в окружении народа вышел погруженный в разговор Артур, и взгляд Моргаузы скользнул в сторону. – Мне надо идти.

Я положила ладони на ее локти, придержала, и мы постояли так, словно время в этот миг остановилось.

– Надеюсь, это не последняя наша встреча, сестра, – вздохнула я, хоть и чувствовала, что судьба распорядится иначе. – Я скучала по тебе.

Она снова улыбнулась, напряженная, колючая, будто я веду себя сентиментально и нелепо, но я наконец-то не почувствовала раздражения, только нежность.

– Помни, – сказала она, – будь осторожна, и здесь, и где бы ты ни была. Полагайся лишь на себя. Прощай, Лисенок.

Еще раз обняв меня, коротко и ободряюще, Моргауза покинула меня, трое высоких сыновей с оркнейской внешностью окружили мать, подчинившись мановению ее призывающей руки, и она покинула Камелот навсегда, не попрощавшись с королем.

Глава 52

– Поговаривают, что половину своего брака она провела в глуши Оркнеи. После рождения младшего ребенка муж не пускал ее южнее Скапа-Флоу.

– Ну, ясно же почему. Глянь на ее сыновей – крепко сбитые, рыжие, ясно, что каледонских кровей. А у последыша, младенчика, волоски золотые, и сам нежный, как летний ветерок. Совсем на остальных не похож, если хочешь знать мое мнение.

Три дня, думала я; три дня прошло с тех пор, как овдовевшая королева отбыла со своими осиротевшими сыновьями, а слухи уже гуляют, как дурная болезнь в веселом доме. Мне определили место на дальнем конце стола на возвышении, рядом с титулованными южными дамами. Похоже, ни одна из них не знала, кто я такая, и им было невдомек, что они перемывают кости моей сестре.

– Там и у младшенькой сестрицы дела не лучше, – последовало неизбежное продолжение, – у третьей дочки Утера Пендрагона. Представьте, обнаружила своего развеселого короля в постели не у кого-нибудь, а у жены его собственного сенешаля! Дядюшка мой узнал от торговца шерстью, что и королева Гора, и королевская любовница обе в тягости, и отец у детишек один.

– Законный наследник и королевский бастард! Интересно, детишек станут вместе растить?

Мое терпение грозило лопнуть, как излишне сильно натянутая лютневая струна. Я полуобернулась к кумушкам, готовая тоже дать волю языку, когда в пиршественном зале вдруг стало тихо. Дрожь пробежала по моей коже, будто в предчувствии надвигающейся зимы, и я знала, кто сейчас придет, за миг до того, как он на самом деле появился. А через миг Мерлин вышел на помост с посохом в руке, и его фиолетово-черные одежды волочились по полу. Еще лучше, мрачно подумала я.

Артур уже встал.

– Господа, дамы, мои верные подданные, сегодня я имею честь приветствовать своего почетного гостя и самого ценного советника Мерлина Мудрейшего.

Колдун скромно вскинул руку.

– Спасибо, мой господин. Могу ли я обратиться ко всем, кто сейчас здесь?

Артур поклонился, отошел, и от выказанного братом почтения внутри у меня поднялась досада: какая бы черная кошка ни пробежала между ними после коронации, все явно в прошлом.

– Мои лорды и леди, благородные гости верховного короля Британии, – начал Мерлин, и я почувствовала, как напряжение во мне растет. – Я приехал, чтобы разделить с вами скорбь по Лоту, королю Лотиана и Оркнеи. Однако цель моя не только выразить свои сожаления по поводу кончины этого великого человека, но и заглянуть в будущее, в наступающую эпоху нашего господина короля Артура. Узрите!

Эффектным жестом он поднял посох и ударил им в пол. Стена свечей вспыхнула у него за спиной, осветив весь помост от стены до стены, включая большой эркер с креслом Артура.

– Эти свечи погаснут, лишь когда я умру, – объявил Мерлин. – Покуда я жив и дышу, господин мой, они будут светить вам, неважно, рядом я или нет. Как ваш верный и скромный слуга, я вверяю ваше величество Господу.

Это пафосное выступление заставило кумушек по соседству со мной прикусить языки. Уже хорошо. Когда колдун уселся, я подалась вперед, чтобы получше разглядеть его подношение. С виду это были самые простые свечи, белоснежные, высокого качества, но не более. Возможно, то был лишь фокус, призванный укрепить репутацию Камелота как чудесного места, придать власти Артура мистический оттенок. Но это сработало: зал буквально гудел от ощущения волшебства.

Однако я знала, на что способен Мерлин. Заинтересованная, я встала, отошла к задней части помоста и последовала за огнями свечей в глубокую нишу со статуей святого Петра. Там я коснулась медленно оплывающего воска: с виду и на ощупь он был вполне обычный, и пах так же, но не скатывался с кожи, как следовало бы, а высыхал и улетучивался с пальцев, будто пыль.

Я легонько дунула на огонек раз, потом другой, сильнее. Желтый с синевой лепесток трепетал в воздухе, но пригибаться от моего дыхания отказывался. Тогда я провела по пламени кончиками пальцев и, как полагается, почувствовала жар, однако ни ожога, ни черной копоти на коже не появилось.

Создать непрогорающие свечи – несомненно, деяние, достойное восхищения. Неизвестно, погаснет ли их свет, как заявил колдун, в миг его смерти, но сами по себе они были потрясающей комбинацией природных сил, каким-то образом противоестественно измененных и контролируемых несложным, но чрезвычайно действенным способом.

– Леди Морган как всегда любопытна.

Пламя на миг высоко взметнулось. Мерлин появился в нише, как осколок тьмы; в пульсирующем свете его глаза были влажными и черными. Знакомый туман тихо вился вдоль подола его мантии.

– Интересно, правда?

Лучше было не думать о том, как он оказался рядом, хотя я не слышала звука шагов. Приближаясь, Мерлин вел ладонью по линии горящих язычков пламени, лицо его кривилось в леденящей кровь улыбке.

– Потребовалось много труда, чтобы создать их так много, – лениво произнес он. – Но эффект впечатляет. Полагаю, вы гадаете, правда ли они обладают свойствами, о которых я говорил.

– Такого не может быть, – сказала я надменно, – это противоречило бы законам природы.

Колдун ухмыльнулся, демонстрируя узкие перламутровые зубы. Потом втянул в себя воздух, и пламя свечей стало ниже.

– Ах да, именно этому научили вас в монастыре. Там твердят о «Божьих законах» и внушают, что стихии неизменны, что их порой можно использовать, но нельзя контролировать. Нельзя сотворить что-то из ничего.

Он повернул руку ладонью вверх, разогнул пальцы, и в центре ладони появился оранжевый светящийся шарик. Зачарованная, я подошла ближе. Шарик вдруг щелкнул, завибрировал и выбросил вверх огонь, а я с криком отпрыгнула. Мерлин тихо засмеялся, будто факел держа между нами пламя.

– Стихии – наши инструменты, а не наши рабы, не так ли обстоят дела? – иронически осведомился он. – С тех пор, как я проходил обучение, прошло слишком много времени. Но, как видите, госпожа моя, несмотря на то что вы получили неплохое образование, есть пределы тому, что ваши святые обители могут или желают исследовать.

– На то есть веские причины, – сказала я. – Это для того, чтобы люди не становились такими, как вы.

Однако мои глаза были устремлены к колышущемуся пламени, которое все еще жило в его ладони. От него шло сильное, но умиротворяющее тепло, как от маленького подсвечника, однако ладонь колдуна оставалась невредимой.

– Можете смотреть со сколь угодно близкого расстояния, – предложил он, – хотя будьте осторожны. В отличие от пламени свечей, которые ждут моей смерти, этот огонь – настоящий. С его помощью можно растопить очаг, приготовить мясо или сжечь дотла целое здание.

Будто мотылек, я чуть отшатнулась и снова вернулась, наклонилась настолько, насколько позволял жар, и принялась искать, в чем тут фокус, чтобы разоблачить ложь колдуна.

– Пока что не существует закона, который нельзя нарушить, имея нужные навыки и достаточно внутренней силы. – Мерлин погасил пламя прямо у меня на глазах, так что от него остался лишь темный дымок. Меня поразило, что никакого запаха не было, лишь тепло, которое мой собеседник всего мгновение назад держал на ладони. Непонятно почему, все это сделало его в моих глазах менее опасным: лишенным интереса к мирскому и увлеченным лишь играми разума.

Я снова посмотрела на свечи, огоньки которых по-прежнему вздымались и опадали в ритме его дыхания.

– Предположим, вы говорите правду. Тогда объясните, как это сделано.

Мерлин хохотнул.

– Прошу меня простить, госпожа моя, но для вас такие вещи не будут иметь смысла.

– Тогда зачем вообще было показывать мне это? Я получила достаточно знаний, чтобы понять несколько ваших волшебных трюков.

Выражение лица его стало напряженным, а потом на нем появилось замкнутое, какое-то лисье веселье.

– Воистину это так, королева Гора. Однако действительно ли ваши знания так обширны, как вы полагаете?

– Я не буду стоять тут и слушать загадки, – огрызнулась я. – Мне нет дела до того, как вы заморочили моего брата, но от меня вам с вашими демоническими заклятиями, заветными словами и богопротивными прядями тумана лучше держаться подальше.

С этими словами я подобрала юбки и зашагала прочь, но ниша вдруг словно стала глубже, а звуки разговоров и звона посуды отдалились и доносились теперь словно из другого помещения.

– Вы видите туман?

Голос колдуна прозвучал прямо у моего уха, хотя, обернувшись, я обнаружила, что Мерлин не сдвинулся с места ни на дюйм. Мне внезапно расхотелось уходить, а зал за пределами ниши как будто отодвинулся еще дальше. Чтобы не потерять равновесие, мне пришлось ухватиться за статую святого Петра.

– Конечно, я его вижу, – раздраженно сказала я. – Он льнет к вам, как бродячий пес. Я следовала за ним, когда вы с вашей рыжеволосой девицей увезли моего брата. И до этого он вился вокруг этого чудовища Пендрагона, когда вы помогли ему добраться до матушки. Вам, Мерлин, не хватает утонченности, неужели вы этого не понимаете? Этот ваш проклятый туман всякому виден.

– Нет, не всякому, леди Морган, – ответил он. – Туман прячет, а не выдает. Именно благодаря ему я привел короля Утера к вашей леди-матери и пронес ее сына через весь замок незамеченным. До сих пор я не встречал смертного, который мог бы его видеть.

– Выходит, я не смертная? Потому что и вижу его, и чувствую. – Я ужасно устала, тяжесть воспоминаний о предательствах, унижениях и насилии навалилась, словно атлантово бремя. Обвив руками выступающий живот, я надеялась ощутить обнадеживающее шевеление или толчок, но дитя на этот раз, видимо, дремало, притихнув и не ведая о моей нужде в общении.

– Не обольщайтесь, вы – смертная, – сказал Мерлин. – Но то, что вы можете видеть, большинству недоступно. Ваш разум открыт, могущественен и примечателен.

Он приблизился, туман льдисто заклубился у наших ног и перед входом в нишу. Я не собиралась таять от комплиментов колдуна, а потому молча выдержала его взгляд. Мерлин неожиданно снова переключился на свечи.

– Чтобы их сделать, потребно много времени, – процедил он. – Каждую свечу нужно отливать отдельно, добавив нечто от моей материальной сущности. Довольно измельчить и подсыпать в воск волосок или обрезок ногтя. Готовые свечи приходится по очереди зажигать и накладывать на них чары. Это просто, если знаешь нужные слова и способ их произнести.

– А потом всем станет известно, когда вы соизволите скончаться, – утомленно проговорила я, – чтобы оплакать вас, устроить поминальную тризну и посудачить, как именно смерть вас настигла. Конечно, если вы вообще можете умереть.

– Конечно, могу и, конечно, умру, как все люди. Что до свечей, они горят не столько из моего тщеславия, сколько для пользы государства. Когда меня не будет рядом с королем, они напомнят усомнившимся, что я по-прежнему тружусь в его интересах. Это мощный инструмент, способный влиять на множество умов. Но что вам за нужда знать об этом? Вы ведь думаете, будто я – демон, который разрушил вашу жизнь. Какая вам польза от таких «магических трюков»?

– И снова загадки, – сказала я. – Какая польза может быть мне от того, чего я не понимаю?

– Но поймете, если я вас научу.

Сердце в груди ворохнулось.

– Научите? Вы уже имеете немалое влияние на королей. Зачем вам я?

– Быть может, леди Морган, речь не о том, зачем мне вы, а о том, чем я мог бы стать для вас. Я могу раскрыть вам все, абсолютно все на свете, что вы когда-либо хотели знать.

Я помедлила, представляя, что наконец-то действительно узнаю все: как погиб мой отец и что действительно происходило между Утером и Мерлином, когда решалась судьба Британии... а еще, возможно, где Акколон и с кем он.

– Вы жаждете знаний, – тихо молвил колдун. – Было бы так легко дать вам их, попросив взамен лишь одного: чтобы вы продолжали учиться – могущественным, диковинным вещам, которых до сих пор не допускало ваше образование.

Постепенно его образ смягчался, уступая место молодому лицу, все такому же угловатому и своеобразному, черты которого, однако, не заострились от времени и ужасного дара предвидения. В широко раскрытых умных глазах словно запечатлелась невинная голубизна летнего неба: на меня смотрел Мерлин, каким он был когда-то, одаренный, неуемный, алчущий ответов, дать которые могло лишь чистое познание. Мерлин, еще не поддавшийся искушению власти и не сложивший свои таланты у ног королей.

Я заморгала, пытаясь избавиться от этого зрелища, но молодое лицо никуда не делось.

– Не понимаю, – прошептала я.

– Если хотите, считайте это покаянием, – сказал молодой, полный надежд Мерлин. – Учить вас, никогда не желавшую моего наставничества, будет для меня искуплением.

– Но я всю свою жизнь вас ненавидела! На всем белом свете не сыскать причины, по которой...

– Причина в том, что вы видите туман!

Он потерял самообладание, и пламя его свечей взметнулось ввысь. Молодое лицо исчезло, голубые глаза быстро налились чернотой.

– Мне невыносимо смотреть, как подобная мощь пропадает зря, просто невыносимо!

Я в ужасе отпрянула, но Мерлин взял себя в руки так же быстро, как вспыхнул, его пальцы поправили ворот мантии с удивительно человечным волнением.

– Вы ведь из тех, кому нравится все «исправлять», не так ли? – продолжил он. – Превращать неправильное в правильное. Вы – целительница. Подумайте об этом в более широких масштабах: используя новые знания, новое мастерство, вы сможете обрести контроль над миром вокруг себя.

– Дивная мысль, – с горечью отозвалась я. – Я давно узнала, что мой мир мне не подчиняется.

– Лишь потому, что вам это внушили. Как я вам уже показал, есть способы подчинить мировые силы своей воле. – Пламя вновь со щелчком возникло в его ладони. – Когда вы этому научитесь, перестанет иметь значение, кто вы или каким телом обладаете. Мир станет вас уважать, и я тому живое свидетельство.

Я тоже подняла протянутую ладонь.

– Тогда научите меня. Если это не демонский трюк, покажите, как вызвать огонь.

Мерлин рассмеялся, задувая пламя.

– Пока это невозможно. Вот в будущем – да, если вы согласитесь следовать моим поучениям. Однако на то, чтобы овладеть всего одним заклинанием, могут уйти годы. Оно творится в уме, а язык его чрезвычайно сложен, куда сложнее церковной латыни.

– И все же я попытаюсь, если вы готовы доказать мне, что не мошенник.

Мерлин вдруг закостенел, ощущение благожелательности внезапно исчезло.

– Это непростая вещь, – сдержанно ответил он. – Стать мастером стихий – дело трудное и небезболезненное. Для этого нужно найти внутри себя тьму и черпать из ее источника, а он спрятан глубоко, и отыскать его сложно.

– Я знаю, где таится моя тьма, Мерлин, – сказала я. – Можете поверить, ее запасы во мне безграничны. Скажите мне заклинание.

Ухмыляясь моей глупости, он наклонился ко мне и трижды прошептал мне на ухо нужные слова, отчетливо, но не слишком медленно, словно жалея, что так бездарно теряет время.

– Вам этого не сделать. У вас не хватит для этого знаний. И вы ждете ребенка, это ослабляет. Невозможно проникнуть в дебри ненависти и боли, когда внутри шевелится новая жизнь.

– Откуда вам знать? – огрызнулась я.

Потом глубоко вздохнула, обратила взгляд глубоко внутрь себя, назад сквозь месяцы и годы, собирая фрагменты всего, что похоронила, – боли и страха, проигранных боев и неизбывных сожалений. Довольно скоро сформировались образы, и вдоль самых темных стен моего сознания выстраивались картины горя, ужаса и ничтожности, пока я погружалась в недра собственного хаоса: длинный тоннель отчаяния, в конце которого стоял хохочущий Утер Пендрагон.

Все, что я потеряла, было за его спиной: отец, матушка и сестры, Акколон и я сама, та женщина, которой мне довелось бы стать, если бы не бесконечные принуждения. Страх и ярость поднимались внутри, как вопль, охватывали все органы чувств, а разум стремился избавиться от них. Но я держалась твердо, чтобы тьма могла пропитать все тело, будто лава, и застыть в жилах.

Я обратилась к заклинанию, снова и снова повторяя его про себя, но не чувствуя никакого тепла на ладони, лишь боль терзала меня изнутри. Ничего нового не возникало, не было даже намека на нечто подобное. Я потерпела неудачу, переоценила себя, в точности как предсказал колдун. «Вам этого не сделать, – сказал он. – У вас не хватит для этого знаний».

А потом я вдруг сообразила, что Мерлин сознательно утаил от меня нечто, не сказав о движении руки, предшествующем рождению пламени. Чтобы создать огонь, нужно знать, как его зажечь. Поднести кремень к кресалу и ударить.

Я чиркнула пальцами по ладони, и глаза у меня широко раскрылись сами собой, когда пламя, взревев, на миг взметнулось высоко над моей головой, прежде чем просесть в сложенную чашечкой ладонь. От его краев исходил жар, но кожи он не касался, словно я сама была топливом, горящим благодаря тьме, залегшей глубоко внутри. Я улыбнулась, однако лишь из гордости – радость казалась теперь абстрактным понятием, точно я слышала это слово раньше, но никогда не испытывала ничего подобного.

И тут я заметила, что Мерлин, застыв, уставился на меня, и рот его кривится в удовлетворенной улыбке.

– Невероятно, – выдохнул он. – Потрясающе. Это чудо, она сама – чудо. Вы даже еще более незаурядны, чем я думал. Я и понятия не имел о мощи и свободе вашего разума.

Какой бы сильный триумф я ни испытала, он улетучивался по мере того, как рос восторг колдуна, однако я не могла заставить себя погасить огонь, не могла оторвать глаз от своего поразительного творения. Если я сразу сделала невозможное, чего можно ждать через полгода, через год?

– Вы должны научиться всему этому, – продолжал Мерлин. – Дайте волю своей силе, и те, чья любовь вам нужна, полюбят вас. Или, если вы это предпочитаете, они будут вас бояться. Они наконец узрят вас, Морган, и затрепещут перед вашим величием. Вы заставите их смотреть лишь на вас.

– Перед моим величием, – пробормотала я, – возможно ли такое?

– Это уже происходит, – сказал колдун.

В тот же миг меня обожгло воспоминание, как я сидела в закутке для писца, а он обратился с теми же словами к матушке, убеждая, что ей не уйти от Утера Пендрагона, что ее судьба предрешена, потому что он, колдун, так устроил. Он погубил моего отца, мать и Корнуолл. Я погасила огонь и ощерилась.

– Вы мне отвратительны. Я никогда, никогда не уступлю вам. Ни ради знаний, ни ради власти, ни в самый темный и отчаянный свой час. Нет такой вещи, которая стоила бы этого.

Он ошеломленно отступил, когда я прошествовала мимо него, ниша вновь стала обычных размеров, выпустив меня на волю.

– Я никогда не забуду причиненного вами зла, Мерлин, – обернувшись, сказала я. – Настанет день, когда Артур поймет, кто вы есть, и я не испытаю ничего, кроме удовольствия, увидев, как ваши свечи погаснут навсегда.

Глава 53

Наша встреча с Артуром состоялась под вечер, когда тризны по королю Лоту подходили к концу. Я много дней не выходила из своих покоев, ссылаясь на тяготы беременности, хотя это просто был самый действенный способ избегать колдуна, сплетен и собственного мужа, на которого мне даже смотреть было противно.

Артур вошел в комнату с теплой улыбкой. В его похожих на ртуть глазах не было ни намека на любопытство – и уж тем более на сочувствие. Возможно, великие люди действительно слишком заняты, чтобы внимать слухам, а может, с его точки зрения подобные незначительные мелочи и вовсе не заслуживают внимания.

– Леди Морган, сестричка дорогая! – сказал он. – До чего же я рад, что наконец-то могу с тобой посидеть! От шести дней пиров бесконечные переговоры вовсе не стали легче. Как твои дела, как самочувствие?

Я положила ладонь на живот, улыбнувшись пинку, который получила в ответ.

– Все хорошо, спасибо тебе, господин мой. Рада сказать, что пока легко переношу свое состояние.

– Вот и прекрасно. Конечно, я бы понял, если бы ты не смогла приехать, но рад, что у тебя получилось добраться.

– Как и я, мой господин. Я была рада повидать сестру, хоть она и не задержалась тут.

Я почувствовала какое-то тупое облегчение: ни малейшего желания отвечать даже на благожелательные вопросы придворных драм о булькающем на медленном огне вареве, которое представлял собой мой брак, у меня не было, однако от встречи наших умов я ждала никак не вежливого, но пустого светского разговора. Вдруг так теперь будет всегда, вдруг он забыл, как настаивал на моем приезде в Камелот? Я видела его в окружении подданных, видела, как ловко он вписался в ритм королевских будней, чувствуя себя как рыба в воде, – и, похоже, не нуждается больше в чьей бы то ни было мудрости, а уж в моей и подавно.

– Не уверен, что у нас с королевой Оркнеи сложатся хорошие отношения, – говорил тем временем Артур, – хоть и проникся теплом к племянникам, пока они тут были. Однако, пока я решаю одни проблемы, возникают другие. Восстание подавлено, предстоит заключить множество союзов, а теперь... – Он оборвал себя, едва только у меня опять забрезжила надежда. – Прости, сестричка. Пришел справиться о твоем здоровье и забылся, потому что забот много. Значит, ты скоро подаришь мне племянника или племянницу. Это замечательно!

Я невольно улыбнулась.

– В начале июня, по моим подсчетам, а лучше дядюшки, чем ты, и не придумаешь.

– Дитя праздника солнцестояния, – сказал он, а потом замолчал и вроде бы снова погрузился в размышления.

– Пойми, пожалуйста, – осторожно начала я, – что мне уже сотни раз задавали вопросы о будущем ребенке, и я совершенно не буду переживать, если от тебя их не услышу. Что за заботы терзают твой разум?

Артур покачал головой.

– Все идет так хорошо, что мне грех жаловаться. Я каждый день возношу хвалы Господу за его милости. Но для одного человека это тяжелая ноша.

– Тогда раздели ее со мной.

– Ты очень добра, леди Морган, – глубоко вздохнул он. – С чего же начать? Я почти подписал мир с северными королями, и тут услышал о волнениях в Галлии и Бенвике. Оттуда мне на помощь присылали людей, и, возможно, мне придется ответить им тем же раньше, чем я рассчитывал, оставив двор без своего присмотра. Если мятежные лорды узнают, что я сражаюсь за границей, они могут вновь поднять головы. А еще Мерлин заявил, что уезжает. Он говорит, что пока мой путь ясен, а ему многое нужно сделать, чтобы узнать, что ожидает королевство в будущем.

– Но раз путь ясен, он, наверное, посоветовал тебе что-то? – Возможно, то, что делал для королевства Мерлин, стало бы частью моих обязанностей, согласись я на это. При такой мысли меня передернуло, не знаю, от отвращения или от сожаления.

Артур безнадежно ухмыльнулся.

– С ним всегда все непросто. Его устраивает, что я не погибну и удержу власть до его возвращения. Но ему никакого дела нет до того, что за жизнь я буду вести в этом промежутке.

– Возможно, тебе нужен советчик получше.

– Я определенно ощущаю необходимость поискать кого-нибудь для этой цели, – сказал он. – Достойных, заслуживающих доверия рыцарей, чтобы помогать с повседневными делами королевства, чтобы я мог без колебания отпускать Мерлина предаваться своим пророчествам. Но в эти неспокойные времена непросто найти абсолютную преданность. Каждый день сотни людей клянутся мне в верности, но я практически не знаю большинство из них.

– Тогда начни с тех, кого особенно любишь, – предложила я. – С сэра Эктора, сэра Кея, твоего маршала сэра Бедивера, людей, которым ты доверяешь свою жизнь. Спроси, кому, в свою очередь, доверяют они и почему. Ищи тех, кто верит в тебя, – Нентреса из Гарлота, Леодегранса из Камелиарда, – тех, кого мятежные короли считают сумасшедшими. Когда найдешь честь, вознагради ее, и получишь искреннюю преданность. Вот что я сказала бы тебе, спроси ты моего совета. – Я печально улыбнулась. – Хотя ты, конечно, этого не сделал.

– Клянусь Богом, но ведь ты права! Ты... – Он вдруг замолчал и зажмурился, как от сильной боли.

– Брат, что с тобой?

– У меня уже третий день то и дело голова начинает болеть, неожиданно, как гром среди ясного неба, и сильно, – ответил он. – Ну ничего, пройдет.

– Что значит ничего? Тебе надо показаться своему лекарю. Или Мерлину.

– Право слово, я никогда не говорю им ни о чем таком. Если я хотя бы чихну, Мерлин по уши зароется в свои астрологические выкладки. – Он попытался улыбнуться, но на его лице лишь появилась гримаса. – Я знаю, ты разбираешься в целительстве и мне нужно к тебе прислушиваться, а то все вокруг впадают в панику, стоит мне только почувствовать хотя бы самую легкую боль или ушибиться. Надеюсь только, никто не заметит, до чего я устал.

Стоило мне только подумать о возможности ему помочь, как руки стало покалывать. Однако Артур ничего не знал о том, что я могу, и, возможно, рассчитывал получить тоник, или мощную монастырскую молитву, или совет, какие травы лучше жечь в подобных случаях, а вовсе не золотую силу, которой я владела и которая считалась то Божьим чудом, то колдовством, в зависимости от точки зрения собеседника.

Артур сильно прижал ко лбу ладонь от нового приступа боли и простонал что-то про вспышки света. Я поднялась со своего места.

– Иди сюда, скорее, – я протянула руки, маня его к себе. Озадаченный, он встал, подался вперед, а потом замер, как смирная лошадка, когда я положила ладони ему на виски, плотно прижав пальцы к черепу.

Едва я успела сосредоточиться, как былой жар разгорелся не на шутку, жизненная сила хлынула в кончики пальцев, доставляя приятные ощущения и ища темные очаги боли. В голове они обычно обретают форму камней или бывают острыми и скрученными, как терновая ветвь, но сейчас это была стена, сплошной барьер вдоль костей черепа, внушительный, неподатливый, который, однако, никто до сих пор не пытался сокрушить. Я сделала несколько глубоких вдохов и позволила сознанию поработать над ним. Под давлением моих рук к стене устремились, просачиваясь внутрь, струйки тепла – раздвигая, очищая, растворяя сопротивление, медленно устраняя напряжение внутри головы.

Глаза Артура распахнулись. Я опустила руки, чувствуя, как меня охватывает знакомый восторг успешного исцеления. Хоть что-то в моей жизни по-прежнему оставалось очень простым по своей сути. Король, мой брат, неуверенно коснулся пальцами лба.

– Пресвятая Богородица! Все... все прошло! Ни следа не осталось. Остальные об этом знают?

Я сглотнула, восторг мигом исчез.

– Не... не совсем, мой господин. Как я говорила раньше, я никогда особенно не практиковалась. И говорить об этом я не склонна.

– Очень жаль. Так быть не должно, – сказал он. – Учитывая твои знания и навыки, ты станешь настоящим благословением моего двора. Надеюсь, ты не забыла свое обещание присоединиться ко мне в Камелоте?

Значит, это все-таки произойдет: если Артур станет настаивать, чтобы я осталась в Камелоте ради блага Британии, то я освобожусь от Гора. Мой ребенок родится в замке своего дяди, верховного короля, его станут баловать и дадут лучшее образование, чем где бы то ни было. Уриен не посмеет отказаться от такой привилегии.

Я уже открыла рот сказать, что готова остаться, когда он добавил:

– Скажем, где-нибудь через год? К следующей Пасхе? Мне хватит времени разобраться с этими неприятностями по ту сторону Пролива, а твоему ребенку – родиться и прочно занять свое место законного наследника. Наверняка короля Уриена не устроит никакой другой вариант.

– Может, и так, но...

Меня прервал стук в дверь: явился очередной паж.

– Прошу меня извинить, сир, но милорд король Гора спрашивает, можно ли ему засвидетельствовать вам свое почтение.

– Конечно! Пришли его сюда. – От его разрешения у меня пересохло горло; с тех пор, как мы прибыли в Камелот, я не допускала Уриена к себе в покои. – Пусть он тоже услышит наши хорошие новости.

Король поднялся, готовясь к встрече, я поступила так же, чувствуя слабость в ногах, и коснулась его локтя.

– Не упоминай при моем муже того, о чем мы говорили: про мой приезд в Камелот, про исцеление... он не поймет.

Артур нахмурился.

– Ты хочешь, чтобы я лгал?

– Не лгал, просто... пусть это останется между нами. Пожалуйста, Артур.

Он посмотрел на меня долгим пытливым взглядом, а Уриен меж тем зашел, улыбаясь делано-очаровательной улыбкой, низко поклонился моему брату и триумфально сверкнул мне глазами. Я нахмурилась и отвернулась.

– Ваше величество, чем мы с женой обязаны удовольствию повидаться с вами? – самоуверенно произнес он.

Артур покосился на меня, сжав зубы, поколебался, а потом снова перевел взгляд на мужа.

– Просто хотел поздравить вас как брата с предстоящим наследником и похвалить вашу жену, король Уриен. За столь короткое время нашего знакомства она уже оказала мне неоценимую помощь. Для Камелота большая потеря, что Морган принадлежит Гору.

– Я не слишком в этом уверен, мой господин. Попытались бы вы с ней пожить! – Уриен от души расхохотался и оборвал смех, лишь когда увидел, что ни я, ни верховный король к нему не присоединились. – Простите меня, ваше величество. Это была шутка.

Артур склонил голову.

– Очень надеюсь, король Уриен. Лучше нам оставить эту тему. – Он положил руку мне на плечо. – Дорогая сестра, я надеюсь, время пролетит быстро, и ты снова вернешься сюда.

– И я всей душой разделяю твою надежду, мой господин.

Я смотрела, как он уходит, и ощущала в каждой косточке тела зуд предвкушения. Год, весна, лето, осень и зима, вот и все. Они пройдут.

– Загрызи меня Люцифер, что это было?

Я забыла о присутствии Уриена, успев привыкнуть, что его поблизости не наблюдается. Крупная фигура мужа заполнила пространство между мной и дверью.

– Можешь уходить, – сказала я ему. – Это король тебя пригласил, а не я. У меня по-прежнему нет настроения с тобой беседовать.

Уриен широко раскинул руки.

– И тем не менее я здесь. Наконец-то муж может поговорить с собственной женой, и никакая валлийская мегера не помешает мне делать то, что сам Бог велел.

Я закатила глаза.

– Только леди Элис не припутывай, она делает то, что я велю. Ее личное мнение не имеет к этому никакого отношения.

– Так у нее есть мнение насчет меня? – спросил он злобно. – Это попахивает изменой.

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя желание ударить его.

– Я в любом случае думаю о тебе куда хуже, чем она.

Муж с некоторым подозрением посмотрел на меня.

– Зачем он приходил?

– Он – верховный король и может делать все, что ему угодно, – ответила я. – Проклятье, не мне объяснять его действия!

– Ты, небось, жаловалась ему на мои промахи.

– Слишком ты себе льстишь, – едко парировала я. – Твоя ложь и твои низкопробные предательства недостойны того, чтобы король Артур имел с ними дело. Они недостойны и моего внимания тоже, да только я связана с тобой по закону. Но не считай мое молчание уступкой – прими его как предупреждение о том, что я могу сделать с твоей репутацией.

Он метнулся ко мне, схватил за скрученную на затылке косу и стал тянуть, пока я не вскрикнула от боли. Его лицо оказалась так близко к моему, что я унюхала запах пряного меда у него изо рта.

– Как ты смеешь угрожать мне своим змеиным языком! – взревел он. – Я должен выбить твои ядовитые зубы.

Не обращая внимания на тошноту и боль в спине за выступающим животом, я посмотрела прямо ему в глаза и сказала:

– Давай! Ударь меня, и я выйду к столу верховного короля, неся синяки как награды. Разорви меня пополам, отправь к дьяволу собственное дитя. Делай, что хочешь, и убирайся.

Уриен помедлил, его челюсть дрогнула, зубы обнажились в оскале. Внезапно он выпустил мою косу и расправил плечи, глядя на меня сверху вниз как на сапог, измазанный собачьим дерьмом.

– Ты ненормальная какая-то, – бросил он. – Баба, созданная из адского пламени. Утер Пендрагон был прав, когда хотел сбагрить тебя с рук, и мне жаль, что в конце концов я оказался с тобой связан. Подумать даже боюсь, что за демонское отродье выйдет из твоего черного лона, когда настанет время. Боже, помоги нам всем!

Глава 54

Однако родила я не демона, а сына – пахнущее молоком розовое облачко с крохотными кулачками и блестящими темно-золотыми кудряшками, создание столь ангелоподобное и совершенное, что, казалось, я дала жизнь херувимчику.

Ивейн, принц Гора, пришел в мир легко – конечно, не без крови и болей, но быстро и без затруднений, и теперь лежал у моей груди, живой и голосящий. Когда он сосал молоко, в его громадных синих глазищах отражалась бесконечность, будто они вмещали в себя весь космос. Я уже забыла часы схваток, горячие приступы давящей боли, будто разрывавшие тело на части; когда он лежал рядом, сытый, спящий, делая легкие, как перышко, частые вдохи, весь остальной мир исчезал, а все, что меня заботило прежде, переставало иметь значение, сметенное потоком любви.

Целую ночь и целый день я смотрела на сына, едва замечая суетящихся вокруг меня повитух, которые обмывали мне кожу и причесывали, а потом дверь опочивальни открылась, и вошел муж. Из уважения к появлению отца женщины тут же удалились.

Когда начались роды, Уриен отсутствовал в замке – разумеется, охотился, – и странно было теперь видеть его, приближающегося ко мне с почти благоговейной осторожностью. Не произнеся ни звука, он остановился у края постели. После Камелота мы перекинулись от силы полусотней слов; вернувшись в Гор, я сразу легла в своей опочивальне готовиться к родам и была счастлива не видеть ни мужа, ни тех, кто принадлежал к его любопытному двору.

Я увидела его обведенные темными кругами глаза: должно быть, он всю ночь скакал без остановки, что мне в моем состоянии показалось даже трогательным. Его появление означало, что мучительная одиссея наконец-то завершилась.

– У тебя сын, – сказала я. – Садись же, познакомься.

Уриен с преувеличенной осторожностью сел на кровать и опустил взгляд на личико нашего ребенка, который как раз медленно зевал. Маленькая розовая ручка высвободилась из пеленок и потянулась вверх, как птенчик. Уриен потянулся коснуться розовой, почти прозрачной кожи, и крохотные пальчики младенца крепко сомкнулись вокруг большого пальца руки, на ладони которой могло поместиться все его маленькое тельце.

Отец, на которого это произвело впечатление, улыбнулся сыну.

– Он сильный.

– И родился здоровеньким, так повитуха говорит.

Уриен с сомнением перевел взгляд на меня.

– А как ты?

– Со мной все в порядке. – Младенец снова зевнул с закрытыми глазками. – Он постарался, чтобы я поменьше мучилась.

Муж кивнул, похоже, не возражая против мысли, что его жена осталась жива после родов, и с удивительной заботливостью спрятал в пеленки маленькую ручку новорожденного сына.

– Значит, Ивейн, – сказал он.

Это было имя его прадеда – того, от которого осталась комната с картами, – легендарного воителя, что совершал набеги на соседей и распугал всех желающих оттяпать кусок от его страны, сделав ее богатой и грозной разом. Мы сошлись на этом имени еще много лет назад, ожидая скорого появления наследника, еще когда Уриен делал вид, будто интересуется моим мнением.

– Да, – мурлыкнула я. – Думаю, ему очень подходит.

– Это все, чего я хотел, – иметь сына и дать ему великое имя.

Мы одновременно улыбнулись спящему личику. Высматривать сходство было еще рано, но что-то в нахмуренном, задумчивом лобике наводило меня на воспоминания об отце. Если бы я только сохранила достаточно воспоминаний, чтобы научить сына быть таким, как он! Но прошло столько лет, память подводила, и порой я задавалась вопросом – а знала ли я его вообще?

– Ты молодец. – Уриен наклонился и положил мне на щеку ладонь, загрубевшую от многих лет владения мечом и охоты в непогожие дни. Но от нее шел сладкий запах, как от лесных цветов, слабый, но отчетливый, совершенно необычный. Интересно, подумала я, у него новые масла для ванны или я просто так давно не спала с ним, что все перезабыла? – Ты родила сына, избавившись от всех проклятий, какие бы ни довлели над твоим телом, и теперь мы можем двигаться вперед в большей гармонии.

Быстро нагнувшись, он в мгновение ока поцеловал меня в губы, нежно, но решительно. Меня будто холодной водой окатило от потрясения, а потом внутри поднялась смесь из отвращения, злости на его самонадеянность и слабого, совершенно ненужного воспоминания о наслаждении. Когда-то подобные действия доставляли мне удовольствие, и те времена легко можно было вернуть. Но не с этим мужчиной; с ним – больше никогда.

Я высвободилась, и Уриен отстранился, гордый, как молодой кочет, распространяя запах примулы, который я наконец-то узнала.

– Ты сделала меня по-настоящему счастливым, – сказал он, играя пальцами с кончиком моей косы. – Как только мальчика отдадут кормилице, я вернусь в твою постель и уже предвкушаю это.

Я забрала у него косу и неловко поерзала, устраиваясь в подушках. Господи, как я его ненавидела!

– Я очень устала, – сказала я. – Ты на обратном пути велишь женщинам вернуться?

– Да, конечно. – Он резко вскочил, и я крепче прижала к себе сына, чтобы уберечь от последствий неосторожного отцовского движения. Уриен прошел полпути к дверям и обернулся, сияя гордостью. – Мне следует поздравить тебя, моя королева. Теперь все плохое забыто, и я вижу впереди лишь лучезарное будущее. Королевство, двор и множество детей, как и должно быть. Тебе полагается награда – что ты выберешь?

Свободу, подумала я, выход из этого лабиринта лжи, спасение от капитуляции перед теми, кого я не люблю и кому не могу доверять. Свободу. Но я сказала:

– Лучше выбери ее сам, господин мой.

Он с довольным видом кивнул, а я смотрела, как он уходит, и гадала, когда, скажите на милость, я сообщила, что прощаю его.

Позже, когда сына забрали, чтобы перепеленать, я повернула руку ладонью вверх, как делала каждый день с тех пор, как покинула Камелот. Словно кремнем по кресалу, подумала я, резко разжимая пальцы. Ничего не произошло. Вот уже месяцами никакая сосредоточенность и твердость намерения, никакое погружение во внутреннюю тьму не помогли мне добыть ни единой искры. Я посмотрела в очаг; там, дразня меня легкостью горения, плясало пламя.

Я перевела взгляд на окна; за ними взмывали и пикировали вниз ласточки с раздвоенными хвостами, ловя мошек. К тому времени, как они покинут наши небеса и улетят в теплые края, истечет половина времени ожидания.

Вначале это был год, теперь уже меньше. Я ненавидела Уриена, но могла подождать. Как прежде моя матушка, я стала камнем, и я продержусь.

Глава 55

– Трудно поверить, что этому чудесному мальчику завтра три месяца. – Элис наклонилась и погладила шелковистую головку Ивейна. – Так быстро летит время.

Сын удивленно посмотрел на Элис, потом на меня и вернулся к созерцанию пляшущих на стене теней от пламени. Я недавно закончила его кормить, он был сыт, но сопротивлялся дремоте с решимостью того, кто слишком занят, чтобы тратить время на сон. В точности как его мамаша, любила подчеркивать Элис.

– Кажется невероятным, что когда-то его у меня не было, – ответила я, поворачивая теплое маленькое тельце лицом к себе. – Он ведь не успокоится, пока там будет на что смотреть, правда же? Но тебе нужно поспать, глазастик мой.

Ивейн наморщил лоб, словно все хорошо понимал, но не соглашался. Тут в дверь светлицы тихо постучали.

– Должно быть, нянька пришла уложить его в кроватку, – сказала Элис, забирая малыша. – Попрощайся со своей леди-матушкой, Ивейн, хотя ты довольно скоро снова ее увидишь. Интересно, сколько раз за эту ночь ты проснешься от голода – un, dau, tri^[27]? – Загибая пальцы, она скорчила уморительную гримаску. Ивейн улыбнулся, радостно дернул ее за косу, и всю дорогу к дверям они с обожанием смотрели друг на друга.

Подруга передала ребенка няньке, вновь присоединилась ко мне у очага, и мы какое-то время постояли так, одни в целом мире.

– Слышала от женщин, что кормилицу нашли, – в конце концов сказала Элис. – Похоже, когда мы доберемся до Сорхаута, она уже будет там.

Своих дам я отпустила несколько часов назад; королевский двор ждали в столице к Михайлову дню, и почти все уже отбыли, но Уриен велел дамам задержаться и пуститься в путь вместе со мной. Мне совершенно этого не хотелось, ведь это были всё те же сплетницы с цветочными именами – исключая леди Флору, – и, находясь с ними в одном помещении, я не могла не думать, кто из них помогал моему мужу в его интрижках, а может, даже делил с ним постель.

– Они пытаются отлучить Ивейна от моей груди с самого его рождения, – с издевкой бросила я. – Твердят, что королевы якобы не могут кормить детей самостоятельно, у них другие дела есть. Но я-то знаю, это всё Уриен воду мутит.

Я сложила руки на сдувшемся животе, пытаясь унять тошнотворную боль, которая вдруг там возникла. С виду казалось, будто я вернулась к нормальной жизни королевы, которая была для меня не соблазнительнее чистилища, но внутри оставалась взвинченной, израненной, измученной теми обессиливающими болями, что пришлось пережить в родах. Порой мне до сих пор мерещились внутри быстрые трепещущие шевеления растущего младенца, словно в теле остался его призрак.

– И чего ради? – продолжала я. – Чтобы я сидела на сквозняке в Большом зале, слушала болтовню мужа, а никто никогда даже и не поинтересовался моим мнением? Или чтобы мне перетянули грудь, и, когда молоко сгорит, король снова мог пользоваться моим телом?

Я стояла насмерть, добиваясь права самой кормить ребенка, уверяла, что сама Богородица так делала и многие титулованные дамы вообще обходились без кормилиц. Но Уриен потакал мне лишь до поры до времени, и неизбежность столкновения жгла меня изнутри. Неужели он всерьез надеется вернуться в мою постель и получить доступ к моему телу после всего, что было?

Живот пронзила острая боль, и я испустила низкий стон.

– Садись давай, – сказала Элис, усадила меня обратно в кресло, взяла гревшееся у огня одеяльце Ивейна, свернула и приложила к моему животу.

– Спасибо, – улыбнулась я.

Никогда не призналась бы в этом вслух, но от ее суеты мне становилось спокойнее.

Элис опустилась рядом на ковер.

– Что ты будешь делать, Морган? Сперва эта кормилица, а дальше? Муж призовет тебя обратно в свою постель? Тебе осталось несколько месяцев. Что, если он придет к тебе...

У меня перехватило дыхание; я никогда не говорила ей, что Уриен становится все агрессивнее, не упоминала о той холодной жестокости, с которой он запросто хватал меня за плечи, запястья, бедра; не рассказывала о его угрозах и брани в мой адрес, о том, как он схватил меня, беременную, за волосы, когда я осмелилась бросить ему вызов. Но Элис разглядела истинное лицо Уриена задолго до того, как тот показал его мне.

– Разве нет другого пути? Я думала, король Артур вернулся в Камелот?

Судя по всему, так оно и было. Где-то на праздник Пятидесятницы, примерно когда родился Ивейн, Артур внезапно женился. Это была поспешная церемония, причиной которой стала внезапно вспыхнувшая любовь. Поговаривали даже, что он быстро заключил несколько союзов за морем и отправил в Бенвик армию под началом доверенных военачальников ради того, чтобы самому остаться в Камелоте со своей королевой.

– Он там, да, но речь шла о том, что я приеду через год, к тому же меня в любом случае пока никто не звал. Артур пытается создать новое королевство с благородными законами, я не могу навлечь на него неприятности, появившись на пороге сбежавшей от нелюбимого мужа. Все должно быть обставлено тонко, официально.

– А как насчет усадьбы твоей матушки? Тресса на короткой ноге с конюхом, он может тихонько оседлать нам лошадей. Почему бы нам не поехать в Верную Стражу?

Я уже обдумывала этот вариант и с сожалением его отвергла.

– Со стороны матушки благородно было преподнести мне такой дар, но сама она даже не попыталась укрыться там от Утера, не посмела. А ведь у нее был и сэр Бретель, и сэр Джордан, и целый сонм преданных рыцарей. Если я сейчас попытаюсь сбежать и заберу в незащищенную усадьбу наследника Уриена, он мигом вернет нас обратно. Я стану предательницей, и законных оправданий мне не будет. Даже Артур не сможет их найти.

Элис молча кивнула, с подступившими к глазам слезами встала и побрела вдоль длинного стола, вынимая из корзинок для рукоделия скомканное шитье и методично разглаживая его. Мои собственные глаза даже не увлажнились: каменные изваяния не плачут. Я поднялась из кресла и последовала за ней.

– Прости, сердечко мое. Но все, что у меня есть, – это ты да Тресса, а больше никогда никого и не было. И хоть ты и даешь мне волю к жизни, мы не сможем одни добраться до Верной Стражи и удерживать ее. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас.

Подруга остановилась, смахнула слезы.

– Нет, Морган, это ты меня прости. Я знаю, каково тебе приходится. Мне просто хотелось бы как-то помочь.

– Ты по-прежнему со мной, и это дорогого стоит, – сказала я. – Послушай, мы поедем в замок Стрелы. Ты, я, Тресса и Ивейн. Возьмем наши рукописи, станем спокойно жить, учиться. А Уриен умчится на свою охоту, бить вепрей, и ему никакого дела не будет, где я.

Шитье выпало у нее из рук на пол.

– Мне этого не вынести. Будь я посмелее, порешительнее, я бы...

– Элис, что такое?

– Ты не можешь поехать в замок Стрелы. – Она взяла меня за опущенные руки, и мне вспомнился день, когда мы стояли в Тинтагеле перед сэром Бретелем и Элис принесла мне клятву верности, произнеся ее дважды и ни разу не сбившись. – Я слышала не только о кормилице. Вчера, когда ты ушла, леди Лилия обмолвилась, что король... что у него...

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь.

– Что такое? Очередная женщина, новая интрижка?

– Не... новая, – робко проговорила она. – Все та же. Леди Флора. Она... никуда и не уезжала из Гора. Уриен поселил ее в Стреле, навещал все эти шесть месяцев, а потом... появился ребенок. Говорят, он хочет, чтобы она так и жила там в качестве его любовницы.

– В замке Стрелы? Ты точно знаешь?

– В том-то и дело, что нет. Я хотела без свидетелей загнать леди Лилию в угол, чтобы выяснить все точно, но по глазам увидела, что она просто сболтнула, не подумав, что при мне не надо такое говорить. Они с Флорой в близком родстве, и...

– Это почти наверняка правда. – В мозгу внезапно всплыло воспоминание, и я воскликнула: – Примула! Леди Флора вечно душилась маслом примулы. У меня все комнаты провоняли этим сладким запахом, я его даже возненавидела.

Элис непонимающе уставилась на меня.

– И от Уриена примулой пахло, – пояснила я. – Он всегда такой скрупулезный, такой чистоплотный, а тогда, в спешке, должно быть, просто не нашел времени смыть с себя... Кровь Господня! Это было на следующий день после того, как я родила, – он поцеловал меня, и я унюхала запах примулы. Этот подлец, этот пес... Пока я мучилась, производя на свет его наследника, он был с ней! И как только мог?!

– Морган, прости меня, – простонала Элис, – но ты заслуживаешь того, чтобы знать всю правду.

Я глубоко вздохнула и тихо сказала:

– Ребенок. Кто у них?

Последовала долгая, страшная пауза.

– У них сын. Уриен... они назвали его... Ивейном.

В животе у меня вновь полыхнуло огнем.

– Ивейном? Так же, как зовут моего сына? Уриен дал одинаковые имена наследнику и бастарду?

– Да. Никто не знает почему.

– Он, должно быть, ума лишился. – Я бросилась к окну; солнце клонилось к вечеру, и небо бушевало расплавленной медью. – Кто вообще так поступает?

Ворот шерстяного платья вдруг стал натирать, я оттянула его, и ощутила пальцами прохладу тонкой золотой цепочки с галльской монетой, которую все так же носила под одеждой. Голова Аполлона прижималась к грудной клетке, под ней билось мое сердце. С годами она стала для меня не только памятью об Акколоне, о той мешанине из любви и ярости, что по сей день жила где-то у меня внутри. Его монета стала моей, символом всего, чем я когда-то была и что я утратила; якорем, мерилом, напоминанием о сияющих находках, которые можно сделать даже после того, как они сотни лет пролежали, погребенные под слоем грязи.

– Cariad, – пролепетала Элис, – что с тобой?

Я повернулась к ней лицом. Она непоколебимо и верно поддерживала меня в течение всей жизни, и ее янтарные глаза сейчас тревожно блестели.

– Что нам делать, Элис?

Она растерянно покачала головой.

– Нет, не сомневайся в себе, особенно когда ты со мной, – потребовала я. – Мне не всегда понятно, как лучше действовать, и твое мнение для меня важно. Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю, и у меня нет сомнений в твоей любви. Все это касается и твоей жизни тоже, поэтому скажи, что у тебя на уме.

Элис судорожно вздохнула и потянулась было к косе, чтобы теребить ее, но потом опустила руки и решительно сжала кулаки.

– Пока со мной вы с Трессой, люди, которых я люблю, я ни в чем больше не нуждаюсь. Но ты должна научиться жить сама по себе, с теми, кто ценит твою душу, твой ум и все, что ты можешь дать. Я останусь или уйду, как пожелаешь, Морган, но ты заслуживаешь того, чтобы жить в свете. Разве ты недостаточно ждала?

Я молча обдумывала ее слова, потом вернулась к письменному столу, быстро набросала два письма и запечатала одно из них. Потом потянулась к волосам, уложенным на затылке тугим узлом, они рассыпались по спине, а в руках у меня осталась плетеная золотая сетка, украшенная изумрудами и бриллиантами. Это был подарок Уриена на рождение сына, который стоил примерно столько же, сколько за два года давало какое-нибудь крупное поместье в его королевстве.

– Сделаешь для меня кое-что? – спросила я.

– Что угодно. Только скажи.

Я завернула в платок драгоценную сетку и вложила его вместе с письмами в руку подруги.

– Найди быстрого гонца. В незапечатанном письме сказано, куда скакать, только пусть никому ни о чем не проговорится. Когда он прибудет на место, то должен будет отдать адресату запечатанное письмо вместе с платком и дождаться ответа. Потом пусть Тресса принесет Ивейна в твою опочивальню, ждите меня там. Я вернусь и все объясню.

– Конечно. – Она сунула бумаги в кошель на поясе, озабоченно прикусив нижнюю губу. – А куда ты собралась?

– Просто намерена переговорить с мужем, – спокойно ответила я.

Глава 56

Опочивальня Уриена была для меня столь же чужой, как и в брачную ночь: несмотря на высокие потолки, она почему-то смахивала на пещеру, где над всем довлела гигантская кровать, задрапированная тканями всевозможных оттенков багряного. Над огромной каминной полкой висел герб Гора, окруженный созвездием мечей, а рядом до сих пор виднелись гвозди от шлема и меча древнего саксонского воителя – мужу пришлось сложить их к ногам другого короля, который оказался сильнее него.

Я ждала у очага, не сводя глаз с двери гардеробной, из-за которой доносился слабый запах умащенной ароматическими маслами воды – муж принимал ванну. Через некоторое время он наконец появился, красивый, самодовольный, в безупречной белой сорочке под зеленой туникой с золотой каймой, его ухоженная кожа сияла, расчесанные волосы блестели, а борода была так аккуратно подстрижена, что казалась нарисованной.

Увидев меня, застывшую будто на страже у очага, он широко ухмыльнулся, будто произошло нечто давно им ожидаемое.

– Значит, это произойдет сегодня, сейчас? Госпожа моя, тебе удалось меня удивить. Да еще в моей опочивальне! Необычно, но вполне приветствуется. – Он подошел к винному столику. – Мне нравится, как ты распустила волосы, такой буйный вид, как будто ты снова совсем юна. Начнем с вина?

– Нет, – ответила я. – Не знаю, что ты, мой господин, предположил, но могу тебя заверить, что в реальности все совсем иначе.

– Да ну, и что же произошло на этот раз, когда между нами все стало куда лучше, чем прежде? – Уриен сунул кубок мне в руку, и я взяла его, чтобы не облиться, зажав ножку в кулаке, но не сделала ни глотка.

– Ты снова солгал мне, – сказала я. – Ты поклялся на глазах у своего сына, что леди Флора покинула страну.

Он спокойно пригубил вино.

– Так и есть. Насколько мне известно, она уехала к родственникам со стороны матери.

– Тогда как она оказалась в замке Стрелы? Куда мне запрещалась ездить все эти годы, чтобы ты мог с ней путаться, когда якобы отбывал на охоту или на войну.

– Это было раньше, – ответил он. – Новость устарела. Мы же решили все забыть, разве нет?

Его наглая ложь двуручным мечом вспорола мое спокойствие.

– Она никогда не покидала Гор! – воскликнула я. – Твою драгоценную любовницу ради твоего удобства поместили в Стреле, холят и лелеют, выполняют все ее капризы!

Он дернулся, как пойманный в ловушку заяц, глаза заметались по сторонам в поисках новых отговорок.

– Да где ты такое услышала?

– А ты надеялся, что до меня не дойдет? Ты никогда не был достаточно умен или осторожен. Устроил скандал на всю Британию – сенешаль отрекся от своего господина после почти двадцати лет верной службы! Все только об этом и говорят.

Уриен мялся, похоже, ему отказала сообразительность, которую он мнил своим неотъемлемым качеством. А я продолжала:

– Наверное, ты думал, что я такая слабая и забитая, что просто приму это, вот и не постарался скрыть. Так, что ли?

– Я думал, ты, может, окажешься не такой уж черствой, – попытался оправдаться Уриен. – Учитывая, что она ждала ребенка, а муж знать ее больше не хотел.

– Это я-то черствая? Ты дошел до того, что, прикрываясь заботой о ребенке, поселил ее в замке, который когда-то подарил мне, чтобы я чувствовала себя счастливой? Ты был с ней в ночь, когда я рожала твоего наследника, и я, значит, черствая? Что подумает твой сын, когда подрастет и услышит, какой бесчестный у него отец? Когда узнает, что ты предал своего лучшего рыцаря и унизил свою королеву, а еще что тебя и близко не было в ночь его рождения?

Он побледнел.

– Ивейну незачем об этом знать. Ему будет известно лишь о моей отцовской любви и гордости.

– Да неужели? – огрызнулась я. – Которому из Ивейнов?

Потрясение на лице Уриена почти стоило шести лет жизни, впустую потраченных на него. Он стал таким несчастным и испуганным, будто я только что отрубила ему руку с мечом.

– Да, это правда, – подтвердила я, – мне известно, что ты назвал бастарда так же, как законного наследника. И лишь в это мне действительно трудно поверить. Что за жалким, трусливым мерзавцем нужно быть, чтобы так поступить?

Ошеломленный Уриен застыл на месте. Потом его челюсти внезапно сжались, и он грохнул пустым кубком об столик.

– Я не обязан выслушивать все эти твои надменные суждения! Я годами ждал, когда ты родишь мне ребенка, годами, и ничего не происходило. Мне нужно было как-то увековечить имя своего прадеда. А у нее трое сыновей, и все живы, так что у меня оставалась надежда. Кто знал, кого ты родишь – может, дочку, может, мертвого ребенка?

– Так вот какие у тебя оправдания! Но наш сын родился раньше! И когда твой законный наследник станет достаточно взрослым, я скажу ему, что его лживый двуличный отец так мало о нем думал, что дал имя предка также побочному отпрыску. Мой Ивейн будет знать тебя так же хорошо, как и я, Уриен. Я жизнь положу на то, чтобы он понял, кто ты есть на самом деле.

Я ожидала гнева, вспышки насилия, каких-то признаков того, что мне удалось вывести мужа из себя, но не дождалась ничего. Его громадная фигура застыла, как гранитная скала, угрозы просто разбивались об нее. Однако ярость моя требовала удовлетворения.

– А вообще, – выплюнула я, – оставь любовницу при себе. Для моих целей так даже лучше. Пусть все королевство узнает, какой тщеславный и мелкий тип в нем правит. Оставь и ее, и остальных женщин, которые наверняка были у тебя за эти годы.

– Я так и сделаю! – прорычал, нависая надо мной, Уриен. – А теперь слушай внимательно, женушка дорогая. Я не намерен проводить остаток дней под одни и те же жалобы, будто я не король этой страны и не хозяин своим землям, своим людям и тебе. Я стану брать к себе в постель кого пожелаю и держать при себе, сколько сочту нужным. Ты – моя королева, твое назначение – рожать мне наследников, так что повинуйся и тихонько сиди рядом со мной во славу моей короны. Ты – номинальная фигура, и ничего больше. Не тебе решать, что будет в этом королевстве, кто в моей постели и вообще со мной.

– Я никогда тебе не подчинялась, – выпалила в ответ я. – Я нарушила все твои запреты, читала, училась, добывала книги, о которых ты не знал и поэтому не сжег. Пока ты пьянствовал и развратничал, убивал зверей и предавал своих людей, вот эта номинальная фигура исцеляла болящих и помогала твоим подданным. Я спасала жизни.

– Божьи ногти, ну конечно, ты все это делала, – фыркнул он. – У тебя есть эта малюсенькая тайная свобода, ты считаешь себя такой мудрой! Ладно, ты меня провела, я потрясен до глубины души, теперь довольна? Бабий бунт удался, можем мы спокойно жить дальше?

– Не беспокойся, Уриен, я-то точно это сделаю, – сказала я. – Я уезжаю.

Уриен шагнул вперед, потом остановился и зашелся в медленном, безрадостном и раскатистом хохоте.

– Ты, – отрезал он, – никуда не поедешь.

Ложь и предательство, жестокость и насмешливая уверенность, что у меня нет иного выбора, кроме как покориться воле мужа... все это уже было в жизни моей матушки, да только я – не она: такого самообладания, как у нее, у меня нет и никогда не будет. Матушка превратилась в мрамор и переняла его прохладу, гладкую, терпеливую силу, я же, темная и неровная, сформировалась под давлением, в мрачных глубинах, куда не проникали лучи света. И сейчас, и всегда я была как кремень.

И кресалом я была тоже: твердым и безжалостным, закаленным в пламени..

Я чиркнула пальцами по ладони и, даже не глядя, поняла: получилось. Кремень и кресало, встретившись, способны породить лишь одно. Быстрая, как проклятие, я поднесла руку к щеке Уриена. На миг он в замешательстве широко раскрыл глаза, а потом жар усилился, кожа на лице Уриена стала краснеть, пошла пузырями, и стало ясно, что его настиг настоящий огонь.

Боль пронзила его тело, заставив испытать настоящие страдания, познать наконец давно заслуженные муки. Он завопил, но шипение покрывшейся волдырями кожи слышалась даже за его криком. В ноздри ударил запах поджаривающейся на дорогих ароматических маслах плоти, Уриен отпрянул и выпустил мою руку.

Спотыкаясь и размахивая руками, он стал метаться по комнате. Его волосы и бороду охватило пламя. Ошметки кожи и пепел падали ему на плечи, а он отчаянно бил себя по лицу, издавая неистовый рев. Наконец Уриен добрался до окна, и там, закутав голову занавеской, ему удалось потушить огонь. Казалось, я целую вечность наблюдала за этим представлением, и могла бы наблюдать еще столько же.

Выпутавшись из занавески, Уриен в ужасе уставился на меня, ведь пламя по-прежнему плясало в моей ладони. Обожженное, багрово-черное лицо его было покрыто кровью и волдырями; если он как можно скорее не обратится к своему лекарю, ему придется навсегда распрощаться с привлекательной внешностью.

– Что ты со мной сделала?! – Муж дышал тяжело, с бульканьем втягивая в себя воздух. – Мне, наверное, все это мерещится.

– Ты даже понятия не имеешь, на что я способна и какой силой владею, – сказала я. – Я умею такое, чего тебе не постичь, даже если ты тысячу раз увидишь, как это делается. Ты совершил опасную ошибку, решив, что можешь меня сломить. Тебе почти удалось это. Почти, но не совсем. И на этом конец, Уриен, король Гора. Если ты хотя бы приблизишься ко мне или к кому-то из тех, кого я люблю, я сожгу тебя окончательно, не задумавшись ни на секунду. И тебя, и эту комнату, и весь замок, если потребуется.

– В-ведьма, – прохрипел Уриен. – Дьяволица.

– Мое имя – Морган, – ответила я. – И нет таких слов, которые смогут описать, кто я такая по сути.

Одним движением запястья я зажгла огонь на другой руке и подняла ладони вверх по обе стороны от себя, будто богиня раздоров, жаждущая лишь разрушать. Потом скрючила пальцы, и пламя взметнулось выше, ревя и полыхая – мое личное пекло.

Глаза Уриена расширились, потом закатились, и он лишился чувств.

Глава 57

– Сколько сейчас времени?

Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Предчувствие рассвета сменилось утром, внутренний двор замка проснулся: кузнецы спозаранку встали к наковальням, из деревень подвозили последние остатки урожая, конюхи чистили лошадей, бродили куры.

– Почти столько же, сколько было, когда ты спрашивала в прошлый раз, – ответила, бодрясь, Элис.

После того как я вызвала королевского лекаря и объяснила ему, что из-за вина и свечки с Уриеном произошло «ужасное несчастье», мне сообщили, что он лежит, перевязанный, в постели под воздействием сильного снотворного и не проснется сутки или двое. Однако мы с Элис и Трессой все же провели ночь, запершись в моей опочивальне. Не в силах уснуть, дрожа, мы отчаянно ждали рассвета.

– Наверное, если бы он умер, нам бы уже сообщили. – Я отвернулась от окна. – У нас все готово?

Элис похлопала по двум большим тугим тюкам, перетянутым ремнями.

– Да, все. Тресса пошла за Ивейном и проверить, готовы ли наши лошади. Нужные вещи собраны, а если понадобится что-то еще, можно будет выменять по дороге. Нашу рукопись и «Ars Physica» я засунула в самую середку.

Я пересекла комнату и, дрожа, обняла подругу.

– Мне ужасно жаль, что все так вышло, Элис. Я не ожидала, что придется уезжать, опасаясь обвинения в измене.

– Помолчи. Лучше уж так, чем оставаться с твоим мужем. Нужно всего лишь добраться до границы, тогда он не посмеет нас преследовать.

– С него станется, – усомнилась я. – Я теперь плохо представляю, на что способен Уриен, и, похоже, никогда не представляла. Он что угодно может сделать.

– А этого не сделает, – настаивала она. – Он ведь еще и трус вдобавок ко всему. А теперь мужайся. Я позову слуг вынести тюки, спустимся во двор и будем ждать.

Когда слуги удалились, Элис подхватила немногочисленные вещички Ивейна, завернутые в яркий гобелен, до недавнего времени висевший над колыбелью. Элис сама соткала его в честь рождения моего сына, изобразив прекрасного рыцаря на белом скакуне, который едет по волшебному королевству среди гарцующих лошадей, прелестных дев и лесов, населенных львами. Ивейну нравилось разглядывать броские цвета и причудливые фигурки, а мне становилось чуть легче при мысли о том, что в пути он сможет видеть что-то знакомое.

Я вздохнула и последовала за Элис по верхней галерее, а потом вниз по главной лестнице. Не о таком начале жизни для моего бесценного сына я мечтала, но важно было, что мы все вместе направляемся туда, где небеса светлее. Я дам Ивейну все, что необходимо, пока мы не достигнем безопасности и свободы, а уж там я обеспечу сыну будущее, которого он заслуживает.

Почти весь двор давно отбыл в Сорхаут, поэтому в переднем зале было пусто, если не считать небольшой кучки людей в центре, между мной и входной дверью. От нее отделилась одна фигура, и мы будто вросли в пол.

С четырьмя стражниками за спиной перед нами стоял Уриен, уперев руки в бока, словно он уже некоторое время провел в ожидании. Хотя внутри меня греческим огнем полыхнула паника, внешне я не подала виду и осторожно сказала:

– Я думала, ты еще в постели.

– Да, ты бы предпочла, чтоб так оно и было, верно? Лекарь сказал, мне не следует вставать, но я беспокоился, как бы моя женушка не попыталась ничего учудить... и встал.

Неприятная улыбка исказила его лицо, обожженная половина которого скрывалась под плотным слоем ткани с гнусно пахнущей припаркой – такие делали лошадям, пострадавшим от горящих стрел. Я вполне могла помочь этому горю; на самом деле, хватило бы одного движения руки, чтобы исцелить его, но мужа никогда не интересовали мои навыки в этой области. На нем была кольчужная рубаха, держался он развязно, не закрытый повязкой глаз глянцево блестел от макового отвара.

– Я не просто пытаюсь, – ответила я. – Я уезжаю и забираю с собой своего сына.

– Ты имеешь в виду, нашего сына, – возразил он. – А еще точнее, моего сына. Наследного принца королевства.

С точки зрения права дело так и обстояло – я прочла куда больше законов этой страны, чем муж, и знала, что матери считались здесь лишь сосудами для потомства, если вообще упоминались. Но мне было все равно. Уриен был не в том состоянии, чтобы спорить, а его советники и законники уже преодолели полпути к столице.

– Я не боюсь тебя, Уриен, – предупредила я. – Я родила Ивейна, кормлю его и успокаиваю, если он плачет. Я забираю его с собой.

– Еще шаг, и твоя голова будет насажена на кол, – рявкнул муж. – Тогда и твое колдовство не поможет.

– Не смей мне угрожать, – с нажимом произнесла я и почувствовала, как Элис берет меня под руку.

– Идем, cariad, – прошептала она, – нет проку с ним спорить. А если ему потом захочется с тобой поговорить, он сможет это сделать только через людей короля Артура.

Уриен движением руки подозвал стражников.

– А-а, вот и она, твоя настырная валлийская мегера! Как всегда, нашептывает что-то тебе на ухо. – На лице у него вновь появилась эта гротескная улыбка. – Увы, вопрос не в том, позволю ли я тебе уехать в объятия верховного короля, твоего возлюбленного братца, а в том, будешь ли ты жить вообще. Взять их!

Два стражника грубо заломили нам руки.

– Побойся Бога, что же ты такое творишь? – озлобилась я.

– То, что до́лжно, чтобы пресечь твою измену, – ядовито прозвучало в ответ. – Но, женушка милая, конечно, между нами всегда возможно перемирие, ведь у тебя высокое происхождение, и мы всегда неплохо ладили... в определенном отношении. – Уриен многозначительно посмотрел на меня одним глазом, и от воспоминаний о минувшей ночи у меня похолодело в животе. – Вернись в лоно семьи, поклянись в полнейшем послушании, и вы обе останетесь в живых.

Элис в руках охранника напряглась, как струна.

– Я скорее умру, чем допущу, чтобы она осталась с тобой.

– «Чем допущу»?! – Уриен шагнул к Элис. Охранник держал ее так, что ей приходилось смотреть прямо в обезображенное лицо моего мужа. – Ах ты предательница, свинья нечестивая! Как ты смеешь решать за королеву? Мне следовало бы вздернуть тебя на...

– Она говорит то, что я думаю, – оборвала я его. – Я лучше умру тысячу раз, чем еще хоть раз окажусь на расстоянии полета стрелы от тебя.

Внимание Уриена снова переключилось на меня.

– Значит, ты умрешь, – почти разочарованно подытожил он. – Если подумать, оно, наверное, и к лучшему. Я смогу найти новую жену, посговорчивее, и на этом все.

– Ты немедленно отпустишь ее, и на этом все, – разнесся по залу сердитый властный окрик.

Уриен обернулся и увидел приближающегося сэра Арона в сопровождении нескольких рыцарей. За ними в двери входили все новые, пока их не стало человек двадцать. Все они были хорошо вооружены, а на их туниках красовался баран в окружении звезд, личный знак бывшего сенешаля, а не свиная голова Гора.

– Отпустите королеву и ее фрейлину, – велел сэр Арон стражникам. – Не хотелось бы, парни, вас резать, но если придется, то не моргнем и глазом.

Стражники с сомнением посмотрели на короля. Уриен вскинул руку, останавливая их.

– Арон, что ты здесь делаешь? Я велел тебе никогда больше не попадаться мне на глаза!

– Мне тоже на тебя смотреть мало радости, – бросил сэр Арон, – но я здесь, чтобы услужить королеве. Вы готовы, госпожа моя? Ваша корнуолльская девушка с младенцем уже сидит верхом и ждет вас. Она предупредила, что тут может завариться какая-нибудь каша, а в противном случае ноги бы моей в этом доме не было.

– Да, сэр Арон, я готова. – Я высвободила руки. – Уверена, никто не хочет кровопролития, которое могут устроить ваши люди. Идем, Элис. Отпусти ее, – велела я второму охраннику, и он повиновался.

– Значит, теперь ты исполняешь ее приказы, Арон? – фыркнул Уриен. – Приказы королевы, с которой ты толком и словом не перекинулся за все время, что она жила здесь.

Бывший сенешаль и бровью не повел. Действительно, он всегда обращался ко мне с холодной вежливостью, мужчины частенько обходятся так с женами братьев по оружию, но Уриен сделал все, чтобы уничтожить их братство. Единственно по этой причине я знала, что сэр Арон отзовется на мое письмо и согласится сопроводить нас в Камелот. Услуги его людей я оплатила драгоценной сеткой для волос. А еще этот рыцарь всегда отличался сообразительностью и счел мое обещание замолвить за него словечко перед королем Артуром слишком хорошим шансом, упускать который не следует.

Я шагнула вперед, занимая место в центре стального полумесяца рыцарей.

– Думаю, муж мой, ты поймешь, что общий враг очень способствует взаимопониманию.

Половина лица Уриена искривилась в усмешке, и я понадеялась, что это причинило ему боль.

– Наслаждайся своей победой, вероломная Иезавель, потому что это ненадолго. Скоро ты обо мне услышишь.

Я шагнула к нему, и пламя уже готово было вспыхнуть у меня в руках, так мне хотелось снова поджарить Уриена. Однако тогда и остальные тоже узнают, на что я способна, и могут усомниться в моих словах, задуматься, действительно ли Уриен виноват и стоит ли мне помогать. В конце концов, они были мужчинами, и я зависела от того, во что они склонны верить.

Поэтому я просто сделала ладонью выпад в сторону лица мужа, почувствовав прилив мрачного удовлетворения, когда он в страхе отшатнулся.

– Не забывай меня, Уриен, – тихо сказала я. – Перед тем как ложиться спать, всегда молись Господу и проверь, не скрывается ли что во тьме, потому что однажды, когда ты проснешься в одиночестве, продрогший до костей, я буду стоять рядом, без страха и без жалости, и буду последним, что ты увидишь в жизни, а иначе пусть меня заберет дьявол.

Глава 58

Вести о муже дошли до меня лишь восемь месяцев спустя.

– Король Уриен не будет присутствовать на турнире в честь праздника Пятидесятницы, – сказал Артур. Мы сидели с ним за столом в пустом Зале совета Камелота, он держал в руке письмо. – Он шлет свои извинения и обещает прибыть ко двору, когда мы поедем на север отметить Михайлов день.

– Удивительно. Я думала, Уриен захочет увидеть своего сына в первый день его рождения. – Хоть я и постаралась скрыть облегчение, оно явственно разлилось в воздухе.

– Я тоже думал, что он приедет из-за Ивейна и для того, чтобы поучаствовать в турнире, – согласился Артур. – Он надеется, что с его леди-женой и сыном все в порядке, и предвкушает встречу в Кардуэле, так сказано в письме. – Брат бросил свиток на стол. – В последнее время тон его писем изменился к лучшему. От души надеюсь, что ради будущего моего племянника мы сможем быстро и легко заключить соглашение, которое порадует нас всех.

Я покосилась на брошенный пергамент; с него на меня уставилась перевернутая и сломанная пополам печать Гора в виде головы вепря.

– Воистину, это будет просто чудом.

Артур печально улыбнулся. Он был по-прежнему похож на матушку, но уже не так сильно – благодаря золотистой, коротко остриженной бородке. Его волосы тоже стали короче и заканчивались прямо над воротником. Теперь мужчины стриглись так даже в далеких Бретани, Бенвике и Галлии: рыцари заморских стран клялись Артуру в верности и перенимали царящие в Камелоте моды.

– Мне бы хотелось, чтобы Ивейн подольше оставался при матери, – проговорил брат, – но и отцовские права короля Уриена юридически не подлежат сомнению. Я поклялся жить и править по закону и должен придерживаться его, несмотря на... ваши разногласия.

Я рассказала Артуру все, что смогла: теперь он знал о лжи Уриена, о других женщинах, о незаконнорожденном сыне. Но неверность мужа не была таким уж страшным проступком с точки зрения закона, хотя я на месте Уриена была бы уже мертва. Ну а то, как он надругался над моим телом и разумом, даже упоминания не стоило, брачные узы давали ему на это полное право.

Правда, Ивейн по-прежнему был при мне, Артур обожал племянника и строил грандиозные планы по поводу его будущего. Даже Уриен дважды подумает над дипломатическими проблемами, которые неизбежно возникнут, если увезти нашего сына из Камелота. Тем не менее по данному Богом закону у него были все права на Ивейна, а вот мое присутствие в жизни собственного ребенка зависело в конечном счете лишь от влияния, которым обладает Артур. Моргауза была права во многих отношениях, когда заявила, что горят одни только женщины.

– Я никогда не стала бы тебя ни о чем таком просить, брат, – ответила я. – Столп твоего правления – справедливое и равное для всех правосудие, нельзя поступаться им ради отдельных людей. К тому же все это будет только в сентябре, так что давай пока сосредоточимся на праздновании Троицы и первой годовщины твоей свадьбы. Ты будешь на этот раз участвовать в турнире?

– Еще не решил, но жена предпочла бы, чтоб я воздержался.

– Королева опасается за здоровье мужа, как и подобает хорошей жене, – сказала я. – Хотя беспокоиться ей не о чем, мало кто владеет копьем так же умело, как ты.

– Мне повезло найти красивую и добрую жену, которая так сильно за меня переживает. Каждый день за это Бога благодарю. – Артур мечтательно улыбнулся при мысли о супруге, находившейся сейчас в соседнем крыле замка. Гвиневера из Камелиарда явно его зачаровала. Через некоторое время он спросил: – Что ты еще будешь сегодня делать?

– Меня позвали к королевскому лекарю, – ответила я. – Началась подготовка к турниру с боями на мечах, и, естественно, рыцари стараются показать себя. Я всю неделю лечила раны и готовила средства от ушибов и растяжений. А потом нужно будет сделать еще несколько дел, переговорить с библиотекарем замка и уложить сына спать.

– Драгоценная Морган всегда вся в делах. – Артур встал и положил мне на плечо руку. Он не носил никаких украшений за исключением подаренного ему женой золотого кольца. – Надеюсь, тебе по меньшей мере известно: я очень рад, что ты здесь. Твои знания и умения оказались куда бесценнее, чем я мог даже догадываться. – Он улыбнулся с нежной братской гордостью. – Мы с королевой очень рады, что можем доверить тебе наши жизни.

В радости королевы я сильно сомневалась: когда после побега из Гора я добралась до Камелота, мы с Артуром решили, что проще всего обосновать мое постоянное присутствие при дворе будет, определив меня в фрейлины к Гвиневере. Однако я была «вся в делах» и часто не могла находиться при королеве, чего она совершенно не одобряла. Тем не менее я с благодарностью кивнула.

– До чего приятно, брат, что ты меня так хвалишь, спасибо.

– И не один только я, – ответил он. – Сэр Кей говорит, что совет, который ты дала ему перед пасхальным турниром, оказался столь ценным, что он снова хочет услышать твое мнение. А его похвала дорогого стоит. Ему хотелось бы переговорить с тобой, как только ты сможешь найти время.

– Насколько я знаю сэра Кея, это означает, что мне нужно срочно с ним встретиться.

– В таком случае я тебя отпущу. Не смею нарушать тщательно продуманные планы сэра Кея. – Я поднялась, и Артур вежливо открыл мне дверь. – До скорой встречи, сестричка.

Я вернулась в центральный зал замка. В витражные окна лились разноцветные лучи солнечного света, омывая гигантские резные колонны. Главная дверь была открыта, и порывы ветра заносили внутрь белые лепестки вишневых деревьев, которые кружились, будто феи, над головами постоянно прибывающих участников и гостей турнира.

Мчась по короткой лестнице, возле своих покоев я буквально врезалась в Элис. Струны лютни, которая была у нее в руках, нестройно зазвенели от столкновения.

– Боже, Морган, – воскликнула подруга, – ты вообще хоть когда-нибудь притормаживаешь?

– Никогда, – широко улыбнулась я. – Где ты была?

– Ходила взглянуть на Трессу с Ивейном. Ей как-то удалось помирить дневную и ночную нянек и установить распорядок, который устраивает их обеих. Сам наш красавчик тоже доволен, научился выговаривать имя Трессы и теперь радостно его выкрикивает. Они собираются идти гулять к пруду с лилиями, уточек кормить. Мне даже завидно.

– Тресса просто чудо, – сказала я. – Я каждый день Бога благодарю, что она решила оставить Корнуолл. Хотя, наверно, благодарить надо тебя. – Элис застенчиво улыбнулась, а я показала на лютню: – Зачем она?

– Королева желает, чтобы я сыграла ей после полудня. Ты будешь присутствовать?

– Нет. А если королева спросит, скажи, у меня важная встреча с сэром Кеем насчет турнира.

– Вот она обрадуется! – иронично заметила Элис.

Я пожала плечами: у меня не было времени рассиживаться в пропахших благовониями комнатах, внимая болтовне дам о пирах, нарядах и воздыхателях. Я этого уже столько наслушалась, что на целую жизнь хватит.

– Тогда ей лучше будет поднять эту тему в беседе со своим лордом-мужем, спросить его мнения относительно моей ценности для этого королевства, – ответила я. – А пока я собираюсь вниз, в конюшни. Тресса сказала, у мальчишки, который там при лошадях, скверная травма. Какой-то рыцарь сильно ударил свою лошадь по морде, та взбрыкнула и раздробила парню ногу.

Элис кивнула.

– Да, с ним дело плохо, а ему всего-то десять лет. С таким ужасным переломом даже королевский лекарь мало что смог сделать. Грустная история, мальчик собирался когда-нибудь стать оруженосцем, ведь король Артур считает, что доблесть важнее происхождения. А теперь он и ходить-то вряд ли сможет.

– Сможет, если я этим займусь, – заверила я.

– Собираешься возложить на него руки? – удивилась она.

В Камелоте я осторожничала, почти не занимаясь такими вещами, лишь изредка возносила молитвы святым. Несмотря на поддержку Артура, я не знала, насколько открыто могу демонстрировать свои умения. Тень прежней жизни по-прежнему нет-нет да и нависала у меня над головой. Но сейчас выбора не было.

– Я должна это сделать. Не допущу, чтобы невинный ребенок стал калекой из-за того, что какой-то нерадивый рыцарь не смог справиться с лошадью или с собственным норовом. Я надеялась, ты мне поможешь.

– Рада бы, – вздохнула она, – но я должна подчиниться приказу королевы. Не все ведь имеют влияние на верховного короля.

– Верно, – задумчиво протянула я, – но лучше бы ты была со мной. Королева не будет слушать тебя до самого вечернего колокола. Как насчет того, чтобы я сперва повидалась с сэром Кеем, а потом вызволила тебя из лап ее величества? Все будут довольны, и мы вместе полечим мальчика, хорошо?

– Не знаю, как ты со всем этим справляешься, – улыбнулась Элис.

– Сердечко мое, – ответила я, – наконец-то я получила свободу делать то, что могу – заниматься целительством, растить сына, помогать Артуру. Это все, чего я хотела. Зачем мне останавливаться, чтобы поудивляться такому положению вещей?

Элис поцеловала меня в щеку у подножия боковой лестницы, и мы разошлись в разные стороны: она, помахивая лютней, двинулась к гостиной королевы, а я зашагала по длинной галерее к покоям сенешаля.

Дверь была широко открыта, и я вошла в просторную комнату с окнами на юг, стены которой были расписаны птицами. Мебель тут стояла симметрично, нигде не было ни пылинки, учетные книги и многочисленные письма, которые получал сэр Кей, аккуратными стопками лежали на полках. По обе стороны от очага висели знамена Артура, красные драконы подрагивали и извивались на сквозняке. Солнечные лучи лились в громадные, забранные решетками окна, желтыми ромбами ложась на мои юбки.

Я пересекла гулкую комнату, удивляясь, что она пуста: в дневное время сэра Кея редко удавалось застать вне его владений. Я даже проверила каморку писца в задней части приемной, но и там никого не оказалось. Первым побуждением было уйти – не выношу попусту терять время, а когда меня зовут куда-то зря, особенно, – но я поддерживала с ершистым братом Артура приязненные отношения, и было бы жаль испортить их из-за простого нетерпения.

Остановившись у залитого солнцем стола, я изучала развернутый на нем длинный свиток со схемой рассадки гостей на первом пиру праздника Пятидесятницы. Рядом с ним стояла полная чернильница и лежало лебединое перо; наклонившись, я обмакнула его в чернила, вычеркнув слова «Король Гора».

Едва закончив, я услышала прямо за дверью гул мужских голосов: сперва сэр Кей кого-то расхваливал, потом задал вопрос, а потом другой голос начал на него отвечать.

– Приношу извинения за свое опоздание, – произнес он, – меня задержали сильные шторма. Поначалу я вообще сюда не собирался, а когда передумал, погода будто ополчилась против меня. Alors, я рад слышать, что еще успеваю попасть в список.

Этот голос – низкий, музыкальный, с французским акцентом – заставил мое сердце замереть.

– Для такого рыцаря, как вы, в них, конечно же, найдется место, – заверил Кей. – Хотя, уверен, многие из ваших будущих соперников молились бы о том, чтобы вы где-нибудь застряли.

– Вы мне льстите, мсье сенешаль. – Тихий приятный смех загудел нижними регистрами арфы, отдаваясь у меня в груди. – Но теперь, когда я здесь, я сделаю все возможное во славу верховного короля.

Этого не может быть, твердила я себе: из Галлии и Бенвика то и дело приезжают сотни шевалье с вестями о сражающихся там войсках Артура. Странно, что я оказалась в этой приемной именно в тот момент, когда у меня появился шанс услышать голос, показавшийся таким знакомым.

– Я лично добавлю ваше имя в списки. – Сэр Кей вошел и направился прямиком к столу. Он не видел меня, стоявшую пригнувшись в задней части комнаты. – А потом вы должны будете остаться еще на некоторое время. Расскажете нам о том, как идут сражения за пределами Британии, это доставит его величеству огромное удовольствие, а вы сможете чуть отдохнуть перед новым морским путешествием.

Снова раздался низкий смех, потом – звук шагов, и в комнату вошел человек. Я видела его сбоку: лицо в профиль, элегантная широкоплечая фигура, облаченная в красивую синюю тунику. В моих покоях, вложенный меж последними страницами «Ars Physica», лежал самодельный платок точно такого же оттенка.

Я выпрямилась, зная, что должна уйти или хотя бы отодвинуться с яркого света туда, где он меня не увидит, а мне не удастся как следует его рассмотреть. Но он вошел слишком быстро, ступил в сноп сверкающих солнечных лучей, и его тень, словно призрак, упала на меня.

Теперь он стригся короче, хотя волосы, темные и блестящие, такие же, как в бороде, по-прежнему падали на лоб. Но угловатое лицо, столь мне дорогое, осталось прежним, каждая его черта, каждый изгиб взывали к моему сердцу.

– В таком случае, сэр Кей, я счастлив принять ваше приглашение, – сказал он, окидывая взглядом комнату и улыбаясь чему-то на расписанной птицами стене – не знаю, чему именно, потому что все мои чувства всколыхнулись при виде этой изогнутой губы. – В юности я довольно долго прожил в Корнуолле, так что ваши бурные моря не в первый раз пытаются...

Все еще с улыбкой на лице он повернулся, и его взгляд, чуть опустившись, упал на меня. Наши глаза встретились, и я замерла на месте, сминая в руке лебединое перо.

– ...меня утопить, – едва не задохнувшись, договорил Акколон.

Когда ты обращаешься в камень, это очень странное ощущение, но именно они настигло меня в этот момент в залитой солнцем приемной.

Я поняла, что все это время никогда не забывала его: руки, черты лица, певучий голос, произносящий мое имя; суровую грацию его тела, прижавшегося к моему, и порождаемое этим наше обоюдное неизъяснимое удовольствие. Чтобы жить дальше, я похоронила это глубоко в памяти, так что сами воспоминания стали казаться всего лишь мифом тысячелетней давности, прочитанным мною бессчетное множество раз.

Но Акколон из плоти и крови теперь стоял передо мной. Акколон, мой Галл – живой, прекрасный, нечестивый, обрамленный лучами солнца.

Как посмел он явиться сюда, ко двору моего брата – да еще и на турнир, ни много ни мало! Я спаслась от насилия и отчаяния, сражалась с колдунами, королями и людскими кознями, я наконец-то, впервые за много лет, была счастлива. Он не мог вот так запросто объявиться тут и разрушить все. Своим лицом, голосом, воспоминанием о том, чем мы когда-то были друг для друга. Я теперь неуязвима, свободна от него, говорила я себе, хотя кровь бурлила яростью и любовью, и струной дрожал каждый напряженный нерв; это не мой конец, но начало.

– Ну вот, сэр Акколон, ваше имя должным образом внесено в список участников турнира. – Голос сэра Кея доносился издалека, приближаясь к нам, молча и зачарованно глядящих друг на друга. – Леди Морган! – воскликнул Кей. – А я вас там и не заметил. Простите, что не познакомил вас с гостем. Это сэр Акколон Галльский, один из наших самых выдающихся рыцарей. Он только что приехал, а до этого участвовал в битвах короля Артура по ту сторону Пролива. И только что сообщил, что провел юные годы у вас на родине, в Корнуолле. Вы встречались?