Глава 1

Гавань

Анна

Весь день моросило, и из-за тумана было не видно, что там вдалеке. Окна у нас выходили на реку, вернее, это уже будто и не река была вовсе, а бесконечное белое море.

Муж пошел на Морвокзал встречать судно с ними – беженцами с Кольского полуострова, где затопления уже начались. Я с самого утра занималась домом: пропылесосила, помыла полы, вытерла пыль, испекла фокаччу – оливки, маслины и консервированные томаты. Сегодня у нас будет вино, должно быть по крайней мере, муж обещал принести.

Каждый раз, проходя мимо окна, я останавливалась и вглядывалась в туманно-водную даль, пытаясь разглядеть, не появилась ли наконец на горизонте точка – судно с ними. Точка пока не появилась, но, может быть, она прячется за всей этой белой мутью, может быть, судно ближе, чем я думала.

Я ничего не ела со вчерашнего вечера, муж позавтракал консервами с тунцом в собственном соку и солеными огурцами, выпил кофе. Я любила, когда в квартире пахнет едой, это напоминало мне о маме и папе, о нашем доме. Свой собственный обустроить я так и не смогла.

Сегодня пропал наш кот. Зря Петя разрешал ему выходить на улицу, гулять самому по себе, это ведь все-таки домашний кот. Я была уверена, что однажды мы его потеряем. Но только бы не сегодня. День и так ожидался тяжелым, совершенно неподъемным.

Закутавшись в Петин флисовый джемпер, я вышла через балкон в наш маленький палисадник. И кто придумал строить дома с палисадниками в северных широтах? Я еще раз оглядела реку. На набережной толпились люди, наверное, тоже высматривали судно. У Морвокзала, скорее всего, уже поставили палатки, где волонтеры будут выдавать теплые вещи и сухпаек, уже подогнали автобусы для развозки беженцев в их новые дома.

Муж обещал разобраться, напомнила я себе, обещал, что к нам не подселят мужчину. Я бы хотела, чтобы это была одинокая пожилая женщина или в крайнем случае семейная пара, ведь мне придется подолгу оставаться наедине с нашими новыми жильцами.

Петя – моряк, второй помощник капитана на контейнеровозе, поэтому его не бывает дома по несколько месяцев. Ходят они по Северному морскому пути до самого Китая, везут продукты и лекарства в такие труднодоступные места, куда невозможно организовать никакую другую доставку. Обратно они возвращается с грузом из Азии и Владивостока. Часто оттуда Петя привозит что-нибудь интересное, чего у нас в магазинах уже давно нет. В прошлый раз ему удалось достать японский джин.

Где же этот чертов кот? Я все никак не могла привыкнуть к нему, забывала покормить. Хотела бы я сказать, что это все потому, что кот вечно где-то таскается, вечно не дома. На самом деле это я не следила за его миской, не замечала, когда та пустеет.

Но я ни в коем случае не должна была его потерять, иначе подведу Петю. Он так любит этого кота. Уж точно больше, чем я. По крайней мере он называет кота не просто котом, а по имени – Моби Диком. Петя сам придумал ему кличку.

Наверняка бедный кот сейчас бродит где-то голодный и добывает себе еду.

Я положила остатки тунца в миску и вышла в палисадник позвать его:

– Ко-о-от! Моби Дик!

И в самом деле кот явился из-за кустов, облизываясь и щурясь то на один желтый глаз, то на другой. Я поставила миску на влажную траву, кот принюхался, но есть не стал. Он пробежал мимо меня и пропал в темноте дома. Сегодня я не включала свет, чтобы лучше видеть реку.

Я направилась к кустам, откуда вышел Моби Дик. Присев на корточки, раздвинула ветви – на земле лежала разодранная птица. Ее грудка была вспорота и обглодана до кости. Вот чем пообедал Моби Дик. Я вздохнула и подумала о том, что делать с птицей, надо ли ее хоронить или просто оставить здесь, под кустом. Нет, птица приведет в палисадник других животных или чаек, ворон, от этой маленькой мертвой птички надо избавиться. Скажу о ней Пете, когда он вернется.

Встав, я вернулась к дому. У входа на балкон обернулась, чтобы еще раз взглянуть на реку. Туманная муть над водой расступилась, и на ее фоне приобретала четкость большая ржавая посудина. Росла она прямо на глазах, как в том фильме с Моникой Витти. В фильме «Красная пустыня».

Они прибывают.

Интересно, сколько судно шло от Кольского полуострова до Архангельска? Вряд ли слишком долго. Это не сравнится с тем, как надолго уходит в море мой муж. В последний раз он был в рейсе почти полгода. Не везде сейчас есть оборудованные порты, поэтому приходится разгружаться медленнее, чем обычно. Из-за этого они подолгу стоят в одном и том же населенном пункте. К тому же добираться до суши становится все сложнее. Да, льды на Северном морском пути тают, и казалось бы, проходимость должна стать лучше, но из-за прибывающей воды меняются моря и реки, и даже лоцманы уже не могут предусмотреть все опасные участки и не всегда знают, как их обойти.

Совсем скоро Петя снова уйдет в рейс, и неизвестно точно, сколько это продлится теперь.

Люди на набережной засуетились, стали махать проходящему судну. Мне было немного стыдно за то, что я не так приветлива, не присоединилась к остальным, не встречаю их вместе с Петей. Все-таки люди лишились своих домов. Вряд ли они когда-нибудь смогут вернуться на Кольский.

Я зашла на кухню через балкон, хотела посмотреть, точно ли все готово к их прибытию. Пахло свежим хлебом и розмарином, его веточками я украсила блюдо с фокаччей. Мама любила розмарин, она учила меня добавлять его везде – в баранину, в жареную картошку и даже в шампунь, чтобы волосы росли длинными и густыми. Я всегда следовала ее советам, моя мама была мудрой женщиной, всю свою жизнь она посвятила семье. Папу она по-настоящему боготворила, как и я, поэтому я очень переживала, когда знакомила маму с Петей. Мне так хотелось, чтобы она признала: Петя похож на моего отца. Мне так хотелось, чтобы она это заметила.

С Петей мы ходили в одну школу, но влюбились друг в друга после встречи в типографии. Я подрабатывала в ней, когда училась на педагогическом, но в итоге не захотела быть учительницей, поэтому осталась здесь и после выпуска. Хотя тратить свою жизнь на печать чужих курсовых я тоже не собиралась.

В нашем офисе в сыром темном подвале едва умещались четыре стола, заваленных стопками макулатуры. Кругом запах краски и нескончаемый шум принтеров. На самом деле наша компания владела не только типографией, но и небольшим издательством, мы даже выпускали собственные книги, но я не сильно в это вникала, потому что от меня требовалось только принимать заказы и распечатывать клиентам все, что они попросят. Подвал наш располагался между корпусами двух университетов сразу, и у нас были самые низкие цены, поэтому все студенты шли к нам. В течение года они просили меня распечатать доклады, рефераты, даже набранные мелким шрифтом тексты шпаргалок, ближе к лету – курсовые. А еще мы переплетали им дипломы и диссертации, у нас было больше двадцати вариантов расцветок и материалов – зеленый шелк, синий крокодил, бордовый крокодил, черный, алый, слоновая кость и так далее, и на каждом из них можно было сделать тиснение.

Однажды жарким летним днем, каких теперь в Архангельске не бывает, я выбралась на свет из нашего подвала за чем-нибудь освежающим. Кафе, где сотрудникам типографии делали скидку, находилось буквально за соседней дверью. Я скрылась за ней, как раз когда мимо проходил Петя. Он спустился к нам в подвал и уже расспрашивал по поводу переплета диплома моего коллегу, который сидел за соседним столом. Если бы в кафе была очередь, если бы в кофемашину надо было засыпать зерна, если бы у бариста не было сдачи и он побежал бы менять мои деньги в ларек через дорогу, потому что я дала наличку, чтобы иметь мелочь на проезд... Тогда я бы не встретила любовь всей своей жизни. Когда я думаю об этом, по коже бегут мурашки. Мне страшно представить, что мы с Петей могли не встретиться из-за какой-нибудь глупой случайности. Петя говорит, что мы бы этого не узнали и просто жили бы дальше. Но я уверена, что так муж дразнит меня. На самом деле его тоже страшат мысли о том, что мы могли бы так и не встретиться во взрослой жизни.

Но, к счастью, кофе мне приготовили быстро и сдачу отсчитали тоже. Я вернулась в типографию, увидела там Петю и сразу вспомнила, что он учился в моей школе на класс постарше. Я села за свой стол и стала тянуть кофе со льдом через пластиковую соломинку, демонстративно подслушивая разговор своего коллеги с Петей. На мне был сарафан в бело-розовую полоску и красная помада. Петя поглядывал на меня, а потом, когда речь зашла о цвете и материале переплета, он обратился ко мне за советом.

– А вы что думаете насчет переплета для диплома?

– Что у вас за профессия? – спросила я.

– Я моряк. Инженер-судоводитель.

Его синие глаза засияли, будто в морских волнах заиграли лучики солнца.

– Выбирайте синий шелк. К вашим глазам подойдет, – сказала я и улыбнулась.

Петя молча разглядывал меня, и я почувствовала себя как та девушка, которую моряк поцеловал на Таймс-сквер в день капитуляции Японии.

Через пару дней он вернулся в типографию забрать свой диплом и пригласил меня на свидание. Он сказал, что в этом месяце у него защита, а потом почти сразу он уйдет в рейс, поэтому не хочет терять время. Он сказал, что прекрасно помнит меня со школьных лет, поэтому я не поняла, о каком потерянном времени он говорит – может, обо всех этих годах, что мы были не вместе, хотя знали друг друга еще подростками? Я надеялась, что именно это он и имел в виду.

В итоге все оставшиеся до его рейса дни мы провели вместе, шли по ускоренной программе. Это было похоже на курортный роман, только я сразу понимала, что Петя хочет серьезных отношений, он хочет, чтобы я ждала его и после рейса встречала в аэропорту. Тогда его судно уходило не от нашего причала, тогда Петя летал в другие страны.

В первый день мы пошли есть шоколадно-банановые блины в маленькую кофейню в центре города. Кофейня эта открылась, когда я еще училась классе в пятом или шестом, и несколько следующих лет папа водил нас с мамой сюда завтракать по воскресеньям и праздникам. Я брала там только это блюдо. Два блинчика поливают растопленным шоколадом, рядом кладут разрезанную вдоль половинку банана и шарик мороженого. В школьные годы все это я запивала молочным коктейлем, а с Петей мы взяли два американо.

За кофе мы вспоминали нашу самую-самую первую встречу. Петя положил свою руку на мою и поглаживал мои пальцы, а я боялась шевельнуться и будто совсем перестала чувствовать свою кисть.

А познакомились мы с Петей, когда мне было лет одиннадцать. Он тогда жил в соседнем дворе, и от нас до школы было всего семь минут пешком. Позже Петя переехал и до школы уже добирался на автобусе, стоял в пробках на повороте у моста.

В те летние дни мне сначала не разрешали гулять во дворе, но я подружилась с девочкой, которая была мне и соседкой, и одноклассницей. Маме она очень нравилась – отличница из полной семьи, к тому же старший брат окончил школу с золотой медалью. С ней меня во двор пускали, только гуляли мы в итоге не вдвоем, а большой компанией самых разных девочек с самыми разными родителями и оценками. Но окна нашей квартиры выходили на другую сторону, поэтому мама представления не имела, с кем я вожусь.

Еще она не знала, что когда я только-только начала выходить гулять во двор, на нас открыли охоту мальчики из детдома неподалеку. Они бегали за нами и кидались камнями, а мы прятались по подъездам. Помню, как, прислушиваясь к их голосам на лестничной клетке, мы мчались все выше и выше по ступенькам, перепрыгивая через одну, до онемения в икрах. Родителям говорить не хотели, иначе не будут больше отпускать нас гулять. На помощь мы позвали компанию парней из соседнего двора. Одним из них был Петя, на которого я никакого внимания не обратила, и только осенью, когда увидела его на перемене, вспомнила, что летом он нас спас. Еще однажды, когда я была в девятом, а он в десятом, мы с ним поцеловались у кого-то дома на вечеринке. Тогда мы все сильно напивались и целовались с кем попало. В тот день мне попался Петя. Я не придала этому значения, как и он, скорее всего, тоже. Это теперь он говорит, что тот поцелуй ему запомнился, но в школе он ко мне ни разу после этого не подошел.

На нашем втором свидании мы отправились в кино, смотрели какой-то ужастик, потому что нам было все равно, что смотреть. Весь сеанс мы целовались, прямо как тогда на вечеринке, – жадно ели друг друга как подростки. Петя залез рукой мне под топик и, отодвинув чашку лифчика, гладил мой сосок большим пальцем, и мне хотелось стонать, и скорее всего, я стонала, но в этом не было ничего страшного, потому что в зале постоянно кто-то визжал на скримерах.

На третьем и четвертом свидании мы гуляли. Прошли всю набережную туда и обратно, а это почти весь наш город в длину.

Пятое свидание и все оставшееся время до Петиного рейса мы провели в постели. Занимались сексом, гладили друг друга, делали друг другу массаж. Ели бургеры и пиццу – калорий нам требовалось очень много. Мы засыпали поздно и просыпались рано. Петя массировал мне попу, и я чувствовала, как в нее начинает упираться его пенис. Так он будил меня по утрам. Мы смотрели кино, что-то великое: Феллини, Годара, Антониони, Ромера, но я совсем ничего не помню, хотя потом всем говорила, что смотрела эти фильмы, но на самом деле я смотрела на Петину голову у меня между ног.

А потом он улетел защищать диплом в другой город и оттуда сразу в рейс до самой осени.

С мамой я познакомила Петю сразу, как только он вернулся. Я встречала его в нашем крошечном аэропорту – лента для выдачи багажа там же, где ждут встречающие, рядом северные сувениры и сразу выход. Я стояла и смотрела вверх на лестницу, откуда должен был спуститься Петя, кусала губы и крутила бабушкино кольцо на пальце. Боялась посмотреть в сторону, боялась лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить лицо Пети, когда он меня увидит. Он показался в толпе там, наверху, его отросшие волосы подпрыгивали, он широко шагал, и мне хотелось кинуться по лестнице ему навстречу, но я стояла и только стучала от нетерпения каблуком по отражающему лампы полу. Когда он оказался рядом, то обнял меня и поцеловал ровно как на той фотографии с Таймс-сквер, и я покраснела, потому что город у нас маленький, и кто-то из наших знакомых запросто мог быть в этот момент в аэропорту. Мы долго смеялись и рассматривали друг друга, целовались в губы, стукались зубами, лбами и носами. Я была счастлива – мы снова вместе.

Мы должны были заехать к Пете, закинуть его вещи и мчаться к маме. Для меня это было важно. Петя попросил меня встретить его в аэропорту, и я была единственной, кто его ждал, а значит, он считал меня самым близким человеком, первым человеком, которого он хотел увидеть после рейса. Теперь я должна была сделать шаг и показать, что он тоже мой самый близкий человек, а это значило привести его ко мне домой.

Мы добирались на такси. Говорили в основном о том, как Петя долетел, что ел, что пил, с кем сидел, хихикали, сплетали и расплетали пальцы, потому что не знали, куда деть руки и самих себя от счастья.

Еще утром мы с мамой приготовили борщ, запекли треску с картошкой, я сходила в пекарню и купила к чаю эклеры – шоколадный, ванильный и карамельный, потому что не знала, какие любит Петя. Мама поставила новый ершик в туалет, накинула новое покрывало мне на кровать, украсила какой-то вычурной икебаной и парочкой глянцевых изданий журнальный столик в коридоре, который, сколько я себя помню, всегда пустовал. Только когда Петя уже сидел у нас в гостях, я узнала, что специально для него мама купила еще и синюю кружку с якорем. Причем кружка была не просто из магазина, а из нашего морского музея.

Когда мама поставила дымящуюся кружку перед Петей, я доставала из холодильника эклеры. Из-за спины я услышала, как Петя хвалит кружку, и я тогда подумала: неужели мама дала Пете папину кружку? Я обернулась и увидела это чудо с якорем. Мне стало смешно, я хотела подколоть маму и Петю, ведь это было так банально – покупать моряку что-то с якорем. Но я себя одернула, потому что увидела, как мама была в тот момент одновременно уязвима и счастлива. Я поняла, что она не хотела давать другому мужчине то, что принадлежало ее мужу, при этом она специально сходила в морской музей, чтобы купить там в сувенирном новую кружку именно для Пети, а значит, она была готова принять его в нашу семью.

Когда мы покончили с чаем, мама предложила Пете у нас переночевать. Он вежливо отказался, и мы договорились, что завтра он зайдет за мной, и мы отправимся гулять по набережной, вдоль всего города, как в те летние дни. Мама обняла Петю на прощание и дала ему с собой контейнер с треской и картошкой.

Гулять на набережной мы не ходили, назавтра мы поехали к Пете и весь день до изнеможения занимались сексом, так оголодали, что нас не хватало уже даже не нежные поцелуи, и мы просто лежали до тех пор, пока курьер не принес нам еду. А если бы мы пошли в тот день гулять, мы бы заметили, какая странная река, как она волнуется, будто что-то поднимается из ее глубин. И за новостями бы стали следить сразу и узнали бы про первые наводнения на юге страны, которые теперь добрались и до севера. Но мы были влюблены, и в те месяцы подсчеты родинок друг у друга на телах были куда важнее того, что происходит в мире.

В следующее возвращение Пети из рейса мы съехались, через два рейса он сделал мне предложение, еще через два рейса мы поженились. Еще через несколько – стали пытаться завести ребенка. Но забеременеть я так до сих пор и не смогла. Я ушла из сырого подвала типографии и стала работать в детском саду воспитательницей. Я надеялась, что работа в месте, где пахнет типографской краской, а плесень расползается по стенам, не испортила мне здоровье и что близкое общение с чужими детьми поможет мне заиметь собственного малыша.

Я села за стол, на котором стояла фокачча, накрытая свежим льняным полотенцем. Моби Дик все-таки решил поесть тунца: кот чавкал, мурчал от удовольствия, как маленький лодочный моторчик. Или это в самом деле была лодка? Может, катер лоцмана направился к судну?

Моби Дик ушел куда-то в спальню, возле миски он оставил пару клочков шерсти. Я подняла их с пола и выбросила в пустое мусорное ведро, потом еще раз обошла нашу квартиру, заглянула в комнату, которую приготовила для них. Темно-синее постельное белье и полотенца, которых я на всякий случай положила по два – для тела и для лица – лежали на светло-сером раскладном диване. Напротив него стоял телевизор, который я умоляла Петю больше не включать. Сначала мы, как и все, не могли оторваться от новостей, потом я решила, что жуткие кадры с наводнениями, пострадавшими и беженцами только повышают уровень стресса, поэтому однажды я вырубила телевизор и сказала, что больше мы не будем его смотреть. В эту комнату с тех пор я тоже почти не заходила, только быстро прибиралась, протирала пыль с телевизора. Люстра здесь была слишком маленькая для площади комнаты, поэтому даже если включить весь свет, в ней по-прежнему будет темно, к тому же здесь я повесила шторы блэкаут и никогда их не раздвигала. И Моби Дик, кстати, тоже сюда никогда не заходил. Иногда останавливался рядом, водил носом, будто принюхивался, мог даже сесть и замереть, глядя в дверной проем, но так и не зайти. В этой комнате будто кто-то когда-то умер, еще до нас, но на самом деле до нас здесь никто не жил – это был новый ЖК, построенный у самой реки. Квартиры в нем стоили прилично, мы так и не погасили ипотеку.

Сейчас я думаю о том, что зря мы тогда купили эту большую квартиру. Петя хотел сразу двухкомнатную, а я хотела все, что хочет он, потому что муж тогда рисовал передо мной картины нашего будущего с домашним кинотеатром, со зваными ужинами, с палисадником, где будут расти пионы, где мы будем пить кофе по утрам и любоваться течением реки. Я все это видела отчетливо и в ярких зелено-голубых оттенках, прямо как на рекламных баннерах этого жилого комплекса.

Когда мы переезжали, мы заказывали целую грузовую машину, чтобы перевезти наши вещи из съемной квартиры Пети, потом еще кое-что я вывозила машиной поменьше из маминого дома. Книги, одежду, немного посуды, которая маме больше была не нужна, потому что она теперь жила одна. Грузчики заносили коробки как раз в эту самую комнату с телевизором, где телевизора на тот момент еще не было, даже и дивана не было. Эта комната вообще оставалась пустой очень долго. Нет, не пустой, а необжитой. О спальне и кухне мы позаботились заранее – заказали мебель вместе с техникой, и все самое необходимое у нас было сразу. А в этой комнате не было ничего кроме коробок. Мы постепенно разбирали вещи, не все сразу, мы с Петей решили, что никуда не спешим и будем обустраиваться по мере сил. И эта комната все оставалась каким-то перевалочным пунктом из прошлой жизни в новую, камерой хранения, складом. Поэтому я к ней так и не привыкла, так и не почувствовала ее частью нашего дома, будто я с самого начала знала, что сюда заселятся они.

А еще в этой комнате у нас с Петей никогда не было секса, несмотря на то, что сюда мы все-таки поставили диван и большой телевизор для наших киновечеров. Даже когда мы смотрели на этом телевизоре эротику, потом мы переходили в спальню или на кухню.

Мы не позаботились создать в этой комнате уют. Дополнительного интимного света мы не добавляли, диван поставили прямо посередине, под самой люстрой, что было ужасно неудобно: если лечь, то свет будет бить прямо в глаза. Сейчас мы передвинули диван к стене, чтобы его можно было расправить, и из-за этого в комнате стало совсем пусто, а на ковре остались вмятины от ножек. Я принесла сюда журнальный столик, убрала все из комода под телевизором, у противоположной от окна стены поставила рейл, чтобы не покупать шкаф, ведь это было бы глупо и расточительно. Мы же не знаем, сколько это все продлится, сколько они будут у нас жить.

Сейчас я думаю о том, что, если бы у нас с Петей квартира была бы где-нибудь в менее благополучном районе и всего с одной комнатой, к нам бы никого не подселили.

Они приехали. Они уже в доме.

Я готовила пасту с тунцом и нарезала фокаччу, пока Петя показывал им палисадник, рассказывал что-то про свою работу. В руках они держали по стакану, пока что воды с газом, потому что вино остывало в холодильнике – Пете его передали там, на Морвокзале.

Оба они уже сходили в наш душ.

Женщина оставила полотенце на голове, из-под махровой ткани выглядывали темные мокрые пряди, с которых вода стекала на голую шею. Но ей будто не было холодно, она хмурилась и смотрела на реку. Чуть ниже моего мужа и значительно ниже своего.

Мужчина присел на корточки и гладил нашего кота, а я даже и не заметила, как тот выбежал. Моби Дик терся о ноги мужчины, тыкался носом ему в руку, когда мужчина переставал гладить кота, отвлекаясь на слова Пети. Мужчина быстро кивал и смеялся над Петиной шуткой. Я поймала себя на том, что тоже улыбалась, хоть шутки не слышала. Просто от смеха Пети я начала расслабляться. Они выглядели как самая обычная пара, будто наши старые друзья пришли к нам на ужин. Мы все были примерно одного возраста.

Я достала вино из холодильника и разлила его в четыре бокала. Вдобавок к пасте и хлебу я открыла шпроты, потому что предполагала, что они голодные, ведь я не знала даже, ели они что-то в пути или нет, каким был их сухпаек, который выдали на берегу.

Дверь на балконе была открыта. Я выглянула в палисадник и позвала их к столу. Мужчина улыбнулся мне, взял кота на руки и встал. Женщина обернулась, она по-прежнему хмурилась, будто не расслышала, что я сказала, и Петя рукой пригласил их пройти в дом. Они направились к балкону, а я вернулась на кухню и встала рядом со столом, как гостеприимная хозяйка. Как собачка, выполнившая команду и ожидающая похвалы.

– Садитесь, пожалуйста. Вы, наверное, голодные, – сказала я, когда они вошли, и почувствовала себя своей мамой.

Мужчина опустил Моби Дика на пол и сел за стол первым. Женщина медлила, потом сказала, что сначала снимет полотенце.

– Фен в ванной, – сказала я. – Вы можете высушить голову.

Она молча кивнула и ушла. Мы с Петей тоже сели.

– Выглядит и пахнет невероятно! Это фокачча? Обожаю! И вино? Выпьем за знакомство? – сказал мужчина и поднял свой бокал.

Мы не стали ждать его жену, чокнулись и выпили холодного вина. До нас доносилось тихое жужжание фена.

– Как давно я не пил вина! А я ведь бармен. В прошлом. У нас бары уже давно были закрыты. У вас тоже? Но я мешаю неплохие коктейли. Поэтому, если у вас есть еще какой-нибудь алкоголь, я... Петр, у вас есть возможность доставать алкоголь? Джин, кампари?

Петя засмеялся. Конечно, у него такая возможность была. Он ведь моряк.

– Понятно, ваш смех говорит больше слов. Тогда я бы с удовольствием смешал для вас с Анной пару коктейлей. Можем устроить вечеринку. Что нам еще остается?

Мужчина откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. У него было много татуировок, они ползли по его предплечьям, забирались под футболку.

Наконец на кухню вернулась его жена, она была очень тихая и легкая, ходила будто на носочках. Я даже вздрогнула, когда она вдруг появилась в дверном проеме.

– Милая, садись. Знаешь как вкусно? Фокачча, представляешь?

Мужчина хлопнул по стулу рядом с собой, напротив меня. Я опустила глаза на свою фокаччу, почему-то мне было неловко под ее взглядом.

Женщина села, а я вскочила положить всем пасты – фузилли с маслом и тунцом. С молочкой были проблемы, поэтому сливки я добавить не могла.

– Это что, тунец? – спросила она.

Я посмотрела на нее – она морщилась.

– Да, вы не любите его?

– Мы не едим мясо, – сказал мужчина. – И рыбу. Но фокачча великолепная, правда. Поэтому ничего страшного.

– Простите, я не знала.

Руки оттягивала тяжелая кастрюля, полная макарон.

Я положила пасту нам с Петей, а мужчина – кусок фокаччи своей жене, но на ее тарелке пышная итальянская лепешка превратилась в обычный кусок хлеба. Женщина отщипнула маленький ломтик, положила его в рот и прожевала, почти не разжимая челюсти. Мужчина оперся локтем о спинку ее стула и погладил шею жены. Мне стало неловко, сама не знаю, почему. Я положила руку Пете на колено и поскребла его ногтями, почесала, будто кота. Петя накрыл своей рукой мою.

Прозвучал вопрос: «Нальете еще?»

Это сказала женщина. А я даже не заметила, что она выпила уже целый бокал.

Петя лежал на спине, подложив руки под голову, будто на пляже, и смотрел в потолок. Делал зарядку для глаз.

– А где Моби Дик? – спросила я.

– Не знаю, тут где-то бегает. А что?

– Я сегодня его потеряла. Это все потому, что ты разрешил ему гулять в палисаднике. Думала, он убежал или его сбила машина.

– Ну нашелся же?

– Он был в кустах. Обглодал там птицу, и я нашла ее труп. Надо бы убрать, вдруг еще кто-то придет доедать.

– Вороны уже все склевали. Завтра проверю.

– Хорошо. Но я пойду все же поищу кота сейчас.

– Давай, любимая. Я жду тебя, – сказал он и поцеловал меня в плечо.

Я вышла из нашей спальни и на цыпочках направилась в сторону кухни мимо комнаты с ними. Обычно, если я крадусь, чтобы, например, не разбудить Петю, кот может и на ноги наброситься откуда-то из темноты. Он был серый и имел суперспособность материализовываться из теней. Но сейчас из темноты внезапно появилась женщина. Я вздрогнула, у меня вырвался вскрик.

– Простите, я забыла... Вы меня испугали. Так неожиданно появились.

Она смотрела на меня как на дуру и молчала. Я ненавидела, когда молчат, это всегда срабатывало против меня. Вот и сейчас мне захотелось заполнить образовавшуюся между нами словесную пустоту.

– Простите еще раз, если тоже напугала вас. Я искала кота.

– Кота? Он у нас в комнате.

– У вас в комнате? Но кот в жизни туда не заходил.

– Теперь, значит, зашел, – сказала она. – Хотите, сами посмотрите.

Я направилась за ней в ту комнату. В их комнату.

Женщина нырнула в проем, оставив дверь открытой для меня. Я осторожно заглянула внутрь. Диван был разложен, наше синее белье расстелено. Поверх одеяла в одних спортивных штанах лежал мужчина, и я увидела на его голой груди еще несколько татуировок. Рядом с ним кверху пузом устроился кот.

– Добрый вечер, – сказал мужчина. – Смотрите, как Моби Дик балдеет.

– Да, удивительно.

– Что тут удивительного? – спросила женщина. – Это же кот. Они любят, когда их чешут.

Я посмотрела на нее. Женщина сняла свитер и осталась в одной черной майке на бретельках. Она легла рядом со своим мужем, между ними был только кот. Я перевела взгляд с кота на выпуклость ее сосков под майкой, а затем на ключицу, где была татуировка. Я не разглядела, что на ней изображено, и побоялась пялиться.

Мужчина сказал:

– У меня тоже есть свой Моби Дик.

Он ухмыльнулся. А я не поняла, о чем идет речь, и глупо разглядывала их. Тогда женщина засмеялась и объяснила, что ее муж имел в виду свою татуировку кита.

– Да, вот здесь.

Мужчина поднялся с дивана и задрал штанину – на его лодыжке горбатый кит выпрыгивал из воды. Спина кита выгибалась над поверхностью, а хвост оставался в море. Линия воды делила кита пополам, по форме он был похож на полумесяц. От его плавников в стороны разлетались брызги.

– Красиво, – сказала я.

– Благодарю, – ответил он и поклонился, будто только что выполнил какой-то фокус.

– Мы хотели лечь спать, – снова подала голос женщина.

– Да, конечно. Я уже ухожу. Спокойной ночи.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

– Оставьте щель, чтобы кот мог выйти! – закричал мне вслед мужчина.

Я приоткрыла дверь и на секунду замерла. Только сейчас я поняла, что у них работал телевизор. Диктор зачитывал новости.

– Затопления продолжаются на Кольском полуострове со стороны Баренцева моря. Сегодня под водой оказался еще ряд сел и деревень, среди них Оленегорск, Ловозеро и Ревда. Судно с беженцами прибыло в Архангельск. Всего на борту...

На цыпочках я вернулась в собственную спальню.

Петя заснул, не выключив настольную лампу. Я сняла халат, легла рядом с ним в сорочке и стала думать о татуировке на плече женщины. На ней было изображено что-то странное. Может быть, это обозначение какой-то секты? Мы ведь совершенно ничего о них не знали. Информацию о беженцах не предоставляли, это было запрещено, мало ли что могла придумать принимающая сторона: меняться людьми, подкупать кого-то, чтобы, например, подселили не мужчину, а девушку.

Об их прибытии мне сообщили без Пети. Он тогда был в рейсе, а я проводила свой выходной одна дома. У меня было хорошее настроение, яркие блики танцевали на волнах, и я вышла в палисадник, чтобы солнечный свет разбрызгал на моем лице веснушки. Я вытащила стул с кухни и села, как мы с Петей и мечтали, пить кофе на собственном участке с наливающейся зеленью травой.

На звонок в дверь я откликнулась не сразу. Показалось, что пришли не к нам, а к соседям, я иногда слышала их домофон. Но звонили так настойчиво, что я решила проверить. Я вернулась в квартиру и вышла в коридор – кот сидел у двери, а за ней очевидно стоял незваный гость.

Обычно я никому не открываю, потому что никого не жду, но в глазок я увидела женщину, которая в руках держала папку с бумагами, и это внушило мне доверие. Она сказала, что она председатель ТСЖ нашего дома. Сказала, что наш дом попал в программу по расселению пострадавших от затоплений. Я знала про эту программу, к нам в Архангельск уже привозили беженцев с юга страны, где наводнения начались еще несколько лет назад. Их селили в санаториях, в общежитиях, я знала, что кого-то даже поселили в аварийных деревянных домах в центре города. Жилья не хватало.

– Теперь повезут пострадавших из Мурманской области. Их будут подселять к тем, у кого квартира большая и комната свободная имеется. У вас прописано два человека – Анна и Петр Лебедевы. Детей у вас нет, а квартира по планировке двухкомнатная. Значит, вношу вас в реестр.

Я только кивала, не могла ничего ей ответить вразумительного, думала, что надо поговорить с Петей, и он обязательно придумает, как нам избежать участия в программе.

– А от меня что сейчас требуется? – только спросила я.

– Согласовать время. Комиссия придет смотреть, какие условия вы можете предоставить пострадавшим.

– Хорошо.

– Так когда вам удобно? Надо сейчас решать.

– А нельзя, когда муж вернется?

– Надо сейчас решать, – повторила она. – Нет уже времени. Скоро привезут первую партию.

Первую партию.

– Тогда я могу через неделю в субботу, примерно в это же время. Наверное.

Женщина из ТСЖ что-то записала в своих бумагах, попрощалась и ушла. Я закрыла за ней дверь и вернулась в палисадник. На моем стуле уже спал кот, и я не стала его сгонять. Солнце заволокло тучами. Я села рядом со стулом на траву и зарыдала. Я думала, если бы Петя был здесь, то он бы решил это, не позволил бы никому жить вместе с нами. Но он был далеко. Я осталась на одном краю света, а он был на другом, как всегда, когда он очень нужен. Как тогда, когда умирала моя мама. Как тогда, когда я искала новую работу и очень боялась брать на себя ответственность за чужих детей в саду. Как тогда, когда я болела чем-то непонятным, меня тошнило, я видела кровь и желчь и боялась, что умираю. Как каждый раз, когда после его отъезда я опять понимала, что не забеременела.

Когда Петя вернулся, он попытался отказаться от беженцев, но единственным выходом было переехать в однокомнатную квартиру. И мы стали искать однокомнатную квартиру, но все они были заняты, жилья в городе действительно не хватало. Другого варианта мы не нашли и стали готовиться к их прибытию.

– Петя, ты спишь?

Он что-то пробормотал – значит, спал, и я его разбудила. Я почесала ему голову.

– Ты знаешь что-нибудь о них? Они успели тебе рассказать о себе, когда ты их встречал или когда вы были в палисаднике?

– Аня, спи, – прошептал муж.

– Не могу.

Петя вздохнул и подтянул подушку повыше, чтобы сбросить с себя сон.

– Он бармен. Ну это он при тебе уже говорил. Она искусствовед, работала в университете. Поженились пару лет назад, детей, как ты понимаешь, нет. Больше ничего особо не говорили. Но они вроде бы приятные.

– Да, приятные...

До их прибытия мы слишком часто обсуждали, какие они, и они, конечно, оказались совсем не такими.

– Ладно, не хочу о них думать.

– Ты как, в порядке?

– Не знаю. Так странно, что они за стенкой. Какие-то чужие нам люди.

– Обещаю тебе, что все будет хорошо. Тебя никто не обидит.

– Я все равно переживаю.

– Знаю. Завтра получше их обо всем расспросим. Сегодня и они, и мы устали.

– Надеюсь, они не убьют нас ночью.

– Аня, нет.

– Ладно-ладно.

– Я люблю тебя. Не думай сейчас об этом, хорошо?

– И я тебя люблю. Помоги мне расслабиться, пожалуйста.

– Хочешь, сделаю тебе массаж?

– Нет, не так.

Я села верхом на Петю, стянула с него футболку, с себя – сорочку. Муж крепко обнял меня и приподнял повыше, чтобы поцеловать мою грудь. Он гладил мою спину, талию, сжимал мои бедра. Я пыталась сосредоточиться на Пете, но не могла. Как только я закрывала глаза, я переставала видеть его перед собой, и в моей голове вырисовывалось что-то другое. Я снова смотрела на мужа, на то, как он двигается подо мной, как приоткрывает рот, как капелька пота стекает по его виску, и старалась больше не отвлекаться. Я положила его руки себе на ягодицы и стала менять наш темп, чтобы муж понял, что я хочу быстрее и жестче. Петя ускорился и через минуту издал стон. Во мне растеклась теплая сперма.

Я легла на Петю, уткнулась ему в горячую шею, поцеловала мокрую от пота кожу. Петя гладил меня по волосам, убирая прилипшие к лицу пряди. Я смотрела на то, как поднимается его грудь, но видела перед собой только горбатого кита в форме полумесяца, выныривающего из воды.

Лев

На секунду я решил, что мы в отпуске. Незнакомые стены, безликие обои и шторы блэкаут. Свежее постельное белье пахло стиральным порошком. Я повернулся к жене. Она лежала на животе, темные волосы растеклись по ее голой спине. Откинув одеяло, я положил руку на ее голый зад. Она не проснулась или делала вид, что продолжает спать. Так и будет молча лежать, пока я не встану и не уйду. Как обычно.

Даже не пытаясь издавать поменьше шума, я встал и надел трусы, потому что Соня была такая тихая, что сразу понятно, ни хрена она не спала. Я еще немного постоял у кровати, глядя на нее, вдруг она не выдержит, вдруг обернется и посмотрит, чего это я делаю. Но она крепкий орешек. Так и лежала, будто умерла. Только чуть приподнималась ее голая спина.

Плевать. Хочу, чтобы мне было плевать на нее.

Выйдя из комнаты, я закрыл за собой дверь. Пусть Соня вздохнет там от облегчения, свободно растянется на постели, может быть, еще и заснет. Сука.

Я пошел на кухню. На столе стояла кружка кофе со следом от помады на ободке. Я взял ее и сделал глоток. Кофе – горячий, но водянистый, совсем никакой.

– Доброе утро, – услышал я из-за спины.

В проеме между темным коридором и кухней стояла Анна. Проснулась она, видимо, давно. Ее светлые волосы были забраны в короткий низкий хвост, губы накрашены бордовой помадой. И одежда не домашняя – под коричневым кардиганом на ней был темно-зеленый сарафан.

– Кофе же для меня?

Я сделал еще один глоток из ее кружки. Секунду Анна помедлила, потом покачала головой.

– Простите, нет. Я себе приготовила, но с удовольствием сделаю и вам. Только вам, наверное, покрепче?

– Это вы простите, я не удержался и глотнул. Без кофе жить не могу. Может быть, я допью эту кружку, а вы сделаете себе новую, и мы посидим, поболтаем?

– Давайте я нам обоим сделаю по кофе и пойдем посидим в палисаднике. Ваша жена... Она еще спит?

Анна задала свой вопрос, не глядя на меня. Она наливала воду в электрический чайник, гремела дверцами, снимая с полки кружки, пока я хлебал ее горячую водичку и смотрел, как она насыпает растворимый кофе. Широкий кардиган соскользнул с ее плеча, обнажив кожу всю в веснушках. Я увидел лямку зеленого сарафана, а рядом бретельку черного лифчика. Анна подтянула кардиган. Голая кожа скрылась.

– Мне можно побольше. Ложки три-четыре. Если вам, конечно, не жаль. Дефицита кофе же нет?

– Растворимый пока продается.

Она тихо сказала что-то еще, но звук ее голоса поглотил открытый верхний шкаф. Я сказал, что не расслышал, и она повторила:

– Я спросила, удобно ли вам так или, может быть, вы оденетесь? На улице прохладно.

– Одеться. Конечно. Извините.

На мне были только трусы. Какой ужас.

Я вернулся в нашу с Соней комнату, тихо открыл дверь. Она все еще лежала лицом в подушку, одно плечо было будто вывихнуто – так неестественно повернута ее рука. Значит, и правда снова заснула. Я взял с рейла футболку, вельветовую рубашку, спортивные штаны и стал одеваться, глядя на Соню. Думал, если замечу хотя бы микродвижение, разбужу ее, попрошу пойти завтракать со мной. Я поискал тапки, которые вчера мне дала Анна, и влез в них. Снова недолго постоял над Соней. Лица ее я не видел, только руки. На пальце не было обручального кольца. Она всегда его снимала, когда ложилась спать, когда мыла посуду, когда шла в душ. Однажды она его потеряла, сказала, что забыла на умывальнике в ресторане, а может быть, где-то еще. Новое покупать она не захотела, а я не настоял. Думал, мне плевать на такие вещи.

В ту ночь, когда мы обнаружили, что Соня потеряла кольцо, она ходила на ужин со своими друзьями, преподавателями из университета. Меня она на эти встречи никогда не брала. Мы оба знали, что ее друзья меня не любят.

– Тебе не о чем с ними говорить, – повторяла она. – Они не такие, как ты. Их ничто не волнует, кроме себя и своих мелких проблемок.

Специально для этого ужина Соня купила новое платье, а под него новое белье. Помню, как она открыла шкаф и замерла перед ростовым зеркалом на дверце. Я лежал на кровати в наушниках и тоже смотрел на нее. Она поправила грудь в чашках с пушапом, и та стала казаться больше. Белье было черное, на лифчике спереди между ее грудей на бантике дергались белые жемчужинки, кружевной узор на трусах почти ничего не скрывал, и я заметил, что она сбрила волосы на лобке, чего давно уже не делала, и я не мог понять, по какому поводу было это бритье.

Я снял наушники и спросил, куда они с коллегами идут.

Соню будто выдернули из сна.

– В тот азиатский ресторан.

– Кто идет?

– Да как обычно.

Она копалась в шкафу, не смотрела мне в глаза, но в зеркале я видел ее лицо, и оно мне не нравилось. Она пыталась снять вешалку с платьем, но та за что-то цеплялась и не хотела покидать шкаф, будто была со мной заодно.

– Можно мне пойти с тобой? – внезапно спросил я, и мы оба удивились моему вопросу.

Соня обернулась, она не знала, что сказать, потому что причин отказывать мне у нее не было, кроме того, что мне не о чем разговаривать с ее друзьями. При этом мы оба знали, если бы я захотел, я бы пошел, я всегда мог пойти с ней, но не ходил. Я не хотел слушать их разговоры об искусстве и политике, снова спорить о том, что глобального потепления не существует и проблемы экологии раздуты левыми политиками, о том, что человеку нужно есть мясо, потому что мы хищники.

Я сказал Соне, что пошутил, что не хочу идти.

– Просто я буду скучать по тебе, – добавил я.

Соня усмехнулась.

– Прекрати. Ты прекрасно проведешь вечер один. Позалипаешь в ютубе. Не заметишь, как я уже вернусь.

– У нас будет секс, когда ты вернешься? Ты сегодня такая красивая в новом белье.

– Посмотрим. Я буду пьяная. Скорее всего, как приду, сразу лягу спать.

Она надела платье и ушла. Вернулась домой Соня около трех ночи и правда очень пьяной. Я снял с нее платье, она осталась в белье, и я заметил, что одна из жемчужинок на ее лифчике оторвалась, на бантике торчала голая нитка. Я снял с нее белье и уложил в кровать. Ей было плохо, она плакала и что-то бормотала, сказала, что ее вырвало на улице у подъезда, и она боится, что это видели соседи. Я лежал рядом и смотрел на ее лицо. Она не смыла макияж и даже не сняла серьги, крупные и неудобные, от которых у нее покраснела кожа в месте прокола. Я взял ее за руку и почувствовал, что на ее пальце нет кольца. А раз она не сняла даже серьги, то и кольцо вряд ли успела бы снять. Я спросил ее про него, и она испуганно посмотрела на свои руки, покрутила их перед лицом, будто впервые видела, и еще сильнее зарыдала.

– Прости, прости, прости, – повторяла она.

Я гладил ее по волосам, и она уснула вся в слезах, уткнувшись мне под мышку.

На следующий день она сказала, что, видимо, оставила кольцо у раковины в ресторане. Я не стал ничего у нее спрашивать, даже о том, почему бы не позвонить и не узнать про кольцо. Мы просто сделали вид, что той ночи не было.

Иногда я замечал, что она трет безымянный палец правой руки в том месте, где было кольцо. И каждый раз я гадал, о чем и о ком она думает. О каком-то другом мужчине или обо мне, сожалеет о той ночи с другим или о нашем браке.

Я вернулся к Анне на кухню и вынес стулья в палисадник. Вместе со мной на улицу выбежал Моби Дик и пропал где-то в кустах. Я последовал за котом. В кустах лежала мертвая птица, почти полностью обглоданная. Позади меня зашелестела трава – в палисадник вышла Анна с двумя кружками в руках. На ногах у нее были туфли без каблука с открытой пяткой.

– Это Моби Дик птицу загрыз, – сказала она.

– Хотите ее похоронить?

Анна задумчиво оглядела палисадник. Ветер выбил прядь из ее хвоста.

– Да, хочу. Только не здесь.

– Выпьем сначала кофе?

Анна кивнула, я подошел к ней и взял у нее одну кружку. Ее короткие ногти были накрашены малиновым лаком, освободившейся рукой она убрала за ухо выбившуюся прядь. На ее лице за тонким слоем косметики тоже виднелись веснушки. Она опустилась на один из стульев, и я сел вслед за ней. Мы пили кофе и смотрели на реку.

– Не могу поверить, что мы выбрались из этой сплошной пелены. Горизонта вообще не видно. Это всегда так?

– Да. Меня эта пелена тоже пугает. Она такая густая, и уже давно не видно тот берег.

Я кивнул.

– Кофе, кстати, вкусный. Спасибо.

Анна улыбнулась. Пелена поглотила наши мысли, и мы сидели так какое-то время, откинувшись на спинки стульев, с полными кружками в руках и пустыми взглядами. Пелена будто забрала на время наши души. Мы замерли, как две восковые фигуры, и даже не заметили, что просидели так примерно с полчаса, каждый в своих мыслях, на автомате поднося кружки к губам и глотая кофе.

Анна встала и сказала, что помоет посуду и можно будет идти хоронить птицу.

– Вы же, наверное, еще город хотите посмотреть?

Я сказал, что очень хотел бы.

– Ваша жена к нам присоединится?

– Не знаю, если она уже встала... А Петр?

– Он ушел по делам. Но вы проведайте вашу жену, может быть, она все-таки пойдет с нами.

Анна ушла в дом. Вязкий туман клубился у берега. Интересно, когда он подползет к самому дому и заберется в него через щель под дверью на балконе?

Вчера, когда мы ступили на берег, туман точно проник в нас. Он был влажный и лип к рукам. Вечером, когда я умывался, кожа была склизкая. И я видел, как Соня перед сном все трогала и трогала свое лицо, будто пыталась снять с него паутину, а потом уткнулась в подушку и зарылась в волосах.

Я вернулся в комнату. Соня уже не спала, она стояла у окна и тоже смотрела на реку. Отсюда был виден палисадник, значит, она могла наблюдать за нами с Анной. На Соне была великоватая для нее серая водолазка и черные широкие штаны до лодыжек. В последнее время она одевалась в темные свободные вещи, хотя раньше любила все яркое и обтягивающее.

– Доброе утро. Выспалась?

– Спасибо, да. Где ты был?

– А ты не видела? Пил кофе в палисаднике с хозяйкой дома.

– Ты, значит, у нее в фаворитах?

– Кто рано встает, тому первому наливают кофе.

Соня усмехнулась и потянулась.

– Что будешь сейчас делать? Мы с Анной хотим похоронить птицу, которую Моби Дик загрыз. Не пойдешь с нами?

– Как заманчиво. Может, потом мяч попинаем?

– Анна покажет город.

– Некогда нам гулять. Надо забрать выплату. Искать работу. Вещи, в конце концов, разбирать.

Она обвела комнату руками, будто все наши проблемы и дела валялись тут на полу, но комната была пуста, вещей мы взяли с собой минимум, потому что старались не привязываться ни к чему материальному. Я подошел к ней и взял ее разведенные руки в свои.

– Прошу тебя. Давай отдохнем хотя бы день? Меня все еще качает, как на пароме.

Я обнял ее за плечи, прижал к себе ее тело, и будто только тело, но не ее саму, потому что руки ее оставались опущенными, она не обнимала меня в ответ.

– Ладно. Можешь идти гулять. Но я останусь. Вещи наши все равно надо разобрать.

– Хорошо. Спасибо тебе.

Я поцеловал ее в щеку.

– Кто-то же должен это сделать, правильно? – сказала она.

Анна ждала меня в палисаднике. Она протянула мне коробку из-под обуви и перчатки для работы в саду. Анна раздвинула ветви куста, я надел перчатки и переложил останки птицы в коробку.

– Петя ушел по делам пешком, поэтому мы можем поехать на велосипедах куда-нибудь за город, – сказала Анна.

– Как скажете.

– У меня корзинка на велосипеде. Я повезу птицу. А вы просто следуйте за мной.

Мы вернулись в квартиру. Анна взяла у меня птицу и надела балетки. Я надел кроссовки. Мы вышли из подъезда к велопарковке, на одном из великов с лимонного цвета рамой действительно была корзинка. Анна аккуратно положила в нее коробку, перчатки и совок.

– Мы сначала поедем вдоль реки до моста, потом в конец города по проспекту, – сказала Анна, села на велосипед и покатилась вперед, я – за ней.

Сначала мы мчали по набережной, справа от нас, отражая пасмурное небо, рябила серая река. На улице было влажно, дороги полупустые. В основном все ходили пешком, но попадались и велосипедисты, как мы.

Мы свернули налево от реки. Конструкция разводного моста пересекала реку, а потом вдруг обрывалась – ее глотал ватный туман.

Анна распустила волосы, и ветер трепал их – короткие, светлые. Мне почему-то стало так хорошо, будто это было чем-то совсем иным: будто не было затоплений, будто я не лишился дома, будто я проводил время в отпуске, повстречав здесь красивую женщину.

Город растянулся вдоль реки, и от воды в нем некуда было деться. Мы двигались по проспекту, и справа от нас мельтешили волны. Мы проехали мимо пожарной станции с каланчой и стадиона, мимо еще одного моста, снова свернули вправо, вглубь суши. Город заканчивался, панельки сменились дачами – дома выглядели заброшенными, краска на них выцвела и облупилась, во дворах все заросло. Анна ехала гораздо медленнее, будто боялась разбудить оставшихся здесь после людей призраков. Я тоже следовал за ней осторожно, из-под колес летели мелкие камешки. В загородной тишине даже птицы не пели, словно знали, что мы везем в коробке труп их сородича.

Анна остановилась на краю дачного поселка, у самого леса. Дальше мы шли пешком, направляя велосипеды за руль.

Я спросил ее, почему она так аккуратно ступает. Она сказала, что в этих домах живут беженцы.

– Но в них жить нельзя. Это брошенные дома, без коммуникаций. Я даже не знаю, откуда они берут воду. Тут что-то вроде гетто, я думаю.

– Тогда почему мы пошли сюда?

Анна резко остановилась, повернулась ко мне и протянула коробку с птицей.

– Я больше не знаю таких мест. В городе нельзя хоронить. Может, закопаем прямо здесь?

Пока я рыл ямку в холодной влажной почве, Анна стояла рядом на коленях. Ее сарафан был весь в земле, она помогала мне голыми руками, грязь забилась ей под ногти, и лак начал скалываться, но Анна продолжала рыть землю, и я заметил, что она плачет, хоть и старалась делать это бесшумно.

– С вами все в порядке? Вам жаль птицу?

Она вытерла щеки тыльной стороной ладоней и посмотрела на меня. Ее нос покраснел, на щеках остались следы туши и земли.

– Нет, это из-за Пети. Не знаю, почему я не могу привыкнуть.

– К чему?

– К его работе. Ему скоро снова в рейс.

– Думаю, это хорошо, что вы не можете привыкнуть. Значит, вы любите его.

– Люблю, – серьезно сказала она.

Опустив руки в рыхлую почву, Анна стала ее перебирать. Из чернозема выныривали ее бледные пальцы с малиновыми кончиками ногтей. Я снял перчатки и тоже опустил в землю голые руки. Холодная мягкая почва облепила их. Доставать руки не хотелось, я закопался поглубже. Какое-то время мы просто сидели друг напротив друга с закопанными в землю руками. Потом Анна спросила:

– А вам жаль птицу?

– Мне – да.

– Вы с женой не едите мясо, верно?

– Да, я не ем мясо и рыбу уже... Где-то класса с десятого.

– Почему? Вам жаль животных?

– Вообще да. Мне жаль животных. Я учился на эколога и входил в одну экологическую организацию.

– Простите, сколько вам лет, Лев?

– Мне двадцать восемь, а вам?

– А мне тридцать два.

Я присмотрелся к ее лицу. Мне захотелось вытереть ее слезы и грязь, из-за которых перестали виднеться ее веснушки, но я не смог достать руки из почвы, в которой они будто пустили корни.

А потом мне внезапно захотелось сделать это, и я это сделал.

Под слоем холодной земли я нащупал руку Анны, вернее, самые кончики ее пальцев, и коснулся их. Анна замерла, буквально на пару секунд, не больше, затем почва между нами вздрогнула – она выдернула свои руки.

Она молча положила коробку с птицей в выкопанную ямку. Я не стал спрашивать, почему бы не вынуть оттуда птицу, и просто засыпал землей.

– Покойся с миром, – сказал я.

Анна стояла, сложив руки на груди и глядя в землю.

Обратно мы ехали быстро, Анна – далеко впереди меня. Она оторвала руки от руля и развела их в стороны, я поравнялся с ней и тоже отпустил руль. Анна засмеялась и вернулась в прежнее положение.

– Что бы вы хотели на ужин? – крикнула она сквозь встречный ветер.

– Не знаю! Что-то без мяса?

– Рис с овощами, пойдет?

– Да!

Анна кивнула и снова стала отрываться от меня – она мчалась по хорошо знакомой ей дороге. Я ехал неуверенно, но старался не отставать.

– Анна, погодите! Мне за вами не угнаться!

Мы долго не могли отдышаться, пристегивая велики на парковке у подъезда. Соню и Петра мы нашли в палисаднике – они сидели на стульях, как мы с утра с Анной, и пили красное вино.

– Уже пьете? Не рановато?

Это Анна спросила Петра, но Соня посмотрела на меня так, будто этот вопрос я задал ей.

– А вы где были так долго? София сказала, вы хороните какую-то птицу?

Анна подошла к Петру и села к нему на колени.

– Птицу, которую вчера убил Моби Дик. Я же тебе говорила. Просила убрать.

Петр посмотрел в сторону кустов, стал извиняться, сваливать все на забитую делами голову перед рейсом.

Я сел на траву рядом с Соней и взял у нее бокал. Я сделал два глотка – сладкое.

– Ты же не любишь сладкое?

– С чего ты взял?

Соня отняла у меня бокал и залпом допила его.

– На ужин мы договорились приготовить рис с овощами, – сообщила Анна. – Пока в душ схожу.

– Стой. У тебя все нормально? – тихо спросил Петр.

Она кивнула, поцеловала мужа в губы и ушла в дом. Я лег и закрыл глаза. Соня с Петром обсуждали оленину. Соня рассказывала ему, как ее мама готовила мясо оленей – жарила с луком и подавала с соусом из брусники и клюквы.

Я перестал их слушать. Шелестела вода, кричали чайки, вдалеке гудел мотор. Меня все еще качало как на волнах, но теперь это было даже приятно. Я не мог понять, зачем потянулся к руке Анны, ее пальцы были чуть теплее той земли, кожа нежная, ногти короткие, гладкие от лака.

– Лев!

Я услышал голос Сони будто из-под воды.

– Что? – спросил я, не открывая глаз.

– Петр спрашивает, налить ли тебе вина.

– А... Нет, спасибо. Я лучше тоже приму душ.

– Я пойду с тобой, дам полотенце и чистую одежду. Ты же не знаешь, где теперь все лежит, – сказала Соня.

– У нас всего один комод и рейл. Как-нибудь разберусь?

Соня все равно встала, подала Петру свой пустой бокал и прошла мимо меня, я кивнул Петру, а тот склонил голову мне в ответ. Я пошел за Соней в нашу новую спальню, где она молча вытащила из комода под телевизором мое полотенце, чистые трусы, домашние шорты и футболку.

– Спасибо тебе, жена, – усмехнулся я.

– Это настоящее издевательство, – зашептала она. – Вас так долго не было. Ты оставил меня с ним, хотя мы его совершенно не знаем!

– Вы же прекрасно сидели, вино пили! В чем дело?

– Не оставляй меня больше. Я не хочу быть тут одна.

Соня вся сжалась, стала еще меньше. Одежда на ней висела, от нее пахло влажной шерстью, а из-за вина – сладкой выпечкой. В уголках ее губ остались красные следы. Я хотел обнять ее, но был весь в земле.

– Я сейчас схожу в душ, вернусь и больше тебя не оставлю, – прошептал я.

Соня прижала к глазам натянутые на кулаки рукава своей водолазки, а когда она их убрала, на серой ткани остались темные мокрые следы слез.

– Эй, ну ты чего?

– Я хочу домой.

– Хочешь, мы полежим?

Соня молча кивнула и забралась в кровать. Я снял с себя грязную одежду, выключил свет, Соня всхлипнула. Я лег рядом с ней и стал гладить ее волосы, она придвинулась к моей голой груди. Сначала мне показалось, что она продолжает плакать, потом я поняла, что она целует меня. Я опустился пониже, к ее лицу, она поцеловала меня в губы.

– Я хочу тебя, – прошептала она и положила руку мне на пах.

Я помог ей раздеться, хотел поцеловать ее еще, но она отвернулась от меня и сказала, чтобы я входил в нее так. Она лежала на боку спиной ко мне, и я пристроился к ней сзади, обняв ее за живот одной рукой, а другой взяв ее за грудь. В рот попадали густые волосы Сони. Я попытался убрать их наверх, повернуть к себе ее лицо, но она не отзывалась на мои движения. Она накрыла своей рукой мою, ту, что сжимала ее грудь, и я вспомнил пальцы Анны.

Я быстро кончил, и Соня в этот момент тоже громко застонала, но я не поверил ее стону. Вряд ли ей было хорошо, но я надеялся, что хотя бы чуть менее одиноко.

Когда я выходил из комнаты, она оставалась лежать неподвижно в той же позе.

Я направился в ванную. Там все еще была Анна. Она только что высушила голову, и ее светлые волосы лежали ровным каре. На ненакрашенном лице веснушки стали ярче. На ней был кремовый короткий шелковый халат с белым пухом на рукавах. Не знаю, слышала ли нас Анна, но она избегала моего взгляда. Она сказала, что уже закончила здесь, и вышла. Аккуратно проскочила мимо меня, стараясь на задеть.

До этого дня у нас с Соней не было секса уже много месяцев. И в наш последний раз все было примерно так же – жестко и быстро.

Тогда на Кольском ожидалась первая волна наводнений. Пока не таких экстремальных, как на юге страны, где десяткам тысяч людей пришлось оставить свои разрушенные дома. В новостях показывали, как семьи с маленькими детьми и пожилыми родственниками шли по паводковым водам, потому что не хватало техники, чтобы вывезти всех с затопленных территорий. Кто-то отказывался уезжать – им было некуда идти, у них не было денег и сил начинать жизнь на новом месте, и они оставались в собственных домах, где вода была по щиколотку, а стены постепенно плесневели. Мы часто видели кадры, как к этим людям службы спасения доставляют лекарства и продукты питания, а старики и дети хрипят и кашляют мокрым кашлем.

Теперь штормовые нагоны пришли к нам на север, поэтому мы целыми днями смотрели новости. Соня на них подсела, причем на самые обычные новости по телевизору, не из интернета. Она включала круглосуточный новостной канал, когда вставала, и засыпала тоже под новости, поставив телевизор на таймер выключения.

Нам рекомендовали не выходить из дома. Сонин университет перевел всех на дистанционное обучение, мой бар закрылся навсегда.

Больных детей на тот момент показывать по телевизору уже перестали – их переселяли в первую очередь вместе с родителями. С Кольского тоже переселили все семьи с детьми еще до начала затопления. Нам обещали, что в ближайшее время вывезут и остальных. В новостях это называли управляемым отступлением, а не эвакуацией. Потому что слово эвакуация дико пугало всех, кто живет в зоне риска. Эвакуация – это слово с красно-синими мигалками, со звуком сирены, со знаками восклицания. Отступление – это слово, после которого можно сделать паузу, остановиться, выдохнуть и подумать. Это будто всего лишь шаг назад, а не бегство.

Мы накупили консервов и засели дома. Соня поглощала маслины и сладкую кукурузу банками. Она рыдала и заталкивала в себя черные тельца маслин, похожие на жуков. Она говорила, что это все, что влезает в нее из еды, аппетита у нее в те недели не было совсем. Почти все время Соня лежала в постели и ничего не делала. Только сканировала телевизор своими стеклянными глазами, ее выражение лица было пустым, нарисованным, как у куклы. А я караулил у окна, садился так, чтобы мне было одновременно видно и двор, и Соню в кровати. Я боялся, что увижу, как вода затекает к нам во двор, но больше я боялся, что Соня сделает что-нибудь с собой.

Потом она перестала есть вообще, я заталкивал в нее размороженный хлеб-нарезку и остатки засохших крекеров, варил ей кашу на воде. Поначалу ее от этого тошнило. Ее рвало прямо на простыни, потому что вставать она не хотела. Я старался застирывать их сразу, но не всегда это получалось, потому что у нас были перебои с водой. Да, как бы странно это ни звучало, но воду у нас иногда отключали, как и электричество. Однажды, когда воды не было слишком долго и простыней чистых тоже не осталось, мы спали прямо на голом матрасе. Он был весь в пятнах и пыли, но именно он вернул Соню к жизни. Она лежала и как всегда пялилась в телик, а потом вдруг привстала, с удивлением глядя на голый матрас под собой, который заметила будто только что. Наверное, Соня поняла, в каком хаосе мы оказались, как мы все засрали. На улице не пойми что, и в квартире – полный кошмар. И как бы я ни старался, у меня у самого не было желания и сил прибирать квартиру, особенно когда думаешь, что со дня на день ее придется оставить.

Соня встала и начала прибираться.

Воду еще не дали, поэтому ни постирать, ни помыть полы она не могла, только избавиться от бардака и пропылесосить. Но все равно она встала у стола и попыталась отскрести ногтями засохшую кашу.

– Я хочу, чтобы все снова стало хорошо и чисто. Чтобы между нами все было хорошо, а в квартире – чисто, – сказала она.

Я подошел к ней, прижал ее голову к себе и поцеловал в висок. Соня повернулась ко мне, обхватила руками мою шею и стала целовать меня взасос, кусать мой язык, втягивать его как можно глубже к себе в рот. Она положила мою руку к себе в трусы. Между ног у нее было мокро, и это меня возбудило. Я снял с нее трусы, развернул к себе спиной и вошел в нее. Соня легла лицом на грязный стол, и я смотрел на ее профиль, на ее темно-карий глаз. Я прикрыл рукой ее лицо, вдавливая ее голову в столешницу, чтобы не видеть ее пустой взгляд. После секса мне ужасно хотелось помыться, но в душ было не сходить. Соня все равно отправилась в ванную. Она сказала, что будет сидеть там и ждать, пока не дадут воду, а я вышел из дома, потому что мне было плевать на все, даже если меня смоет вода.

Когда я вышел из душа, Соня уже была на кухне, снова стояла с бокалом сладкого красного вина. Волосы она не расчесала, они лежали путаной копной у нее на груди, челка отросла и падала на глаза. Соня обсуждала с Анной работу в Архангельске.

– Я была искусствоведом. Университет закрыли, первыми переселили тех, кто занимается точными науками, знаете... Чем-то полезным. А мы остались. Понятное дело, сейчас не до искусства. Боже, как мне было плохо. Я ведь только начала разбираться в современных мурманских художниках. К нам приехали ребята из других регионов и помогли провести аукцион. Это было очень большое событие для города.

– Подбирать картины в спальни богачам? – спросил Петр.

– Не совсем. Я хотела поехать в Москву и Питер на ярмарки. Познакомиться с галеристами. Моей мечтой было продвинуть мурманских художников на артрынок. Хотя я вообще изначально с этим не связана. Я писала диссертацию про ритуальные танцы разных народов мира, в которых люди подражают птицам.

Я подошел к Соне и положил руку ей на талию. Хотел поцеловать ее в щеку, но она отстранилась и сунула мне под нос свой бокал. Я помотал головой. От Анны этот Сонин жест не ускользнул, потому что она сразу предложила мне другое вино – белое сухое.

– Я тоже его больше люблю, – поддержала меня она.

– А я люблю грузинское сладкое. Но это из Узбекистана, – сказал Петр и поднял свой бокал. Он сидел за столом и смотрел, как за окном на реку опускаются сумерки. Настоящий моряк, с густой бородой и мечтательным взглядом, покрытым загаром лицом и морщинками у глаз.

– Давайте уже садиться. У нас сегодня рис с овощами. София, вы же едите это, все хорошо?

– Да, конечно. Спасибо за заботу, Анна. Так что у вас в городе с работой?

– Даже не знаю. Я сама скоро ее потеряю. У нас в саду осталось всего пятеро детей. Наверняка и их скоро вывезут.

– Ну у вас Петр работает.

– Петя, может быть, Льва устроить к вам матросом?

– Льва – матросом? Не смешите меня, – закатила глаза Соня.

– А что такого? Работа очень простая.

– Это тяжелая работа, – сказал Петр. – К нам и так все рвутся, но судов теперь мало, поэтому вряд ли получится. Мне повезло, что я в офицерском составе, нам замену сложнее найти, чем матросу.

Анна погладила Петра по руке.

– Я просто не представляю, что нам делать. Оказалось, что у нас обоих бесполезные занятия, – покачала головой Соня и допила свой бокал.

Петр подлил ей еще.

– А правительство вам выплатит что-то? – спросил он.

– Да, на первое время должно хватить.

– Когда будете забирать выплату, спросите там у чиновников. Какая-то же политика для переселенцев у нас есть?

– Спрошу. Завтра как раз собираюсь сходить, – сказала Соня и сделала два больших глотка.

– Как ты можешь это пить? Сладкое вино, серьезно? – спросил я. – У тебя же из-за него голова болит.

Соня посмотрела на Петра и улыбнулась ему. На меня она даже внимания не обратила.

– Так значит, вы – бармен, – обратился ко мне Петр.

– Нет, он эколог, – поправила Анна.

– Правда?

– Да, но я отучился только пару курсов. Мы занимались в основном инженерной и экологической безопасностью на заводах, учили... Разные стандарты.

– Ему стало скучно, и он бросил, – сказала Соня в свой бокал.

– И вы занялись смешиванием коктейлей?

– Я слышала, у нас где-то есть подпольный бар. Петя, может быть, ты узнаешь об этом у своих моряков? Вдруг Лев сможет устроиться туда барменом.

– Кстати, да. Тоже об этом слышал. Завтра спрошу.

– Спасибо, любимый, – сказала Анна.

Соня, отвернувшись к окну, отпила еще вина. Я посмотрел на Анну – она смотрела на меня.

– Спасибо, – прошептал я ей. Мне понравилось, как она меня защищает.

На кухне стало совсем темно, и Анна встала включить свет.

– Может быть, лучше свечи зажжем? – предложил Петр.

– Если бы не эта экологическая шиза Льва, мы бы с ним и не познакомились! – вдруг засмеялась Соня. Говорила она громко, и я понял, что она напилась.

– Шиза? – переспросила Анна.

– Он был знаете кем... Мои друзья называли его эковандалом. Мои друзья – это преподаватели с факультета и ребята с курсов по арт-бизнесу. Мы со Львом познакомились как раз на том аукционе. Впервые в нашем городе проходило что-то подобное. Я пришла туда поучиться, посмотреть на художников и дилеров. Значит, во время фуршета мы стоим, спокойно общаемся, и вдруг я слышу какие-то возгласы, ахи, вздохи. Оборачиваюсь туда, куда направлены буквально все взгляды. Вижу, что одна из картин вся измазана чем-то красным, рядом с ней что-то выкрикивает один из официантов. Дальше его скручивают. Нет, ну не скручивают, конечно, охранник у нас в галерее – пожилой мужчина, так что официанта просто хлопают по плечу и уводят. Мне потом сказали, что он размазал по картине кетчуп из дой-пака, чтобы привлечь наше внимание к какой-то экологической проблеме. Как вы уже, наверное, догадались, этим официантом был Лев.

Соня расхохоталась, Петр смотрел на нее и улыбался, Анна хмурила брови и переводила взгляд с Сони на меня. Соня уже вся раскраснелась, но продолжала:

– Мне это почему-то так понравилось, показалось очень забавным. А еще забавнее было то, что об этом инциденте даже в новостях не написали. Про аукцион вышли репортажи – и ни слова про выходку Льва. Кстати, что ты тогда выкрикивал?

– Про китов. И мусор в океане, – тихо сказал я. Из уст Сони история звучала ужасно. Я впервые слушал об этом со стороны.

– Верно! У него же татуировка с китом! Вы, Анна, видели ее вчера, да? Он меня повел в тату-салон на одном из первых свиданий. Как вам такое? Ему набили как раз этого кита, а я за компанию набила себе на ключицу силуэт нашего озера, откуда я родом. Это было невероятно долго и сложно, но я хотела этого. Хотела набить себе это долбаное озеро.

– Покажете? – спросил Петр.

Я посмотрел на Соню и прикрыл ее руку своей, чтобы она сидела, но она все равно встала из-за стола, стянула свою водолазку и осталась в одном лифчике – голубом кружевном, с белым бантиком спереди. Соня всегда любила цветное нижнее белье.

Петр, видимо, не ожидал такого поворота, как и Анна. Краем глаза я заметил, что они переглянулись, но ничего не сказали, я тоже решил, пусть все идет, как идет. Все-таки за окном у нас конец света.

Тем временем жена демонстрировала свое озеро на голой ключице.

– Вот оно как. А я вчера гадала, что у вас за татуировка, – сказала Анна.

Соня простонала, что ей жарко и хочется подышать свежим воздухом.

– Только сначала оденься, – вставил я.

– Я пойду с вами, хочу покурить.

Петр встал из-за стола, взял с подоконника сигареты и вышел на балкон, пропуская Соню в темный палисадник. Дверь за ними закрылась, но меня все еще обдавало холодом то ли с улицы, то ли от Сони.

Анна принялась убирать со стола. Я помог ей отнести посуду в раковину. Она включила воду, а я взял полотенце.

– Меня, кстати, посадили на пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Так что на свидание мы пошли не сразу, – пошутил я.

– Лев, это не смешно. Это глупо, – покачала головой Анна и передала мне тарелку. Руки у нее были теплые от воды.

– Знаю. Я был дураком.

– Вы и правда думали, что это что-то изменит?

– Если честно, то да. Это было крупное мероприятие. И я видел, как ребята делали это во Франции и в Англии. Я имею в виду, привлекали внимание к экологии через искусство. Нашей организации нужны были деньги. Мы делали реальные вещи. Выезжали на Баренцево море, очищали берег от мусора. У нас были моторные лодки, но мы хотели перейти на парус, чтобы снизить шумовое загрязнение, не беспокоить китов и дельфинов. Наши поездки всегда спонсировали, но в тот год денег нам не дали. Мы открыли сбор, но... Волонтеров мы всегда хорошо набирали, а вот денег никто не давал. Надо было что-то делать. На этой выставке собрались люди обеспеченные, способные купить картину. Я хотел, чтобы они дали денег нам на лодку. Вот и все.

Анна молча подала мне еще одну тарелку.

– Вы поменяли свое мнение обо мне? – спросил я.

– А что вы думаете о том, что происходит сейчас? О затоплениях.

– Знаете, я ведь хотел спасти планету. Но теперь, когда происходит реальная экологическая катастрофа, все, чем я занят – это спасением самого себя.

– В этом нет ничего плохого. Планета все равно останется, никуда она не денется. Умрут только люди.

– И мы сами будем в этом виноваты.

– Вчера ваша жена была молчаливой, сегодня она явно чувствует себя лучше. Вы хорошо спали ночью?

– Думаю, она просто напилась.

– С кем не бывает, – пожала плечами Анна. – Может быть, позовете их в дом? Пока поставлю чайник.

Я положил полотенце на столешницу и пошел на балкон. Лампа на кухне тускло освещала часть палисадника, но Соня с Петром стояли там, куда ее свет не добирался. Я различил их силуэты и два огонька от сигарет, значит, Соня тоже курила. А еще она все смеялась и смеялась, Петр, видимо, был хорошим шутником, раз моя жена так хохотала с ним.

– Эй! – крикнул я им. – Анна зовет вас в дом. Сейчас чайник вскипит.

Я вытирал посуду, пока Анна доставала кружки, чайные пакетики, печенье. Петр с Соней уже вернулись, сидели за столом и продолжали болтать. Когда мы сели за чай, Соня уже успокоилась, щеки ее больше не горели, от нее веяло прохладой туманного вечера и запахом сигаретного дыма.

– Кстати, – сказала она. – В тот же вечер, почти сразу, кетчуп отмыли. Картина была под стеклом. Зато ее удалось продать чуть подороже. Вот это повезло художнику, правда же?

Глава 2

Волнение

Анна

На следующий день после похорон птицы Петя расспросил у знакомых про подпольный бар и повел туда Льва поговорить с владельцем. Профессиональные бармены им не требовались, потому что смешивать коктейли особенно не из чего, выбор алкоголя совсем скудный. Но Пете пообещали замолвить словечко за нашего гостя, и я даже не знаю, как моему мужу это удалось.

А я должна была сходить с Софией в муниципалитет забрать их выплату и узнать про работу. Мы договорились встретиться в середине дня – обычно в районе обеда всех детей из садика уже забирали.

В то утро привели всего четверых детей, и мы с ними вышли погулять на детской площадке. Две малышки крутили скакалку, через которую никто не прыгал. Еще одна девочка рисовала на асфальте, мальчик у нас тоже был спокойный – сидел в песочнице и строил замок. Вместе с ним в песке копалась вторая воспитательница – Ника. Она была беременна и надеялась, что скоро их с мужем переселят. А я надеялась, что ее беременность как вирус передастся мне, поэтому старалась держаться поближе к ней.

Ника была рыжая, ее тонкие волосы до груди мотало ветром. Она постоянно убирала их за уши, но ветер упрямо вытаскивал пряди, чтобы снова с ними поиграть.

Ника – счастливая женщина. Такая мелочь как ветер не испортит ей прогулку и ее игру с ребенком, потому что у нее самой скоро будет ребенок, потому что ее уже поставили в приоритет, записали в очередь на переселение в самые безопасные районы – подальше от прибрежных. Возможно, их переселят в Москву, Казань или Екатеринбург. Туда переселяют самых счастливых.

Мы с Петей, как бездетная пара, должны были дождаться, когда вывезут всех тех, кто с детьми. И если я не забеременею как можно скорее, то мы с Петей будем как Лев и София эвакуироваться в последнюю очередь, возможно, уже после первых наводнений. И переселят нас скорее всего недалеко от Архангельска, куда-нибудь, где вода тоже не так далеко, но прожить пару лет еще можно. Мы будем ютиться в квартире чужих для нас людей из тех, кто выделит нам комнату, а может быть, в аварийном деревянном доме или в спортивном зале школы. Спортивные залы называют временными пунктами размещения, но в нашем городе никого оттуда пока не расселили, поэтому эти пункты можно назвать постоянными.

Ника подняла на меня глаза и поджала губы. Она опустила взгляд, скользнув им по моему плоскому животу и слегка его поцарапав своим сочувствием. От этого мне стало больно, но я молча стерпела. Ника никогда не хвасталась своей беременностью, никогда не говорила о том, куда и когда их переселят. Ника добрая, тактичная и еще несколько месяцев назад была на моем месте. Я тоже тактичная и не спрашивала Нику, как она собирается жить дальше с человеком, который постоянно ее оскорбляет и однажды даже ударил. Потому что семья сейчас – самое важное.

Ника окунает руки в холодный чуть влажный песок, и я вспоминаю, как копалась в земле, когда Лев нашел мои пальцы своими и коснулся их. Я не сразу поняла, что это. Но когда я почувствовала тепло кожи, я убрала свои руки, потому что это, конечно, было недопустимо.

Я уже тосковала по Пете, хотя он еще не уехал. Теперь я не могла с ним даже нормально попрощаться, потому что рядом все время были они. На завтраках, обедах и ужинах. Я сталкивалась с ними в ванной, на кухне, в палисаднике. Остаться одной или с Петей я могла только в нашей спальне. Это место стало для меня сакральным, я решила, что никогда никто из них не зайдет в нашу с Петей комнату.

Ника села на скамейку рядом со мной. Она взяла меня за руку, и я подавила слезы.

София ждала меня на главной площади города у памятника Ленину. От влажного воздуха ее длинные волосы еще сильнее закудрявились. На ней были широкие длинные брюки, широкий длинный плащ, свитер с высоким горлом и кепка. Темная одежда делала ее саму похожей на памятник – высокой, широкоплечей, выточенной из камня. Я подошла к ней – она нырнула под мой зонт. София взяла меня под руку, и мы направились к зданию муниципалитета.

– У меня голова болит после вчерашнего, – сказала она.

– Вы выпили таблетку? Надо было показать вам, где у нас хранятся лекарства.

– Спасибо, у меня была своя. Я пью только те, что от мигрени. Обычный обезбол не помогает.

Я с силой потянула за огромную ручку на высокой деревянной двери. София проскользнула в узкую щель, я – за ней.

Шум дождя поглотил гул голосов внутри здания. Холл был заполнен людьми, нас прижало к выходу и вперед было не протиснуться. Я огляделась. Справа от металлодетектора стоял охранник. Он сливался со стеной, а может быть, и совсем к ней прирос. Он будто делал все, чтобы его не заметили. Я обратилась к нему, стараясь перекричать толпу:

– Здравствуйте, мы пришли за выплатой!

– Я приехала из Мурманска на днях, – громко сказала София из-за моей спины.

– Тут все из Мурманска. И все за выплатой. – Охранник на нас даже не взглянул.

София вздохнула и крикнула в толпу:

– Кто последний?

Никто не ответил, пара человек обернулись на нас и пожали плечами.

– Ну отлично, – прошептала София. – Мы тут весь день проведем. Вернее, я. Вы можете идти, Анна, не стоит меня ждать.

– Я останусь. Все в порядке.

София сняла плащ и стала осматривать толпу.

– Слушайте. Я хочу пройтись немного. Вдруг встречу своих знакомых. Поэтому вы в самом деле можете идти.

– Куда вы пойдете? А вдруг люди решат, что вы хотите пролезть без очереди и разозлятся? Может начаться давка... Уже лучше стойте здесь.

София подумала немного и кивнула, затем уткнулась в телефон, листая новости.

Минут через десять – пятнадцать наверху лестницы показалась женщина с папкой, толпа смолкла. Все будто перестали дышать в ожидании того, что она скажет. Женщина открыла папку и зачитала несколько фамилий. Люди стали подниматься по лестнице. Женщина повела их выше. В холле снова зашумели.

– Вы слышали? Тут по алфавиту вызывают. Ждать не так уж и долго. Смотря сколько времени там проводят люди.

– А у вас какая фамилия? – уточнила я.

– Исаева.

Я устала быть весь день на ногах и встала рядом с охранником, облокотившись о стенку. София подошла ко мне, взяла под руку и положила голову мне на плечо.

– Может быть, вам снять кепку? – спросила я. – Она не давит на голову?

– С козырьком хотя бы свет в глаза не бьет. Не могу находиться в таких ярко освещенных помещениях.

Когда вызвали Исаеву, София стала грубо расталкивать толпу. Она быстро пропала из виду, и затем я увидела ее уже на лестнице. Она бесшумно ступала по ярко-алому ковру, будто по языку огромного чудовища шла прямо к нему в пасть. Я стояла и ждала Софию, с которой неожиданно для себя решила подружиться.

У меня никогда не было настоящих подруг. С девочками в школе нас объединяли алкоголь и сигареты. И еще музыка. Мы все слушали одну и ту же музыку, а тогда это было очень важно – какую музыку ты слушаешь. Я в ней не разбиралась, только изучала, что любят другие, и повторяла за ними. Однажды моя одноклассница Карина спросила меня, что я слушаю, и я назвала ее любимую группу, потому что знала, что это была ее любимая группа, а потом я и правда стала это слушать, а Карина стала со мной дружить. Наша дружба заключалась в том, чтобы встречаться после уроков и идти курить за кирху, затем гулять по набережной и обсуждать Карининых парней. За кирхой она протягивала мне тонкую яблочную сигарету, я нажимала на кнопочку, чтобы появился вкус, подкуривала у Карины и затягивалась. Карина научила меня курить правильно – вдохнуть, сказать аптека, выдохнуть. Это взатяг, иначе будет рак губы, говорила она. Я затягивалась, шептала аптека, выдыхала дым в сторону, пока Карина рассказывала мне истории про свой секс с разными парнями.

Я ни с кем еще не спала, только целовалась на наших пьяных вечеринках, поэтому слушала Карину с открытым ртом. Но через пару лет я узнала, что почти все ее истории были выдумкой, потому что когда Карина в самом деле потеряла девственность, она впервые рассказала мне правду. Просто не смогла не поделиться, ведь наконец-то ее правда была почти такая же интересная, как ее ложь.

– Погоди, а как же секс на Новый год с тем чуваком из соседнего подъезда? И еще был парень из твоего садика, который нашел тебя в аське?

– Ой, до секса тогда так и не дошло, – отмахнулась она, выкинула окурок и пошла в сторону набережной.

Мне было вообще-то все равно, врет она или говорит правду, поэтому я не обиделась. Просто всегда помнила, что сближаться с Кариной не стоит, как и доверять ей свои секреты. Поэтому про мой первый секс Карина так и не узнала.

Это был парень из моей музыкальной школы, с которым мы вместе ходили на сольфеджио. Он играл на электрогитаре и на ударных, а тогда круче этого ничего нельзя было представить. Я играла, конечно же, на фортепиано, а вторым инструментом выбрала флейту. Точнее, выбрала ее моя мама. С музыкой у меня все было очень плохо. Я помню, что часто ревела из-за того, что у меня ничего не получается, но это оставалось за закрытыми дверями нашей гостиной, где я репетировала по часу в день – полчаса на одном инструменте, полчаса на другом. Больше вынести я не могла. Сольфеджио мне тоже совершенно не давалось, но на нем было весело. Уроки у нас вела пухлая приятная блондинка, которая половину времени рассказывала о том, что происходит в сериале, который она смотрит. А мы все старались ее заболтать, чтобы подольше не писать музыкальный диктант.

Однажды, пока она еще не пришла в кабинет, мы перевели часы на стене, чтобы нас отпустили пораньше. И нас отпустили – блондинка ничего не заподозрила. Все разбежались кто куда, а мы с гитаристом, которого звали Женя, стояли во дворе музыкалки и обсуждали, как нам так ловко удалось все провернуть. Идею подала я, часы перевел он, и это нас дико сблизило. Он был примерно моего роста, немного шепелявил, но кожа у него была точно фарфоровая, волосы черные, плечи – очень широкие. Он сказал, что живет недалеко и может показать, как он играет на гитаре. Я согласилась, и мы пошли к нему. Квартира – двушка с евроремонтом. В его комнате было чисто, кровать заправлена, две гитары висели на стене – акустическая и электро. Он взял акустику, стал играть и петь песни, которые мы с Кариной как раз тогда слушали. Его голос срывался с самой вершины и катился прямо вниз, и, помню, это было так невероятно, что я сама стянула с себя футболку, на которой были нарисованы две целующиеся обезьяны, и осталась в простом тканевом лифчике без всяких пушапов. Женя доиграл свою песню и только потом потрогал мою грудь.

В его жестах и словах было одно самолюбование, но я думала, что если лишаться девственности, то только с парнем, который так поет. Человек, который хорошо чувствует ноты, не может плохо чувствовать женское тело. Но я ошиблась.

Женина гитара лежала на кровати вместе с нами, и я пару раз задела ее ногой, брякнув струнами. Женя сказал, чтобы я не трогала его акустику, а я хотела сказать, чтобы он не трогал меня, потому что я была сухая и не могла расслабиться, но и отступить я не могла тоже, даже в тот момент, когда он вскочил убрать свою гитару. В семнадцать лет сложно сказать «нет», когда ты уже голая. К тому же я сама сняла с себя футболку. Пальцы у Жени были в мозолях от струн, и гитару он гладил нежнее, чем прикасался ко мне. Мне было безумно больно, я кричала, но Женя сказал, что это окей. Сказал, что кричать можно, потому что у них звукоизоляция.

Карине про это я ничего не говорила. Даже не представляю, как бы она прокомментировала мою историю с Женей. Может быть, сказала бы, что я шлюха или что я дура. Она бы не пережила, если бы узнала, что я еще большая оторва, чем она. Она бы не пережила, что у меня был секс с парнем, который играет на двух гитарах, потому что ее лишил девственности будущий бухгалтер.

С Кариной мы перестали общаться сразу после выпуска из школы, хоть и учились в одном университете. С девочками со двора я тоже тогда раздружилась. Весь первый год учебы в университете я просидела дома с мамой и папой, ходила с ними в кафе, в кино на семейные фильмы и по магазинам. Папа сидел на скамейке или на диване с нашими покупками, а мы с мамой тратили его деньги под его молчаливое одобрение. Папа любил, когда мы с мамой наряжались. Наверное, родители были единственными моими друзьями.

И вот теперь я думала, как бы мне подружиться с Софией. Казалось бы, зачем мне подруга сейчас, когда я уже стала взрослой самодостаточной женщиной. Но все просто. Я была очень одинока.

Раньше, когда Петя уходил в море, каждые выходные я проводила с мамой, теперь я сижу дома одна. Целыми днями я сижу дома одна и не знаю, куда себя деть и чем себя занять. Мне скучно от самой себя, я сама от себя устаю. На неделе я работаю, но выходные... Я сплю до обеда, потом медленно завтракаю, чтобы скоротать время. И вот уже два часа дня. Начинаю прибираться, но в доме и так чисто, поэтому уборку я могу растянуть максимум до пяти вечера с перерывом на перекус. Затем я принимаю ванну, готовлю, ужинаю. Остается еще несколько часов до сна. Я слоняюсь по дому, выхожу в палисадник и смотрю на реку. И в эти моменты мне хочется кричать. Потом я мучаюсь бессонницей, потому что днем, по сути, ничего не делала, а назавтра все по новой – еще один выходной, который я провожу в ожидании понедельника.

После каждого Петиного рейса нам дается всего несколько месяцев, чтобы побыть вместе, а затем неизбежно следует новое расставание. И каждое такое расставание ощущается как маленький конец света. Мой личный конец света, потому что после Петиного отъезда мне надо начинать заново привыкать жить в одиночестве.

Когда мама была жива, она говорила, что мне нужен ребенок.

– Представляешь, за тобой по дому будет бегать маленькая копия Пети, – убеждала меня мама.

Но тогда я не хотела заводить ребенка. Даже когда я лежала одна на полу нашей большой квартиры, я не хотела заводить ребенка. Я боялась этого до ужаса. Я боялась умереть при родах, боялась убить ребенка, надавить ему на родничок, уронить, уснуть с ним в набранной ванне, задавить в кровати, покончить с собой из-за послеродовой депрессии или из-за нее же выкинуть ребенка в окно. Я говорила себе: столько людей это делают, столько женщин рожает, растит детей, а ты умная, у тебя любящий муж, у вас есть деньги, квартира – созданы все условия. Но как же я боялась этого. Я пила противозачаточные и паниковала, когда забывала про таблетку. А иногда мы с Петей, даже несмотря на эти таблетки, использовали еще и презерватив.

В день, когда мы хоронили птицу, я лежала в постели и смотрела, как Петя, покачиваясь, пытался снять с себя носки. Я не выдержала и сказала:

– Присядь уже, наконец.

Петя сел на кровать, стянул носки и тяжело упал рядом со мной.

Я лежала, не двигаясь, а Петя повернулся ко мне, положил руку мне на живот, залез ею под сорочку и стал трогать мою грудь. Но я сказала, что сегодня не хочу, убрала его руку из-под своей сорочки и отвернулась.

– Все хорошо?

– Все плохо. Ты уходишь в море, я снова остаюсь одна. Сколько продлится этот твой рейс? Полгода? А вдруг начнется затопление, вдруг меня эвакуируют неизвестно куда, вдруг ты не сможешь вернуться в Архангельск и никогда меня не найдешь?

Я повернулась к нему, муж широко раскрыл свои руки, приглашая меня к себе в объятия. Я придвинулась к нему, и он сгреб меня в охапку. От него пахло сладкими ягодами, дымом от сигарет и мятной пастой. Борода колола мне шею, но я прижалась еще ближе.

– Не переживай. Я найду тебя, где бы ты ни была. У нас же есть телефоны.

– А ты не хотел бы завязать с морем? – вырвалось у меня.

– Завязать с морем? Мне это даже в голову не приходило.

Он стал целовать меня в лоб и в висок и между поцелуями говорил:

– Я думаю, что тебе надо попробовать подружиться с Софией. Кажется, у них с мужем что-то не ладится, к тому же ей пришлось оставить свой дом, работу. Скорее всего, ей очень плохо, и она чувствует себя одинокой. Поговори с ней. Может быть, вам обеим станет лучше?

Я так и не сдвинулась с места, когда увидела, как София спускается вниз. Свой плащ она держала в руках, волоча его по ковру. Толпа снова смолкла в ожидании женщины с папкой.

– Ну, как прошло? – спросила я Софию уже на улице, где гудящую тишину полного людей холла снова сменило уютное шуршание дождя.

– Дали деньги. По работе – пока глухо. Та тетка сказала, что мои дурацкие навыки никому не требуются. Сказала подумать, может быть, я еще смогу научиться чему-нибудь полезному. Вот сучка. Сама-то она что умеет, кроме как сидеть и бесполезные советы раздавать?

– У нас в детском саду вместе со мной работает беременная девушка. Может быть, вы сможете ее заменить?

– Беременную будут переселять вместе с семьями с детьми. Так что, когда она уедет, никакого детского сада уже не будет.

– Верно, я не подумала. Не верится, что это произойдет в ближайшие месяцы. Я давала нашему городу годы.

– Вы – оптимистка. Я просилась даже уборщицей, но все занято.

– А денег мало дали?

– На первое время хватит. Тем более если Лев устроится в бар. Но я вам все отдам. За воду, электричество, продукты.

– Ничего не нужно. Мы с Петей... Нам тоже выплатили за ваше проживание.

Сумма была ничтожно мала, но говорить об этом гордой Софии я не собиралась.

– Ну тогда все не так плохо. Вам, наверное, надо возвращаться на работу? Я хочу немного по городу погулять.

– Без зонта?

– Он мне не нужен. Всего хорошего, – сказала она, накинула капюшон плаща и пошла через площадь в сторону музея изобразительного искусства.

На работу возвращаться мне не надо было, но София ясно дала понять, что не хочет проводить со мной время, и я направилась в противоположную сторону – домой.

Дождь стучал по нейлоновому зонтику, я ступала по лужам, вода заливалась в балетки, мочила голые стопы. Дожди теперь только такие – ливневые, долгие и щедрые.

Дойдя до набережной, я двинулась мимо арт-объекта Окно в Арктику – небольшого деревянного домика с рядом наличников из разных районов области, через которые можно было посмотреть на арктический пейзаж. Теперь смотреть на него совсем не хотелось, ведь это растаявшие льды вызвали затопления.

Я добралась до Красной пристани. У парапета стоял он. Он смотрел на реку, туда, где кружили голодные чайки. Наверное, у рыбаков сегодня хороший улов – давно такого не бывало.

Я подошла к нему и коснулась его плеча. Он обернулся и нырнул под мой зонт, как ранее это сделала его жена. Он встал совсем близко ко мне.

– Не ожидал вас увидеть, – сказал Лев.

– Город маленький. А вы что здесь делаете?

– Смотрю на чаек. Они носятся как ненормальные.

– Может, сегодня в реке много рыбы?

– Может быть. Но никогда я не видел их такими агрессивными. Одна чайка напала на рыбака, клюнула его в голову. Вон, видите, сидит? Они ждут скорую.

Лев забрал у меня зонт, я взяла его под руку. Мы направились в сторону дома.

– Так как вы здесь оказались? Где Петя? – спросила я, перепрыгивая через лужу.

– Думаю, он уже вернулся домой. Я сказал, что хочу прогуляться.

– Вы прямо как ваша жена. София тоже пошла гулять, но я, честно говоря, даже не знаю, куда. Как дела с работой?

– Меня берут посуду мыть. Лучше, чем ничего.

– Конечно. София очень обрадуется. Ей ничего пока не смогли предложить.

– Кстати. Я хотел бы отблагодарить вас с Петром. Он когда уезжает?

– На этой неделе. Его судно вот-вот прибудет в город. Если, конечно, ничего не случится в пути. Но пока вроде бы все по расписанию.

– Я хочу приготовить для вас ужин. Но не в вечер перед отъездом, а заранее. В вечер перед отъездом, я думаю, вы хотели бы побыть с Петром вдвоем, поэтому мы с Соней уйдем куда-нибудь.

– Куда это вы уйдете? У нас ничего не работает.

– Может быть, есть какой-то отель?

– Нет, не смешите меня, все в порядке. Оставайтесь и живите спокойно, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо большое, Анна.

Свободной рукой Лев накрыл мою руку, лежащую у него на предплечье. Я посмотрела на него и улыбнулась. Я подумала, что, может быть, мы могли бы подружиться со Львом, а не с Софией. Мне хотелось задать ему этот вопрос, но я боялась, потому что не знала точно, что значили его прикосновения.

И все же внутри меня пустила корни какая-то необъяснимая холодная влажная тревога. Такая же, как вчерашняя земля, в которой мы хоронили птицу. А может быть, внутри меня поселилась эта самая мертвая птица.

Моби Дика снова нигде не было видно, наверное, он гулял, а теперь прятался от дождя. Я стояла на балконе, кутаясь в Петину куртку, на улице Лев искал кота, Петя собирал чемодан в нашей спальне. Я не могла на это смотреть. Хотелось свернуться в комочек размером с Моби Дика, чтобы муж положил меня между своих свитеров и увез с собой. Кот обычно так и делает – залезает в чемодан и сидит там, пока вокруг него выстраивается изгородь из Петиных вещей. Но не сегодня, и от этого мне еще хуже, потому что мне нравится, когда все идет как обычно, а сейчас все совершенно по-другому. Я смотрела на Петину пачку сигарет, и мне хотелось курить, но я не курила с университета и больше не собиралась.

Вдруг из темноты показался Лев с нашим котом на руках. Лев чесал Моби Дику шею, и тот даже не вырывался, хотя у меня он не сидел совсем. И ласка моя ему тоже быстро надоедала, он мог цапнуть за руку и зашипеть.

– Где вы его нашли?

Я потрепала Моби Дика по голове, его шерсть потемнела от влаги.

– Сидел под скамейкой на заднем дворе.

– Надо его покормить. Надеюсь, больше никаких мертвых птиц?

– Никаких мертвых птиц. Можно мне насыпать ему корма?

– Конечно, он в шкафу рядом с плитой, в контейнере.

Лев поставил Моби Дика на пол и пошел доставать корм. Кот в это время терся о его ноги и урчал. Лев разговаривал с ним, обещал его вкусно накормить, а Моби Дик будто понимал его и не орал, как это бывало у меня. Они были так нежны друг с другом, а меня изнутри снова холодило то странное чувство. Я хотела отнести кота в нашу с Петей спальню, чтобы Моби Дик лег в чемодан, и мы бы вместе наблюдали за сборами. Но вместо этого мы со Львом стояли и смотрели, как Моби Дик хрустит сухим кормом. Когда он закончил, мы вдвоем вышли в коридор, и я позвала кота за собой.

Кот не шел.

Лев пожелал мне спокойной ночи и направился в их с Софией комнату. Я попрощалась с ним и еще раз, без какой-либо надежды вернуть все на свои места, поманила кота. Тот последовал за Львом. Мы со Львом засмеялись, будто нас обоих умилило то, что наш с мужем кот выбрал не нас, а наших гостей, которые живут тут всего пару дней. На секунду я услышала бубнеж телевизора, по полу скользнула полоска света. Лев и Моби Дик вместе пропали за дверью, где их ждала София. А я пошла дальше одна – в спальню к своему мужу, который наверняка уже собрал чемодан и снова не взял с собой самое главное – меня.

Помимо Жени, до Пети у меня был еще один парень, в университете. Мы познакомились с ним на стадионе, на «Буревестнике». Преподавательница по физкультуре поставила меня перед выбором – за каждую пропущенную пару мне надо было либо пробежать восемь кругов по стадиону, либо четыре раза обежать сам стадион. Мне показалось, что при таком раскладе четыре лучше, чем восемь, и я побежала. Июнь только начался, но уже стояла жара, и бегать было лень. Каждый раз, когда я пропадала из поля зрения преподавательницы, скрываясь за гаражами, которые прижимались впритык к стадиону, я переходила на шаг и даже не старалась сделать вид, что бегу. Бегала я не одна – нас таких было несколько студентов с разных факультетов.

Он учился на журфаке и хотел стать кинокритиком.

Так он ко мне и подкатил – догнал меня за гаражами, подстроился под мой темп и сказал:

– Александр. Алекс. Кинокритик. Учусь на журфаке.

На нем были прямоугольные очки в тонкой металлической оправе. Волосы – чуть вьющиеся, каштановые, у лба большие залысины.

После нашей отработки он поймал меня у выхода из раздевалки, которая была в подвале, прямо как моя типография. Я назвала его сталкером и попросила, чтобы он отстал. А он протянул мне флаер и сказал, что будет ждать меня там. Там – это на просмотре артхаусного фильма в нашем музее изобразительного искусства. Сначала я думала не идти, но родители уехали на дачу к друзьям, и заняться в субботу вечером мне оказалось нечем. На улице было светло как днем, и я чувствовала себя неприкаянной, неуместной, слишком нарядной. Я чувствовала, что совершаю ошибку, что никто меня на самом деле не ждет на этом кинопоказе.

Он хотел, чтобы все звали его Алексом как в «Заводном апельсине», но я упрямо звала его Сашей. В тот вечер он в самом деле меня не ждал. Стоял и курил с другом у входа, и когда я стукнула его по плечу, он обернулся, поперхнулся и закашлялся, выталкивая дым прямо мне в лицо. Я глотала этот дым и жалела, что пришла, но Саша тут же спровадил друга и весь вечер не отходил от меня ни на шаг.

Сначала мы бродили по залу и рассматривали выставку. Он держал свою руку на моей голой спине, между юбкой и топом, и легко меня поглаживал – слишком по-свойски, будто я была ему женой. Потом мы смотрели какой-то европейский фильм, где главный герой в конце съел свою любовницу. Все это время нам подавали бесплатное вино: Саша напился и не смог меня проводить до дома. Я усадила его в такси, а потом поплелась одна на каблучищах по белой ночи.

Секс с Сашей у меня всегда был по пьяни и не всегда хорошим. Часто у него не стоял, и я просто лежала и смотрела в потолок, пока он сжимал мою грудь и пытался поднять свой пенис. Самой мне делать ничего не хотелось. Когда у Саши получалось, он накидывался на меня, а когда не получалось – он раздражался, вскакивал с постели и бежал за бутылкой.

Он пытался показать мне все те фильмы, которые я потом смотрела с Петей, но я отказывалась Саше назло. Соглашалась только на американские комедии и говорила, что меня совершенно не интересует кино. Правда, в кинотеатры он меня все же таскал, но там шли только новые мейнстримные релизы, никакого авторского кино.

С Сашей я была тем летом исключительно потому, что тогда умирал мой папа. И я так боялась его смерти, боялась проводить время дома и смотреть, как он угасает и как страдает мама, что сбегала к парню, который был полной противоположностью моего отца. Это было единственным, что мне нравилось в Саше.

Во время нашего первого свидания с Сашей у папы случился инсульт. Когда я вернулась из музея, дома никого не было. Я подумала, что родители остались ночевать у друзей, и легла спать. Вскоре позвонила мама, сказала, что она в нашей областной больнице. Я рыдала всю ночь, а наутро поехала к родителям. Папа был в реанимации, у него парализовало правую ногу и правую кисть. Мы с мамой сидели в приемном покое и плакали, я пила кофе и безумно хотела курить. Через несколько часов мы смогли навестить папу и поговорить с ним. Потом мама сказала, что останется, а меня отправила домой отдыхать. Но я позвонила Саше.

– Мне нужен кто-то прямо сейчас, – сказала я.

Он дал мне свой адрес.

Саша вышел встретить меня, и мы немного прогулялись. Он купил мне мороженое и держал меня за руку, рассказывал про смерть своего дедушки.

С Сашей мы провели одно печальное лето и расстались второго сентября. В тот день папа умер от повторного инсульта.

Саша проходил практику в информационном агентстве, я свое отработала в школе еще весной, поэтому была свободна. Саша сидел в редакции до шести вечера, писал местные новости, после чего я встречала его на набережной, и мы спускались на пляж немного посидеть на песке. Он говорил, что после всего этого информационного шума ему хочется просто посмотреть на реку. Пока Саша рассказывал мне про свой рабочий день, я думала только о папе.

Больше всего в жизни на тот момент Саша хотел пропихнуть на сайт агентства свои рецензии на фильмы, поэтому по выходным мы ходили в кино. Я хотела целоваться, но Саша сидел и делал заметки в телефоне по ходу просмотра.

Когда его практика закончилась, мы стали тусоваться у него дома и много пить. Саша пил, потому что думал, что он бездарный, а я напивалась из-за папы. А еще мы много спали. Просто спали. Нам было плохо по отдельности и плохо друг с другом, поэтому мы, наверное, и проводили столько времени в каких-то пограничных состояниях – в кино, во сне или накачанные алкоголем.

Возможно, для меня было бы лучше провести то лето без Саши в виде шаткого костыля. Может быть, он сам рухнул уже давно и только тянул меня за собой. Но все равно я благодарна ему за то, что он был рядом. Я сама сделала этот выбор, сама к нему приходила снова и снова, и мне это казалось каким-то выходом. Я делала вид, что продолжаю жить и никак не завишу от папы с мамой и их жизней. Я думала, что не имею права горевать по папе, думала, его теряет мама, а не я, ведь он – ее муж. Рядом с ними я часто чувствовала себя третьей лишней. Я оставила папу маме, не мешала им в их последние месяцы вместе, потому что столько раз они просили меня им не мешать.

После того как мы с Сашей расстались, он стал меня преследовать, поджидал у корпуса и просил меня сходить с ним в кино.

– Не могу писать рецензии, не услышав твое мнение о фильме. Прошу тебя, пойдем со мной. Я буду целовать тебя, где хочешь. В темном зале на последнем ряду.

Я игнорировала его, молча шла на свой автобус.

Еще однажды он пришел к нам с мамой домой. Мама странно посмотрела на меня и оставила нас одних. Я стала выгонять Сашу, а он свернул золотую фольгу из-под конфеты в колечко и надел его мне на безымянный палец. Я расхохоталась, и он больно сжал мою руку. Перед уходом в коридоре он пнул пуфик, и ножка оцарапала мне голень. Больше Сашу я не видела.

Когда умирала мама, все было по-другому. Мне негде было скрыться от этого. И если мне казалось, что папу теряет мама, то маму теряла уже я сама. Петя ушел в море, мне его безумно не хватало. Я проводила время с умирающей мамой и на этот раз пила свое горе большими глотками без возможности передышки. Я захлебывалась в своем горе и в своих слезах, проливая их одновременно по папе и по маме, потому что на этот раз они оба меня оставляли.

После смерти папы мама стала угасать – худеть и стареть слишком быстро, будто ее заколдовали, будто в ее квартире время текло по-другому, как в космосе, как в кино, когда на черном фоне появляется строчка – прошло десять лет... Каждая минута без мужа для мамы ощущалась как эти самые десять лет.

Мама умирала от хронической обструктивной болезни легких, а мне казалось, что от разбитого сердца. Папа нещадно дымил, а мама никогда не отходила от него. Даже удивительно, что папа умер не от рака легких, а от инсульта, но вот мама... Мама и в самом деле умерла от того, что слишком сильно его любила. Она всю жизнь была пассивным курильщиком, но никогда не просила его выйти из квартиры, покурить в коридоре, она никогда не просила его бросить.

Когда маму положили в больницу, я на время переехала к ней домой. Хотела, чтобы мне было как можно больнее. В квартире все еще пахло папой – запах от его сигарет въелся в обивку дивана и в шторы, в их с мамой одежду. Я открывала шкаф в спальне родителей и делала глубокий вдох. Я лежала в их кровати и утешала себя тем, что, наверное, мама слишком сильно хочет быть рядом с мужем, надоело ей оставаться тут одной. Я была рада, что мама не застанет конец света, что ей не надо смотреть на то, как затопляет наш город, потому что она очень любила жизнь. Но отца она любила больше жизни.

Я помню, что в тот период все думала о Пете, потому что смерть и любовь – две стороны одной медали. И несмотря на то что в самые плохие моменты мне хотелось обвинить его в том, что он бросил меня одну в такой тяжелый период, я поняла, что люблю его так же, как мама любила папу, и тоже умру, если с ним что-то случится. Я рыдала и рыдала – и не только из-за мамы, но и из-за того, как я люблю Петю.

Мама в свою квартиру так и не вернулась, и я прожила там до приезда Пети. Я долго разбирала вещи родителей, не хотела это откладывать, хотела настрадаться и перестрадать сразу, прямо здесь и сейчас. А потом с моря пришел Петя и забрал меня. Я сидела, окруженная мамиными платьями и шарфиками, папиными книгами и старыми выпусками газет, журналов, кроссвордов, я открывала книги и читала по строчке, решала, буду ли я их оставлять или нет, примеряла все мамины платья, блузки и юбки. Тогда я не дожидалась Петю в аэропорту как обычно, это он приехал ко мне, поднял с пола и поцеловал. Он сказал, что сам со всем разберется. Я попросила его оставить мамину одежду и украшения, он сказал, что это самой собой, но папины газеты надо выкинуть.

В газетах папа всегда изучал программу и подчеркивал то, что будет смотреть по телевизору, сказала я и после этого долго плакала, пока муж снимал с меня мамино платье и надевал мое собственное, чтобы увезти меня к нам домой.

Ведь у меня теперь был свой дом и своя семья.

Я сидела на краешке кровати, и Петя спросил меня, о чем я думаю. Я сказала, что о папе с мамой.

Он захлопнул половинки чемодана и сел рядом со мной. Петя взял мою руку и погладил тыльную сторону ладони. Мне стало стыдно, что эту же руку несколько часов назад гладил другой мужчина, пусть и в знак, как я надеялась, дружбы.

– Сегодня чайки вели себя странно. На человека напали, – сказала я.

– Ну, у них это бывает. Они сейчас голодные. Мужики говорят, что с рыбой проблема. Океан поглотил углекислый газ, и вода стала более кислой, рыба умирает. Не хочешь прилечь со мной?

Я кивнула, и мы легли поверх одеяла прямо в одежде. Мы смотрели друг другу в глаза.

– Опять ты меня оставляешь, – зачем-то я снова это сказала, но мне хотелось немного поссориться с мужем – так я делала всегда, когда он уезжал. Специально отдалялась, злилась на него, чтобы было не так грустно в очередной раз расставаться.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я всегда с тобой. Ты же знаешь, как я тебя люблю и как чувствую тебя. Ты не чувствуешь, что я всегда рядом с тобой?

– Чувствую. И все равно так хочется, чтобы ты всегда был рядом со мной так, как сейчас. Чтобы я всегда могла тебя потрогать. Знаешь, как иногда хочется поднять руки вверх, чтобы обнять твои плечи? Хочется твоей близости. Иногда мое тело будто повисает в воздухе, ему просто необходимо притянуться к твоему, но тебя нет рядом.

– Знаю. Я люблю тебя.

Петя в ту ночь был особенно нежен и внимателен, как всегда перед своим отъездом. Он понимал, что мои попытки поссориться и задеть его – это моя защита от тревоги и уныния. Он целовал мое тело, начиная с пальцев ног. Его борода щекотала мне подъем стопы, а я хотела, чтобы он скорее накрыл меня всем своим телом. И когда он наконец сделал это, я впилась зубами ему в плечо, сжала его ногами и руками и сказала, что никуда его не отпущу. Пусть его работа, потоп и весь этот конец света катятся к черту.

Лев

На днях уезжает Петр, и Анна сама не своя. Хотя откуда мне знать, какая она обычно?

Сегодня седьмой вечер, как я работаю в подпольном баре, и десятый день, как мы прибыли в Архангельск. Всего лишь десять дней, а столько всего произошло. Соня работу пока не нашла, но после новостей о том, что Ловозеро затопило, она часто выходит из дома. Не знаю, чем она занимается, возможно, просто гуляет по городу.

Петр тоже постоянно где-то пропадает, мотается по своим моряцким делам.

Дни наши протекают одинаково. Мы с Соней спим почти до обеда, иногда я просыпаюсь около семи утра и слышу, что Анна с Петром уже встали и разговаривают на кухне. Затем Анна уходит на работу в детский сад, Петр еще остается, идет в палисадник и, видимо, сидит там, смотрит на реку и курит. Я не понимаю, как можно так долго смотреть на реку, к тому же когда следующие несколько месяцев тебя будет окружать одна бесконечная вода. Мне кажется, Петр слишком поверхностный и простой для Анны.

Когда я встаю, Петра уже нет. Я пью кофе один на кухне, часто со мной в это время сидит Моби Дик. А пока я ем тосты, Соня хлопает дверями – сначала в нашу комнату, затем в ванную и из ванной. Она приходит на кухню и просит приготовить ей все то же, что ем и пью я. Каждый день ее просьба повторяется, но я никогда не начинаю готовить ей завтрак заранее, потому что хочу, чтобы она хоть что-то сказала мне за утро.

После перекуса Соня собирается и тоже уходит, а я смотрю новости до возвращения Анны. Как только ключ в дверях поворачивается, я выключаю телевизор, потому что Анна однажды сказала, что не может смотреть новости – они ее расстраивают.

Всю вторую половину дня мы с Анной проводим вдвоем. Она включает джаз на проигрывателе – у них с Петром небольшая коллекция пластинок – и садится вязать. Иногда в кухне, иногда в палисаднике, если погода теплая. Анна открывает двери на балкон, выносит стул, и за ней выходит Моби Дик, ложится рядом и лениво играет с клубком шерсти. А я, как и ее кот, провожу все эти часы рядом с Анной. Рядом с Анной я всегда читаю.

Однажды она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала, что ее папа тоже много читал. А когда я выбрал «Свободу» Джонатана Франзена, сказала, что это ее любимая книга.

Вечером я ухожу на работу в бар. В помещении умещается всего четыре столика. Посетителям разливают вино и пиво, крепкого алкоголя пока нет в наличии. В качестве закуски подают соломку с крупной морской солью. Я мою бокалы и стаканчики из-под этой соломки. После закрытия бара я мою еще и полы. Народ здесь всегда ведет себя тихо, музыка не играет, чтобы не привлекать лишнего внимания, потому что бар работает в подвале жилого дома. Пару раз к нам заглядывал Петр, но не сидел, а только проверял, как я тут устроился. Говорил о чем-то с человеком, который взял меня сюда, и уходил.

Сегодня, на седьмой мой рабочий вечер, Петр снова пришел и как обычно сначала заглянул ко мне на кухню. Но на этот раз он сказал, что привел и Анну – ей стало интересно, что это за бар.

Я кивнул Петру, пожелал им приятного вечера и, когда он скрылся в зале, выглянул из кухни, чтобы осмотреть крохотное помещение. Они сидели за самым уединенным столиком, держались за руки. Петр потянулся через столик, чтобы поцеловать Анну, и тут Анна заметила меня. Я не стал прятаться и кивнул ей. Она только моргнула, не отрывая губ от мужа.

Когда мне в мойку принесли бокалы, на одном из них остался размазанный след от помады Анны. Я надеялся, что она пришла сюда из-за меня.

Когда до нас дошли новости о том, что судно Петра нигде не задержалось и уже идет в порт Архангельска, его отъезд впервые показался всем нам реальным, он буквально замаячил на горизонте. Поэтому в свой выходной день я, как и обещал, объявил, что приготовлю ужин в знак благодарности.

В баре я узнал, где можно купить продукты. Зарплату я еще не получил и попросил деньги у Сони, но она отправилась в магазин вместе со мной. На полках, в холодильниках и в морозильниках было много пустых пространств. Мы нашли дешевые макароны и кое-какие дряблые овощи. Я решил приготовить пасту с кабачками и вместо сливочного соуса заправить ее жидким пюре из тех же кабачков. Этому рецепту меня научила сестра. Она была единственной из всей семьи, кто уважал мой выбор не есть мясо. Соне понравилась моя идея, она немного повеселела. Хорошая еда всегда поднимала ей настроение.

На обратном пути она даже заговорила со мной, спросила, как мне работается в баре. Пока я рассказывал, Соня смотрела себе под ноги, а на меня глаза не поднимала. Я хотел, чтобы ей стало легче, но не знал, чем ей помочь, потому что она не позволяла.

– Как ты? – спросил я.

– Как я?

– Да, как ты? Мы почти не разговариваем.

Вдруг Соня остановилась и начала на меня кричать:

– Лев, почему ты такой? Почему ты ведешь себя так, будто мы приехали в отпуск погостить у друзей? Почему ты флиртуешь с Анной и готовишь для них с мужем пасту? Почему ты делаешь вид, будто ничего не происходит? Будто мы не оставили наш дом навсегда? Будто твои родители и сестра тебя не кинули, будто моя мама жива? Почему ты не орешь на всех вокруг, что мы всё просрали? Мы всё просрали, Лев! Ты был прав во всем! Все вы и ваша экошиза – вы во всем были правы! Так почему сейчас тебе на это плевать? Посмотри на реку, мы буквально на краю света – дальше все потоплено, ледники растаяли, там везде сплошь вода. Моя квартира, моя научная степень, дом моей семьи – всего этого больше нет! У нас нет ничего, а ты покупаешь гребаные макароны и мечтаешь трахнуть Анну! Ты нормальный? Ты нормальный, я тебя спрашиваю? Я ненавижу это все, я ненавижу тебя, их, этот дом, это город! Скорее бы все утонуло к чертовой матери!

Честно говоря, ответа для нее у меня не было. Потому что Соня не знала, что я был не искренен в своем желании спасти планету.

У меня было целых две причины войти в экологическую организацию, и обе они не были связаны с охраной природы. Первой причиной была девушка, второй – родители. Я очень долго искал, чем бы их разозлить. Но на этом история с родителями и заканчивается, а вот история про девушку требует подробностей.

Ее звали Вера, она была подругой сестры.

С сестрой мы были погодками и очень близки. Во время учебы в школе она брала меня на свои тусовки, а я с ее разрешения приводил пару ребят, чтобы не чувствовать себя глупо и одиноко, а еще чтобы показать своим, что я тусуюсь со старшеклассниками.

На этих вечеринках народу собиралась туча, и плюс-минус пара человек не делали погоды, но иногда я слышал что-то типа «кто привел сюда малышню?» – имели в виду нас. Мы с ребятами всегда были мелкими, носились по школе и ржали как кони, плевались в одноклассниц, стоя наверху лестницы, срывали уроки, однажды разбили окно в коридоре. Но, как это обычно бывает, мы вымахали всего за одно лето, и тогда нас впервые стали замечать. Причем девушки из параллели моей сестры.

У Веры были длинные рыжие волосы, она носила юбки ниже колена, корсеты, черные, бордовые и темно-зеленые блузки, длинные серебряные серьги. Она фанатела от Nightwish, постоянно жгла свечи и читала фэнтези. На руках у нее было много браслетов. Мы познакомились, когда я подсел к ней и сказал, что она похожа на ведьму.

– В хорошем смысле, – добавил я.

Это было именно то, что Вера хотела услышать.

– Скажешь дату своего рождения? – спросила она. – Тогда я скажу тебе твой камень-талисман.

Я засмеялся и спросил, серьезно ли она. Она расширила глаза, мол, как я могу сомневаться, и я назвал ей дату.

– Окей. Значит, ты Рыбы. Твой камень – лунный. Его еще называют беломоритом, ты знал? Его добывают на Белом море.

– Не знал.

– Вот, держи, – сказала она, снимая со своей руки браслет из голубовато-перламутровых бусин и протягивая его мне.

– Ого, красиво. Спасибо.

– Не за что. Ты классный.

После этого начались наши с Верой странные отношения. Мы не встречались, но на всех вечеринках всегда тусовались вместе. Если я видел ее, то подходил к ней, если она видела меня, то садилась рядом, а иногда и ко мне на колени. Мы все время болтали о том, как круто было бы, если бы мы были парой, но парой мы не были. А еще мы часто обсуждали глобальное потепление и конец света. Вера говорила, что она феминистка, и над ней тогда все посмеивались, но по-доброму, ее вообще-то в компании любили, потому что она была веселой и все время драматизировала.

От сестры я узнал, что Вера входит в городскую экологическую организацию, и я тоже в нее вступил.

Когда я пришел на первое собрание, Вера сделала вид, что не знает меня. Когда я представился, она, как и все, сказала: приятно познакомиться. Я ей подыграл, хоть мне это и не понравилось. А потом на нашей школьной вечеринке, снова сидя у меня на коленях, она сказала, что так будет лучше, потому что не все поймут нашу дружбу. Тогда мы впервые поцеловались. Когда ее лицо со светлыми ненакрашенными ресницами приблизилось к моему, у меня закружилась голова, и я отключился на пару секунд. Очнулся я, когда язык Веры уже был у меня во рту.

В нашей экологической организации у Веры был парень. Он ходил в свитере на молнии с высоким горлом, у него были грязные волосы и тонкие усики.

Я стал допытываться у сестры, почему Вера встречается с тем уродом и почему не водит его на наши вечеринки, а целуется со мной? Сестра ничего не рассказывала, только говорила, чтобы я не лез к Вере.

Так и продолжалось, пока однажды Вера не позвала меня уединиться с ней в ванной. Она поцеловала меня и сказала, что ее парень готовит масштабную экологическую акцию.

– Лев, все, что делает наша организация, – это полная ерунда. Она ничего не меняет, и нас это достало. Поэтому Кирилл хочет провести собственную акцию и набирает волонтеров.

– Что за акция?

– Я пока не могу тебе сказать, потому что если что-то вдруг куда-то просочится, то все может сорваться. А эта акция очень важна. Она из тех, о которых пишут в СМИ. Будет такая шумиха – я дождаться не могу! Лев, это будет самое невероятное, что ты сделаешь в своей жизни. Понимаешь?

К моменту проведения акции мне было известно только место сбора.

Когда я пришел около часа ночи к зданию нашего главного университета, Кирилл раздал нам черные балаклавы и сказал, что мы будем грабить лабораторию биологического факультета. Он планировал выпустить на волю подопытных животных – один его знакомый сказал, что там есть вороны, кролики и крысы, и Кирилл решил, что мы должны им помочь. Вера смотрела на него с открытым ртом, глотая каждое его слово. Я решил, что это какая-то дичь, сказал, что не буду в этом участвовать и лучше пойду домой спать.

– Если ты уйдешь, я тебя сдам, – спокойно, даже с улыбкой сказал Кирилл. – Твои родители не смогут доказать, что ты был дома, потому что ты и не дома. Ты здесь с нами, а значит, уже повязан.

– Лев, поздно отступать. Мы уже начинаем, – сказала Вера.

– Мне плевать, – ответил я, потому что для меня все это было слишком. Я вступил в этот экологический клуб, чтобы понравиться Вере, если бы я знал, что они настолько безумны, я бы сидел дома. Честно говоря, я думал, мы просто нарисуем граффити где-нибудь под мостом.

Я кинул балаклаву Кириллу в ноги и пошел, но один из активистов догнал меня, развернул и дал мне в лицо. Я пошатнулся и упал, губу саднило. Ко мне подошел Кирилл. Он наклонился и проговорил медленно, все с той же улыбочкой:

– Ты никуда не пойдешь, будешь на шухере, иначе к тебе завтра придет полиция, мы все свалим на тебя.

Теперь я понимаю, что никто бы не смог доказать, что там был только я и что я действовал один, но тогда я испугался и остался сидеть на парапете у университета, в который через пару лет думал поступать. Кирилл показался мне полным психом. Лучше бы он тоже дал мне в лицо, и тогда он стал бы для меня понятным и предсказуемым, но он был до жути спокойным.

Я увидел, как на четвертом этаже открываются окна и из них вылетают вороны. Мне стало смешно, и ссадина на губе разошлась, я почувствовал вкус крови.

Примерно через сорок минут ребята выбежали оттуда, разгоряченные, счастливые, с трепещущими мешками, полными живых крыс и кроликов. Они раскрыли мешки и стали вытряхивать оттуда грызунов. Некоторые из них шатались, были явно дезориентированы, напуганы. Я немного посмотрел, как они медленно расползаются в разные стороны, и, наконец, пошел домой.

На следующий день про акцию действительно написали журналисты. Оказалось, что ребята сломали клетки, рассыпали корма, а на стенах оставили надписи: «Нет – опытам над животными». По телику говорили, что над крысами ставили опыты по разработке лекарства против алкоголизма, поэтому выпущенные грызуны – зависимые и без алкоголя быстро погибнут. Нас окрестили «так называемым освободителями».

За мной никто не пришел, но сестра испугалась за меня и все рассказала родителям. Отец орал, мама плакала, а я думал про Веру – будет ли она со мной после того, как я чуть не слился.

С тех пор родителей раздражало, что я отказался от мяса. Отец не выпускал меня из-за стола, заставляя съедать все, что мне положили на тарелку. Сидел и смотрел, как я давлюсь мамиными котлетами.

– Жри, я сказал! Вы живете в моем доме и будете делать, что я вам велю!

Позже я узнал, что на Кирилла завели уголовное дело. Сначала за хулиганство по следам этой акции, а затем за изготовление и распространение порнографии. Оказывается, он делал снимки школьниц из нашей экологической организации и шантажировал их. Так он заставил троих девушек, в том числе, видимо, и Веру, ограбить биологической факультет.

После этого Вера ушла из нашей школы, сестра сказала, что она перестала с ними общаться, поэтому никто не знает, где Вера и все ли с ней хорошо.

На какое-то время я завязал со своим так называемым активизмом, но Веру забыть я не мог, и когда пришло время выбирать факультет, я решил поступить на эколога. Отец, конечно, был против и платить за мое образование не собирался, но я прошел на бюджет. А на факультете я снова встретил ее.

Я нарезал кабачки. Соня в это время стояла рядом и смотрела на меня. Я чувствовал ее взгляд, он был настолько тяжелым, что я ощутил его на своей руке и проехался ножом по пальцу.

– Ауч!

– Ты в порядке? – почти равнодушно спросила она, все еще глядя на мое лицо, а не на палец.

– Что ты пытаешься во мне разглядеть? Почему я такой мудак? Почему ты вышла за меня замуж? Забыла уже?

Она отвернулась, покачала головой. Я ее раздражал, но и она раздражала меня сейчас не меньше.

– Попроси у Анны пластырь, пожалуйста. И перекись.

Соня ушла, и я сунул палец под холодную струю из-под крана, затем слил воду от макарон и поставил разогреваться сковородку. Вместо Сони на кухню пришла сама Анна, в руках у нее была перекись и пачка пластырей. Она спросила, что случилось, и я показал ей палец.

– Давайте я вам помогу.

– Я сам все сделаю, спасибо, – сказал я, и вышло более грубо, чем я надеялся.

Она молча положила на стол перекись, пластыри и ушла. Я остался один. И так как я, кажется, обидел всех женщин в этом доме, помогал мне накрывать на стол Петр.

– Сегодня у нас будет джин, – сказал он и подмигнул.

На улице впервые за эти дни прояснилось. Воздух становился все прозрачнее, тучи немного рассеялись, и даже виднелся закат. Блеклый розовый свет разлился в сером небе. Я позвал Анну и Соню ужинать и сделал пару глотков джина из бокала, чтобы расслабиться.

За столом Петр произнес тост – за меня и мою еду. Он начинал мне нравиться, потому что в тот вечер он был единственным, кто играл в моей команде.

– Петр, скажите, а вы когда-нибудь видели китов? – спросил я его.

– Конечно, – засмеялся Петр.

Анна улыбнулась и посмотрела на него. Наверное, мой вопрос им обоим показался наивным. Петр выглядел как умудренный опытом старец, который повидал в этом мире все, и вот даже конец света застал.

– Раньше, когда я работал в другой компании, зарубежной, мы часто видели китов. Эти животные одни из самых охраняемых в мире. В сезон их миграции суда обязаны были сбавлять ход и двигаться только с безопасной для китов скоростью. А еще каждый раз, когда мы видели горбатого кита, мы должны были докладывать об этом. За китами дополнительно следила береговая охрана, иногда наблюдение велось прямо с дронов. Если они замечали китов, то требовали отворачивать от них.

– Вау. Это круто. Я тоже видел китов в Баренцевом море.

Петр ни о чем меня не спросил, видимо, эта тема была ему неинтересна. Он залпом допил свой джин и налил себе еще.

– А куда вы ходите сейчас, Петр? Что возите?

– Не надо об этом, прошу! – перебила Анна и схватилась за свой стакан, как за спасательный круг.

Я извинился и больше не знал, что сказать и что спросить.

– Лев, паста потрясающая, – снова обратилась ко мне Анна. – Но не напоминайте мне, пожалуйста, о том, что Петя уходит в рейс. Я все еще на стадии отрицания.

Петр одной рукой обнял жену за плечи. Анна выпила, и он подлил ей еще. Соня сегодня вела себя скромно – молчала и даже с первым бокалом до сих пор не покончила, наверное, что-то задумала, иначе и быть не могло.

Чуть позже она спросила Анну с Петром:

– А вы смотрели карту затоплений? Через сколько нам всем придется отсюда валить?

– Соня! – не выдержал я.

– Что? Меня это тоже касается, Лев.

– Смотрели, конечно, – сказал Петр. – Года три минимум у нас еще есть.

– Из них ты рядом со мной сколько проведешь? Один год в совокупности или даже меньше?

Анна стукнула пустым стаканом по столу, и ее ножик скатился с края тарелки с громким звоном. Все вздрогнули. Теперь я понял, что не из-за меня Анна явилась на ужин хмурой. Видимо, перед этим у них с Петром в спальне произошла ссора. Понятное дело, Анна расстроена, что Петр уезжает, но это его работа, они так живут уже всю жизнь. Неужели они ссорятся из-за этого каждый раз? С другой стороны, уж мне ли не знать – большинство ссор между супругами происходит по одному и тому же поводу. Мы снова и снова спорим об одном и том же, используя разные слова.

– Или, может быть, ты однажды сгинешь в море, а я и не узнаю!

– В море в данной ситуации безопаснее, чем на суше. Я тебе это уже говорил.

– А за меня ты не переживаешь в таком случае? Если на суше опаснее, почему ты оставляешь меня одну? Лев, налейте мне еще джина, пожалуйста. Сегодня я хочу напиться.

Я посмотрел на Петра. Он кивнул и передал мне бутылку. Я налил Анне, которая сидела напротив меня, плеснув ей совсем немного, но она положила свою руку на мою и наклонила бутылку так, чтобы я добавил ей еще. Я видел, что она тонет, и хотел сам ее спасти.

Моя жена снова вступила в разговор:

– Анна, не драматизируйте вы так. Это вы слишком тревожны, а ваш муж – рациональный человек. В конце концов, он моряк и наверняка лучше всех нас понимает, что происходит сейчас с миром, чего стоит бояться, а чего нет.

– Откуда вам знать, какой человек мой муж?

– Это просто предположение. Но раз вы выносите вашу ссору на всеобщее обозрение, я считаю, что имею право вставить свое слово.

– Соня, ты ведешь себя как сука. Лучше помолчи, – вырвалось у меня, и я почувствовал, как все взгляды были переброшены на меня. И снова я был хуже всех.

– Это ты помолчи, когда тебя не спрашивают.

– Ну, кое-что за годы работы в море я действительно понял, – сказал Петр. – Мировой океан слишком непредсказуем. Вам не кажется странным, что к Арктике и к Гренландии ближе всех находимся вы и мы, а затопления начались на юге страны? Дело в том, что море неровное, как и земля. Плюс неравномерное воздействие гравитации по всему земному шару влияет на то, что вода притягивается в одни места больше, чем в другие. Это заставляет воду скапливаться в одних областях, а в других – нет. А есть еще океанские течения, локальные колебания уровня моря... Все это изучают ученые с помощью спутников и приливных станций, но, по сути, предсказать уровень воды в том или ином месте в долгосрочной перспективе невозможно. Где-то еще суша может опускаться, где-то вода в море, наоборот, нагрелась и расширилась. Да даже с точным предсказанием погоды проблемы. Чересчур много данных надо учесть.

– Это слишком сложно для моего понимания, – сказала Анна. – Не хотите сыграть в игру? Можем написать на листочках слова и объяснять их друг другу на время.

– Не люблю я эти игры, ты же знаешь, – ответил Петр.

– Тогда я буду в паре со Львом.

– Я с удовольствием, – кивнул я.

– Ну еще бы, – фыркнула Соня. – Я тоже ненавижу эту игру. Да и игры в целом.

– Ты просто ненавидишь проигрывать.

– Неправда. Я всегда выигрываю.

– Так, ну хорошо. Тогда предлагаю сначала всем еще выпить и расслабиться, – перехватил инициативу Петр. – Аня хочет, чтобы мы все нашли общий язык, приятно посидели. И я согласен. Лев приготовил отличную пасту. Я удивлен, что мне понравилось что-то без мяса, честно говоря. Но это было очень вкусно. И я не против сыграть в игру. Можем перейти на пол и разложить подушки, чтобы удобно было сидеть.

Мы принесли подушки из наших спален, написали на листочках каждый по пять слов и сели угадывать.

Соня с Петром вели счет. Анна совершенно ничего не могла мне объяснить и почти не отрывала губ от своего бокала, а я не мог оторвать взгляд от веснушек, рассыпанных по ее рукам. Она сняла свитер и осталась в одной футболке. Помада размазалась, щеки раскраснелись. Петр был увлечен объяснениями Сони, и я не понимал, как он может не любоваться собственной женой. Когда наступала моя очередь объяснять слова Анне, чаще всего она поджимала губы и качала головой. Но иногда она все же угадывала слово или два, и в такие моменты Анна дотрагивалась до моей руки. Не знаю, замечали ли это Соня и Петр, но Петр радовался вместе с женой, каждый раз поднимая за нее бокал.

Вскоре Анна легла на бок и приложилась щекой к холодному полу. Я сидел рядом, и мне так хотелось погладить ее по волосам, но я не трогал ее. Просто смотрел.

Соня и Петр ожидаемо выиграли.

– Давайте теперь в «Я никогда не...»? – предложила Анна.

– Ты слишком пьяна, любимая. И мы уже не подростки.

– Да брось, это будет весело. Я могу начать. Я никогда не занималась сексом в общественном месте. И я имею в виду не ласки в кино, а прямо секс!

Петр засмеялся.

– Пьем, дорогой муж, – сказала Соня, и мы с ней сделали по глотку.

– Да вы что? Где? – оживилась Анна.

– На пляже. Ничего интересного. Песок слишком сильно остыл, и я замерзла, а вдалеке орали пьяные подростки. Мы делали это впопыхах, почти на раздеваясь. В общем, для галочки. Не рекомендую.

– Мы с Петей никогда не занимались сексом в подобных местах.

– Ну, это не сделало нас более счастливыми, – пожала плечами Соня. – Ладно, теперь я. Я никогда не обрезала волосы коротко.

Анна, Петр и я выпили.

– Ну это же неинтересно, – простонала Анна. – Давайте снова я. Я никогда никому не изменяла.

Петр покачал головой. Мы с Соней сделали по глотку.

– Надеюсь, не друг другу, – сказала Анна.

– Я думаю, достаточно с нас игр. – Петр встал с пола, пошатнулся и чуть не упал.

Зрачки в его глазах отталкивались друг от друга как одинаковые полюса магнита. Петр сказал, что ему бы прилечь, и пообещал выйти к нам попозже. Он поплелся в их с Анной спальню. Я слышал, как он схватился за стенку в коридоре, вздохнул, пошел дальше и, наконец, хлопнул дверью.

Анна по-прежнему лежала на полу, говорила, что ей плохо и что она хочет прогуляться на свежем воздухе. Соня убирала со стола.

Я помог Анне подняться и вызвался выйти на улицу вместе с ней. Соня закатила глаза и с грохотом поставила грязные тарелки в раковину.

В университете Вера снова меня игнорировала. Но на этот раз я хорошо ее понимал, учитывая, что с ней сделал Кирилл. Наверное, я напоминал ей о том периоде. Поэтому я не беспокоил ее, старался жить собственной жизнью, старался не пялиться на нее в коридорах. Но не получалось – это же была моя Вера. Хотя она сильно изменилась: обрезала волосы и перекрасилась в брюнетку, носила свитера и джинсы вместо корсетов и длинных юбок. И я был уверен, что во всех этих изменениях виноват Кирилл.

В конце первого курса я нашел новую экологическую организацию, у которой был свой сайт с расписанием всех мероприятий и необходимых расходов на их акции. Мне понравился такой подход, и я пошел на встречу для новых волонтеров. Нас набирали, чтобы поехать в Териберку очищать берег со стороны Баренцева моря, куда как раз впервые за долгое время вернулись горбатые киты.

На этой встрече я познакомился с Настей.

Она тоже хотела стать волонтером, и между нами вспыхнуло что-то вроде любви с первого взгляда, по крайней мере, нам было достаточно один раз переглянуться на том собрании, чтобы сразу после него пойти на свидание. В тот июнь мы каждый день выбирались на природу. Садились на автобус и ехали за город. Настя брала с собой бутерброды с сыром и помидорами, клубнику и минералку. Алкоголь она не пила, и я тоже с ней тогда совсем не пил, потому что не видел в этом смысла, я пьянел от белой ночи и тела Насти. На озерах и речках, куда мы выезжали, мы искали укромные места в каких-нибудь кустах, где стелили покрывало, загорали, купались и занимались любовью. Именно любовью, потому что Настя всегда просила меня гладить все ее тело – руки, груди, живот и бедра – и медленно в ней двигаться. Целовалась Настя тоже нежно и не взасос. Иногда она проводила языком по моим губам, а потом смотрела на меня и загадочно улыбалась. Обратно в город мы возвращались с новым слоем загара, еще больше влюбленные друг в друга.

По вечерам Настя могла часами валяться в ванне, при этом разговаривая со мной по телефону. Она часто присылала мне свои обнаженные фотографии и просила меня описать, что я сделал бы, если бы был рядом с ней, и я строчил ей длинные эротические сообщения.

Все закончилось в Териберке, потому что однажды туда вместе с нами поехала Вера.

Мы жили в палатках на берегу у самой воды между сопками. Днем мы убирали мусор, переезжали из одной части пляжа в другую на моторках, а по вечерам причаливали к берегу, разбивали лагерь, разжигали костер и готовили ужин.

Ребята привезли с собой из города алкоголь и после отбоя уходили пить подальше от лагеря. Обычно я оставался спать в палатке с Настей, но однажды ночь выдалась такой жаркой, что я долго ворочался и, устав от этого, решил посидеть вместе с ребятами под белым небом полярного дня.

Когда я вышел из палатки, между сопками лежало солнце, как в раскрытых ладонях, будто именно они не давали ему скатиться за горизонт и были причиной того, что темнота так и не наступала.

Ребята уже напились и искупались. Мне смешали водку с соком, и я выпил впервые за пару месяцев. Конечности обмякли, и меня тоже потянуло в море.

Я направился к воде, перескакивая с одного камня на другой, не боясь упасть, потому что был уверен, что море подхватит меня.

– Осторожнее, – услышал я позади и подумал, что это голос сирены, прекрасной русалки, морской богини, не иначе.

Я обернулся – за мной к воде шла Вера.

На ней была широкая длинная футболка и заплетенные в две короткие косички волосы. Она взяла меня за руку. Ледяная вода хлестнула нам по ногам, и Вера вскрикнула.

– Давай вместе, – предложил я и, не дожидаясь ее ответа, потянул Веру в ледяную воду.

Холод схватил меня за горло, и я не смог вздохнуть. Я перестал чувствовать руки и ноги, ощущая только, как тело пронзают миллионы маленьких иголочек.

Вера смеялась и плыла рядом со мной. В ее глазах горело целых два солнца, а окрашенные в темный цвет волосы сверкали рыжими всполохами. Я достал руку из-под воды, чтобы показать ей браслет из беломорита. Она взяла мое запястье и стала перебирать пальцами полупрозрачные камешки.

– Ты до сих пор его носишь, – удивилась она, и мне было приятно, что я смог ее удивить.

Мы никуда не плыли, только не переставая шевелили ногами, сплетали их и расплетали, касались друг друга руками, сближались и отдалялись. Вдруг Вера вскрикнула и замахала руками, чтобы я посмотрел назад. Примерно в ста метрах от нас из моря показался кит. Белое брюхо на пару секунд повисло над поверхностью, сменилось темной блестящей, как мокрая галька, спиной, которая тут же скрылась за фонтаном брызг.

– Ого! Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

– Нет, никогда.

– Невероятно! Ради них мы это все и делаем, да ведь?

– Лев! Я тогда соврала полиции. Кириллу я сказала, что не сдам его, если он не будет втягивать тебя, не назовет твое имя на суде. Поэтому я не сказала, что у него были мои фотографии.

Я не знал, что ответить ей, руки и ноги снова начали неметь.

– Вера, прости меня, я не знал, что он делал.

– Ничего. Ты мне правда нравился. И та акция мне нравилась. Я пошла туда не из-за шантажа. Я в самом деле хотела спасти животных. И с экологией я не смогла завязать даже после всего, что было. Но ты, я вижу, тоже. Мне холодно, поплыли к берегу?

На обратном пути я все оборачивался в надежде еще раз увидеть кита, но солнце стало подниматься над сопками и слепило глаза. Один раз мне показалось, что над водой я увидел силуэт его хвоста в форме галки, но вероятно, это была всего лишь крупная чайка.

Когда я вернулся в палатку, Настя спала, а я все никак не мог забыть кита и его мощь. Не мог забыть слова и близость Веры.

Я стал уходить от Насти каждую ночь, чтобы погулять с Верой по берегу под низким ночным солнцем. Днем мы не обращали друг на друга никакого внимания, теперь уже из-за меня. Не знаю, сколько бы это продлилось, но как-то ночью, во время очередного пьяного купания в ледяной воде, у одного из волонтеров свело ногу, и тот чуть не утонул. Он захлебнулся, блевал водой, и ребятам пришлось разбудить одного из организаторов нашей поездки. После этого случая многих отправили обратно в Мурманск, а для остальных ввели комендантский час и стали следить за тем, чтобы мы не шатались по ночам. Так мы с Верой снова перестали разговаривать.

Но однажды в дождливый прохладный день, когда казалось, что лето уже заканчивается, Вера подошла ко мне, несмотря на наше так и не проговоренное, но будто очевидное соглашение не общаться при Насте.

– А ты знал, что тут есть одно место для туристов, где оленей держат в загоне, только чтобы развлечь народ.

– Не знал, но предполагал, что такое вполне может быть.

– Ты же понимаешь, к чему я веду?

– К чему?

Вера выхватила пластиковую бутылку у меня из рук и ткнула ею мне в грудь.

– Ты и я. Ночью мы выпустим этих несчастных оленей.

– Вера, ты с ума сошла? Тебе той лаборатории не хватило? Нас же посадить могли!

Щеки у Веры разрумянились, она прятала лицо под капюшоном своей плащевки, но я все равно заметил, что в глазах ее погасли оба солнца.

– Ладно. Я пойду с тобой, но мы только посмотрим. Может быть, им там прекрасно живется.

– Это в неволе-то?

Я взял у нее бутылку и кинул в большой мешок с другим мусором.

– Как мы туда доберемся?

– На попутках. Смотри, сколько машин. – И Вера обвела рукой пляж, неподалеку от которого находилась импровизированная парковка. Все эти люди приехали сюда поглазеть на китов.

– Нас исключат из организации.

– Для меня важнее не организация, а наше дело.

Я подумал о Насте, о том, как мне с ней было спокойно в те дни, когда мы выезжали за город. Но я бы отдал тысячу дней с Настей за один день с Верой.

Когда мы с Верой договорились сбежать из нашего лагеря вместе с туристами, чтобы добраться до якобы саамской деревни, где держали оленей, я решил все-таки сначала позвонить сестре и узнать у нее, что тогда произошло с Верой.

– Господи, опять вы вместе? А как же Настя?

– Нет, я с Настей. Просто здесь с нами еще Вера.

– Лев, твою мать, держись от Веры подальше. Не то попадешь из-за нее в какую-нибудь историю. Снова.

– Расскажи, что тогда случилось, прошу. У Кирилла были голые фотки Веры?

– Насколько я знаю, Вера была единственной, кто отправил свои фото Кириллу добровольно. Она, видимо, и правда была влюблена в него, в его идеи. Он же входил в подпольную экологическую организацию. Покровители Кирилла, между прочим, обещали вытащить его из любой передряги. Только его передрягой оказалось детское порно, и тут уж они, естественно, не стали ввязываться.

– А Вера? Думаешь, она правда его любила?

– Мне говорила, что любила. По крайней мере она не стала против него свидетельствовать, как другие девочки. И, кстати, после той вашей вылазки в лабу она была безумно счастлива. Я уверена, что Кирилл не шантажировал ее, она сама хотела туда пойти. Ну а почему нет, в конце концов? Мне кажется, гораздо проще внушить девочке-подростку, что мир в огне и она может его спасти, чем заморачиваться с их фотографиями и шантажом. Может быть, это все вообще было не связано между собой, я не в курсе. Может быть, все они отправляли свои фотки добровольно, а родители убедили их сказать в суде, что это он их заставлял? А может быть, и правда заставлял. Ты же видел Кирилла, он, по сути, как Чарльз Мэнсон. Стремный на вид, но что-то в нем есть. Ты знал, что одна из, так сказать, фракций зоозащитников-экстремистов тоже называлась «Семья», прямо как секта Мэнсона? Ты вообще спрашивал, что Кирилл еще уговаривал делать Веру? Может быть, это было не первое их преступление?

– Вера хочет, чтобы мы с ней выпустили оленей из загона в саамской деревне.

– Братец, ты совсем охренел? Езжай домой, иначе я отцу все расскажу.

– Я знаю, что ты этого не сделаешь. Слушай, я и сам не в восторге, но мне...

– Ты просто уже столько лет сохнешь по Вере и думаешь, что на этот раз она будет с тобой. Вот тебе совет от мудрой старшей сестры, которая, кстати, счастливо вышла замуж и ждет ребенка: обними Настю и забудь про Веру. Сколько раз ты будешь рисковать ради нее?

Сестра была права. Но я рискнул ради Веры еще один раз.

Мы с Анной шли вдоль их с Петром жилого комплекса – три здания, по одиннадцать этажей в каждом. Причудливая архитектура с выпуклыми балконами и трапециевидной формой корпусов напомнила мне дома Хундертвассера в Вене. В панорамных окнах мельтешило отражение реки. Туманная даль уже проглотила солнце и растворила в себе розовый свет заката. Наступил синий час, и зажглись фонари. Анна почти бежала, и я тоже ускорял шаг. Впереди уплотнялось небо, сгущаясь в синие тучи. Прямо на нас шла сплошная стена дождя.

– Анна! Куда вы бежите? Давайте поговорим!

Анна не останавливалась. Она быстро спустилась по ступенькам на набережную и остановилась, только добравшись до парапета. Она схватилась за толстую бетонную стену, всю в плевках и птичьем помете, вытянула руки и согнулась пополам. Я решил, что ее сейчас вырвет, но она только помотала головой, потом выпрямилась и прокричала сквозь шум ветра:

– Смотрите туда! Там судно!

Я посмотрел вдаль и увидел размытое пятнышко. Для меня это была всего лишь точка на горизонте, для Анны – призрак ее близящегося одиночества. Я видел, что ей было почти физически больно, и постепенно эта точка будет расти и обретать черты, как будет расти и обретать черты боль от расставания внутри Анны. По ее голой шее побежали мурашки, ветер мотал ее короткие волосы, они били меня по лицу, потому что я стоял слишком близко и чувствовал, как она дрожала. Я хотел сказать Анне, что схожу с ума по ней со дня похорон той птицы, когда я коснулся ее руки в холодной земле.

Я разглядывал профиль Анны на фоне низкого темного неба. И когда первые капли упали ей на лицо, я развернул ее к себе и поцеловал.

Ее губы были теплые и мягкие, немного сухие, от нее пахло джином и духами с цитрусом. Я прижал ее к себе, тело Анны тряслось от холода, сердце колотилось так сильно, что я чувствовал, как его ритм отбивается у меня на груди.

На нас пролился дождь.

– Аня, ты же чувствуешь то же, что и я, верно? – Я пытался перекричать шум ливня и не знал, доходят ли сквозь толщу воды до нее мои слова.

Вместо ответа она оттолкнула меня и направилась к дому. Я остался один и в этот момент был уверен, что сегодня затопит весь Архангельск. Никаких трех лет у этого города нет, сегодня его не станет, и мы уйдем вместе с ним. Я обернулся на реку – точка с горизонта исчезла, затерялась где-то между небом и землей. Я стоял и ждал, чтобы меня унесло прибывающей в реке водой. Но ничего не происходило. Волны кидались на берег, река тут же забирала их обратно.

Всю ночь за окном небо взрывалось громом, молнии с сильным треском рассекали густой туман. Ливень бился в окно, и ветер помогал ему, пытаясь выдавить нам стекла. Утром пространство над рекой снова затянуло молочной пеленой, и для нас оставалось загадкой, насколько уже выросла та самая точка на горизонте.

Прошлым вечером, когда я вернулся домой после нашего с Анной поцелуя, в кухне был включен свет и все еще стоял аромат пасты. Я долго грелся под душем, пытался восстановить ощущения от прижавшегося ко мне тела Анны. Когда я вошел в нашу с женой спальню, Соня делала вид, что спит. Впервые за долгое время она легла в кровать в одежде, и я тоже не стал раздеваться, мне показалось, что так теперь правильнее, потому что никакой близости между нами уже быть не может.

Позже мы узнали, что точка на горизонте – не то судно, которое мы ожидали. Это привезли новых беженцев с Кольского.

Никаких серьезных последствий штормовой нагон не принес. Но власти предупредили, что подобное может повториться. Нам рекомендовали не выключать радио, на случай если будут передавать важную информацию по погоде, или скачать приложение, через которое можно онлайн отслеживать уровень воды и оперативно узнать про риск наводнений по геолокации. Все наши документы мы сложили в непромокаемые пакеты и закинули их повыше – на шкаф. Анна с Петром съездили в магазин и купили неприкасаемый запас еды и медикаментов. Нам с Соней они принесли теплую одежду и сапоги.

Соня больше со мной не разговаривала, наверное, чувствовала аромат цитрусовых духов Анны, который, как мне казалось, стоял в нашей спальне той ночью. Ужинали мы с того вечера все по отдельности.

Во второй половине дня мы с Анной по-прежнему оставались вдвоем. Но она почти не выходила из их с Петром спальни, не было больше ее вязания и моего чтения под джаз. Я тоже сидел в своей комнате, утаскивал книжку туда и старался не вылезать. Лежал на диване и прислушивался к тому, что делает Анна. Тишина означала, что Анна у себя. Щелчок замка говорил о том, что сейчас Анна пройдет мимо моей комнаты, дверь которой всегда была открыта. Тогда я прерывал свое чтение и замирал, чтобы посмотреть, как Анна тихо шагает по коридору. Она никогда не заглядывала ко мне, даже не поворачивалась в мою сторону, проходила мимо быстро и смотрела прямо перед собой. Я не пытался с ней заговорить, только ловил ее промелькнувший образ – во что она одета, забраны ли ее волосы в хвост, есть ли помада на губах. Иногда она шла в ванную, иногда на кухню. Но надолго она нигде не задерживалась, сразу возвращалась к себе.

Однажды она пошла в ванную, закрылась там, и через какое-то время я услышал шум воды в душе. Я сразу вскочил с дивана и прокрался в их с Петром спальню. На кровати была приготовлена пижама – зеленый шелк с синими цветами. Постельное белье цвета абрикоса. Я прилег на кровать и вдохнул запах подушки Анны. На столике вверх корешком лежал роман Толстого. Треть книги была прочитана – томик пестрел разноцветными стикерами-закладками, которые оставила Анна. Я хотел дождаться, когда она закончит книгу, а потом собирался непременно взять ее себе, чтобы изучать, какие места отмечены, и гадать, почему она отметила именно их.

Я подошел к столику у окна. Его поверхность была усыпана розовыми пылинками и блестками. На зубья расчески намотались ее волосы, рядом валялось несколько использованных ватных палочек со следами туши. Тюбики помад, флакончики с лаками для ногтей, ватные диски, куча карандашей и зеркало. Интересно, Петр наблюдает за тем, как Анна красится по утрам? Нравятся ли ему ее яркие ногти? Ее короткие волосы? Любит ли он в ней все безоговорочно? Я готов был соревноваться с ним в этом, готов был доказывать, что я ею восхищен больше него, что это я должен лежать в ее постели, смотреть, как она читает про Каренину и расчесывает свои волосы.

Я так увлекся изучением спальни Анны, что не заметил, как отключился душ, и пришел в себя, только когда дверь в ванную открылась и из-за нее показалась Анна в халате и с полотенцем на голове. Она заметила меня сразу, и я не стал суетиться, прятаться, попытался достойно принять странную ситуацию, которую сам же создал. Анна стояла в коридоре, я – в ее спальне, мы замерли, глядя друг на друга. Первым из нас с места сдвинулся Моби Дик – он вышел из кухни и, задев голую ногу Анны хвостом, устремился ко мне.

– Прости, я просто... Я бы хотел соврать, сказать, что искал Моби Дика, книгу, что угодно, но я пришел в твою спальню специально, хотел посмотреть, где ты прячешься все это время.

Анна вздохнула, но ничего не сказала. Я взял Моби Дика на руки и ушел к себе. Я закрыл дверь, сгорая со стыда. Ко мне постучали. Анна вошла и сказала, что надо все прекратить прямо сейчас. Мы не можем быть любовниками и не будем, но мы можем быть друзьями, потому что нам вместе жить. Я хотел сказать, что не хочу быть ей лишь другом, но смог только кивнуть и улыбнуться, чтобы не оттолкнуть ее.

Она подала мне руку – единственный физический контакт, возможный между нами.

Я представил, как тяну Анну за руку, как мы падаем на диван, Анна – в моих объятиях, ее халат задирается, я развязываю тонкий пояс, обнажается ее грудь. Я так хочу заняться с ней любовью, но мне предложено лишь рукопожатие.

Однажды на горизонте появилась новая точка, и на этот раз она превратилась в большой контейнеровоз – он зашел в порт и теперь стоял в ожидании смены экипажа. Так наступил день проводов Петра.

Ожиданием этого судна жили не только Анна с Петром, но и мы с Соней. Мы все понимали, что скоро все изменится, но не могли точно знать, как именно, каким цветом будут окрашены эти перемены. Над нами словно нависло нечто, из-за чего я потерял связь с реальностью. Я зациклился на Анне, и это сводило меня с ума. Я читал Франзена и представлял в образе главной героини Патти мою Анну. Сам я, конечно, был лучшим другом мужа Патти – Ричардом, который спал с Патти. В моей голове я спал с Анной, и мне казалось, что Анна тоже чувствует эту нашу связь, она в конце концов тоже читала эту книгу. Анна разговаривала со мной, и в каждом ее действии я видел подтекст. Она никогда меня не касалась, даже случайно – она очень внимательно за этим следила. Ее поведение заставляло меня думать, что она боится коснуться меня, потому что, коснувшись однажды, она захочет большего.

В день проводов я проснулся с тяжелой головой и на секунду решил, что задремал в лодке на Баренцевом море. Никакой Анны и никакого конца света. Но затем я встал с кровати, подошел к окну и увидел у причала контейнеровоз, который снял морок последних дней или недель.

Сонная жена повернулась ко мне в кровати и нахмурилась.

– Там судно Петра, – сказал я.

– А, точно. Бедная Анна.

Я вышел из спальни, потому что не хотел пропустить ни минуты этого дня. В прихожую уже выкатили чемодан. Я зашел на кухню: Анна, босиком и в одной сорочке, стояла у раковины с кружкой кофе в руках, она была не накрашена и еще не ходила в душ – ее волосы растрепались от беспокойного сна. Петр сидел за столом и ел тосты, запивая их кофе. Он молчал и выглядел очень сосредоточенным. Я был уверен, что они с Анной думают о совершенно разных вещах.

– Доброе утро, – сказал я.

Оба кивнули, не особенно обращая на меня внимание.

Я вышел в палисадник рассмотреть получше эту огромную посудину. Судно выглядело так, будто было собрано из деталей конструктора, из множества кубиков – разноцветных контейнеров.

Я вернулся и спросил, сколько оно обычно стоит в порту.

– Сегодня ночью отходим, – сказал Петр.

Я посмотрел на Анну, а она посмотрела на меня, не на Петра. Искала утешения, понимания во мне, потому что Петр не мог ей сейчас это предложить.

– Ого, так быстро.

Анна поставила чашку в раковину и, подойдя к столу, села на пол перед Петром.

– Я не хочу отпускать тебя, останься, прошу, – сказала она.

– Все будет хорошо.

– Анна, вы теперь не одна, – сказал я, лишь бы прекратить эту глупую сцену.

Она повернулась ко мне и стала смотреть в упор до тех пор, пока Петр не поставил ее на ноги.

Он повел ее в ванную и, видимо, сидел там с ней, пока она принимала душ, а может быть, они вместе его принимали. На кухню пришла Соня, и впервые за долгое время мы с ней позавтракали вдвоем.

Потом к нам присоединилась одетая к выходу Анна, и теперь втроем мы сидели на кухне, пока Петр заканчивал сборы, проверял свои документы, мерил шагами квартиру, а мы все молча сидели и наблюдали за ним, как будто в театре. Все сегодняшнее утро было похоже на спектакль. Мы подбирались к кульминации.

Пришло время выходить. До причала можно было дойти пешком. Я тащил ручную кладь Петра, они с Анной шли впереди, одной рукой он катил чемодан, другой обнимал жену за плечи. Резко похолодало. Ветер просачивался сквозь одежду, сквозь кожу и выходил паром изо рта. Я поднял плечи, втягивая шею в ворот куртки, прятал руки в карманах, стараясь не шевелиться, чтобы тела не коснулась ледяная ткань. Анна на холод не обращала внимания. На ней было черное пальто, на фоне которого ее лицо без косметики казалось совсем бледным. Она утирала мокрый нос красной перчаткой и все сильнее жалась к Петру.

Когда пришло время прощаться, Петр поцеловал Анну взасос, а затем расцеловал ей все лицо, уткнулся в шею и долго не мог от нее оторваться. Он что-то шептал жене, и та активно кивала. На пристани было много пар, молодых женщин и мужчин, которым приходилось расставаться, поэтому на Анну с Петром никто не смотрел, кроме нас с Соней. Я не мог понять, что мы здесь делаем, зачем пришли сюда и теперь стояли в стороне, не имея никакого отношения к этим людям и к их тоске.

Когда Петр ушел, Анна встала рядом с нами.

– Страшно отпускать его туда, – сказала она дрожащим голосом, пожав плечами, будто извиняясь за свои чувства.

Судно простояло в порту до ночи. Я уже сходил на работу и вернулся, а оно все еще не отошло. Анна была в палисаднике, а я вышел на балкон.

Линия набережной подсвечивалась белым светом редких фонарей, на судне тоже горели огни, а за ним начиналась вязкая смоляная темнота, которая будто не содержала в себе ничего. Мне не верилось, что где-то там может быть жизнь, и сквозь километры пути, продираясь сквозь эту тьму, можно приткнуться к другому берегу, такому же, как наш, где люди тоже пытаются спастись.

Судно загудело, и казалось, от этого гула из глубин вот-вот поднимется морское чудовище. Я бы этому совершенно не удивился.

Контейнеровоз отчаливал. Через какое-то время черная дыра полностью засосала его, весь его свет погас.

Анна повернулась к дому и вздрогнула. Она не ожидала меня увидеть.

Глава 3

Шквал

Анна

Проснулась в постели одна. Рядом со мной пустая половина, от нее еще исходит тепло, но постепенно она остынет.

После отъезда Пети я всегда продолжаю спать на своей стороне кровати, и, меняя белье, я каждый раз надеваю на его подушку свежую наволочку.

Надо было вставать и идти на работу, но я не могла, хотела остаться здесь до возвращения мужа. Пожалуй, мне будет все равно, если меня уволят. В любом случае детей скоро вывезут, я и так останусь без работы. Не ради денег я туда устроилась в конце концов. Я просто хотела быть ближе к детям и к их матерям.

Но Ника одна не справится, поэтому я заставила себя подняться. Сначала спустила ноги с кровати, тело было тяжелое, опухшее от того, как горько я плакала всю ночь. К тому же вчера перед сном я съела кучу соленых крекеров и запила их вином прямо из бутылки. Теперь бутылка стояла на моем столике, а рядом лежала раскрытая книжка, которую я пыталась читать. Страницы сморщились от слез, потому что вчера я зачем-то положила ее себе на лицо и говорила: «Какая ты дура, Аня, какая ты дура», не понимая, обращаюсь я к Карениной или к себе.

На сорочку я накинула длинный кардиган и вышла из спальни.

Я заглянула на кухню – там был только Лев, он тут же поднялся из-за стола при виде меня, предложил кофе, предложил приготовить мне завтрак. На столе рядом с его чашкой лежал Моби Дик. Обычно мы с Петей не разрешаем коту залезать на стол и другие поверхности, кроме диванов и подоконников, но сегодня мне было все равно. Пусть все делают, что хотят.

– Где ваша жена? – спросила я.

– В спальне, – сказал он.

Я отправилась к ним в спальню, тихонько постучалась и заглянула. София лежала в постели, вертела в руках книгу. Это был Джонатан Франзен, которого взял почитать ее муж.

– София, у меня к вам просьба. Не замените меня сегодня в детском саду? Я вам заплачу само собой. Никто ничего не заметит, всем уже на все плевать, поэтому просто помогите моей коллеге Нике, если потребуется. Я сегодня не смогу работать. Плохо себя чувствую.

Она отложила книгу.

– Хорошо. Лев вам не помешает? Он слегка на вас помешался, и я думаю, что он доставляет вам неудобства.

– Нет, все в порядке. Я уже привыкла, что он целыми днями дома. Он для меня как кот. Я знаю, что он есть, но он мне не мешает.

София усмехнулась и сказала окей.

– Как соберетесь, зайдете ко мне? Я все объясню, куда идти и что делать. Чтобы успеть вовремя, у вас есть около часа до выхода.

Я вернулась в нашу с Петей спальню и снова легла. Горло першило, лоб горел, и в голове застыл гул судового гудка. Наверное, простыла во время того ливня. Я накрылась одеялом, потому что не хотела вспоминать тот ливень. Зачем я вчера пила? Не стоит мне пить совсем, я же хочу забеременеть. И я надеялась, что уже беременна, но в глубине души знала, что нет. Я не могу забеременеть от Пети, не могу. Нам не уехать отсюда до начала затопления, не получить приоритет на переселение.

Когда мама говорила, что мне надо родить от Пети как можно скорее, ведь тогда у меня была бы его маленькая копия, я думала о том, что сама была копией. Мама воспринимала меня как маленькую копию папы. Я была продолжением их брака, в буквальном смысле стала плодом их любви. Они баловали меня, любили по-своему, но никогда не ставили выше своих отношений. Иногда я чувствовала себя лишней. И поэтому сначала я не хотела ребенка, я хотела пожить с Петей вдвоем. Насладиться друг другом вдоволь, завести ребенка, только когда нас двоих нам будет недостаточно. Я не хотела, чтобы ребенок был лишним в наших отношениях, какой была я в своей семье.

Но мы по-прежнему хотели быть только вдвоем, когда начались первые наводнения.

Это была настоящая катастрофа. Конечно, политику управляемого отступления придумали не сразу. Сначала люди бежали сами, и чаще всего когда вода уже подступала к их домам. Им приходилось использовать плоты из подручных материалов – шин, дверей, бочек, досок. Кто-то залезал на крышу или на дерево, но такие были обречены, потому что рано или поздно они срывались в воду, получали травмы и переохлаждение. Часто люди травились водой, в которую попадала какая-нибудь химия с предприятий, случайно набрав ее в рот. А еще во время наводнений люди погибали от ударов током из-за порванных или провисших проводов.

Тем, кому все же удавалось самостоятельно перебраться в ближайшие незатопленные населенные пункты, было негде жить. У них не было денег и зачастую документов. Они селились прямо на улицах, где также умирали от переохлаждения, кишечных инфекций и даже малярии, потому что в места, куда приходили наводнения, приходили и полчища комаров – переносчиков разных болезней.

Это то, что показывали, пока я еще смотрела новости.

Первые беженцы вызвали эффект домино. Люди мигрировали вглубь страны, все дальше от затопляемых территорией, и тогда уже вмешалось правительство. Передвигаться самостоятельно стало запрещено. На выездах из населенных пунктов поставили блокпосты, хотя многим удавалось бежать через леса, но я уверена, что далеко не все выбрались из них.

Потом организовали это управляемое отступление, но с ним тоже была куча проблем. Оказалось, что, несмотря на большое количество беженцев, многие все же не хотели покидать свои дома. Они были не готовы расставаться с недвижимостью, с местом работы, со своими корнями, потому что их предки жили там столетиями. Помимо этого, возникал еще и этический вопрос: кого переселять первыми? Финансово и логистически организовать переселение целого поселка и тем более города затратно и сложно, поэтому какие-то приоритеты все же должны были появиться. Какие факторы должны быть при этом учтены? Возраст, профессия, наличие собственности. Из-за снижения рождаемости и высокой смертности было решено переселять первыми семьи с детьми. Их поставили в приоритет.

Так мы с Петей, а вместе с нами и множество других молодых пар в местах, подверженных риску климатических изменений, решили наконец завести ребенка.

Я помню наш первый разговор об этом. Мы сидели в темноте на кухне и обсуждали новую политику. Петя подошел к холодильнику, чтобы достать банку с солеными огурцами. Он стоял в свете холодильника, когда я сказала, что хочу забеременеть. Петя обернулся, но на его лицо падала тень, и я не могла понять его эмоции. Тогда я испугалась, что мы впервые в жизни друг друга не понимаем и по-разному смотрим на происходящее. Муж закрыл холодильник, и я по-прежнему не видела его лица, потому что глазам заново пришлось привыкать к темноте. Петя сел передо мной на пол и взял мои руки в свои. Он улыбался, и эта улыбка чертила морщинки у его глаз.

Он прошептал, что ему страшно, и я сказала, что мне тоже.

В ту же ночь мы впервые занимались любовью, чтобы завести ребенка. Мы будто крепче полюбили друг друга, будто разглядели друг в друге что-то новое и в это новое влюбились. Решение о ребенке подарило мне новую жизнь и новую надежду на то, что теперь мы с Петей всегда будем рядом, что он больше не пойдет в рейс, потому что нас переселят подальше от порта. Но спустя много месяцев попыток я все еще не могла зачать. Надежда начала таять, и теперь она стала настолько прозрачной, что сквозь нее я вижу наше будущее в городе, который страдает от наводнений, в который постепенно приходит вода, разрушения и болезни. И все же я стараюсь эту надежду сохранять, я провожу рукой перед собой и убеждаюсь, что здесь все еще что-то есть, пусть оно почти исчезло, но я еще могу почувствовать эту хрупкость и невесомость паутинки. Я бережно цепляюсь за ее нити, потому что это единственное, что у меня остается.

Отлежавшись примерно с неделю, я наконец встала с постели, чтобы продолжить жить свою жизнь. С утра я, как всегда, работала, а оставшуюся часть дня снова проводила со Львом. Мне нравилось гулять с ним под руку, мы обсуждали наших бывших любовников, но никогда наших супругов, обсуждали прошлую жизнь, но никогда настоящее. Во время наших прогулок нас преследовали чайки, они пронзительно кричали, будто предупреждая нас о чем-то, и только их крик не давал нам забыть о том, что происходит. Мы ни разу не уходили далеко от дома и от реки. Мне было тревожно из-за близости воды и агрессивных птиц, но еще страшнее для меня было заблудиться со Львом на улицах города, увлечься разговором, забыть о времени. Я все еще боялась оставаться с ним наедине, хоть и начинала ему доверять. Но важнее, конечно, было доверять себе.

По вечерам я читала или вязала в своей спальне. София часто уходила из дома, и я даже не знала, чем она занимается. Бар, где работал Лев, закрывался не так поздно, как это было раньше. Часов в десять он уже возвращался, и оставшиеся часы до сна мы с ним сидели на кухне. Мы играли в карты, и мне это напоминало летние вечера на даче у друзей моих родителей. Лев делал нам чай, мы зажигали свечи и раскидывали карты.

Каждый раз перед сном нам было неловко прощаться. Каждый раз мы разыгрывали нелепую сценку. Мы, будто подростки, не знали, как пожелать друг другу спокойной ночи. Мы стояли в темном коридоре и шептались, потому что находили все новые и новые слова, чтобы задержаться, еще и еще. В какой-то момент мы замолкали, и Лев подставлял мне руку, чтобы я дала ему «пять». Я прикладывала свою ладонь к его – у Льва была теплая влажная кожа и длинные пальцы. Он говорил мне «до завтра», я говорила ему «пока».

Со Львом мы впервые заговорили о ребенке в том подпольном баре.

Я сидела дома, и вдруг меня стала разъедать тоска. Я дочитала «Анну Каренину» и не знала, чем себя занять. Начинать новую книгу не хотелось, вязание в тот вечер не давалось. Сложный узор, да еще и нитки путались, спицы выскальзывали из рук. Я просто лежала в темноте в своей спальне. У меня было открыто окно, туман заползал в комнату, и очертания вещей размывались. Меня потянуло выйти в вечернюю прохладу и прогуляться. Город небольшой, особенно его центр, поэтому как бы я ни старалась идти куда глаза глядят, путь у меня будто был один – в подвал, где находился тот бар. Я пересекла площадь, окна в правительственном здании не горели, и завернула во двор, где раньше находилась одна из престижных школ в городе. Сейчас в ней разместили временный пункт для беженцев, которых не смогли расселить. В школе горел свет, во дворе громко разговаривали люди. Они наверняка не знали про бар, иначе точно туда бы наведались. Я шла на носках, старалась не стучать каблуками, чтобы они меня не услышали. Не знаю, почему я так относилась к тем беженцам, ведь они ничем не отличались от Льва с Софией. Но обычно в таких местах жили мужчины-одиночки и пожилые люди. Молодые пары, такие как Лев с Софией, старались расселять по квартирам, чтобы создать им комфортные условия на случай, если они еще заведут детей.

Я все еще кралась к бару, как вдруг с дерева сорвалась стайка птиц и устремилась ко мне. От неожиданности я вскрикнула, взмахнула руками, закрывая лицо, и, пролетая мимо, одна из птиц царапнула мне ладонь. Не знаю точно, задела она меня лапками или клювом, но из царапины пошла кровь, и я поспешила в бар, потому что, когда птицы смолкли, я поняла, что стихли и мужские голоса со стороны школы.

В бар я явилась растрепанной и взвинченной, с кровоточащей рукой. Бармен сразу узнал меня. Он явно удивился, не понял, что я здесь делаю одна, без Пети, но ничего мне не сказал. Только спросил, что я буду. Я заказала розовое вино и попросила салфетки, показав ему руку. Почти сразу как бармен скрылся на кухне, оттуда выскочил Лев с пачкой салфеток. Он усадил меня за столик в уединенном углу и взял мою руку в свою. Она была такая же теплая и влажная, как и обычно.

– Что с тобой случилось? – спросил он, разглядывая рану.

– Во дворе были птицы. Плюс там эта школа, где беженцы. Я немного запаниковала, что они увидят, как я иду одна, и пристанут ко мне. В общем, птицы случайно меня зацепили.

Лев приложил салфетку к моей руке.

– Тебе бы рану обработать. Почему ты пришла сюда?

У меня не было ответа. Я заметила, что руки у меня дрожали. Бармен принес вино.

– Спасибо, – сказала я, не глядя на него.

Половину бокала я выпила залпом, чтобы успокоиться.

– Лев, вы с Софией когда-нибудь... пытались завести ребенка?

Лев откинулся на спинку стула и убрал свои руки под стол.

– Когда все началось на юге, Соня как раз узнала, что беременна, – сказал он.

– Вы потеряли ребенка?

– Да.

– Мне очень жаль. Не представляю, как вы справились.

Он кивнул и делиться подробностями не стал.

– А вы с Петром? Вы пытаетесь завести ребенка?

– Да, конечно. – Я прятала от него глаза. – Но ничего не получается.

– Вы проверялись?

– Сначала мы об этом не думали, были уверены, что все хорошо. А теперь тесты на фертильность в городе не делают, только осмотры проводят. Оборудование, целые лаборатории отсюда уже вывезены. Я должна забеременеть, но не могу. Это сводит меня с ума. Это почти единственное, о чем я сейчас думаю. А вы с Соней больше не пытались?

– Нет. Она не хочет детей.

– Но ты, получается, можешь иметь детей.

– Получается, могу. Ты предлагаешь...

Лев замолчал, и я не стала просить его продолжить, потому что знала, что он имел в виду. И не для этого ли я сама завела разговор о детях? Не на это ли я надеялась? Я посмотрела на свою ладонь – салфетка напиталась кровью и прилипла к ране.

– Я буду рад помочь тебе, – тихо сказал он.

– Нет, не надо. Прости меня, если ты решил, что я прошу тебя об этом. Зря я начала.

– Мы с тобой все равно увидимся завтра и послезавтра. Нам никуда не деться друг от друга. Ты знаешь, что нравишься мне. Я вижу, что нравлюсь тебе, не отрицай, не мотай головой. Ты пришла сюда ко мне. Чего ты ждала? Что я решу, что это в знак дружбы? Не лги себе и мне. Ты сидишь тут и прячешь глаза от бармена. Ты пришла ко мне не как к другу, верно?

– Я пришла потому, что мне стало невыносимо быть одной в собственной спальне, и я понадеялась, что ты как друг поговоришь со мной. А ты опять за свое. Я же сказала, что между нами может быть только дружба. Я надеялась, что ты не против, потому что ты пожал мою руку, закрепил договор.

– К черту договор. Ты можешь забеременеть и уехать, неужели я так противен тебе, что ты не хочешь воспользоваться этой возможностью?

– Это какой-то нереальный разговор. Я будто сплю. Или пьяна от одного бокала. Я не хочу пользоваться тобой и не хочу быть ни с кем, кроме Пети. Я даже думать об этом не могу. У меня ощущение, что я предаю мужа.

– Решаться надо быстро. Пока прошло не так много времени с отъезда Петра.

– Это все не может происходить со мной.

– Анна. Аня. Посмотри на меня. Это может стать выходом.

– Я подумаю. Мне надо подумать.

Вернувшись в тот вечер домой, мы обнаружили, что Моби Дик снова пропал. Мы искали его во дворе, выходили на набережную и на дорогу, искали на пристани, под скамейками, дошли до соседнего жилого комплекса. Кота не было нигде. Дома Лев сделал нам чай. Мы молча сидели за столом, не зажигая света, чтобы через балконную дверь видеть палисадник: если Моби Дик появится, мы сразу же его заметим. Чай уже остыл, а мы так к нему и не притронулись, когда на кухню вошла София и спросила, что у нас тут за траур.

– Моби Дик пропал, – сказал ей Лев.

– Он у меня в спальне был секунду назад. Мы телик смотрим.

– Он у вас? – Я встала и прошла мимо Софии в ее же спальню, забыв о том, что это больше не одна из моих комнат. Кот лежал на расправленном диване и вылизывал свою лапу. Он вгрызался в нее и снова вылизывал.

Я сгребла его в охапку, но Моби Дик успел вцепиться когтями в пододеяльник и выдернуть несколько волокон из сатина. Не обращая внимания на его мяуканье и вопросительный взгляд Софии, я понесла кота к себе в комнату, чтобы побыть там вдвоем нашей маленькой семьей.

– Какие они, киты?

– Почему ты не спрашивала об этом у своего мужа?

Мы стояли у парапета на набережной и смотрели вниз, где в мутной воде колыхались нити водорослей. Чайки кружили над поверхностью, изредка устремляясь в воду, завидев добычу. Но у птиц, как и у рыбаков, сегодня был явно плохой день.

– Ты не хочешь говорить о том, о чем нам действительно надо поговорить.

– На самом деле я позвала тебя, чтобы мы поговорили об этом. Я только хотела начать с чего-то более безопасного. Не такого наэлектризованного.

Воздух и правда будто вибрировал, но это не из-за нас. Снова надвигался шторм, и чайки сходили с ума. Бросались в воду так, словно падали с неба, словно они были камнями, а не птицами.

– Раньше я любила дождь, – начала я. – Особенно летом в жару на даче. Мы часто отдыхали в доме друзей моих родителей. Обычно я лежала в гостевой комнате и читала какой-нибудь «Грозовой перевал» или «Миссис Дэллоуэй». У меня было толстое собрание сочинений Вирджинии Вулф, в котором уместилось целых четыре ее романа, причем купила я эту книгу всего за полсотни. В общем, на улицу меня было не выгнать, я не любила жару, боялась насекомых, и уже тем более меня не привлекало ползать по заброшкам вместе с другими ребятами. Помню один наполовину разрушенный дом. Все называли его «квадратом» и говорили что-то вроде: «Мы пошли на квадрат». Это означало ползать по развалинам. Однажды с него свалилась какая-то девочка и сломала себе руку. Больше родители никого туда не пускали, и в глубине души я была рада, что эта история с «квадратом» завершилась, пусть и не совсем благополучно. Родители на меня не давили, но их друзья все время укоряли меня, что на дворе лето, а я сижу дома и не играю с ровесниками. А после падения той девочки на какое-то время всех соседских детей посадили под домашний арест. И мне стало легче, я была оправдана перед обществом, потому что вроде как все теперь сидели дома. То же самое было с грозой. Дождь загонял всех детей, которые бегали по деревне, и родителей, которые работали на огороде, в дом, и внутри все сразу оживало. Включался телевизор, ставился чайник, гремела посуда. Я по-прежнему оставалась в гостевой комнате одна, но мне было как-то теплее и спокойнее от того, что все внутри, а не снаружи, понимаешь?

– А я был бы из тех детей, кто полез на «квадрат» и упал с него.

– Я не сомневаюсь, – улыбнулась я. – А у меня часто бывало ощущение, что я свидетельница чужих жизней, а не участница собственной. Я только наблюдала, даже в своей семье. Мама с папой занимались друг другом, а я сидела и смотрела на них.

Волны начали пениться, из-за песчаного дна вода в реке выглядела как кока-кола.

– Но сейчас я не люблю дождь. Солнца в последнее время совсем не видно, а так хочется немного тепла. Неужели мы больше никогда не увидим чистое небо и сверкающую водную гладь? А еще лес на том берегу. Ведь это река, в конце концов, а не море. Но кроме этого месива воды, тумана и неба, ничего не разглядеть. Лев. А как это было, когда вам с Соней пришло время уезжать? Как выглядел ваш город?

– Ну, мы не жили в элитном жилом комплексе у самого берега, как вы с Петром. Мы жили в серой панельке, и окна у нас выходили во двор. Все и так было серым, земля вытоптана, в основном из-за подростков, играющих в футбол. Ну и обычно через этот двор люди путь сокращали. Короче, ни одной травинки уже не могло там пробиться. Я часто смотрел в окно и ждал, когда вода придет в этот наш двор. И в целом я бы не удивился, если бы это произошло, и более того, меня это тогда совсем не пугало. На самом деле последние месяцы до отъезда у нас с Соней все было плохо, и мне хотелось, чтобы наводнение пришло и все изменило. Соня все время лежала, работы ни у меня, ни у нее уже не было. Ее мама перестала отвечать на звонки. Друзья, у которых были дети или связи, уехали. У Сони был еще любовник, но он, видимо, тоже с ней сбегать не собирался. И в конце концов, у нее остался только я.

– Какой ужас, бедная Соня.

– Это точно. Мне безумно жаль ее. Но тогда мне было жаль и себя тоже.

– Прости... Мне жаль вас обоих.

– У меня тоже была только она. С родителями у нас отношения не ахти какие. Я их разочаровал. К тому же они переехали еще до начала этого всего. У них, представляешь, квартира в Испании была. А сестру с ее семьей переселили по приоритету, у них с мужем двое детей.

Мы молчали, пока не стих первый порыв штормового ветра.

– Так какие они, киты? – снова спросила я.

– Большие, – ответил он. – Слушай. Мы сделаем все так, как ты хочешь. В темноте или при свете дня. После ужина при свечах или просто в обеденный перерыв, даже не глядя друг другу в глаза. Если ты хочешь, чтобы в этом не было души, то пусть будет так. Если ты хочешь, чтобы мы сделали это с душой, как двое влюбленных, то я буду счастлив. В любом случае я поддержу твой выбор. Но я хочу, чтобы ты знала, что для меня это тоже тяжело.

– Поэтому я и не верю, что ты все это предлагаешь. Мы очень сильно раним друг друга, если сделаем это.

– Я знаю. И если бы не затопления, я бы, наверное, никогда тебе этого не предложил.

– Но я не хочу ранить тебя, Лев.

– Я тоже не хочу ранить тебя. Я просто хочу, чтобы у тебя была возможность уехать.

– Не могу поверить, что ты готов на это пойти.

– Ты так прекрасна на фоне грозовой тучи и чаек. Будто мы на курорте. Я хочу запомнить этот момент.

Я знала, что это будет большой ошибкой, но когда ты уже летишь в пропасть, невозможно сделать шаг назад и прекратить падение.

Соня препятствием для нас не была, это Лев доказывал мне бесконечное количество раз. Она ему изменяла, она его не любила, как и он ее. А после нашего разговора на набережной Лев и вовсе попросил меня поставить ему раскладушку на кухне.

Петя. Я не хотела думать о нем, только убеждала себя в том, что все это ради него и ради нас. Ну а для чего же еще? Лев мне нравился. Но только как друг. Я бы не сказала, что меня к нему тянуло или что я его хотела. Мне нравилось проводить с ним время. В то время как Петя был для меня всем: и любовником, и другом, и семьей, и партнером. Он мой муж. И в это слово я вкладывала не штамп в паспорте, а самую подлинную близость, которая может быть только между любящими друг друга супругами. Поэтому я убеждала себя в том, что не предаю нас, что это жертва ради нашего брака и нашего будущего. Я думала, что после всего мы станем только сильнее и крепче как семья.

Потому что сейчас наша семья нуждалась в этой жертве.

После нескольких лет безуспешных попыток между нами с Петей будто образовалось пустое пространство, и только появление ребенка могло эту пустоту заполнить. Это было очень странное ощущение, потому что я всегда была уверена, что близость у нас полная и безусловная. Я была уверена, что не осталось никаких пустот, но оказалось, что даже одна маленькая лунка может разрастись и превратиться в зияющую дыру, которую сложно залатать.

Эта дыра между нами стала явной после дня рождения его коллеги. Длинный стол, белая скатерть, свечи с золотистым напылением на воске в длинных подсвечниках, красные салфетки, сырная тарелка с камамбером, пате из индейки, ломтики слабосоленого лосося и кусочки подсушенного багета на закуску, капрезе с домашним песто и горячее на выбор – филе трески на подушке из шпината или радужная форель с овощами гриль. Петя сидел рядом со мной, но в основном я видела только его затылок, потому что он все время общался с женщиной по правую руку от себя. Я никого не знала из гостей, и поступок мужа ощущался как предательство.

Жена именинника периодически поглядывала на нас с Петей, вернее, на образовавшееся пустое пространство между нами. Она гладила собственного мужа по руке, клала голову ему на плечо, и в эти моменты я ловила ее сочувственный взгляд на себе. Мне тоже хотелось взять за руку своего мужа, но его рука все время жестикулировала, и эти жесты были адресованы другой женщине.

Позже я стояла в чужой ванной комнате и прикладывала пальцы к глазам, чтобы подхватить ими слезы, не дать им размазать тушь. Тогда меня вырвало, но нет, я не была пьяна. Это мое тело отторгало тот вечер. Оно не хотело, чтобы охватившие меня одиночество, ревность и страх измены поселились во мне. Я вышла из ванной, нашла Петю и попросила уйти. В тот момент он стоял на кухне с именинником и его женой. Она снова смотрела на меня так же, как за столом, и я хотела дать ей в лицо, но вместо этого я улыбнулась и поблагодарила ее за вечер.

Она поцеловала в обе щеки меня и Петю, и на наших лицах осталось по две коралловых метки, как будто мы прошли какой-то ритуал, вступили в какую-то секту. Я специально не стирала помаду со своих щек, чтобы Петя видел, что сегодня нас пометили, что кто-то вторгся в нашу с ним близость.

До дома мы шли молча и легли в постель сразу же. Петя быстро заснул, а я лежала и чувствовала, что не могу коснуться его, потому что мне что-то мешало. Муж громко храпел, как это часто бывает, когда он перебирает с алкоголем, а я сжалась в комок и не могла даже дотронуться до его руки, хотя мне очень этого хотелось. На его щеке горела метка, и мне казалось, что ее оставила не жена именинника, а та женщина, соседка Пети за столом. Я смотрела на это пятно – оно разрасталось прямо на глазах и в конце концов стало таким большим, что приобрело форму пятерни, будто я дала Пете пощечину.

Со Львом мы договорились заняться сексом во второй половине дня, когда Соня как обычно куда-то уйдет. Это было странно, мы вели себя так, будто оба собирались потерять девственность. С утра загадочно улыбались друг другу, сердце у меня билось как сумасшедшее, как после пробежки на большую дистанцию, от волнения мне не хотелось есть. С утра перед работой, когда я принимала душ, я тщательно побрилась, натерла кожу скрабом, а после душа – маслом. Я надела нарядное белье, завила волосы. На работе я ни о чем не могла думать, кроме этого, почему-то голос не поддавался мне, я не могла выдавить из себя ни слова, и за детьми в тот день присматривала в основном Ника.

Она сказала, что я улетаю куда-то далеко. Сказала, чтобы я вернулась на землю. Но я уже не могла.

Когда я пришла домой, Лев налил мне вина. Он сказал, что не может пить перед работой, но я могу, если, конечно, этого хочу.

Я выпила бокал, чтобы расслабиться, потому что меня колотила дрожь. Я по-прежнему не могла почти ничего сказать, и за нас обоих все делал один Лев. Он позвал меня в мою же спальню. Я села на самый краешек кровати и закрыла глаза. Лев сел рядом, взял мою руку в свою и поцеловал кончик каждого пальца. Внутри у меня по-прежнему пенились пузырьки волнения. Я не заметила, как он стал целовать мою шею, как его язык оказался у меня во рту. Я прервала поцелуй.

– Ты дрожишь, – сказал он.

В горле пересохло, и я ничего не ответила.

– Мы можем остановиться, – предложил он.

Я покачала головой.

– Хорошо. Тогда я попробую помочь тебе расслабиться.

– Прости меня. Я и правда не могу расслабиться, – хрипло выдавила я из себя слова, глотая воздух почти как в приступе паники.

– Все будет хорошо. Я все сделаю, если хочешь. Ты можешь мне доверять. Принести тебе еще вина?

– Да, пожалуйста, – сказала я.

Лев вернулся с бокалом. Он смотрел, как я залпом выпиваю вино, а потом снова поцеловал меня в губы.

– Прости, продолжаем, – попросила я. – Меня отпускает. Я просто слишком много думаю.

Лев кивнул, поставил бокал на столик и обнял меня. Нежно, но крепко. Он дышал мне в шею, расстегивая молнию на платье. Он встал и поставил меня перед собой и стянул лямки с моих плеч. Платье упало на пол. Лев разделся сам и подошел ко мне, тогда я впервые в этой спальне посмотрела ему в глаза, чтобы не смотреть на его тело. Он был тем Львом, которого я успела узнать, и меня перестало колотить. Я прикоснулась к его шее, она была влажная. На этот раз я сама приблизилась к нему и положила его руку на свою талию. Он прижал меня к себе, и я почувствовала жар его тела и липкость его кожи. Он расстегнул мне лифчик и сел на кровать, потянув меня за собой. Мы легли на бок, лицом друг к другу, долго и медленно целовались, он почти не трогал меня, только мою спину, ни разу не коснулся груди, но мне было достаточно наших поцелуев и того, как его пенис терся о тонкую ткань моих трусов. Когда я сняла их, он спросил:

– Можно в тебя войти?

– Да, – сказала я и легла на спину.

Он сел и стал смотреть на мое тело, на то, как я лежала с раздвинутыми ногами и ждала его. Я попросила его не разглядывать меня, потому что застеснялась своих растяжек на бедрах, вен на икрах, живота и маленькой груди. Захотелось укрыться, и я залезла под одеяло – Лев вместе со мной. Было невыносимо жарко, я уже вся вспотела. Он попытался войти в меня, но не смог. Пришлось использовать смазку – я сама ее наносила, а Лев снова смотрел, и мне было стыдно от каждого своего движения: как я тянулась за смазкой, выдавливала гель, растирала его и ставила тюбик обратно на столик.

Когда Лев наконец был внутри меня, я задержала дыхание и замерла.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да.

– Мне медленно двигаться?

– Да. Давай медленно.

Я отвернулась к окну и больше не смотрела на него. Через несколько минут Лев сказал, что сейчас кончит. Я сказала, что из-за напряжения не смогу, но он пусть продолжает в своем темпе. Чем ближе к оргазму, тем быстрее и глубже он двигался, навалившись на меня всем телом, оставляя мокрые следы от поцелуев на моей шее и щеке.

Потом мы лежали на холодной простыне, на которой высыхал наш пот.

– С тобой все нормально? – спросил он.

– Да, спасибо тебе.

– Тебе спасибо. Мне было хорошо.

– Мне тоже.

Больше мы ничего не сказали друг другу, потому что боялись сказать что-то не то. Мы оба были очень уязвимы. Мне было жаль его, потому что наш секс не оправдал его надежд, не удовлетворил его фантазий. Ему было жаль меня, потому что мне отчаянно нужен был ребенок, и для этого я пошла на измену. Я смотрела, как он уходил в ванную, слушала, как он принимал душ. Мне хотелось, чтобы он скорее отправился на работу.

Лев вернулся в спальню и стал одеваться.

– Ты надолго уходишь? – спросила я, хотя точно знала, во сколько он уходит на работу и во сколько с нее возвращается.

– В десять приду. Постараюсь пораньше, – сказал он.

– Хорошо. Что ты хочешь на ужин? Может быть, кускус? С маслинами, оливками, грецкими орехами. Что-нибудь такое.

– Да, это будет отлично. Спасибо. Я постараюсь прийти пораньше, – повторил он так, будто я его об этом просила.

Я кивнула. Лев подошел к кровати и нагнулся ко мне. Я привстала и потянулась к нему навстречу. Мы поцеловались. Я почувствовала его язык, но не разомкнула губ. Он отстранился и посмотрел на меня. Я отвела глаза и снова легла. Лев вышел из спальни, пару минут он еще провозился в коридоре, надевая куртку и кроссовки, а потом входная дверь за ним захлопнулась. Я осталась одна.

К ночи стало полегче. Во мне зародилось семя надежды, я отгоняла мрачные мысли. Лев в самом деле пришел пораньше, объяснил, что он отпросился. Софию к столу я звать не стала, она все равно редко ужинала с нами. Иногда забирала тарелку в спальню, чтобы посмотреть новости. Иногда просила нас оставить посуду, потому что хотела ее помыть. И мы оставляли. Иногда посуду мыл Лев, пока я сидела на кухне и разговаривала с ним. В тот вечер Соня к нам даже не вышла. Возможно, она обо всем догадалась, не знаю. Мне было все равно, хотя стоило бы ее бояться.

Мы ели кускус вдвоем, и после ужина Лев предложил:

– Пойдем к тебе?

Я засомневалась, но согласилась.

Мы закрылись в спальне и, не включая свет, легли на кровать. От морального напряжения, в котором я провела весь сегодняшний день, я сразу заснула.

После пробуждения меня снова накрыл стыд. В моей постели спал не мой муж, я была в одежде и с косметикой на лице, будто после пьянки. Я посмотрела на часы – еще не было и полуночи, мы проспали всего пару часов.

– Лев, просыпайся.

Он открыл глаза.

– Тебе надо уйти. Прости, я не могу засыпать с тобой.

– Да, конечно.

– Я хочу поискать кота на всякий случай. Думаешь, он снова у Софии?

– Я могу к ней заглянуть, если хочешь.

– Хочу. Спасибо.

Я тихо открыла дверь, в коридоре было темно и совсем ничего не видно. Я включила торшер, и по пути к комнате Софии растеклась дорожка света, на которую падали наши тени. Я осталась стоять в проеме, пока Лев общался с женой. Из-за приоткрытой двери доносился шум телевизора, на лице Льва мелькал синий отблеск. Он оглянулся на меня и пожал плечами.

Я прошла мимо него на кухню и позвала кота – ничего. На всякий случай я обыскала шкафы, осмотрела лестничную площадку, вернулась в нашу с Петей спальню, где заглянула под кровать и перерыла одежду в гардеробе. Снова направилась на кухню, затем на балкон – кота не было нигде. Я быстро накинула резиновые сапоги, Петину ветровку и выбежала в палисадник.

Позвала Моби Дика. Лев в это время насыпал корм в миску и открыл банку тунца. Я заглянула под кусты, которые обрамляли наш палисадник и с каждым годом становились все выше, – никого. Я услышала крики чаек, они кружились прямо над нами. Я выбежала на дорогу и пошла по ней, внимательно оглядываясь. Я слышала птичий гвалт за спиной, куталась в ветровку и шагала так быстро, что не замечала луж. Из-под моих ног разлетались брызги. Лев шел за мной, я обернулась и увидела, как он отбивался от чаек, которые нападали на консервную банку в его руке.

– Лев, брось ты этот тунец! – крикнула я и зашагала дальше.

До меня донеслись стук об асфальт и птичья возня: крики и шорох крыльев. Лев поравнялся со мной, обнял меня за плечо, но я дернулась, сбросив его руку. Впереди на дороге я заметила большое темное пятно. Я подбежала к этому пятну, которое по мере приближения обретало черты нашего кота. Вдруг пятно снова стало расплываться – глаза застлали слезы. Я упала на колени рядом с Моби Диком. Он лежал, не шевелясь, я приложила ладонь к его боку, и под моей рукой не было совершенно никакого движения. Кот не дышал, но на его теле не было открытых ран. Может быть, его сбила машина? Может быть, сломана шея? Я боялась трогать его, чтобы не сделать хуже, но все же повернула к себе его морду. Но возле левого уха у кота была кровь, я аккуратно отодвинула шерсть – череп проломлен, сама рана небольшая, но, видимо, отверстие глубокое. Я не могла смотреть на это, Лев обнял меня, прижав мою голову к своей груди и прикрывая мне глаза. Я больше не сдерживала рыданий.

Лев дал мне немного времени выплакаться.

– Пойдем в дом?

К нам подкрадывались вороны. Я слышала, как их лапки шуршали по траве и мертвым листьям.

– Надо унести Моби Дика. Я его возьму.

Лев аккуратно поднял безжизненную тушку с асфальта. Шерсть кота была мокрой и грязной. Сам Моби Дик был как желе, его тело будто вытекало из рук Льва, который прижал кота к себе и быстро пошел в сторону дома.

Я осталась стоять и смотреть на ворон. Череп кота проломила одна из них. Вороны подобрались совсем близко ко мне. Я стала топать по лужам, пинала грязную воду. Я размахивала руками и шла прямо на птиц, кричала, чтобы они убирались, рычала, как дикое животное.

– Аня!

Меня звали, но я не могла остановиться. Вороны, подобно брызгам из-под моих сапог, взмывали в воздух. Они усаживались на ветви и пытались меня перекричать. Я подбежала к дереву: попыталась раскачать его ствол, била его кулаками.

– Твою мать! Вы его убили! Падальщики гребаные!

Ко мне подбежал Лев и схватил меня за запястья.

– Аня, пожалуйста, пойдем домой.

– Уведи свою сумасшедшую суку! – раздался чей-то крик. Должно быть, из окна дома, во дворе которого мы нашли Моби Дика.

– За суку сейчас ответишь! – крикнул Лев в ответ, а потом обратился ко мне почти шепотом. – Прости, пойдем домой, прошу тебя. Тебе станет лучше. Нам надо отнести Моби Дика домой.

Я кивнула и как в замедленной съемке пошла туда, куда повел меня Лев. Он взял меня за руку, костяшки горели, должно быть, я разбила их в кровь. В сапоги залилась вода, они чавкали при ходьбе. Я слышала, как кто-то стонет, и потом поняла, что это была я сама.

Дома Лев попросил Софию позаботиться о коте, промыть шерсть, завернуть его в полотенце. Надо было отвезти его в ветеринарку, но они не знали, есть ли у нас круглосуточные клиники для животных. София сказала, что разберется. На ее лице были испуг и непонимание, но она не задавала вопросов. Завернула кота в полотенце и ушла.

Лев повел меня в ванную и раздел уже второй раз за день. Я села под теплую струйку воды. Лев держал душ и поливал меня из него. На белом акриле вода смешивалась с кровью и грязью. Что-то из этого было моего кота, что-то – мое. Я прижимала ладони к лицу, но мне было больно разгибать пальцы, и я прятала голову между колен. Не могла смотреть на Льва, потому что думала, что Моби Дик погиб из-за нас.

Я попросила Льва оставить меня одну. Но он не ушел, только выключил воду и стал вытирать меня полотенцем. У меня не было сил. Лев проводил меня до спальни и помог мне натянуть футболку. Затем он обработал мне содранную кожу.

Когда Лев вышел, я плакала и говорила с Моби Диком. Я просила у него прощения за то, что была так беспечна, за то, что не позаботилась о нем, как обещала. Я ругала себя и не могла остановиться. Я придумывала для себя самые худшие слова, которые мне никто никогда не говорил. И самое ужасное из всего этого было: хорошо, что ты не беременна, ты была бы плохой матерью, ты бы не справилась, и Петя это знает. Он не хочет ребенка от тебя. С этой мыслью и полная отвращения к самой себе я заснула, а через месяц узнала, что беременна.

Глава 4

Дрейф

Лев

За месяц наша жизнь сильно изменилась. Оказалось, что Соня все это время работала волонтером. Каждый день она помогала в школе, которую обустроили как пункт временного размещения беженцев. Я узнал это, когда случайно встретил жену во дворе бара. Я видел, как она шла мимо длинного здания из потускневшего серого кирпича, пряча лицо под капюшоном своего плаща.

Я побежал и окликнул ее. Соня продолжала идти вперед, и я схватил ее за руку. Она обернулась, закрыла лицо руками.

– Я устала, Лев. Отстань от меня.

– Что случилось?

– Прошу уйди. Сегодня он умер.

– Кто умер?

– Мой знакомый.

– Какой еще знакомый? О чем ты говоришь? Что ты здесь делаешь?

Моя жена показалась мне чужой женщиной. Я хотел взять в руки ее лицо, заставить ее посмотреть на меня, но не смог, потому что решил, что нет у меня права прикасаться к ней. Я не знал, чем она занималась почти три месяца нашей новой жизни. На самом деле я не все знал о ней и до этого.

– Соня, расскажи, что случилось. Пойдем в бар? Я налью тебе выпить?

Мои слова звучали не настойчиво, как вопрос, потому что я был уверен, что Соня откажется, но она согласилась.

Она рассказала, что умер знакомый ее родителей, которого привезли в числе последних с Кольского полуострова. Он тоже был из Ловозера и долго не хотел уезжать.

– Я уже работала с беженцами, когда увидела его. И я стала задерживаться после выполнения основных своих обязанностей, чтобы посидеть с ним. Не знаю, заметил ли ты, что я приходила домой позже. В общем, он рассказывал мне, что происходило после нашего отъезда. Село затопило, но сначала там еще можно было жить. Все соседи объединились, чтобы помогать друг другу. Главной проблемой стала нехватка питьевой воды. Они установили резервуары по всему селу, чтобы людям всегда была доступна чистая вода. Те, кто пил грязную воду, в итоге заболели холерой. В основном люди перебрались жить в пятиэтажки, потому что до верхних этажей не доходила вода. В селе таких домов всего несколько, но и местных там оставалось мало. Кто-то, я так подозреваю, умирал в своих домах. Думаю, старики именно так и уходили. Лежали в своих кроватях, а вокруг них на полу была одна вода и плавали их вещи. Дороги, конечно, размыло, затопило. Все перемещались по воде. Она казалась людям неглубокой, потому что сильная фаза наводнения прошла, основная вода схлынула, но точно никто не мог предугадать глубину на том или ином участке из-за ям. К тому же в воде плавали куски стекла, металлические предметы, которыми легко было порезаться. Знаешь, сколько сейчас там человек умирает от заражения крови? – Соня вскинула руку в сторону входа в бар, видимо, имея в виду школу. – Это не просто пункт размещения беженцев, как его называют. Это госпиталь, потому что в областной больнице, куда всех свозят, уже нет мест и врачей не хватает. Мы тут своими силами пытаемся им помочь.

– А от чего умер твой знакомый?

– От малярии. Видимо, его укусил комар. У него это вылилось в дыхательную недостаточность, скопилась жидкость в легких.

Мне надо было работать, но я не мог оставить ее, поэтому я отпросился и пошел домой вместе с Соней.

По пути она продолжала рассказывать про Ловозеро.

– Столько животных там погибло. Все папины олени...

– Соня, мне так жаль. А про маму ты ничего не узнала?

– Нет, наш дом так и оставался пустым. А ты знал, что строительные компании у нас в стране теперь будут строить дома на ножках? Чтобы в случае затопления вода не дошла даже до первого этажа. Такие дома уже, конечно, строили, но теперь это не просто архитектурный авангардизм, а необходимость.

– Не знал.

– Конечно, ты же не смотришь новости.

– Может быть, и тебе стоит поменьше их смотреть?

– Зачем? Мне иногда кажется, что вы с Анной понятия не имеете, что делать, если и нас вдруг начнет затапливать. А тем временем мы живем у реки на первом этаже в доме без всяких ножек. Кто-то должен знать, как действовать в этой ситуации.

– Соня, прости меня. В последнее время я отдалился.

Я попытался взять ее за руку, ничего романтического, просто как близкого человека, но она помотала головой.

– Лев. Не трогай мою руку, которой касался он перед самой своей смертью, – сказала она срывающимся голосом. – К тому же я больше не считаю тебя своим мужем, можешь не переживать. Я знаю про вас с Анной.

– Она беременна.

– Я догадалась.

– Тебя это беспокоит хотя бы чуть-чуть? Ты моя жена. Я любил тебя, Соня. Мы же были близки по-настоящему. Помнишь, как мы ездили в Ловозеро к твоей маме?

– Не говори мне о маме.

– Я решил, что влюблен в Аню. Это было как помешательство, то же самое, что было с Верой. Я тогда все просрал из-за нее, и получается, что сейчас я снова это сделал.

– Лев, ты хочешь все вернуть, потому что Анна поняла, что она совершила ошибку, и отвергла тебя. Или просто добилась своего – забеременела и больше не видит в тебе смысла. И ты прав, это все абсолютно то же самое, что у тебя было с Верой. Анна с Петром уедут, а ты останешься здесь. И скорее всего умрешь так же, как мой Володя. Только когда он умирал, я была рядом с ним, а рядом с тобой меня не будет.

Соня была жестока, но я это заслужил.

Я спросил ее:

– Какой еще Володя?

– Тот, с которым я тебе изменяла. Мой Володя.

Тогда до якобы саамской деревни мы с Верой так и не добрались, и она стала думать над новой акцией.

Между нами постоянно случались ссоры:

– Мы убрали весь пляж Баренцева моря, какого черта тебе еще надо? Мы и так учимся на экологов, работаем волонтерами, ты уже делаешь все, что можешь!

– Мы делаем недостаточно!

Спустя несколько месяцев Вера сказала:

– Я придумала, Лев. Мы устроимся на практику инженерами по охране труда на наш мясной комбинат и саботируем его работу. Выпустим животных из убойного цеха. Как тебе идея?

Хреновая, Вера, как и все твои идеи.

Ей я этого, конечно, не сказал.

Завкафедрой отправил нас на комбинат, но не одних, а вместе со своим сыном, который уже работал на комбинате прошлым летом. Он-то, конечно же, нам все и запорол, как думала Вера, или спас нас, как думал я.

Я сразу понял, что Вера хочет его использовать – втянуть в наш план, а потом кинуть. Вера тогда меня жутко раздражала, она перестала обращать на меня внимание и тусовалась только с этим Максимом. На заводе мы не вылезали из офисных помещений, потому что занимались одними отчетами, и добраться до места, где они держат животных, казалось невозможным.

В самый первый день практики нам провели экскурсию, но ни одного животного мы не видели, только их кровавые останки. В убойном цехе пахло ржавым железом, по потолку ползли рельсы, на которых раскачивались, вспарывая воздух, многочисленные крюки.

– Это подвесной путь, – рассказывали нам. – На него подвешиваются туши с помощью лебедки. До этого скот оглушают электротоком в лобную часть. Затем животное обескровливают. То есть перерезают крупные кровеносные сосуды. Основную часть времени занимает процесс съемки шкуры. Шкуру снимают тщательно и осторожно, чтобы она не потеряла товарный вид.

В тот момент на крюках ничего подвешено не было, но рядом с нами на столе несколько человек ковырялись в сыром мясе руками и ножами. Посреди стола лежала гора мяса, по всей поверхности была размазана кровь, ножи то и дело впивались в сырую плоть с трескучим звуком, похожим на рвущуюся ткань, а непригодные ошметки мяса с хлюпаньем падали в пластиковые корзины под столом.

– А кровь куда идет? – спросил сын завкафедрой.

– Иногда ее берут для кормления пиявок. Но чаще она просто сливается. Сейчас туши будут подвешивать. Останетесь посмотреть?

Я хотел сказать, что мы лучше пойдем, но Вера и Максим кивнули. Вера собиралась пропитаться ненавистью, как запахом крови, который уже проник нам в поры. Мы ушли, когда у нас под ногами зачавкала густая коровья кровь – она капала с копыт подвешенной туши, когда у одной из коров стали отделять вымя от ее тела из оголенного жира и мяса. Веру вырвало на пол у двери в цех, и мне показалось, в ее рвоте я видел сгустки коровьей крови.

Привести план в действие мы решились после трех недель работы. На тот момент мы все еще не могли отмыться от запахов убойного цеха и сторонились друг друга. Вера общалась с сыном завкафедрой, а со мной только переписывалась в секретном чате, который не сохранял наши сообщения на сервере – только в наших телефонах, – и уничтожить их мы могли в любую секунду.

Вера пыталась убедить Максима в том, что она никогда не видела коров и очень хочет посмотреть на них живьем. В смысле не в убитом состоянии, а на настоящих живых коров.

– Вот бы попасть в помещение, куда свозят скот перед убоем, – говорила Вера, и я знал, сколько усилий от нее требовалось назвать животных скотом. – Максим, может быть, ты меня туда проведешь? И Льва с собой возьмем, пусть тоже посмотрит. Только быстренько и тихонечко, чтобы никто не узнал. Как думаешь, Максим, мы сможем туда попасть?

Но Максим оказался не таким дураком, как я. Потому что в отличие от меня он не повелся на манипуляции Веры и, видимо, понял про нас все, в то время как мы про него не поняли ничего.

Когда Вера убедилась в том, что развести Максима не получится, она сказала, что мы просто сломаем замок, как тогда в лаборатории. План комбината у нас был, поэтому найти помещение с животными в целом мы могли и сами. По очевидным причинам находилось оно рядом с убойным цехом.

Замок я раздолбал ломом. Мы открыли ворота амбара и увидели склоненные головы коров между прутьев загонов. Они спали, но при виде нас встрепенулись, решили, что прибыла кормежка, но это были мы, их «освободители». И мы пришли их разочаровать.

Мы долго стояли, смотрели на коров и не знали, что нам делать, а главное – стоит ли это делать. Мы всего лишь хотели, чтобы их не подвесили на крюк вниз головой, не били током, не обескровливали, не отрезали вымя и не сдирали с них кожу.

Когда Вера подошла к загону и стала чесать одной из коров голову как кошке, нас накрыли – на пороге амбара в свете белой летней ночи показался охранник.

Позже Вера твердила всем, что это была ее мечта – увидеть коров, – и ничего плохого делать мы не собирались. Наш завкафедрой уговорил руководство комбината не заявлять в полицию, но из университета нас исключили, а следом за этим родители выгнали меня из дома. Так я стал жить у Веры на диване и работать барменом.

Последней нашей акцией стала та, в галерее. Вера долго искала вдохновение, новую идею, но ничего не могла придумать, потому что на мясокомбинате она поняла, что ни на что не способна без Кирилла. Она призналась мне, что на самом деле ни за что не выпустила бы тех коров, просто не смогла бы. Поэтому теперь она начала искать что-то не такое радикальное и более реалистичное. Тогда в международных новостях как раз стали появляться ребята, которые выплескивали тыквенный суп на «Мону Лизу», распыляли оранжевую краску на Стоунхендж. Вера хотела так же.

К тому времени я уже несколько лет с ней не общался. Я перебрался от нее к своим друзьям, вернулся в экологическую организацию, в которой познакомился с Настей, и снова каждое лето ездил на уборку пляжей. На самом деле только это и имело смысл в моей жизни, только ради одного летнего месяца в году я существовал. А потом нам сократили финансирование, и так совпало, что мне позвонила Вера, которая теперь работала в салоне красоты – она делала маникюр.

– Знаешь, сколько пластика я теперь выбрасываю? – Вот с чего она начала наш разговор. – Но жить как-то надо, Лев. Если честно, это наименьшее зло из того, что я делала. Но мне надоело, я решила себя уважать. И научилась делать ногти. Слушай, а помнишь, как мы хипповали?

Она засмеялась и тут же закашлялась.

– Прости, я подсела на вейпы. – Ее голос пробивался сквозь влажный туман у нее в горле. – Лев, не хочешь как в старые добрые зажечь? Видел ребят, которые облили супом картину Ван Гога? Не хочешь такой же прикол замутить? Мне одна клиентка рассказала, что у нас в городе пройдет первый художественный салон... Или аукцион, что-то такое. Картины будут продавать.

Я очень хотел впечатлить Веру, а еще получить денег на парус, поэтому согласился. К тому же акция мне показалась безобидной. Но после моего ареста Вера перестала отвечать на звонки и сообщения, а потом и вовсе заблокировала мой номер. Забирала из следственного изолятора меня моя глубоко беременная сестра. Мне было стыдно перед ней в который раз.

Она повезла меня к себе домой – накормить и дать ощущение дома и семьи – так она это назвала.

– Ты где сейчас живешь?

– У одной девчонки из нашей организации. Она сдает мне комнату. Там по всем поверхностям расставлены цветы в горшках, на подоконниках – рассады, на стенах – ловцы снов и какие-то цветные покрывала. И просто повсюду – кошачья шерсть. У нее два кота.

– Ну, ты всегда любил котов.

– Конечно. К тому же раньше я спал на диване у друга в грязной хате. Сам он там почти не появлялся.

– Братец, так нельзя. Ты должен начать жить нормальной жизнью.

– Типа жениться и ребенка завести?

– Для начала найти работу.

– У меня есть работа.

– Мешать коктейли и волонтерство – не работа.

– Кстати, классная у тебя тачка, сестренка, – сказал я, чтобы сменить тему.

– У меня все классное, братец. И квартира тоже, и работа, и муж. А вот у тебя ни хрена нет. Чем бы ты хотел заниматься? Может, тебе вернуться в университет?

– Спасибо, но я сам как-нибудь разберусь.

– Как скажешь. Но если не выберешься из своего дерьма в ближайшее время, я точно за тебя возьмусь. Или отцу позвоню.

Сестра накормила меня рататуем и напоила чаем. Мы долго сидели на кухне и болтали. Потом я лежал в ее гостиной и смотрел передачу про дешевые путешествия, пока не пришел ее муж. Я ему не нравился, поэтому я сразу свалил. В следующий раз я появился у них на пороге, чтобы представить им Соню. Мы с ней ждали ребенка и собирались пожениться.

Теперь, вспоминая наши отношения с Верой, я не мог не проводить параллели с Аней. С Верой у меня так ничего и не получилось, и я, видимо, компенсировал это с другой недоступной женщиной. Вера никогда уже не будет моей, я даже не знаю, где она и что с ней. Может быть, у нее уже есть дети и муж, и они все вместе уехали куда-нибудь в Москву. Может быть, она погибла от наводнения, будучи совершенно одинокой. А может быть, она здесь, в Архангельске, в пункте временного размещения или живет у кого-нибудь, как мы с Соней. Может быть, она, как и Аня, мечтает стать мамой.

О том, что Аня беременна, я узнал сам, она мне этого не говорила. После смерти Моби Дика я не трогал ее. Благодаря Вере и Соне я уже научился понимать, когда я нужен, а когда нет.

Целый месяц я передвигался по дому, стараясь не столкнуться ни с Соней, ни с Аней. Они вели себя так же, поэтому встречались мы очень редко. Мне кажется, каждый из нас сидел в комнате и прислушивался к тому, что делают другие. Занята ли ванная, ест ли кто-то на кухне, гуляет ли кто-то в палисаднике. Мы делили пространство квартиры и старались уступать его друг другу по мере необходимости.

Спал я все еще на кухне, и с утра, чтобы Аня и Соня могли поесть в одиночестве, я делал себе кофе и выходил на улицу. В это время Аня готовила завтрак и уносила его к себе в спальню. Сразу после вставала Соня и делала все то же самое. Затем они по очереди занимали ванную комнату, а я возвращался на кухню и ждал, когда все разойдутся по своим делам.

Я понял, что Аня беременна, когда стал чаще видеть ее дома. Она перестала сторониться меня. Как-то утром она не ушла завтракать к себе, а села за кухонный стол. Она смотрела в окно, а я смотрел на нее из палисадника, но ее саму я почти не видел, потому что в окне отражалось небо, река и я сам. Но я знал, что Аня там и что она смотрит на меня.

Однажды, когда я стоял под душем, Аня зашла ко мне в ванную, и я услышал, как ее рвет. Я выключил воду и отодвинул штору, чтобы спросить, как она. Аня сидела на полу, прислонившись спиной к стиральной машине, и глубоко дышала.

Я представил, как выхожу из душа, сажусь рядом с Аней и обнимаю ее. Крепко прижимаю к себе, и ее футболка становится мокрой, и ей все равно, она улыбается, потому что мы счастливая семейная пара, которая давно мечтала завести ребенка.

Но Аня сидела и смотрела в пол, а я просто стоял как дурак. С меня стекала вода, я покрылся мурашками, но не пошевелился, пока Аня сама не встала и не вышла из ванной, бросив мне «прости».

Что я чувствовал в тот момент? Наверное, опустошение. Мне надо было принять, что от меня никто ничего не ждет, что я не буду отцом этому ребенку.

После нашего с Соней разговора в баре, когда я узнал, что все это время она помогала людям, а я страдал от собственного эгоизма, я решил, что тоже должен сделать что-то полезное. Я должен вернуться к тому, чем занимался раньше, и обрести в этом смысл, я должен сделать реальное дело.

Тогда я поспрашивал в баре, есть ли какие-то волонтерские работы, которые помогут спасти город от наводнений или хотя бы снизить масштабы последствий. Оказалось, что по всей области ведется строительство водно-болотных угодий, которые сдерживают наводнения и опресняют воду. В этих местах нужны были волонтеры для посадки растений, и я записался на участок недалеко от Архангельска, где-то за тем дачным поселком, возле которого мы с Аней хоронили птицу.

Нас привезли на болото. Оно было искусственно созданное, и теперь перед волонтерами стояла задача его засадить. В ширину оно разлилось всего лишь метров на пятнадцать, но зато было очень длинным. Я устал от воды, от жизни у самой реки, ее постоянного мельтешения за окном, вечного тумана над ней, из-за которого не видно другого берега. Но в болоте вода была иной. Замерев, она зеркалила облака, будто на землю упал кусочек неба, будто это была дыра в земле, и через нее виднелось небо с другой стороны земного шара.

Нам выдали саженцы. Мы выкапывали небольшие ямы, глубиной всего тридцать сантиметров, засыпали туда речной песок высотой пять сантиметров, затем стелили пленку и делали в ней дренажные отверстия, поверх добавляли слой из гальки и гравия, дальше смесь из торфа и глины и компост и, наконец, высаживали туда ростки. Багульник, подбел, ревень и хосту.

Мы двигались по периметру болота, работали в резиновых сапогах по колено, потому что почва под нами была влажная и топкая. Подошвы сапог постоянно присасывались к земле и чавкали. Мы работали молча, потому что здесь уже успели поселиться птицы. В основном это были разные виды куликов и уток.

На островке посередине болота лебеди-кликуны свили гнездо диаметром около метра. Мне сказали, что они стараются гнездиться подальше от людей, но их обычное место гнездования было разрушено или затоплено, и они выбрали новое. Пока самка сидела в гнезде, самец патрулировал вокруг него. Мне сказали, что лебеди-кликуны моногамны и выбирают одного партнера на всю жизнь, не расставаясь с ним даже на зимовку. Я мечтал увидеть их птенцов.

Позже на болото, которое еще не затянуло, из-за чего оно больше походило на озеро, прилетела чомга и свила себе плавучее гнездо. Эта птица выглядела так, будто прибыла сюда с тропических болот Восточной Африки. На ее макушке распушился пучок черных перьев, а шею обрамлял рыже-бурый воротник. Чомга передвигалась на своем плавучем гнезде, точно на корабле.

Я наблюдал в бинокль, как птица подплыла к своему гнезду и запрыгнула туда, где ее уже ждали яйца. Птица покрутила большим круглым телом, уселась на яйца и клювом стала перекладывать мокрую траву, остатки камыша и мох, из которых был свит ее дом. Она перекладывала свой строительный материал и отрывалась от работы, только чтобы оглядеть болото. Ее гнездо дрейфовало и было наполовину затоплено, из-за чего оно гнило и выделяло дополнительное тепло для высиживания птенцов. Однажды к гнезду подплыл самец и передал из своего клюва в клюв самки лягушку.

Я узнал, что дальше по реке есть еще несколько гнездовий чомги – они впервые образовали здесь целую колонию. Раньше их колонии так далеко на север в период размножения не забирались.

О своих наблюдениях за семейством чомги я хотел рассказать Соне, потому что она любила птиц.

Как-то вечером я заглянул к ней в спальню. Соня делала то же, что и всегда после нашего переезда, – лежала и смотрела новости по телевизору. Я заметил, что на одной из стен были содраны обои, клочки валялись на полу.

– Можно к тебе? – спросил я.

– Что ты хотел?

– Хотел рассказать тебе кое-что. Я присяду?

Она кивнула и сделала звук телевизора тише.

– Ты заметила, что вроде как наступило лето?

Соня промолчала, но поменяла позу – села, прислонившись к спинке дивана. Я придвинулся поближе.

– Я работаю на строительстве водно-болотных угодий за городом. Они делаются для сдерживания воды из реки во время затоплений. А еще мы, по сути, создали новую среду обитания для птиц. Представляешь, у нас там гнездятся лебеди и чомги. Ты когда-нибудь видела чомгу?

Соня помотала головой, глядя на экран телевизора. Шли мировые новости, Индонезия полностью ушла под воду.

– Не хочешь съездить со мной на то болото и посмотреть на гнездо чомги? Птенцы должны вот-вот вылупиться, я хочу их увидеть. По цвету они будут примерно как зебра. Мне сказали, что где-то недалеко есть большое гнездовье, там целая колония – около ста гнезд чомги и озерной чайки. Множество плавучих гнезд, представляешь? Ты когда-нибудь видела столько плавучих гнезд?

– Нет.

– Поедешь со мной смотреть птенцов? Я думаю, Аня не будет против, если мы возьмем их с Петром велосипеды. Ты слушаешь меня?

– Да. Возьмем велосипеды.

– Я теперь не хочу пропустить ни секунды из жизни этого мира. Я хочу увидеть птенцов чомги, гнездовье озерных чаек, хочу увидеть брачный танец лебедя-кликуна.

– Ты помешался на птицах.

– Я помешался на птицах и на всем, что есть прекрасного в этом мире. Ты знаешь, как танцуют лебеди?

– Вообще-то можно сказать, что знаю. У одного из восточносибирских народов есть парный танец-пантомима, в котором они подражают лебедю.

– Научишь меня ему?

– Нет. Его танцуют только женщины.

– Я хочу еще хотя бы раз увидеть, как ты танцуешь.

– Не знаю, Лев. Сейчас уже не до танцев. Но на чомгу я бы съездила посмотреть. Точно птенцы вылупятся совсем скоро?

– Должны сегодня-завтра.

– Ты там с орнитологами, что ли, работаешь?

– Почти. Есть у нас там один бывший преподаватель биофака.

– Хорошо. Завтра с утра поедем.

С Соней мы познакомились в баре, где я работал, через пару вечеров после моего освобождения из-под ареста.

– Что я могу вам предложить?

– Я тебя выследила. Ты – тот парень с аукциона, который забрызгал одну из картин кетчупом.

Соня выглядела шикарно, и я решил, что она и есть та самая богачка, на которую была рассчитана моя акция. Свои длинные вьющиеся волосы она собрала в пучок, в ее ушах качались длинные серьги с бордовым камнем. На ней был черный кружевной топ, сверху – черный пиджак.

После окончания моей смены мы поехали к ней в микрорайон. К тому моменту я уже понял, что денег у нее не было, но я смотрел в ее карие глаза, на то, как сережка запуталась в ее густых волосах, выбившихся из пучка, на смазанную помаду и был уверен, что уже влюбился в нее.

У себя дома Соня повела меня в спальню. Она сняла пиджак и кинула его на стул. Только тогда я спросил, чем она все-таки занимается.

– Преподаю историю искусств.

– Как ты меня нашла?

– Через соцсети, – сказала она, приблизившись ко мне.

С самого начала она смотрела на меня будто свысока. У нее была магистратура, аспирантура, работа в университете, диссертация. И квартира, где мы встречались, была ее – Соне одобрили арктическую ипотеку. Все это ставило ее в положение главного в наших отношениях, поэтому я никогда не мог написать ей, что сейчас приеду или просто позвать ее куда-то, ведь она вечно была занята то со студентами, то работой над исследованием в библиотеке, то тусовками. Я приезжал к ней только тогда, когда она могла и когда она сама этого хотела. К тому же она зарабатывала больше и оплачивала нашу еду и наше такси.

Все это меня серьезно к ней привязывало. Мне нравился ее образ жизни, я хотел быть его частью и боялся оттолкнуть Соню. Я часто задавался вопросом, что она во мне нашла, но никогда не задавал этот вопрос ей напрямую, потому что опасался, что у нее не будет на него ответа.

Тогда мне впервые захотелось начать жить нормальной жизнью, о которой говорила моя сестра – найти другую работу и, возможно, доучиться, а потом жениться на Соне. Но Соня, видимо, эту нормальную жизнь не хотела, и именно поэтому она была со мной. Она думала, что я никогда не предложу ей замужество, детей, разделить ипотеку, отдых в Турции. Она думала, что мы поедем наблюдать за морскими птицами и ночевать в палатках.

А потом она забеременела. Просто так случайно вышло, конечно, ребенка мы не планировали, и когда узнали об этом, то не обрадовались. Не только потому, что мы были неженатой парой без определенного совместного будущего, но и потому что эта новость совпала с затоплениями на юге.

Первая экстренная новость о наводнении появилась в начале сентября. В тот вечер мы ели пиццу с сыром и грушей и смотрели скандинавский детектив, которые так любит Соня. На наши телефоны одновременно пришли оповещения, но мы не обратили на них внимания, потому что старались меньше думскроллить, когда проводили время вдвоем. Мы продолжали ужинать и следить за расследованием полиции Копенгагена, пока Соне не позвонила мама. Соня закатила глаза – она всегда нервничала, когда мама ей звонила, и часто игнорировала ее звонки, но тут решила взять трубку.

– Мам, что случилось? – спросила Соня и вышла из кухни. – Что? Погоди...

Пока Соня разговаривала по телефону, я тоже зашел в интернет, и первым на глаза мне попался чат экоактивистов. В чате несколько человек репостили новости про масштабную серию наводнений где-то в Краснодарском крае и в других странах. Я ничего не мог понять и зашел в новостные каналы, в которых привык читать новости сам. Вверху экрана все продолжали мелькать сообщения из этого чата. Кто-то писал, что наступил конец света, кто-то злорадствовал, мол, мы все говорили им, а они. Но в основном это были панические тексты о том, что теперь будет, кого еще это коснется.

Дверь в кухню резко распахнулась, я вздрогнул.

– Мама говорит, какие-то наводнения по всему миру. Что за хрень? Ты читал про это?

– Да, все каналы об этом пишут.

– Может, Луна? Что-то с Луной? Она же управляет приливами, так?

– Я без понятия, про это ничего нет, пока просто хаотичная информация все о новых и новых городах, в которые приходит вода.

Соня подошла к окну, отодвинула штору и оглядела улицу.

– Не знаю, у нас все нормально. Господи, мне надо прогуляться.

– Думаешь, это хорошая идея – выходить из дома? Может быть, останемся и помониторим новости?

– Да, наверное, ты прав. Но я хочу сходить в магазин. Куплю воды и крупы. И еще чего-нибудь. Не знаю. Что покупают в чрезвычайных ситуациях?

– То, что не портится. Погоди, ты думаешь, это необходимо? Я тогда пойду с тобой.

– Нет, ладно. Я, наверное, зря паникую. Мне просто надо собраться с мыслями, я выйду одна, проветрюсь, почитаю новости нормально и куплю нам что-нибудь, хорошо? Ты пока включи телик и посмотри официальные каналы. Не уверена, что сейчас можно доверять потоку информации из интернета.

Так и оказалось. Ряд новостей про наводнения в городах были фейковыми. Например, Нью-Йорк в те дни не затопило, как и Лондон, про которые тогда писали. Это люди поддались панике и стали пересылать друг другу фейковые посты, из-за чего в некоторых городах на улицу вышли мародеры и стали крушить магазины и общепит. У нас в Мурманске все было относительно спокойно. На следующий день Соня пошла на работу. Она попросила меня остаться у нее и дождаться, пока она не вернется из университета. Такое было впервые. Обычно я выходил вместе с ней и возвращался к себе.

Я остался у Сони и весь день читал новости. Наконец-то появилось что-то осмысленное, и большинство из этих осмысленных новостей мне отправляла сестра. Все они цитировали нескольких ученых-климатологов, имена которых до этого дня вряд ли кому-то были известны. Все они заявляли, что этим летом скорость разрушения Антарктического и Гренландского ледового щита резко выросла и растаяла превышающая допустимые нормы масса льда, из-за чего уровень Мирового океана резко поднялся, что и вызвало череду потопов по всему миру. Далее журналисты приводили список наводнений, произошедших этим летом, на которые почти ни одно глобальное СМИ не обратило внимание и не связало все это воедино, потому что они происходили в разных частях света, зачастую в маленьких поселениях Азии, которые никого не интересовали.

Параллельно продолжали появляться новости о новых наводнениях и об эвакуации людей. Мы с Соней не спали до четырех утра, продолжая смотреть страшные повторяющиеся кадры по телевизору, а параллельно обновляя новостные каналы в телефонах.

Так постепенно я перебрался к Соне, и, вероятно, тогда мы стали более беспечными. Соня говорила, что принимает противозачаточные, но, видимо, стала забывать про них, потому что режим у нас сбился. И когда интенсивность наводнений снизилась, а новостная повестка разбавилась другими темами, Соню стало тошнить. Сначала мы думали, что это стресс, и про беременность Соня поняла, только когда обратила внимание и на другие ее признаки.

– Этого еще не хватало, – сказала она.

Помню, я тогда подумал: предки меня убьют. И самому стало смешно от этой мысли и страшно от того, насколько я был не готов к собственным детям.

– Что мы будем делать? – спросил я.

– Я не хочу рожать ребенка, когда в мире такое происходит.

Я был благодарен ей за то, что она не сказала, что не хочет рожать ребенка от меня.

Соне требовалось время все обдумать, и она уехала к маме в Ловозеро на несколько дней. Я остался у нее, а по вечерам продолжал работать в баре и параллельно просматривал другие, более серьезные, более денежные вакансии.

Пока Соня была в Ловозере, СМИ опубликовали карту прогноза затоплений, которую составили ученые. Оказывается, такая карта уже была, но ее прошлый вариант теперь уже был не актуален, и все данные обновили. Судя по карте, Мурманск и весь Кольский полуостров должны были уйти под воду в ближайшие два-три года.

Благодаря этой карте правительства по всему миру начали разрабатывать политику отступления. Но закон о переселении семьей с детьми тогда еще не приняли.

Соня вернулась из Ловозера и сказала, что хочет оставить ребенка.

Я не знал, что произошло там или что ей сказала мама, но Соня вернулась ко мне именно с таким решением. А я не стал ее расспрашивать, потому что получил то, чего хотел, – я привязал к себе Соню, это был мой шанс зажить нормальной жизнью с ней.

– Мне кажется, я тебя люблю, – прошептал я, обнимая ее. – Я счастлив. Спасибо тебе.

Соня ничего не ответила. Она отстранилась и посмотрела на меня странным взглядом, будто я сказал что-то ужасное.

Мы с Соней ехали на велосипедах в ту же сторону, в которую всего месяца три назад мы ехали с Аней. В прошлый раз было холодно и тоскливо, мы направлялись хоронить птицу, а теперь сквозь дымку пробивались тонкие лучи бледного солнца, и мы хотели посмотреть на родившихся птенцов чомги. Соня ехала аккуратно, она не любила велосипеды. Я следовал за ней, чтобы наблюдать, как она управляется.

В тот день у волонтеров был выходной, и на нашем месте никого не было. Мы с Соней бросили велики и подкрались к берегу болота, я следил, чтобы она не угодила в трясину в своих кедах, и просил ее ступать после меня. Когда мы подобрались максимально близко, я поставил ее перед собой. К тому времени я уже обзавелся собственным маленьким биноклем. Я настроил его, чтобы плавучее гнездо чомги стало четким, и протянул бинокль Соне.

– Посмотри на гнездо. Сейчас там три яйца, а было четыре. Значит, один птенец уже вылупился. У чомги это происходит не разом, птенцы вылупляются по очереди, через день или два. Видишь гнездо?

– Да. На чем оно держится?

– Оно дрейфует. Просто течения здесь нет, и кажется, что оно прикреплено к чему-то.

Я осматривал сверкающую гладь воды.

– Дай мне, пожалуйста, бинокль, я настрою тебе на саму чомгу с птенцом. Мне кажется, я их вижу.

Соня передала бинокль. Я подкрутил колесико, меняя резкость на пятне, которое, как я предполагал, должно было превратиться в чомгу с ее птенцом. Так и было. Крошечный птенец, белый в черную полоску, передвигался по болоту у матери на белой спине между черным оперением крыльев.

– Смотри, – сказал я и указал Соне на точку.

Она выхватила у меня бинокль и навела его на чомгу.

– Вау! Ну надо же!

– Это чудо какое-то, правда?

– Да, чудо. Какая же красота здесь, Лев. Это все сделали вы?

– Ну, мы только ростки посадили. Вообще, все сделала природа, просто человек вернул ей это. Много таких угодий было уничтожено, потому что надо же где-то пасти скот. Ты знала, что животноводство – одна из главных причин изменений климата?

– Не знала. – Соня повернулась ко мне. – Прохладно. Но уходить не хочется.

Я раздвинул полы куртки, чтобы она могла согреться, прижавшись к моему телу. Соня неуверенно посмотрела на меня, но все же сделала шаг навстречу. Я накрыл ее курткой, сцепив руки у нее за спиной. Я чувствовал, как бинокль, который она держала, уперся мне в грудь.

– В новостях сказали, что первые сильные шторма в Архангельске ожидаются уже в этом году. Может быть, даже этим летом.

– Все будет хорошо. Мы их переживем.

Соня отстранилась и посмотрела на меня.

– Лев. Что ты будешь делать с ребенком и с Анной? Ведь если ты отец... Получается, ты можешь уехать?

Я молчал. Соня хмурилась, глядя мне в глаза. Я перевел взгляд в сторону озера.

Уехать? С Анной и ребенком? Честно говоря, об этом я даже не задумывался.

Анна

С тех пор как потеплело, я стала часто выходить на берег, спускаться на центральный пляж к самому песку, туда, где стоит арт-объект – белые буквы на черных зарытых в песок ножках: счастье не за морями.

Однажды позади надписи после дождя образовалась длинная лужа. В ней отражалось серое небо почти под цвет фанеры, из которой были сделаны эти буквы. Лужа разлилась прямо за словом «счастье», и с того места, где я сидела, оно казалось зачеркнутым. Тогда я была слишком тревожна, чтобы не увидеть в этом определенный знак.

Песок был холодный и мокрый от вчерашнего дождя, я зарыла в него ступни, по коже пробежали мурашки. Это то, что меня теперь спасало, я будто бросала якорь. Я медленно и глубоко дышала и знала, что по крайней мере сейчас меня никуда не унесет. Я по-прежнему была в ужасе от реки и от туманного занавеса над ней. Особенно страшно было, когда в город приходили суда. Никаких точек на горизонте больше не было видно. Просто вдруг появлялась тень судна, его темный призрачный силуэт, совсем близко к берегу, и непонятно, откуда он взялся, и не летучий голландец ли это в самом деле. А может быть, какое-то оптическое явление, фата-моргана.

Мы были на краю света, поэтому суда и появлялись здесь из ниоткуда.

Река специально сводила нас с ума, играла с нашим разумом и психикой. Я приходила сюда, на центральный пляж, чтобы убедиться, что со мной все нормально. Я хотела смотреть своему страху в лицо, потому что скоро я должна была стать матерью, а значит, я должна была стать бесстрашной.

Река по-прежнему была недружелюбна. Она затаилась, как дикий зверь, и готовилась к прыжку. Ее волны облизывали берег в предвкушении, когда смогут наброситься на нас.

Я это знала, потому что подслушала слова диктора у Сони в комнате. В них говорилось, что первые наводнения придут в Архангельск уже в этом году. Сама я по-прежнему игнорировала новости. В спальне и на кухне не было телевизора, а в интернете читать их я боялась, потому что не знала, как не нарваться на фейки и теории заговора.

Но в соцсети я заходила часто. Смотрела по геолокации, какие фотографии выкладывали те, кто жил в Москве. У них все еще работали рестораны и бары, у них все еще давали представления в театрах, устраивали концерты, на улицах было людно и даже солнечно. Соцсети стали машиной времени. Я не верила этим фотографиям и перепроверяла, когда они были выложены. Два часа назад, вчера вечером. Приходилось верить. Эти фотографии утешали меня, напоминали мне о том, ради чего я сделала то, что сделала. Я пыталась облегчить муки совести. Благодаря мне нас с Петей ждала безмятежная жизнь в безопасном месте. Я сидела на песке и оценивала свой поступок по моральной шкале, которую выдумала сама.

Наверное, надо было попытаться снова нормально общаться со Львом, мне стоило бы все обсудить с ним, а не делать вид, что ничего не было. Но я не могла себя заставить. Каждый раз, собираясь поговорить с ним, вместо этого я уходила сюда, на центральный пляж.

Сейчас я вся сконцентрировалась на одной точке. У меня и прежде такое бывало, но раньше эта точка находилась на горизонте – ею было судно, которое должно либо забрать у меня Петю, либо вернуть мне его назад.

Теперь эта точка была внутри меня.

Живот пока был заметен только мне, потому что я прекрасно знала собственное тело, а может, просто видела то, что хотела видеть. В любом случае даже этот маленький животик казался мне чем-то обособленным от меня самой. Есть такое заболевание – расстройство схемы тела. Когда человек искаженно воспринимает собственные размеры, массу или форму. Например, ему кажется, что его конечности раздваиваются, ноги начинаются прямо от шеи, голова тяжелеет или сдвигается, а нос становится слишком мягким, будто сделанным из ваты. Иногда мужчины с таким заболеванием могут побрить только одну половину лица, потому что не чувствуют другой.

Те же ощущения у меня были в отношении моего живота. Мне казалось, что кожа на нем стала сухая и натянутая, вот-вот потрескается, а если его потрогать, он был холодным, будто в нем и не было никакой жизни. Я не хотела к нему прикасаться.

Теперь я часто лежала в ванне. Я погружалась в воду и приподнимала свой зад так, чтобы из-под воды вылезал живот. Он был как остров. Одинокий остров, открытый всем ветрам. Я лежала в теплой воде, пока мой живот замерзал снаружи.

Я занималась только наблюдениями за собственным животом, не за самочувствием, не за развитием плода, именно за животом. Хотя мне надо было уже наконец обследоваться у гинеколога и встать в очередь на приоритетное переселение, ведь именно это и было моей целью. Но я ничего из этого не делала.

С тех пор как я забеременела, я стала вспоминать своих родителей. В интернете я пыталась найти истории детей, которых собственные родители будто не принимали в семью, потому что они слишком сильно любили друг друга. Но я ничего не находила. Психологи утверждали, что дети любящих друг друга родителей воспринимают эту любовь как направленную на них самих, они и есть эта любовь, поэтому такие дети самые счастливые и психологически здоровые.

Я пыталась понять, что со мной не так, почему я не хочу ребенка, почему я так боюсь материнства. Я думала про свою мать и вспоминала, как отчаянно я хотела, чтобы она любила меня.

Дача друзей родителей – мы часто там бывали. Днем, как я и рассказывала Льву, я лежала и читала, но вечера проводила со всеми на кухне. Однажды на день рождения хозяина дома приехали их знакомые. Несколько семей – мужчины и женщины с детьми. Родители отправляли меня гулять, но я хотела сидеть со взрослыми. Мне тогда было тринадцать.

В тот вечер мама разрешила мне накрасить губы и надеть ее серьги – круглые шарики цвета звездного неба. Теперь я знаю, что этот камень называется авантюрином.

Я села между мамой и папой и всеми силами старалась привлечь их внимание. Я ела то же, что и они: сыр, нарезанный кубиками, фаршированные яйца, тарталетки с красной икрой, картофельную запеканку с курицей, торт с вишней, которую терпеть не могла, и даже пила кофе со всеми.

– Может быть, тебе добавить сливок, милая? И сиропчика шоколадного сверху? – спросила меня мама, но я отказалась.

А еще один из мужчин налил мне вина. Я залпом опустошила те три глоточка красного, которыми меня так щедро одарили. Мне показалось, что я опьянела, и я стала вести себя как мама. Я наблюдала и повторяла все за ней: выгибала поясницу, громко смеялась с ней хором, била папу по руке, когда он шутил.

После ужина взрослые собирались играть в монополию. Мама была пьяна, но не настолько, чтобы не заметить, что я веду себя странно. Я ее раздражала.

– Иди поиграй на улице вместе с другими детьми, – сказала она.

– Нет, мамочка, прошу тебя! Я хочу остаться играть с вами в монополию! – заныла я, взяла папу под руку и прижалась к нему.

– Ты понятия не имеешь, как играть. Взрослые хотят расслабиться, твое присутствие здесь ни к чему, – строго сказала она и стала отрывать меня от отца.

– Нет! – чуть ли не выкрикнула я, и мама больно сжала мое запястье. Я ахнула.

– Вон из-за стола, – злобно прошептала она мне на ухо.

Я вытаращилась на маму. Кожа на ее лице покраснела, несмотря на густой слой тонального крема, который скатывался на подбородке. Ее нос тоже покраснел и блестел от кожного сала. В складке на веке собрались розовые тени, а тушь осыпалась. Я всегда завидовала ей и ее красоте, но не в ту минуту. Мама постарела, а я наконец-то смогла разглядеть ее недостатки. Я молча вынула из ушей ее серьги с авантюрином, положила их рядом с маминой тарелкой и вышла из-за стола. Хоть я и сделала то, что мне сказала мама, я чувствовала, что победила. Единственное, что меня расстраивало: папа не вступился за меня, не одернул маму, не позвал меня остаться, он просто промолчал.

Я отправилась на улицу искать ребят. Обошла дом, прошла мимо бани, цветочных клумб и теплиц. Между грядками с клубникой и кустами с малиной они сидели в кругу. Услышав, как мои сандалии шуршат по траве, они обернулись.

– Что, надоело с бухими взрослыми торчать? – спросила дочка хозяев дома. Ее звали Лика.

– Да пошли они, – сказала я.

Ребята засмеялись и расцепили свой круг, чтобы я могла к ним присоединиться. Я села между Ликой и чьим-то сыном.

– Илья, – представился он.

– Аня. Очень приятно, – кивнула я.

Они играли в бутылочку.

– Мы уже все перецеловались, – гордо заявила Лика. – Так что крути ты.

Я крутанула пустую полуторалитровую бутылку из-под кока-колы. Но она почти на сдвинулась с места из-за неровной земли и травы, указав на Илью, который сидел слева от меня.

– Как же вы играете в бутылочку, если она совсем не крутится?

– Забей. Ты целуешь Илью, – усмехнулась Лика и пихнула меня в бок так сильно, что я пошатнулась и завалилась прямо на него.

От Ильи пахло забористым гелем для душа или дезодорантом, с которым он переборщил. Но хотя бы не потом, решила я, и развернулась к нему.

Я чувствовала себя старше и опытнее их всех, несмотря на то что, по словам Лики, они все уже перецеловались, а я не целовалась еще ни разу в жизни. Я видела это в кино, видела, как целуются мама с папой, и была уверена, что я тоже умею это делать. К тому же те три глотка вина, что я выпила за ужином, добавили мне храбрости и самоуверенности.

Я придвинулась к Илье и потянулась к нему, закрыв глаза. Коснулась губами его губ и почувствовала усики, которые уже можно было бы и сбрить, но, видимо, его родители не разрешали это сделать, а может быть, он сам не догадывался. Я разомкнула губы, и Илья залез языком мне в рот. На вкус его язык был приторным, Илья жевал арбузную жвачку и передал ее мне во время поцелуя. Я спрятала ее за зубами, чтобы он ее у меня не отнял обратно. Не знаю, сколько мы целовались, мне казалось, бесконечно долго. В это время я представляла маму с папой, как они играли в монополию, как мама краснела еще больше и клала голову отцу на плечо, как он обнимал ее одной рукой, а второй крутил свой бокал за ножку.

Я первая прервала наш поцелуй, потому что испугалась, что иначе это сделает Илья. Я бы не пережила, если бы ребята подумали, что кому-то может не нравиться мой поцелуй.

– Ну вы даете, – засмеялась Лика. – Мы вообще-то прикололись над тобой, Аня! Ни в какую бутылочку мы не играли. Я хотела поймать тебя на слабо. Ну ты и дура.

Лика продолжала насмехаться надо мной, но я видела, что всем понравился наш с Ильей поцелуй. Никто не смеялся вместе с Ликой, все смотрели на меня.

– Мне не слабо, как видишь, – сказала я, уже второй раз за вечер наблюдая, как кто-то мне проигрывает.

Я встала и направилась к дому. За моей спиной никто не издал ни звука. А может быть, я просто не слышала, потому что на самом деле мне было жутко стыдно, щеки горели, как у моей матери, уши заложило, слезы обиды заволокли глаза, но я хвалила себя за то, что ушла вовремя.

На кухне стоял гогот, как всегда у взрослых во время игр в настолки.

Я ушла в комнату, которая была выделена лично для меня, и легла в постель, не включая свет и прислушиваясь к голосам на кухне. Моя мать орала, что ее специально разоряют, что у нее уже не осталось денег, что ей придется пойти на панель, но ее постоянно перебивали.

Когда гости стали вызывать такси и постепенно расходиться, я вышла на кухню. Моя мама лежала на диване, закинув руку на лоб, пока мама Лики мыла посуду. Мама храпела, перебивая шум телевизора. Я подошла к дивану и попыталась разбудить ее. Мне хотелось, чтобы она заметила, что я изменилась, что я целовалась с мальчиком и поэтому стала взрослее, чем два часа назад, когда она выгоняла меня из-за стола. Но мама нахмурилась, отмахнулась от меня как от комара, который ночью вьется у самого уха. Тогда я достала изо рта жвачку, которую передал мне Илья, и вложила ее маме в раскрытую ладонь.

Это один из самых худших моментов из наших с родителями отношений. Но с тех пор почти все, что я делала, я делала потому, что мстила маме с папой за то, что они были счастливы вдвоем, без меня. Гулянки во дворе, дружба с распущенной Кариной, вписки на съемных квартирах, парни с этих вписок, Женя и Саша – все они были продолжением того вечера, когда мама вынудила меня идти к ребятам, которые хотели надо мной посмеяться. Каждый раз возвращаясь домой после ночи с друзьями, после первого секса с Женей, после каждой встречи с Сашей, я надеялась, что мама с папой заметят, что во мне что-то поменялось, что-то потрескалось. Я хотела, чтобы родители поняли, что у меня есть таинственная вторая жизнь, и она дает мне опыт, которого у них никогда не было. При этом я хотела быть рядом с ними, не отдаляться слишком сильно, потому что боялась, что они будут рады меня отпустить.

Я так говорю, будто мои родители были ужасными, будто я росла сама по себе, но это было совсем не так. И именно поэтому я не могу найти точное определение нашим отношениям. Они обо мне заботились, любили меня, беспокоились за меня. Отпускали на ночевки далеко не всегда, когда я просилась, а только после самых крепких аргументов. Часто мы с мамой и папой ходили завтракать вместе в кафе по воскресеньям, а потом по магазинам или в кино. Каждое лето помимо дачи друзей родители возили меня на море.

Но было и другое. Я часто слышала и один раз даже видела, как мои мама с папой занимаются любовью. Каждый год зимой, в разгар моей учебы, они уезжали куда-то вдвоем, оставляя меня с бабушкой. Они никогда не спрашивали моего мнения, решали все сами, а потом ставили меня перед фактом. А когда я уже училась в университете, они решили продать нашу большую квартиру и переехать в квартиру поменьше, ведь я, по их словам, уже взрослая и должна жить одна. Сначала они позволяли мне наблюдать за своей жизнью, а затем стали вытеснять меня даже с ее периферии.

Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Петю. Тогда я наконец смогла сепарироваться от мамы и папы, который на тот момент уже умер, перестала пытаться стать частью их семьи и начала строить собственную вместе со своим мужчиной. Хотя, скорее всего, это понимание пришло ко мне уже после смерти мамы.

Но в любом случае теперь мне казалось, что я на самом деле не сепарировалась. Мне нужна была моя мама, чтобы самой стать матерью. Во мне не было материнской любви и материнского инстинкта, потому что моя мама их мне не передала.

Когда я полюбила Петю, я решила, что мы с ним похожи на моих родителей. Я решила, что не смогу полюбить своего ребенка так же сильно, как мужа, пусть и совсем другой любовью. Я просто не знала, как распределить свою любовь, как стать хорошей матерью и одновременно оставаться хорошей женой.

Я завидовала Льву и Софии в том, что они живут в Архангельске всего несколько месяцев, а уже нашли для себя то, что заполняет их дни. По вечерам Лев так и работает в баре, а с утра едет на какие-то посадки, насколько я знаю, они стараются спасти наш город от затоплений или хотя бы сократить вероятный ущерб. София помогает во временном пункте размещения беженцев, а по вечерам возится у себя в спальне, делает ремонт, и я совсем не понимаю, зачем, хоть я и разрешила.

Детский сад закрыли, ходить мне теперь некуда, делать тоже нечего.

Мне хотелось попросить Льва взять меня на посадки. Мне хотелось присоединиться к Софии и ее ремонту или пойти вместе с ней к беженцам, но я не могла. Я их всех отвергла и разрушила их брак, хоть Лев и говорил, что проблемы у них начались еще до переезда сюда.

Наверное, именно от безделья ко мне в голову стали лезть все эти мысли про живот и материнство. Мне надо было просто чем-то заняться. А еще мне было стыдно, что снова я думала только о себе, пока Лев спасал город, а София помогала людям.

Я пыталась перебороть себя, свою гордость и свой страх быть отвергнутой в ответ уже ими.

А пока я решила чаще готовить для них. Это был язык любви моей матери, который она мне передала. Но это было трудно, потому что в магазине выбор продуктов стал совсем никакой. Я не нашла ни сыра, ни молока. Заканчивались рис, кукуруза, пшеничные крупы и овощи. Южные регионы страны затопило, и теперь сельское хозяйство пытались переместить на север.

В интернете я поискала простые рецепты блюд из того, что удалось купить в магазине. Теперь из ячменя я готовила что-то вроде плова с грибами, из соевых бобов делала котлеты, а из гречки – оладьи, которые Лев и София ели с утра. Иногда на завтрак я делала им овсяную кашу на воде, а иногда на растительном молоке, которое еще продавалось.

Мы не так много разговаривали друг с другом, но иногда София и Лев делились своими новостями. Я была очень рада, что снова собирала нас втроем за завтраком и за ужином и боялась снова их от себя отпугнуть, поэтому ничего не говорила, только слушала, изредка задавала вопросы.

Однажды, когда Лев вернулся после своих посадок, чтобы пообедать, и я как раз разогревала ему плов, он сказал, что надо вырыть дренажную канаву в нашем палисаднике и купить дренажный насос, чтобы в момент затопления часть воды уходила через трубу в канаве, а остатки можно было выкачать. Это поможет нам спасти квартиру.

Он сказал, что перед сменой в баре купит лопату, а на следующий день начнет рыть канаву.

– Возьми еще одну. Я хочу помочь копать.

– Но ты же беременна.

Впервые моя беременность была кем-то признана, обозначена как факт, как что-то заметное и очевидное. Я не думала, что об этом можно вот так просто сказать, да еще и Льву.

– Да, но я, наверное, справлюсь. Не буду копать глубоко и набирать много земли.

– Хорошо, – кивнул он. – Ты думала, я не знаю?

– Нет. Просто не ожидала, что ты произнесешь это вслух. Мне кажется, я сама это пока отрицаю.

– Не стоит. Это же ребенок Петра, ведь так?

Я вспомнила тот день, как я сходила с ума, будто была подростком, вспомнила прикосновения Льва. Мурашки пробежали по коже, будто он и сейчас трогал меня, и мне кажется, я всю жизнь буду чувствовать на своем теле его взгляд и его руки.

– Не переживай, – снова заговорил он. – Я просто хочу вырыть канаву.

– Хорошо, но я буду помогать, – стояла я на своем.

– Угораздило же нас попасть к паре, которая живет у самой реки, да еще и на первом этаже. Это я шучу, конечно. Нам очень повезло, – сказала София как-то за ужином, глядя в окно на канаву, которую начал рыть Лев. Я пока так и не присоединилась к нему.

– Угораздило же нас с Петей купить здесь квартиру.

– Вам хотя бы дали кредитные каникулы?

– Конечно. Но у меня странные отношения с этой квартирой. Долгое время я жила с мамой и папой, потом в съемном жилье Пети. Эта квартира стала первой, которую я могу назвать своим собственным домом. Я сама ее обустраивала, но мне кажется, у меня так и не получилось. Та комната, где вы сейчас спите – я не смогла вдохнуть в нее жизнь, создать уют. Она просто была здесь. Как будто вас и ждала. А теперь и вся квартира мне кажется чужой. – Я замолчала, потому что поняла, что говорю не то. – Простите. Это не из-за вас.

Хотя на самом деле, конечно, это было из-за них. В комнате, где они поселились, я не была уже много недель. В спальне я теперь постоянно чувствовала стыд из-за того, что там побывал Лев, а кухня и ванна стали общей территорией, где я тоже теперь не могла расслабиться. Еще и эта яма под окном. Квартира так же, как и мое тело, потеряла свою целостность и больше не казалась мне моим домом.

– Не переживайте, Анна. Я понимаю, что это все из-за нас. Мы занимаем слишком много места. Еще и Лев спит на кухне. Если честно, я пыталась уйти. Думала о том, чтобы жить с остальными беженцами, которым не повезло, которые живут в ПВР. Но я не смогла. Я прихожу туда каждый день, но оставаться там на ночь не могу. Я так счастлива, что у меня есть возможность прийти сюда, в место, где никто не умирает, не болеет. Здесь я могу побыть наедине с собой и съесть теплый ужин. Спасибо вам, Анна. Я вообще-то ценю все, что вы делаете для нас. Я не привыкла выражать свои эмоции так, как вы. Но я благодарна.

– София, все в порядке, не надо. Ничего я для вас не делаю, не говорите так, – выдавила я из себя. – Знаете. Я хочу пройтись.

Я оставила свой ужин недоеденным и буквально выбежала через балкон на улицу, чуть не споткнувшись о брошенную лопату и не свалившись в яму. Я шла на центральный пляж.

Мне было стыдно перед Софией, потому что я была беременна от ее мужа, мне было стыдно перед Львом, потому что я использовала его, чтобы забеременеть и уехать с Петей, оставив их самих здесь. Это София должна была забеременеть от Льва, но у них не было будущего. Единственное, что у них было, – временное пристанище в виде нашей квартиры, которая была слишком уязвима, чтобы их уберечь. Я потеряла с ней связь, а Лев и София хотели эту связь обрести. Я была готова покинуть свой дом в любой момент, а Лев пытался спасти его от затопления, София делала ремонт, чтобы почувствовать себя лучше.

Я села на песок, сняла домашние тапочки, в которых выбежала из дома, и зарыла ноги. Холод, коснувшийся стоп, остудил и голову. Река волновалась, туман рассеялся и открыл взору мост. Мне казалось, что я до сих пор не осознавала, что затопления реальны и могут нас коснуться. Это всегда было где-то там, на юге страны, на котором я бывала только в детстве, да и помню я все эти поездки очень плохо. Возможно, слишком долго я отгораживалась от мира, надо бы наконец перестать витать в облаках, начать смотреть новости и установить на телефон то приложение, которое оповещает о риске затоплений. Надо сходить к врачу и помочь Льву и Софии обезопасить квартиру от воды.

Я посидела еще немного на пляже и пошла обратно.

– Оптимальная глубина до семидесяти сантиметров, а ширина должна быть пятьдесят. Рыть надо в шести шагах от дома. Это все я уже рассчитал. Теперь по длине. Думаю, надо продолжать копать вдоль балкона и дальше пройтись вдоль кустов, чтобы вывести трубу к ливневой канализации на дороге.

– А мы ничего не повредим? Думаешь, здесь можно рыть?

– Я же инженер по образованию, помнишь?

– Нет у тебя никакого образования, помнишь?

София и Лев продолжали препираться, но лопатами все же работали. Я тоже им помогала, но старалась не сильно напрягаться.

Помимо того, что мы собирались вырыть дренажную канаву, мы еще планировали забаррикадировать палисадник мешками с песком, которые хорошо поглощают воду. Оказывается, их уже давно используют для защиты от затоплений. А для балконных дверей мы купили специальный уплотнитель, чтобы сделать их герметичными.

Все эти приготовления не снижали уровень паники. Казалось, мы, наоборот, приближаем затопление.

Мы проработали так все выходные. Я прерывалась раньше, чтобы приготовить обед и ужин. Ели мы в палисаднике, глядя на результат наших трудов – сколько уже выкопано, а сколько еще оставалось.

Как-то вечером в воскресенье я как обычно ушла в дом одна, чтобы приготовить ужин. Мне удалось достать баночку тертых томатов, и я хотела сделать с ними пасту, потому что считала, что мы заслужили побаловать себя. Поставив вариться макароны, я зашла в спальню посмотреть оповещения в телефоне. Я только открыла сообщение от Пети, как на пороге возник Лев.

– Аня, прости. Но я все-таки должен спросить. Как думаешь, что это было между нами?

Я не ожидала этого вопроса именно сейчас, думала, мы молча пришли к соглашению больше не поднимать эту тему.

– Лев, прости, но я не в состоянии это обсуждать.

– Я много думал об этом. Дело в том, что у меня была одна девушка, вернее, она не была моей девушкой. Я рассказывал тебе о ней. И мне кажется, я видел ее в тебе. Вы с ней похожи.

– Не нужно, прошу тебя.

– Нет, нужно. Давай обсудим это хоть раз.

Лев был весь в грязи, по его шее стекали капельки пота, и я вспомнила нашу близость. Мы были вместе всего один день, и я не могла оценить, насколько глубокий след он оставил в нас обоих.

– Если ты видел во мне кого-то другого – это ничего. Значит, ты и не был в меня влюблен, – сказала я.

– Тебе от этого легче? Ты хочешь забыть про все и поэтому не разрешила мне тогда смотреть на тебя?

– Ох, Лев... Да, я хочу забыть про все.

– Но ты беременна от меня.

– Лев, замолчи! Прошу тебя!

Он подошел ко мне совсем близко. От него пахло землей, как тогда, когда он впервые коснулся моей руки во время похорон птицы. Лев прижал ладонь к моей щеке. Его кожа огрубела от работы лопатой.

– Зачем ты снова это начинаешь?

– Иначе с тобой будет так же, как с Верой. Мне надо понять, что между нами. И если ты так хочешь, то мы поставим точку, но только когда все обсудим. Чувствуешь ли ты что-то ко мне? Ты хотела только ребенка или чего-то еще? Это повторилось бы, если бы не Моби Дик?

Лев придвинулся к моему лицу, и мы соприкоснулись лбами. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Я уже начала говорить, но услышала, что к нам идет София, и оттолкнула Льва от себя.

София встала на пороге, глядя на нас.

– Слушайте, там что-то странное на реке, – сказала она. – Я хотела вас позвать посмотреть.

Лев тронул мое плечо и вышел из спальни за женой. Я осталась одна. На телефон пришло несколько оповещений сразу. Петя писал, что они вернутся в течение месяца, если нигде не задержатся. Приложение с затоплениями прислало информацию о том, что в дельте Северной Двины произошел небольшой разлив. Уровень опасности невысокий.

Меня захлестнула паника, дыхание перехватило, я вернулась на кухню и выключила плиту, затем выскочила на улицу поискать Софию и Льва. Они куда-то подевались, в палисаднике их не было, я закрыла дверь на балкон, вышла из квартиры через подъезд и направилась к набережной. Я видела, что по реке что-то несет, какие-то темные пятнышки, но не могла понять, что это.

На набережной было людно, стоял гул от того, что народ пытался перекричать поднявшийся ветер. Я нашла Софию и Льва и встала рядом с ними у парапета. Все смотрели на эти пятнышки, которые несла к нам река со стороны моста.

– Что это такое? Вы видите?

– Нет, – сказал мне Лев на самое ухо.

Я тоже приблизилась к его уху, Лев наклонился мне навстречу.

– Петя возвращается. Будет дома в течение месяца.

Я смотрела на него с беспокойством, ждала, что он ответит, а он все молчал.

– Лев?

– Постараюсь не смущать тебя, – наконец прошептал он. Его губы касались моих волос.

Я кивнула. Все нормально. Теперь все будет нормально. Мой муж возвращается.

– Кажется, это гнезда, – крикнула София. – Плавучие гнезда!

Мы долго всматривались в воду, и когда эти пятнышки наконец поравнялись с нами, мы увидели, что это и правда были гнезда. Сотни птичьих гнезд.

– Видимо, это уносит гнездовье чомги и чайки. Они должны были тут гнездиться, перебрались повыше к нам, на север. Какой ужас. Это же сколько птенцов погибло?

Слезы покатились у меня из глаз. Природа беспощадна к своим детям, что же будет с нашими? Нет, это не природа, это мы все и разрушили своими руками.

Лев будто прочитал мои мысли.

– Мы все разрушили сами. Аня, мы все разрушили.

Я не могла понять, говорит он про нас или про человечество в целом, но и то и другое было чистой правдой.

Я стояла между Львом и Софией. Сначала я почувствовала, как София берет меня под руку и прижимается ко мне, затем я взяла под руку Льва.

Так мы и стояли втроем, глядя, как мимо нас река уносит плавучие гнезда в открытое море.

Глава 5

Отмель

София

Моя жизнь начала мелеть.

Сначала пропал мой отец. Он был большой и бородатый, его самого я уже почти и не помнила, только его гигантские руки, которыми он держал вилку и столовый ножик, но казалось, эти крупные, под стать саамскому мифическому существу Куйве лапищи могут держать только охотничий нож, ружье или топор.

Ладони отца всегда были красные и в мозолях из-за бесконечного количества рукояток самых разных инструментов, которые всегда были при нем. Он все время что-то подкручивал, приколачивал, долбил, строгал, ковырял, тесал или гнул. Отец был не только большим, как Куйва или как медведь, он был еще и очень громким. Он кряхтел, сопел, фыркал, бурчал, свистел, рычал и харкал. Он был оленеводом, а моя мать любила охоту. Она была бесшумна, как хищница, и умела нападать исподтишка. В том числе и на нас с отцом. Она подкрадывалась и вгрызалась: больно, оставляя глубокие следы.

Я привыкла прятать от нее свои самые уязвимые места.

Отец ушел в тундру и не вернулся. Он пропал в районе Сейдозера. Мне тогда было тринадцать лет.

Последний наш разговор был об оленях. Он рассказывал, как однажды стадо оленей выстроилось по кругу так, что образовалась спираль, которая непрерывно вращалась по часовой стрелке.

– Самых слабых они гонят в середину, чтобы их не тронули охотники. Как думаешь, почему люди так легко это все разрушают? Почему убивают оленей?

Я пожала плечами:

– Олень вкусный.

Отец грустно усмехнулся и встал. Его штаны были растянуты на коленях. Протерты почти до дыр. Я тоже встала. Мы сидели на крыльце и смотрели на кроваво-красные сполохи.

– Знаешь, что это такое?

– Северное сияние.

– Это духи умерших, которые собираются на небе. В этот момент нельзя ни свистеть, ни шутить, иначе сияние опустится ниже. А красный цвет означает, что духи затеяли драку, и из их невидимых ран сочится алая кровь, которая теперь полыхает в небе. Бог северного сияния живет в избушке, где вместо пола – озеро крови.

– Пап, перестань. Мне не по себе.

Я пнула камешек с крыльца. Он ударился о жестяное ведро, раздался звон. Мы с отцом одновременно посмотрели на небо, будто проверяя, не опустилось ли ниже северное сияние.

– Ладно, пошел я спать. Завтра вставать рано.

– Пап, ты надолго уйдешь?

Его история про северное сияние поселила во мне тревогу. Мне не хотелось, чтобы отец уходил в тундру, где среди карликовых березок и ягеля от северного сияния его ничто не сможет защитить.

– Не знаю. – Он пожал плечами и провел рукой по красному от сполохов лицу. – Тундра меня зовет.

Отец ушел в дом, а я снова села на крыльцо, чтобы проследить за северным сиянием, и когда оно кровавой струйкой стекло за горизонт, я тоже пошла спать.

С утра отец отправился в тундру и больше его никто не видел.

Древние саамы всегда селились у воды – на реках и озерах. Своих мертвецов они хоронили «за водой». Они верили, что живых и мертвых разделяет водное пространство, которое мешает покойникам вернуться обратно. Поэтому местами захоронения саамы выбирали целые острова: их называли могильными.

Когда отец пропал, маме приснилось, что она отправилась к берегу озера, а этот могильный остров оторвался от земли и плывет себе по воде прямо к нашему селу вместе со всеми своими могилами. Мама проснулась среди ночи от того, что почувствовала запах мертвечины, который она прекрасно знала, потому что сама не раз находила трупы в нашей тундре и сосновых лесах во время поисковых работ. Этот запах исходил от моего отца, который спал рядом с ней. Она принялась тормошить его, хотела разбудить, но тело его было холодным, а сам он никак не мог проснуться и не издавал ни звука.

Она снова заснула, а с утра встала накормить отца, и все было нормально, ничем особенным ни комната, ни отец не пахли. Но он ушел и не вернулся, а мама не могла отделаться от мысли, что в ту ночь она спала с мертвецом. Она убедила себя в том, что тогда отец уже умер, но его душа не смогла унестись на небо, поэтому он оставался с нами.

Шли дни. Утро перетекало в день, вечер в ночь, а отец все не объявлялся.

Однажды я призналась маме, что отец в тот вечер сказал – его позвала тундра, а еще, что мы видели, как дерутся души умерших людей в небе. Мама поморщилась, запах мертвечины будто снова забрался ей в нос.

– Его душу призвали, и он наконец нас покинул.

Поисковые отряды нашли папины вещи у Сейдозера. Сначала на лодке он перебрался через Ловозеро, затем прошел через сопки и поселок Ревда. След его пропадал у танцующего леса. На этом участке часть деревьев будто застыла во время безумного танца в странных ломаных позах. Их тонкие стволы изгибались, чуть ли не сворачивались в кольца, рвались грудью вперед, тянули свои сучья будто руки. Это все из-за ветров. Где-то среди этих деревьев мой отец и затерялся.

Пока волонтеры обшаривали наши леса, мама, которая прежде всегда участвовала в таких поисках, сидела дома. Она была уверена, что отец уже умер и его все равно никто не найдет. Так и вышло.

С отцом я редко общалась. Поэтому после его пропажи я хоть и чувствовала, что дом опустел, все же мне не было так больно, как могло бы быть. Я, мать, отец – мы все жили каждый сам по себе, каждый из нас был по-своему свободен и волен делать все, что он хочет. Отец уходил по делам, уезжал на рыбалку, мать охотилась и работала в Музее кольских саамов у нас в селе. Я училась и бегала по подружкам. Мы с родителями встречались на общей территории, но никто никому не задавал вопросов. Где кто был и чем занимался – нас это не волновало.

Стала ли пропажа отца большим ударом для моей матери? Я и сейчас этого не понимаю. Она не плакала, не носила черное.

Когда поисковые отряды свернули свою работу и уехали, мама прибила к нашей двери рога убитого оленя.

– Это для защиты, – бросила она мне.

Я нахмурилась, что-то острое кольнуло меня в груди. Я решила, что мама сошла с ума, но, кроме оленьих рогов на двери, в нашей жизни больше ничего не изменилось, только прибавилось дел по дому и во дворе.

Как-то зимой посреди полярной ночи оленьи рога сорвались с двери и грохнули о деревянное крыльцо, разбудив нас. Резко проснувшись от шума, я встала и босиком по холодному полу прокралась в комнату матери. Я увидела, что она тоже на ногах и, отодвинув занавеску, осматривает улицу.

– Я фонарик возьму и нож. Ты бери кочергу, но будь аккуратна, не маши без надобности.

Я быстро вернулась в комнату, натянула штаны, свитер и шерстяные носки, по пути прихватила кочергу с печки.

В коридоре мы обулись. Одними губами мама спросила, готова ли я, и я кивнула. Она распахнула дверь и стала водить фонариком по нашему двору. Никого и ничего не было. Белый-белый снег.

– Может, олень? – спросила я.

– Тш-ш-ш, – махнула мне мама.

Мы прислушались. Сердце рвало грудную клетку, я думала, мама шикнет на меня еще раз из-за того, как громко оно стучит.

На улице – тишина. На крыльце лежали оленьи рога. Мама еще раз махнула мне, чтобы я не издавала ни звука. Она схватила меня и резко дернула вперед, хлопнув дверью в дом. Мы оказались снаружи, позади нас – закрытая дверь. Мама хотела убедиться, что на улице никого нет.

Она подняла рога и стала осматривать дверь – на ней зияли глубокие отверстия из-под вырванных саморезов, которые остались в рогах.

– Их будто выкрутили, – сказала мама.

Я поежилась от холода.

– Пойдем в дом? – спросила я.

– Сейчас.

Мама еще раз обвела фонариком наш двор. И тут мы заметили огромные следы на снегу. Не от лап, не от копыт. Следы от обычной человеческой обуви.

– Большие, как у твоего отца. Пытался попасть домой, но рога не дали.

– Думаешь, это он? – Меня била дрожь.

– Иди спи, а я прибью рога обратно, – ответила мама.

На улице посветлело. В небе заволновалось северное сияние. Его свет отражался от белого снега.

– Папа говорил, что сполохи в небе – это души умерших.

– Так и есть. Только почему же он сам все никак к ним не присоединится? Что ему нужно от нас?

– Его беспокоили олени, – вспомнила я.

– Олени? Ну конечно. Олени для него всегда были важнее семьи.

– Может, он не хотел к нам забраться? Может, ему просто не нравятся рога мертвого оленя у нас на двери?

Мама молчала. Мне казалось, что в моих словах есть смысл, но она все равно принялась разглядывать саморезы в рогах, чтобы вкрутить их обратно.

– Мам, может, не стоит?

– Иди спать, – только и сказала она.

Рога провисели у нас еще пару недель, после чего снова упали, точно так же посреди ночи, напугав меня еще раз. Мама упрямо вернула их на место. Сдалась она на третий раз. Сняв рога, убрала их подальше в сарай.

Больше отец к нам не приходил, а для меня вся эта история с рогами и духом пропавшего отца превратилась в одну из саамских легенд, которые мне рассказывала мама.

Даже не знаю, почему вдруг я вспомнила про эти рога. Что-то такое показалось мне в комнатных тенях, в этой все еще чужой для меня темноте.

Свет фонаря возле дома Анны и Петра, который я теперь должна была считать и своим домом, а по сути, это был мой ПВР, бил прямо в окно гостиной, и на противоположной стене его сияние чертило точно такую же раму, а внутри нее раскинулись ветви дерева. Они-то мне и напомнили оленьи рога. И, подумав о них разочек, я уже не могла остановиться и восстанавливала в голове все те события, всю цепочку, каждое звено отдельно и все звенья вместе друг за другом.

Потом, когда уже встретила Володю, я рассказала ему всю эту историю. Володя тоже был с Ловозера и прекрасно знал места, в которых затерялся мой отец.

Он предположил, что отец был против строительства новых карьеров и комбината, из-за которых популяция северных оленей сокращается.

– Но зачем он ушел в тундру? Чем он мог помочь? – спрашивала я своего любовника.

– Мелкая, ты задаешь слишком много вопросов. Это всего-то мое предположение. В призраков я не верю.

– Мама сказала, что от отца пахло мертвечиной.

– Он просто ушел жить в лес. Надоело ему все, вот и свалил. И приходил он к вам живым. Ты же сама видела следы на снегу.

– Видела. А про комбинат правда? Его построили?

– Куда ж он делся? Это большая корпорация.

– Вот уроды. А как же олени?

– А на оленей им плевать.

Затем пропала моя мать. Перед самой эвакуацией в Архангельск она вдруг перестала отвечать на звонки. Я не сразу поняла, что она больше вообще не собиралась брать трубку, я решила, что мама бродит по лесу, прощается со своими соснами, мхом, морошкой и куропатками, и у нее не ловит телефон. Я была терпелива, она ведь очень любила Ловозеро и никогда в жизни оттуда не выезжала даже ко мне в гости в Мурманск. Она не навестила меня и после моего выкидыша, это я ехала к ней, чтобы зализать свои раны, хотя так боялась нарваться там на Володю.

Я все звонила и звонила маме, а она все не брала трубку. Я дала ей еще три дня, но больше ждать было нельзя.

– Мы же договорились, что она приедет. Какого черта она трубку не берет? Специально или что-то случилось? Что нам делать? – спрашивала я у Льва.

– Ехать за ней, что же еще, – говорил он, и я была благодарна ему за это.

В глубине души я думала оставить маму в покое. Я была уверена, что ничего не случилось, что она заупрямилась и просто игнорирует меня, мои звонки, мое беспокойство, эвакуацию и затопления. Но Лев не дал мне совершить ошибку, о которой я непременно стала бы жалеть, он не позволил мне оставить маму, даже не попытавшись ее найти.

Мы поехали в Ловозеро. Это был нервный путь, наводнение могло начаться в любой момент. Конечно, Ловозеро далеко от моря и океана, вода вглубь острова так быстро не добралась бы, но оставаться наедине с дикой природой, вдали от города, от порта эвакуации, было жутко. С детства родная мне тундра стала вдруг враждебной и совершенно неузнаваемой.

От Оленегорска к матери на машине нас повез Володя. Это был первый раз, когда мы остались втроем: я, мой муж и мой любовник. Я представила его Льву как друга моего отца, который иногда помогал нам с мамой по хозяйству.

– Не смеши давай, мелкая. Тетя Леся сама и медведя завалит, и дров нарубит, и все что хочешь сделает.

– Это точно. – Я улыбнулась, глядя Володе в глаза, по привычке высматривая в них нежность, которой он иногда меня одаривал, и совсем позабыла о том, что с нами едет Лев.

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, Лев один ехал позади, поэтому я не видела его лица, но почувствовала, как его рука коснулась моего левого плеча. Он попытался показать, кто здесь кому принадлежит. Я посмотрела на Володю, он усмехнулся и перевел взгляд на дорогу. Я наклонилась к кроссовкам, делая вид, что хочу оттереть с них грязь, но на самом деле я хотела, чтобы Лев убрал свою руку с моего плеча.

Он откинулся на сиденье и больше в дороге меня не касался.

Когда мы приехали к дому моего детства, дверь была заперта на замок, а над ним снова висели те самые оленьи рога.

– Что за бред? – пробормотала я и поднялась на крыльцо.

В дверь был просунут свернутый пополам тетрадный листок. Я вынула его и прочитала вслух:

– «Ушла к отцу».

Я усмехнулась, а потом засмеялась в голос, мой смех нарастал и нарастал, и я уже не могла остановиться, у меня была истерика. Я схватилась за оленьи рога и попыталась отодрать их, но эти чертовы рога сидели так плотно, что я уже начала расшатывать саму дверь, в которую рога будто вросли.

– Тише-тише, Соня, ты чего? Давай не будем этого делать, хорошо?

Лев говорил со мной прямо как Володя, перенимал его манеру. Ласковый голос и интонации, какими обычно взрослые говорят с детьми.

Я отпустила рога.

– Твоя мать ушла к отцу? Что это значит? – осторожно спросил Лев. – Он ведь... умер?

Я села на верхнюю ступеньку крыльца и стала думать. Значит, и мама подалась в тундру. Затерялась среди танцующих деревьев.

– Надо ехать на Сейдозеро. Оно никогда в жизни еще не разливалось, поэтому на нем безопасно.

– Зачем? Что там? – спросил Лев.

– Отец пропал в тех местах, и мы думали... Мать думала, что он мертв, но он, возможно, просто ушел жить в лес. Я не знаю, Лев, не спрашивай меня! Мои родители чокнутые, и я, видимо, такая же. Тебе не страшно быть тут со мной? Не страшно? Посмотри – у нас на двери рога оленя, которого убила моя мать. Мы его съели на обед, а рога остались. Как тебе такое?

– Соня, перестань. Ты не чокнутая. Поехали, куда считаешь нужным. Но давай сначала все-таки осмотрим дом? Может быть, что-то внутри подскажет, куда она пропала? Узнаем хотя бы, какие вещи она взяла с собой.

Лев был прав, не надо поддаваться панике. Я достала ключ и отперла замок, стараясь не смотреть на рога.

Я ступила за порог, скинула кроссовки и прошла в дом.

– Мама! Мам! – позвала я, но дом молчал. – Ну какого хрена, мама?

Под моими ногами тихо стонали половицы, и больше никаких звуков в ответ на наше вторжение не последовало.

Я зашла в комнату родителей. Все в ней было как обычно. Кровать заправлена, поверх нее накинут наш старый голубой плед с молочно-призрачными силуэтами цветов, подушка поставлена треугольником, один ее угол мама заправила внутрь, а сверху покрыла кружевной вуалью. У кровати наготове тапочки, будто мама еще не вставала с постели. Я подошла к телевизору и провела пальцем по экрану. На пальце осталась пыль. Мать ушла уже давно, и нам ее не найти. Телевизор она протирала почти каждый день.

Я отправилась на кухню и открыла холодильник. Он был пустой и чистый. Микроволновка тоже была выдернута из розетки, вообще все было выдернуто из розеток. Газ перекрыт, счетчики отключены.

Заглянула в кладовку – ничего. Мама боялась грызунов и всегда хранила крупы в контейнерах с плотно закрытыми крышками, а теперь здесь было пусто. Ни губок, ни мыла, ни свечей – все это грызли крысы, и мама избавилась от каждого предмета, который мог бы пойти в пищу какому-либо животному. Я вернулась в спальню родителей и открыла шкаф с бельем. Оттуда повеяло ароматом лавандовой отдушки от моли.

Все это ничего мне не говорило о том, куда ушла мама. Но если она и правда отправилась к отцу, значит, ехать надо было к танцующему лесу.

Я встала на пороге свой детской комнаты. Казалось, здесь до сих пор стоял запах резиновых игрушек, детского порошка и каши, которую я ела в кровати, когда болела. В последний раз я здесь была после выкидыша. Тогда здесь пахло еще и кровью, которая выходила из меня на протяжении трех недель. Я лежала, и мама гладила меня по голове, чего она почти никогда не делала. Моя мать никогда не была для меня мамой, только матерью, далекой и холодной, как снег на сопках.

В моей комнате тоже царил порядок, ничего примечательного я не увидела. Находиться там долго я не могла, поэтому поспешила ко Льву.

– Надо Володе позвонить. Пусть отвезет нас к танцующему лесу за Сейдозером.

– Никто другой нас отвезти не сможет? – спросил муж.

Я проигнорировала вопрос и набрала номер.

– Мамы нет. Помнишь, ты говорил, что мой отец может быть жив, просто он ушел в лес? Мне кажется, мама отправилась туда же.

– Я не повезу вас туда. На машине в объезд долго, на лодке и пешком через сопки трудно будет. К тому же темнеть скоро начнет.

– Мне надо найти маму.

– Ну, сегодня тебя туда никто никаким образом не доставит. Надо заявлять о пропаже человека и вызывать поисковую бригаду. Только не уверен, что они приедут. Островной затопило, все там теперь.

– И что нам делать?

– Возвращайтесь в Мурманск.

– Без матери не могу.

– А что остается? У нас все уже уехали, кто хотел. Смотрите, не застряньте тут сами.

Володя был прав. До Сейдозера нам никто добраться не поможет, да и что нам там делать? Как найти маму?

Я вздрогнула, в доме было давно не топлено. В окно застучал дождь.

– А ты сам почему не уезжаешь? – спросила я его.

– Я пока не могу.

– Но почему? Сам же говоришь, здесь можно застрять? – Мне стало страшно за Володю, я сглотнула воздух в пересохшем горле. – У тебя же дочь. Ты должен уезжать, почему ты все еще здесь?

– Скоро уеду. Есть тут еще дела.

Я выдохнула.

– Ну хорошо. Тогда я... Честно говоря, я не знаю, что мне делать. Уезжать? Как я могу поступить так с мамой?

– Она сделала свой выбор. Теперь ты делай свой.

Я молчала. Надо было решать сейчас. Оставаться здесь и ночевать было немыслимо, потому что дом был тщательно подготовлен к стихийному бедствию. Только сейчас я поняла, что, помимо тапочек на полу, нигде ничего не лежало, стояли ножки шкафов, столов и кроватей – и все. Да и вообще в доме не было никаких брошенных или забытых мелочей. Ни очков, ни газет, ни носков, ни проводов, ничего. Мама думала, что после всего вода схлынет, и она вернется домой. Она собиралась переждать затопление где-нибудь на возвышенностях, куда не доберется вода. Это было вполне реально. Она точно сможет выжить в диких условиях, она умеет добывать себе еду и любит спать на улице. Она умеет разводить костер, она отлично плавает...

Я все убеждала себя в том, что мамин план не так уж и плох, и мне становилось проще ее отпустить, уехать обратно в Мурманск без матери.

– Отвезешь нас в Оленегорск на станцию? – спросила я у Володи, который терпеливо ждал все это время.

– Конечно.

– Спасибо. Тогда дай нам, пожалуйста, полчаса попрощаться тут со всем, и поедем.

Я посмотрела на Льва – он слушал наш разговор. Его лицо стало серым, в тусклом свете морщины были будто четче прорисованы и западали гораздо глубже, чем я помнила. Он был младше меня, и мне стало не по себе оттого, что он так сильно устал за последние месяцы нашей с ним совместной жизни. Его кудри не стояли объемной непослушной шапкой, как раньше, а плотно прилегали к голове, да и самих волос будто стало меньше.

– Через полчаса заедет Володя и отвезет нас на станцию.

Он кивнул, встал из-за стола и задвинул за собой стул. Ножки скрипнули. Мы стояли и смотрели друг на друга, прислушиваясь к шуму дождя. Крупные капли стучали по стеклу, ударялись о крышу, струи воды стекали в бочку. Где-то вдалеке лаяла собака. Я прощалась с домом своего детства навсегда.

А теперь я лежала в темноте чужой спальни, в пустой постели, смотрела на голые стены с содранными обоями и не могла понять, что я здесь делаю, что происходит вокруг и со мной. У меня больше не было дома и не было больше родителей, не было Володи, один только муж, который больше меня не любит. Да я и сама не знала, люблю ли я его и любила ли когда-нибудь. Ну хоть когда-нибудь?

Наверное, я любила его в момент, когда он сказал, что нам надо отправиться за мамой в Ловозеро. Но любила ли я его, когда мы ехали в машине, и Володя сидел в полуметре от меня и называл меня «мелкой»? Мне кажется, нет.

А в Архангельске я почти всегда его ненавидела, как и все, что здесь с нами происходило. Я чувствовала себя третьей лишней в собственном браке.

Между Анной и Львом это началось почти сразу. В день, когда они похоронили ту несчастную птицу. Вернулись взбудораженные, сидели за ужином как на иголках, избегали друг друга настолько нарочито, что это бросалось в глаза.

Затем мы все напились, и они пошли гулять вдвоем. Лев тогда вернулся в нашу с ним постель, но лег так далеко от меня, что я совсем не чувствовала, как диван просел под тяжестью его тела. Не чувствовала его тепла и не слышала его дыхания.

Лев слишком пылкий, легко увлекается. В меня он влюбился чуть ли не за пару часов нашего общения в баре. Насколько я знаю, примерно то же самое было у него и с Верой, и с Настей. Любовь с первого взгляда – все это он называет любовью, бросается этим словом, будто оно не весит ничего, будто оно легче перышка. Но для меня оно неподъемное. Вообще-то я никогда не говорила, что люблю его.

И вот теперь Анна. А может быть, он и в самом деле всех нас любил? Может быть, у него это получается очень хорошо – любить?

У меня вот совсем не выходит.

Я сама давала им с Анной возможность, подталкивала их друг к другу. Оставляла дома вдвоем, ходила на пробежки, бегала по ненавистному мне городу. Благо заблудиться здесь почти невозможно, весь он растянулся вдоль реки. Бежала я далеко и почти без остановки, наперегонки с течением. Потом бежала обратно уже медленнее, чтобы подольше не возвращаться. Ведь дома меня ждала теплая светлая кухня, аромат кофе, джаз и смех моего мужа с другой женщиной. Все это можно было прекратить, только хлопнув дверью в мою спальню и включив круглосуточный новостной канал, да погромче.

Громче и громче. Любую боль я заглушала голосом диктора. Я делала новости громче собственных мыслей и ложилась в постель. Новости меня успокаивали. Плохо было всем, все умирали, не только я, и от этого мне становилось лучше.

Самыми трудными для меня были вечера. Я сидела в комнате и слушала, как Лев шепчется с Анной у двери, не может с ней расстаться всего лишь на одну ночь. Затем открывалась дверь, муж заходил в комнату, пряча улыбку, и мне хотелось выбить ему зубы. Но сил встать с постели не было совсем, поэтому я только смотрела.

Тяжело находиться в одной постели с человеком, который думает о другой. Я всегда спала голой, но теперь мне казалось, что настала моя очередь выстраивать между нами барьеры, и я стала ложиться прямо в домашних спортивках и футболке, потому что пижамы у меня не было.

А потом Лев переехал спать на кухню. Сам, я его об этом не просила. Моя постель опустела. Я чувствовала себя такой же пустой и остывшей. Снова все во мне заканчивалось, хотелось лечь и пролежать так, пока вода не заполнит комнату, и тогда я сделаю всего один вдох, которого хватит, чтобы вода залилась в легкие и убила меня.

Во сне ко мне постоянно являлась мама. Она жалела меня, она хотела мне что-то сказать. Однажды я увидела, как она стоит над моей кроватью. За ней свет фонаря, она – темный силуэт с протянутой ко мне рукой. Я не могла пошевелиться от страха, и, наверное, это меня спасло. Я не подала маме руку и не позволила ей меня увести за собой.

На следующий день после этого сна я решила сходить в ПВР, хотела проверить, нет ли там матери.

Я подала заявление о пропаже, как только приехала, ее должны были искать на Кольском, но я знала, что в ПВР могут быть люди, потерявшие память по разным причинам, из-за чего их личность не могли установить. Я думала, что мама может быть одной из них. Я мечтала найти ее и поселиться где-нибудь с ней вдвоем, не важно где. Но в ПВР ее не оказалось, зато там было много чужих матерей и отцов, нуждающихся в помощи, медицинской и психологической. Я осталась. Это был еще один повод не находиться дома.

ПВР – большой спортивный зал, и от одного баскетбольного кольца до другого – койки, койки, койки, а еще спальные мешки и маты, на которых тоже лежало постельное белье.

Я помогала регистрировать вновь прибывших в ПВР вынужденных переселенцев, записывала их хронические заболевания и вместе с медсестрой, а иногда одна, выясняла, какая помощь им требуется. Еще я помогала им заполнить документы, выслушивала их истории. Где их дома, которые им пришлось оставить, куда переселили их детей и внуков, кем они работали и как любили проводить свободное время. Я слушала и впитывала их горе, уходила оттуда, еле волоча ноги от тяжести собственных мыслей. А с утра я возвращалась вновь и проводила для них зарядку. Я высоко прыгала и громко хлопала в ладоши над головой, потому что ночью сбросила с себя весь груз со вчера, выплакав все их истории и снова став пустой, я была готова впитывать их горе.

Маму я не нашла, зато нашла Володю.

Я переходила от койки к койке, и его кашель я услышала задолго до того, как встала рядом с его кроватью, но я не сразу распознала в этих страшных клокочущих звуках своего бывшего любовника. Прежде я слышала, как он кашлял, но не так, не с такой силой и не с таким трудом, воздух будто пробирался сквозь мангровые заросли в его горле и выходил оттуда влажным и звонким.

Он отвернулся к стене, но я узнала его силуэт, его трясущуюся спину, его лысину. Я подошла к койке и села на краешек. В руках у меня были документы для заполнения и сухой паек. Я положила руку ему на спину. Володя перестал дрожать и обернулся. Белки его глаз были мутные и желтоватые, будто разболтанное сырое яйцо.

– Это я, – сказала я и попыталась улыбнуться.

– Мелкая, – прохрипел он.

– Да, это твоя мелкая.

Я взяла его руку и поцеловала тыльную сторону ладони. Он весь был горячий и мокрый.

– Тебе плохо? Расскажи мне, какие у тебя симптомы, я все передам медсестре, мы найдем для тебя лекарства.

Я приблизилась к нему и приготовилась записывать. Володя что-то шептал, и я с трудом разобрала, что у него были озноб и слабость, но это я и так видела.

– Нога... Ногу свело... Не могу...

Я привела медсестру, и пока она его обследовала, я массировала ему ногу. На одной из стоп была язва – большая дыра в коже, по краям желтая и сухая, а внутри виднелось красное и влажное мясо. Мне казалось, если задеть этот ободок, то кожа раскрошится, посыплется и прилипнет к мясу. Я положила его ногу, не могла больше смотреть туда. Его боль причиняла боль мне.

– Похоже на малярию, но надо бы сделать анализ крови и мочи. Поможете ему? Отведете его в туалет?

– У него на ноге... Мне кажется, это гангрена.

Так стал пропадать мой бывший любовник. Володя умирал у меня на руках от малярии и заражения крови.

Его сознание часто было затуманенным, он путал меня то со своей женой, то со своей дочерью, и я страдала от того и другого. Меня Володя не вспоминал почти никогда. Он называл меня мелкой, но, оказывается, так он называл и свою собственную дочь, он говорил о ней и не имел в виду меня, Соню, девочку из села, для которой он стал первым мужчиной и единственным человеком, кого она совершенно точно любила от начала и до конца, каждую секунду своей жизни.

Его пальцы почернели, а в выжженном кратере на стопе уже виднелась кость. Володин кашель становился все более продолжительным, и после этих приступов он оставался совсем без сил.

Однажды его сознание прояснилось, он вспомнил, кто я, но это было явным признаком того, что скоро Володя уйдет насовсем.

Тогда он рассказал мне о последних своих днях в Ловозере, как все затопило, как они переселились в пятиэтажку. Он перебирался на своей лодке по селу, вламывался в дома соседей, доставал продукты – искал их в брошенных жилищах, чтобы прокормить тех, кто остался. Внутри домов передвигаться на лодке было невозможно, поэтому он ходил в воде по колено, и в его сапогах все время было сыро, вечером он выжимал свои носки, и кожа на ногах из-за постоянной влажности была сморщенная, а ногти начали слоиться и отходить от пальцев, под ними сочился гной.

– Почему ты остался? – спрашивала я. – Ты же собирался уехать к дочери.

Оказалось, что со своей дочерью Машей он так и не помирился. Несколько лет назад она узнала про нас и перестала общаться с отцом, а на меня напала. Небольшой шрамик до сих пор иногда зудел на ладони.

– Моя жизнь в любом случае закончилась бы здесь.

– Но если бы ты уехал раньше, то не заболел малярией, и с ногой все было бы в порядке.

– Знаю. Но я заупрямился, не хотел уезжать, не верил. Думал, не так оно все страшно. Понимаешь?

Наверное, я понимала.

Однажды я спросила его, любил ли он меня когда-нибудь.

– Я любил только свою жену и дочь, – ответил он.

Я сидела и снова глотала соленые слезы, которые столько раз проливались по нему, и мне хотелось забрать их все назад. Все эти годы я плакала из-за человека, который перед своей смертью даже ни разу не вспомнил меня в своем бреду.

Умер Володя не при мне. Просто однажды не пережил ночь, а когда я пришла в ПВР, его койка была пуста, его постельное белье убрали, как и его вещи, будто его и не было ни здесь, ни в моей жизни, потому что меня не позвали, а когда я пришла – не сообщили. Никто не видел, что я сидела с ним каждый день, никто не знал, кем он был для меня.

Хотелось лечь на его койку и рыдать, но я пошла проводить зарядку. Я прыгала и хлопала в ладоши над головой, пока его пустое спальное место, которое я видела боковым зрением, прожигало во мне дыру.

Последним из моей жизни стал пропадать муж.

Я снова подтолкнула Льва к Анне. Мне было интересно, воспользуется ли он шансом на переселение, ведь он теперь, можно сказать, отец.

В тот день, когда река несла плавучие гнезда в открытое море, я зашла в спальню Анны и увидела их вместе. Они быстро отстранились друг от друга, но все было слишком очевидно. И я сделала это своими руками. Своими руками толкнула Льва к ней снова. Ведь я знала, что он запутался, пытался все наладить со мной. Позвал меня смотреть на птенцов чомги, обнимал меня. А я напомнила ему про Анну.

Я знала, что Анна тревожится, она хотела, чтобы до приезда ее мужа Лев вернулся спать ко мне в комнату, но она не могла сказать об этом прямо. По-моему, это было бы несправедливо, и Анна тоже это понимала.

И все же я пустила Льва обратно к себе. Но только потому, что, помимо мамы, ко мне по ночам стал приходить еще и Володя.

Тогда я содрала обои в комнате прямо среди ночи, хотела распугать своих призраков. К тому же, кроме этих стен, в моем распоряжении больше ничего не осталось.

На время рытья канавы я отложила ремонт, но теперь собиралась к нему вернуться. Анна продолжала что-то копать в палисаднике. Я подошла к ней, чтобы узнать, где могу купить обои.

– Анна, не подскажете, как доехать до магазина товаров для дома?

Анна сняла садовые перчатки и села рядом с брошенной лопатой. Она тяжело дышала, под мышками на ее льняном платье образовались большие темные пятна, кардиган был завязан на бедрах, на резиновых сапогах налипла грязь.

– Вы в порядке? Принести вам воды?

Анна промолчала и откинулась на траву. Ее грудь высоко поднималась и опадала. Я подошла к ней и зачем-то легла рядом. Травинки щекотали голую шею. Я повернулась к Анне, она смотрела на меня.

– Я читала, как помочь птицам пережить шторм, наводнения, другие стихийные бедствия. У них в доступе должны быть еда и чистая вода, чтобы они были сильными. Поэтому я хочу посадить тут деревья. И на те деревья во дворе тоже повешу кормушки. Их должно быть как можно больше.

– Анна, как вы себя чувствуете? Вам нельзя так напрягаться. Давайте я вам помогу? Я все равно ничем не занята. Только обои хочу выбрать.

Анна тяжело приподнялась на локтях и улыбнулась.

– Можно вам кое-что показать?

– Конечно.

– Тогда помогите мне, – сказала Анна и протянула руки.

Я встала и помогла ей подняться на ноги. Анна скинула сапоги у балкона и зашла внутрь, я последовала за ней в ее спальню. Анна села на пол и заглянула под кровать. Оттуда она достала коробку из-под обуви, в которой лежал сверток ткани.

– Что это?

– Мне кажется, это птенец. Или слеток. Я нашла его на берегу, после того как мимо нас проплыли все те гнезда. Наверное, его принесло на берег каким-то чудом. У него черепно-мозговая травма, потому что глаза полузакрыты. Ему надо лежать в темноте, нельзя давать много воды, чтобы не было отека мозга. Я не знаю, что делать дальше, я просто инстинктивно взяла его и принесла домой. Потом уже стала смотреть в интернете, как ему помочь. Я думаю, что сглупила. Возможно, сделала еще хуже, забрав его.

Я смотрела то на Анну, то на сверток. Она была не в себе, слишком быстро говорила и чуть не плакала. Я тоже не знала, что теперь делать с этой птицей, тоже считала это глупым поступком, но, что сделано, то сделано.

– Хотите, помогу вам его выходить? Может быть, нам отвезти его к ветеринару, чтобы осмотреть, точно ли у птенца больше нет никаких травм?

– Да, это хорошая мысль. Спасибо вам, София.

Анна без сил села на кровать с коробкой в руках.

– Давайте пока положим его на место. Я тоже посмотрю в интернете, что делать в таких случаях, и тогда мне станет понятнее, чем мы можем помочь прямо сейчас.

Анна кивнула. Я взяла у нее коробку и убрала обратно под кровать.

– Если хотите, я могу закончить во дворе, а вы пока отдохните. Потом мы поедем к ветеринару.

Анна ничего не ответила, только кивнула и забралась с ногами на кровать.

Я вышла и закрыла за собой дверь.

Ненавижу, когда кто-то строит из себя жертву. Ведь это я была обманутой женщиной. Женщиной, которой изменили. Женщиной, которая потеряла ребенка и теперь вынуждена была смотреть, как другая вынашивает ребенка от ее мужа. Но страдала именно она, а я успокаивала ее. Она могла позволить себе страдать, а я подбирала слова, чтобы ее не задеть.

Но я все равно вышла в палисадник, натянула ее резиновые сапоги и стала сажать маленькие деревца в подготовленные Анной ямы.

Я не знала, когда должен был вернуться Петр, но скорее бы это произошло. Он был единственным, кто еще не лишился рассудка, кто был способен действовать рационально, кто больше нас всех знал про приливы и штормовые нагоны, про наводнения и уровень воды.

Мне стало казаться, что только он может нас всех спасти. Может быть, я ждала его даже сильнее его собственной жены, я так хотела, чтобы он все исправил.

Без Петра мы перекопали весь палисадник, убили Моби Дика, притащили в дом птицу, содрали обои в комнате. Мы со Львом разошлись, а Анна забеременела.

Как мы на него все это вывалим. Что на все это скажет такой спокойный, такой уверенный в завтрашнем дне Петр?

В интернете я посмотрела, как пересаживать деревья. У Анны был куплен грунт, и я засыпала его в яму, аккуратно вынула деревце из широкого горшка и вместе с комом земли на корнях перенесла саженец в его новый дом. Корни я обработала стимулятором роста, который тоже приготовила Анна. Затем попыталась распределить землю между комом и стенками ямы, чтобы не осталось пустот. Обильно полила, подождала, когда вода уйдет, и стала засыпать почву дальше, постепенно утрамбовывая каждый новый слой.

Во время работы я посмотрела в окно своей спальни. Мне показалось, что там стоит Володя.

Петр

По всему судну мы находили мертвых птиц. Видимо, они залетели к нам в последнем порту и, не выдержав долгого перехода, умерли от жажды, голода или холода. Некоторые птицы обледенели, их головки были опущены, лапки поджаты. Почти всех мертвых птиц мужики выбрасывали за борт. Но были и примерзшие к палубам. Если их начать отдирать, то от них останутся перья и кровь. Этих никто не хотел трогать, так они и лежали.

Я тоже не собирался их касаться.

Как и не собирался касаться той мертвой птицы у нас в палисаднике. Аня просила меня убрать трупик птицы, которую разодрал Моби Дик, но я не мог.

Я не выношу вида мертвых птиц.

Наша мать покончила с собой, когда брату было двенадцать, а мне семнадцать. Каждый из нас справлялся с горем по-своему. Я ночами напролет играл в компьютер, а мой брат убивал птиц.

Брат тогда стал много гулять, и мы с отцом не знали, где он пропадал. Хотя отцу было все равно, он и не спрашивал, а передо мной брат не отчитывался. Однажды я увидел Саву в центре города и решил за ним проследить. Я шел в магазин посмотреть диски с новыми играми, как вдруг заметил своего брата, шмыгнувшего в один из дворов. Мы к тому времени переехали, и брату в центре города делать было особенно нечего. В отличие от меня учился он в школе по нашему новому месту жительства.

Я нырнул во двор вслед за ним.

Брат позвонил в домофон одного из подъездов – его впустили внутрь, хлопнула железная дверь. Я был слишком далеко, чтобы разглядеть, какой номер он набрал, поэтому сел на подгнившую деревянную скамейку у трансформаторной будки и стал ждать.

Примерно через час брат вышел из подъезда. Он растирал руки и нюхал пальцы, и мне оставалось только гадать, что он там делал и у кого был.

Я взял у отца бинокль и после школы стал приходить в тот двор, садиться на ту же скамейку и ждать брата. Сава появился у подъезда только через несколько дней. Поднялся на крыльцо и стал набирать цифры. Я разглядел: сорок три.

Когда брат зашел, я побежал за ним, но набрал другой номер и представился почтальоном. Меня впустили. Я поехал на этаж, где находилась сорок третья квартира, и долго ходил туда-сюда, не знал, звонить, стучать или просто подождать брата в коридоре. Все-таки я решил позвонить, и дверь мне открыла пожилая женщина, она не могла понять, кто я и чего от нее хочу. Она была глуховата, позади нее в квартире орал телевизор. В конце концов, она тоже стала что-то мне орать, но ее писклявый голос заглушала музыка из рекламы. Очевидно, что брата там не было, я извинился и ушел. Может быть, я перепутал номер квартиры?

Я не хотел столкнуться с Савой где-нибудь в лифте, поэтому поспешил домой, и уже позже, лежа в постели перед сном, прокрутил в голове слова той женщины. Шастают тут всякие, наркоманы несчастные, крышу нашу закроют, и негде будет вам...

Крыша.

В следующий раз, когда я выследил брата, я поднялся на последний этаж и нашел лестницу на крышу. Оттуда доносились какие-то глухие стуки и кряхтение, а еще шорох, похожий на тот звук, с которым наша мама в жаркие дни распахивала свой веер, купленный на юге. Только мне казалось, что я слышу одновременно много таких рассекающих воздух вееров.

На крыше я увидел своего брата на фоне единственного во всем городе высотного здания. Садилось солнце, и в свете его оранжевых лучей брат размахивал деревянной доской, сбивал ею голубей, которые порхали вокруг него, и добивал их, когда ошалелые от сильного удара птицы падали на бетонный пол. Брат выглядел, как игрок в бейсбол, на нем была кепка, он отбивал голубей, словно те были мячиками, словно это была игра. Брат выглядел страшно и, может быть, немного даже величественно, в моменты, когда палка проносилась перед его лицом, но затем этот образ разрушался, когда брат, будто топором, замахивался на трепещущего полумертвого голубя, лежащего на земле, после чего от птицы уже ничего не оставалось, кроме кровавого комка, облепленного перьями.

Я стоял как завороженный. На самом деле я даже не знаю, смерть скольких голубей я увидел. Брат разбрасывал крупу, и голуби слетались к нему под ноги, затем брат топал, птицы взлетали, и он начинал свой смертоносный бейсбол.

Я подбежал к нему, вырвал доску у него из рук и замахнулся на него самого. Брат тут же закрыл лицо руками, и я бросил доску подальше. Та распугала всех голубей, которые уже снова успели собраться и долбились своими клювами о бетон. Вокруг нас летали птицы, пахло кровью, а мы с братом молча стояли и смотрели друг на друга.

– Идем домой, – только и смог сказать я тогда. – Больше так не делай.

Брат кивнул и направился к выходу с крыши. Эту тему мы потом ни разу не поднимали, и я перестал за ним следить. Но я был уверен, что он и правда больше не убивал птиц.

До того, как начались затопления, я никогда не бывал в этой части света. Выше Архангельска я не забирался. Да и Северный морской путь еще несколько лет назад был закрыт в это время года. По нему ходили только ледоколы, нашему контейнеровозу тут было бы не продраться сквозь толщу льда. Но лед растаял, и вот мы здесь. Не все участки пути были чистые. Попадались места, где лед раскололся на льдины разных размеров, и теперь они плавали на поверхности воды, как огромные медузы. Эти льдины были разных оттенков: от ослепительно белоснежного до прозрачного, из-за чего они казались синими или черными, как вода под ними, широкие волны тяжело приподнимали лед и опускали его. Океан дышал грузно, шумно, но еще дышал.

Однажды я видел, как белый медведь перебирался с одной льдины на другую. Он искал себе добычу – желательно тюленя, но теперь из-за растаявших льдов сгодилась бы и чайка. Правда, одними чайками он не прокормится и скорее всего умрет.

Я сходил в каюту за камерой и снял белого медведя. Успел как раз до того, как хищник нырнул в черную воду.

Иногда попадались места с торчащими, точно клыки, айсбергами. Но оказывается, не все айсберг, что сделано изо льда. Мне объяснили, что есть еще глетчерный лед, который отличала какая-то нереальная, будто неестественная голубизна и кристаллическая структура. Они были плавучими, как и айсберги, но походили на средневековые замки или готические соборы с несколькими шпилями.

Новая природа пугала. Я будто не верил в ее существование, пока сам не оказался среди льдов.

А еще мне не давала покоя мысль, как человек смог все это разрушить. Льды таяли, белые медведи гибли, вода прибывала. Но как можно растопить такое количество льда?

Я пытался понять это место, как мог. Говорят, чтобы побороть страх, надо взглянуть ему в глаза. Но я в такие моменты смотрел на мир через камеру.

Тех мертвых птиц, которых никто не убирал, я решил сфотографировать. И я снял всех мертвых птиц, которых только нашел на судне. Их тела застыли и покрылись тонкой корочкой льда. Живьем они превратились в чучела. Я попробовал подцепить одну из птиц носком ботинка, но она не сдвинулась с места. Я подопнул сильнее, и птица сковырнулась, чуть проскользила. На ее прежнем месте остался след. Я сделал кадр.

Если со мной что-то случится и кто-то найдет мою камеру и пролистает фото, то он увидит трупы и трупы птиц. Окоченевшие, неподвижные, навсегда застывшие.

Помню, как мы с родителями разложились на пляже. Помню горячие крупные камни под ногами, пластиковые шезлонги, мое полотенце с олимпийским медведем. Пальцы липкие от пахлавы, и вокруг летают осы. Мама разгадывает кроссворд. Она беременна, живот огромный, на ней закрытый купальник и очки с узкими овальными линзами. На отце плавки и вареная рубашка с вышитым орлом над карманом. Его плечи обгорели, поэтому он сидел одетый и грыз семечки. Он хотел сфотографировать маму с обезьяной на обратном пути.

Мне тогда было пять, и я мог долго не вылезать из воды, отдаваться морским волнам, которые выносили меня на берег, ударяться локтями и коленками о камни, а затем бесстрашно догонять убегающую волну, врезаться в нее и снова позволять ей выталкивать себя на берег.

Когда я уставал, я садился на сухие камни, до которых не доходила вода, и смотрел на море. Иерархия была такая: ближе всего к нам рассекали море скутеры, чуть дальше скользили яхты, а потом, почти на самом горизонте, где-то между небом и землей, медленно шли большие грузовые суда и круизные лайнеры.

Однажды я видел косаток. Они подплыли совсем близко к берегу, их черные блестящие спины показались над водой недалеко от женщины на розовом круге. Мне казалось, что она совсем не испугалась, а, наоборот, смеялась и провожала их глазами.

Люди на пляже кричали:

– Смотри, косатки! Там косатки!

Я обернулся, чтобы убедиться, что мои родители не пропускают это зрелище, но отец смотрел в свой пластиковый стакан с пивом, а мать спала с раскрытой на животе книгой в мягкой обложке. Они не видели косаток, и я разозлился на них, поэтому не стал их звать. Я наслаждался косатками один вместе с чужими людьми.

В тот день на обратном пути мы наконец-то поймали мужчину с обезьяной. Отец хотел сфотографировать с ней маму на свой пленочный фотоаппарат. Мама встала рядом с мужчиной, у которого на плече сидело животное. Папа только сделал кадр, как вдруг обезьяна заверещала и прыгнула на маму. Мама не успела ничего понять – обезьяна вгрызлась ей то ли в плечо, то ли в шею. Мы с отцом кинулись к маме, хозяин обезьяны пытался отодрать своего зверя. Я помню, как обезьяна оторвалась от матери, она издавала пронзительные визгливые звуки, ее пасть была в крови, и моя мама тоже орала так громко, будто хотела перекричать обезьяну.

Помню, как мы везли маму в больницу. Она тряслась и стонала, все время повторяла, что она умрет, умрет, умрет. Она думала, что у нее будет заражение крови и бешенство.

В больнице я сидел в зале на первом этаже и смотрел на муравьев, которые бегали тонкой ровной пунктирной линией по полу. Больше я ничего не помню из больницы, кроме этих самых муравьев.

Отец сказал, что с мамой все хорошо, ей сделали прививку от столбняка и бешенства, наложили швы на плечо и накачали успокоительными.

Мне кажется, после той обезьяны все и началось. Мама как будто и не оправилась от этого потрясения.

Мы уже вернулись к себе на север, мама родила мне здорового брата. Он рос и уже ходил в детский садик, я учился в начальной школе, а мама все не могла заснуть без снотворного. Иногда по ночам она просыпалась и взвизгивала несколько раз, точно та обезьяна, а потом рыдала и стонала, как по пути в больницу. Мне кажется, она проживала и проживала тот день, и я не мог понять, почему это все ее так впечатлило, почему она не может об этом забыть. А еще я винил отца, ведь именно он хотел сфотографировать маму с той обезьяной.

У матери остались шрамы на плече и на шее, которые она тщательно прятала под водолазками и свитерами с высоким горлом. Волосы она никогда не забирала, все время носила распущенными и длинными. Она спускала их на то плечо со шрамом, чтобы дополнительно защитить это место.

Брату я рассказал обо всем, только когда он ударился в религию. Он учился в девятом классе, а я на втором курсе. В тот год брат вдруг стал пропадать где-то после школы, перестал есть мясо, уходил из дома рано утром в субботу и не говорил, куда он направляется. Я вспомнил крышу и птиц и снова испугался за него, думал, брат связался с плохой компанией и подсел на что-то. Я позвал его поесть бургеры и выпить по молочному коктейлю, как мы делали это раньше.

Я заказал биг-мак и ванильный молочный коктейль, брат взял салат и чай. Сказал, что ему нельзя мясо, сахар и молоко.

Мы сделали заказ и сели за столик у окна.

– Слушай, Савка... – начал я тогда и не знал, как подступиться к главной теме разговора.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он таким спокойным тоном, будто знал не только это, но и все на свете.

– Почему тебе нельзя молоко и сахар? Ты что-то употребляешь?

Сава рассмеялся, его веснушки скрылись в морщинках на носу.

– Я теперь с Богом, брат.

– Сава, еще раз спрашиваю, что ты принимаешь?

– Ничего я не принимаю. Теперь я стараюсь только отдавать.

– Посмотри на меня.

Брат повернулся ко мне, и в его глазах были только чистое небо и свежесть морозного зимнего дня. Он говорил правду.

– Я присоединился к церкви христиан-адвентистов седьмого дня. У нас каждый субботний день богослужение. Может быть, ты видел эту новую церковь? На Ленинградском.

– Кажется, видел.

– Тебе стоит к нам заглянуть. У нас очень красиво. Большое светлое пространство. Там так спокойно. Хочешь, я тебя свожу как-нибудь?

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, когда это началось, когда он почувствовал себя настолько одиноким и потерянным, что ему потребовалась религиозная община.

– Это из-за мамы?

Брат нашел ее в ванне. С синими губами под цвет кафеля.

– Это не из-за матери, нет. Бог сам меня привел к моим братьям и сестрам.

– Я твой брат, Сава. Единственный.

Сава только улыбнулся в ответ и вернулся к своему салату. Он похудел и остриг волосы на голове совсем коротко.

– Ты помнишь историю про обезьяну? – спросил я.

– Помню.

– Мне кажется, с тех пор мама так и не пришла в себя. Думаю, она это сделала из-за той обезьяны.

Мой брат качал головой.

– Ты слишком много значения придаешь тому случаю. Ты был ребенком. Скорее всего, на тебя увиденное повлияло больше, чем на маму.

– Почему она тогда это сделала?

– Я не знаю.

– А что говорит твой Бог?

– Вы все хотите, чтобы Бог давал вам простые и готовые ответы. Но это Бог задает вопросы нам.

В первую же субботу после нашего разговора я пошел на богослужение в церковь адвентистов седьмого дня вместе с братом. До места мы добрались пешком. Я проезжал эту церковь почти каждый день, но не обращал на нее внимания.

Снег хрустел под нашими ногами, изо рта шел пар. Только начало рассветать, хоть и было уже десять утра. Мы шагали быстро, засунув руки в карманы и стараясь как можно сильнее втянуть шею, чтобы согреть хотя бы половину лица своим горячим дыханием под воротниками курток.

Показалась церковь – здание из красного кирпича за оградой, с вычищенным от снега двориком. На аскетичном фасаде под треугольной крышей выделялось только длинное узкое окно в виде креста. Позади церкви над рекой вставало солнце – оранжевый свет разливался в синеве неба, будто на том берегу разгорался пожар. Сияющий из-за включенных внутри белых холодных ламп крест озарял брусчатку под нашими ногами. Такую архитектуру я видел, пожалуй, только где-то в Новой Англии, когда еще ходил в море под другим флагом, и чтобы попасть на работу, мне надо было перелететь через Атлантический океан. Тех портов, где мы стояли, наверное, уже и нет.

Мы вошли в здание церкви, брат кивнул кому-то на входе и стал спускаться в подвал, я следовал за ним. Внизу был гардероб, у которого уже выстроилась очередь. Люди шуршали куртками, разматывали шарфы, стягивали шапки с наэлектризованных волос. Брат улыбался и кивал знакомым, но от меня не отходил и ни с кем не заговаривал. К нам тоже никто не приближался, только смотрели то ли с любопытством, то ли с восторгом, видимо, не ожидали, что мой брат кого-то приведет в их церковь.

В зале для богослужения не было икон, не было иконостаса, кандил, свечей или крестов. Только длинные скамьи, по две в каждом ряду. На сцене стояли кафедра с микрофоном, пустой пюпитр, две гитары на подставках и ударная установка.

Мы сидели молча, вокруг нас воздух ворошил шепот прихожан. Брат продолжал улыбаться. Я поудобнее устроился на скамье и стал ждать.

Через несколько минут на сцену поднялся мужчина, одетый в простой серый костюм. Ему было около шестидесяти, но выглядел он хорошо. Он был похож на актера золотого века Голливуда. Ему бы сниматься в фильмах по Стейнбеку.

– Мир дорогому собранию, тем, кто сегодня открывает свои уста, чтобы выразить благодарность Всевышнему за подаренное время, за жизнь, которую он нам дал. Это бесценный дар, это великий дар в мире, где каждый день происходят трагедии, где болеют и умирают. Мы в числе живых! И это дар нам от Всевышнего. И за это мы его благодарим! Сегодня здесь собрались благодарные Богу сердца. Здесь собрались очень разные люди, но сегодня нас объединяет одна важная идея, которая так нужна человечеству. Эта идея о том, что все мы ходим под Богом, и Бог нас любит, и надо его славить. Не стесняйтесь молиться Господу. Не стесняйтесь славить Господа. Кто спрашивает, тот получает ответ. Кто ищет, тот находит. Кто стучит, тому отворят. Хотите ли вы сегодня славить Всевышнего?

Люди захлопали.

– Это пастор, – шепнул мне брат.

– О, у нас будет много поводов славить сегодня Всевышнего. Аминь!

– Аминь! – повторили в зале.

– Молимся, друзья. Если в вашем сердце есть нужда, есть боль, переживания о людях, которые дороги вашему сердцу, о ком вы плачете по ночам, о ком вы молитесь. Пусть Господь услышит ваши молитвы! Здесь, в этих стенах, Бог готов слушать ваши молитвы!

Я взглянул на брата. Он сидел с закрытыми глазами, его губы слегка шевелились. Еще несколько людей в зале тоже молились.

Пастор какое-то время стоял, молча опустив голову, затем продолжил:

– Сегодня темой наших размышлений станет вопрос: человек превыше всего? Именно вопрос, а не утверждение.

После своей речи пастор спел гимн под гитару, затем собравшиеся в зале стали передавать приветы от общин из других городов, в конце богослужения было сделано несколько объявлений, и люди встали со своих мест. Я поднялся вслед за братом.

– Это все?

– Нет. Теперь мы обсуждаем тему сегодняшней проповеди в группах. Но ты можешь не участвовать, если не хочешь.

– Превыше ли всего человек? Я, честно говоря, мало что понял из сказанного. Вряд ли я смогу принять участие.

– А мне кажется, ты можешь рассказать нам всем много интересного. Ты ходил на практику на судне. Оставался один на один с...

– Богом? – усмехнулся я.

– Морем, стихией. Человек превыше всего? Как ты думаешь?

– Пожалей меня. Я и так выдержал проповедь.

– Хорошо, брат. Но я останусь, если ты не против.

– Конечно, оставайся.

Сава положил руку мне на плечо и слегка сжал его.

– В любом случае спасибо, что пришел. Благослови тебя Бог, – сказал он и зашагал прочь.

– Сава, стой.

Брат обернулся. Под его глазами лежали мешки, а веснушки потускнели, как это бывает зимой. Но взгляд его был мягким, он улыбался тонкими бледными губами.

– За кого ты молился? За маму? – спросил я его.

Брат удивленно взглянул на меня и мотнул головой.

– За отца. Конечно, я молился за отца.

Скоро заходим в порт Архангельска. Там меня ждет любимая жена. Аня, моя любимая Аня.

Но, прежде чем обнять жену, мне надо будет сделать кое-какие дела.

Связался с лоцманской станцией, сообщил время подхода. За окном туман волочился прямо по поверхности воды, видимость была нулевая. Радар показывал слева от нас движущуюся цель, надо было расходиться. Тифон раз в пару минут издавал два протяжных гудка, предупреждая другие суда о нашем приближении.

На мостик позвонили.

– Во сколько лоцман? – раздался на фоне гула голос механика.

– Не знаю пока. Когда подтвердят время лоцмана, я наберу.

– Ладно.

Я повесил трубку. На мостик заглянул капитан.

– Слушай, выключи ты эту дудку. Спать ребятам мешает, – это он про тифон.

– Там судно рядом.

– Сейчас само отвернет. Агент написал, что лоцман в шестнадцать. Будем ложиться в дрейф тогда. Позови меня и вахтенного механика за десять миль до лоцманской.

– Да, окей.

– Чемодан уже собрал?

– Почти, – улыбнулся я.

– Молодца, – сказал капитан. – У нас там все нормально?

Это он уже не про судовые дела.

– Ага. Сейчас тогда боцмана попрошу взять одного матроса на кран.

– Может, лучше так, ручками потаскаете?

– Так ведь туман. Мутить можно будет, что угодно.

– Ну давай, смотри.

Капитан вышел, я сверился с картой, набрал механика и сказал, что лоцман будет в шестнадцать. К причалу должны встать около семи, а снижать скорость примерно через час. Затем набрал боцмана и попросил у него одного матроса, чтобы вечером был на подхвате.

– Две бутылки тебе, одна матросу, – пообещал я.

Надо было готовиться к прибытию лоцмана, встретить его и идти прибирать каюту.

А потом... А потом к нам подойдет бункеровщик, чтобы заправить судно. Но и не только. За одну половину дела отвечает механик, за другую – я. Все должно пройти гладко и незаметно для береговых. Но если в Архангельске нас встретит туман, тогда и волноваться нечего.

Раньше по Севморпути можно было ходить на мазуте, теперь только на дизеле. Так намного экологичнее. В Арктике остаться без топлива очень страшно. Это не то же самое, что подогнать бункеровщик где-нибудь в заливе. И все равно механик старается экономить, сливает дизель как неучтенный. На этом топливе можно неплохо заработать, потому что цены на него теперь просто конские. Люди избавляются от машин, разбирают их на детали и продают.

Говорят, цены подняли, чтобы мы не загрязняли воздух, но многие думают, это чтобы мы не могли переселиться самостоятельно.

В общем, я в доле. Мы продаем левый дизель по дешевке. Сливает топливо сам стармех, моя роль сегодня другая. Мы не только солярку толкаем.

Швартуемся вечером к причалу. Вахта не моя, поэтому в целом я могу быть свободен, но мне надо быть на приеме одного важного груза бункеровочной баржей. Баржа подходит к корме после ухода таможенников, ее капитан поднимается к нам на борт, со стармехом они заполняют документы, капитан возвращается на свою баржу контролировать перекачку дизеля. Сначала они подсоединят шланг, начнут перекачку, проверят давление, убедятся, что нет протечек, и заправят судно. Затем механик и капитан баржи перенастроят клапаны на откачку уже нашего неучтенного дизеля на баржу для перепродажи.

На палубе пахнет влажным песком и илом. Пока дизель качается, я нахожусь на главной палубе, матрос с боцманом перетаскивают коробки из грузового контейнера, ставят их на палету, обматывают пленкой. Пока матрос поднимается к крану, я закрепляю стропы на палете. Матрос опускает ко мне гак, и я цепляю за него стропы. Командую матросу поднять палету, направить ее вправо и опустить вниз, на палубу бункеровщика. Капитан баржи принимает груз, и мы закрепляем кран.

– Ну все, давай! – кричу матросу, машу барже. Капитан показывает, что у него все окей, все под контролем.

В тех коробках левый алкоголь из Китая. Закупаемся чем можем. Там у нас уже свои люди, русские ребята из Гуанчжоу сами вышли на нас. Предложили, мы экипажем согласились. Скидываемся вскладчину в зависимости от того, у кого какая доля. Везем алкоголь вместе с провизией, затем через буксировочную баржу передаем контрабанду на берег. Поставляем в несколько подпольных баров в Архангельске. Причал, у которого швартуется баржа, не охраняется так, как наш контейнерный терминал. Поэтому с той баржей ввозить безопаснее, ее капитан само собой тоже в доле. Ребята из баров подъезжают в порт на «газельке», перетаскивают коробки, и все – алкоголь их.

А левак, который мы сливаем с судна, я имею в виду дизель, его тоже канистрами отдают одному мужику. У него своя заправка в гаражах в центре города.

Палуба отвечает за контрабанду алкоголя, машинное отделение за топливо.

С возвращением на берег моя работа не кончается. Я подвизался искать клиентов на левый дизель, чтобы еще больше подзаработать. Ребята из баров разрешают мне общаться с постоянными посетителями, подсказывают, у кого есть машина. Я к ним подсаживаюсь, хлебаю пиво или воду под видом джина и отправляю их на ту левую заправку. С каждого клиента мне платят процент. Как-то так.

Ты осуждаешь меня? Нет, конечно, нет. Ты меня никогда не осуждал. Тем более сейчас, когда мир так изменился. Ты знаешь, я делаю это, чтобы мы с Аней могли уехать.

А ведь теперь моя жена беременна. Моя жена – беременна!

Наверное, тебе кажется, что это меняет все, что мне уже не надо заниматься контрабандой, не надо искать клиентов для нашего левого дизеля, потому что мы уедем и без всяких взяток. Но если честно, то я в панике. Деньги и связи нужны теперь, как никогда, чтобы на новом месте нам устроиться с комфортом, чтобы Аня и ребенок были обеспечены всем необходимым. На мне больше ответственности, чем когда-либо.

Ты знаешь, я не хочу облажаться, как наш отец. Ты, конечно, не считаешь, что он облажался, но давай смотреть правде в глаза. Он облажался, и еще как. Да, смерть мамы не могла по нему не ударить, но у него были мы, его дети. Он должен был собраться ради нас, вырастить нас. Ты не помнишь, но тогда все было на мне. Сам отец и ты. Дом, работа. Я даже... Я даже не уверен, что хотел быть моряком. Я просто знал, что в море много платят и расти можно быстро. А еще я хотел как можно реже быть дома.

С другой стороны, я даже не знаю, чем бы я занимался, если бы не море. Я ничего не умею и ничего мне не нравится. Все, что мне нравится, это проводить время со своей женой. Наверное, все. Еще с тобой. Мне нравится приходить сюда и разговаривать с тобой. Здесь так спокойно, особенно сейчас, когда все разъехались. У большинства прихожан были дети, поэтому остались только старики, которые бывают здесь по утрам. По вечерам здесь всегда пусто. Только мы с тобой.

В общем, вау, моя жена беременна, а я совсем растерян. Я так боюсь за нее. Мне кажется, что с ней что-то происходит. Она какая-то очень осторожная и тихая. Я понимаю, она боится того, что будет с нашим домом и с нами. Но при этом она даже не подала заявление на переселение. Я спросил у нее, что говорит ее гинеколог, все ли хорошо, а она сказала, что еще не ходила к врачу. Разве это нормально?

Она все смотрит куда-то в пространство. Ну будто видит то, чего не вижу я. Будто там в пустоте что-то есть. Вздрагивает, когда я дотрагиваюсь до нее, а сама боится меня коснуться. Знаешь, в наших отношениях мы с Аней общаемся друг с другом в основном одними прикосновениями. Мы много разговариваем, но касаемся друг друга еще чаще. Мы все время обнимаемся. Она виснет на мне, когда я мою посуду, я обнимаю ее сзади, когда она чистит зубы. Я глажу ее по руке, пока она читает в постели. Так было всегда, но после моего возвращения она почти не подходит ко мне, держит дистанцию. Вчера перед сном я положил руку ей на живот, а она замерла и закрыла глаза. Руку мою она не убрала, не отстранилась от меня, но выглядела так, будто ей это неприятно, будто она терпит это. Под ладонью я ничего не почувствовал, еще слишком рано. Только когда я убрал руку, Аня открыла глаза. Она сморщилась, будто хотела заплакать. Она выключила настольную лампу, и я не знаю, может быть, она действительно заплакала. Я не стал спрашивать, решил, что это все гормоны. И скорее всего, это именно они, но все равно очень странно, что она так себя ведет. Я вернулся, я рядом, я готов заботиться о ней. Раньше она сразу скидывала с себя весь груз ответственности за дом, за кота, за счета. Но сейчас я чувствую, как сильно она напряжена. На нее что-то давит.

А еще она приютила птицу. Нашла слетка с черепно-мозговой травмой на берегу и теперь выхаживает его. Видимо, эта птица заменяет ей Моби Дика, который погиб. Да, наш кот умер, и Аня не хочет об этом говорить, поэтому деталей я не знаю. Кота просто нет больше и все.

Наверное, мне уже надо идти. Напоследок только скажу кое-что хорошее. Помнишь, как ты любил песни Селин Дион? Я привез Ане ее пластинку. Жаль, что я не могу пригласить тебя к нам, мы бы вместе ее послушали.

Сзади скрипнула половица, я обернулся. Это был пастор.

– Не хотел вам мешать. Вы еще разговариваете?

Я поднялся со скамейки.

– Мы уже закончили.

– Приходите, когда вам захочется. Мы всегда рады.

– Уже закрываться будете?

– Да. Поздно уже. Никто не придет. Может быть, чай?

Я хотел скорее вернуться домой. Сегодня я и так здесь пробыл дольше обычного. Слишком много накопилось, слишком многое надо было рассказать брату.

– Нет, спасибо. Простите, надо идти. Жена ждет к ужину.

Пастор улыбнулся и закивал.

– Конечно-конечно.

Он стоял и потирал морщинистые руки. На нем был простой серый костюм, как четыре месяца назад и еще много лет до этого. Каждый раз, когда я приходил сюда, он непременно был в этом костюме. Правда, за эти годы пастор успел резко постареть, а его руки все чаще чесались от экземы. Раньше шелушения не всегда были заметны, видимо, болезнь отступала, но теперь красные пятна плотно въелись в раздраженную кожу, расползались не только по рукам, но и на шее. Пастор больше не играл на гитаре и не пел гимны. Только открывал и закрывал тут все. Словно сторож.

Церковь адвентистов седьмого дня находилась у самой реки, а значит, ее точно затопит одной из первых. Интересно, что пастор думает о затоплении? Мне казалось, он не испытывал страха. Я завидовал ему.

Глава 6

Зыбь

София

На столе стояла коробка, а в коробке была птица. Точнее, слеток. Его оперение казалось рыхлым и взъерошенным, не покрывало его тельце полностью, пушилось, как волосы у стариков. На дне коробки лежало сено, в ее стенах были проделаны дырочки, чтобы птица могла дышать.

Все ветеринарные клиники были переполнены, все врачи заняты. Наша птица – не единственная пострадавшая, поэтому отдать найденыша мы не смогли, только получили консультацию, как помочь ему выжить, и несколько банок консервированных сверчков. Кормить его можно было еще нежирной рыбой или мелко нарезанным вареным яйцом.

Коробку я перенесла поближе к открытому окну, чтобы у птицы был доступ к свежему воздуху, и напоила ее водой из шприца. На кухню вошла Анна.

– Холодно, – сказала она.

– Птице надо подышать.

– Я отнесу ее в спальню, пусть дышит там, мне нужна кухня.

– Как хотите, – сказала я, взяла сигареты и вышла в палисадник.

Все эти дни Анна рвалась заботиться о птице, но почти ничего не могла сделать сама. Она была небрежна и неуклюжа. Я пыталась взять слетка на себя, пока Анна не видела, но не препятствовала, когда она хотела проявить инициативу, в конце концов, птицу подобрала Анна. Пусть играет с ней, сама поит ее, меняет бумажные полотенца в коробке, подает пинцетом сверчков. Наверняка она думает, это поможет ей как-то подготовиться к материнству.

Снова похолодало, это правда. Лето теперь было такое короткое, что и не заметишь. Сколько недель оно продлилось? Все равно жары не было, бледное солнце обманывало нас каждое утро, обещая хорошую погоду, но оно было равнодушно к нам, людям, и ничуть не грело. Тепло можно было получить теперь только от сигареты. И как тут бросишь курить? Если огонек на том конце – теперь твое единственное солнце.

Глобальное потепление на деле обернулось похолоданием. Ученые это как-то объясняли, но я не помню. Я уже устала читать про климат.

Туман возвращался в город, он наползал на реку как на сцену в театре. Медленно клубился у моста, собирался под ним как пыль под диваном. Я смотрела на реку, на длинную плоскую набережную и скучала по сопкам. Сейчас на них наверняка уже лежит снег, по крайней мере не в городе, но в области. Мог бы открыться горнолыжный сезон в Хибинах, могли бы приехать люди со всей страны гонять на сноубордах и лыжах. Но теперь там разве что рыскают голодные лисы, медведи и росомахи.

Вчера вернулся Петр. Судно несколько часов простояло у причала, краны грузили контейнеры, что-то непрерывно стучало, грохало, клацало. Но это уже были не его проблемы, а нового экипажа.

Я сказала Льву, что мы должны уйти. Оставить Анну и Петра одних, не мешать им. Я видела, что Лев не хочет уходить, хочет увидеть своими глазами, как Петр отреагирует на беременность Анны, на смерть Моби Дика, на наш двор, на нашу птицу, на мои голые стены, с которых я содрала все обои, но в первую очередь, конечно, на беременность Анны.

Мы со Львом пошли в бар, в котором он работал, и напились вдрызг. Мы сели за самый укромный столик и для начала взяли по двойному бокалу вина. Я слишком громко смеялась и разговаривала, даже пыталась танцевать, чем нарушила все правила этого бара. Меня пришлось выносить оттуда, а я пиналась – в шутку, хохоча, но все же пыталась брыкаться, чтобы меня отпустили, но когда меня поставили на ноги за порогом бара, я упала на колючий асфальт.

Лев подал мне руку, но я потянула его за собой. Он лег рядом, и впервые за долгое время я почувствовала тело своего мужа близко ко мне, пусть и на холодном жестком асфальте рядом с мусорным баком.

– Тебя теперь уволят? – спросила я.

– Не знаю.

– Но тебе все равно, так?

– Ага. Вроде как все равно.

– И тебе совсем за меня не стыдно?

– Нисколько.

– Это потому что ты меня разлюбил.

Он промолчал, я кивнула.

– Как же мне все надоело, милый, как же надоело. Но мы с тобой вроде как связаны, потому что ты – мой муж.

Он молчал, я продолжала:

– Твоя проблема в том, что ты во всех ищешь свою Веру. Скажи, я похожа на нее?

– Немного.

– А вот ты на Володю совсем не похож.

– Это ты про того мужика из Ловозера, который возил нас? С ним ты мне изменяла?

– Да, это всегда был он.

– Он же совсем...

– Старый? Он почти ровесник моих родителей, да. Такая вот я дура.

– Может, будем уже вставать?

– Давай еще полежим, тут так приятно. Или может быть, переберемся куда-нибудь? Как думаешь, есть здесь что-то типа мотелей? Тоже нелегальных, как бар. Мест для беженцев не хватает, но я почти уверена, что кто-нибудь да держит мотель.

– Ты серьезно хочешь поехать в мотель?

– Да. С тобой хоть на край света. Или мы и так уже на краю?

– Я попробую узнать.

Лев поднялся и протянул мне руку. Я тяжело встала, меня качало. Муж снова ушел в бар, а я присела на деревянную скамейку, высокую и старую, сколоченную из нескольких кривых досок. Я царапала размокшее дерево, и мягкие опилки скапливались у меня под ногтем. Это помогало мне не улететь в черноту внутри меня.

Лев вернулся, мы еще чего-то подождали, как оказалось, такси. Он помог мне забраться в машину, и водитель наверняка смотрел на нас с подозрением, но я не видела, моя голова лежала на коленях у мужа, а перед глазами скользил размытый свет от фонарей. Мы ехали долго, я успела задремать. Лев гладил меня по волосам и о чем-то говорил с таксистом.

– Приехали.

Я решила, что никуда мы даже не уезжали, потому что оказались в точно таком же дворе. Кругом серые панельки и темное тяжелое небо над головой. Мы вошли в подъезд, вызвали старый лифт с обожженной, наполовину расковырянной кнопкой, которая горела тусклым оранжевым светом. Лифт с грохотом открылся, мы зашли, и я боялась, что пол под нами провалится. Стенки все были расписаны баллончиками и маркерами: тегами, матерными словечками и пенисами. Ноги прилипали к полу, пахло мочой и бухлом. Лампочка мигала, лифт со скрипом поднимался на девятый этаж.

Мы вошли в длинный слабоосвещенный коридор.

– Что за стремное место?

– Нам тут дали комнату на ночь. Ты была права, таким до сих пор промышляют.

– А могли бы дать квартиру беженцам.

– Вот они и дают ее нам.

– Точно. Мы ведь и есть беженцы.

Квартира была однокомнатная. Я скинула кроссовки и, шатаясь, прошла к расправленному дивану. Чистое и жесткое, как в поезде, белье было уже застелено. Пододеяльник слипся.

– Интересно, кто обычно пользуется этой хатой? – спросила я.

Лев стоял в проеме и осматривал комнату. Комод, торшер и телевизор – на этом все.

– Ну чего ты там стоишь? Иди ко мне, – сказала я и стянула с себя свитер. Я была без лифчика.

– Ляжем?

– Давай, – ответил он.

Я сняла джинсы и осталась в одних капроновых колготках. Села по-турецки, выставив грудь вперед, и стала ждать, когда разденется Лев. В квартире было прохладно, из туалета тянулся запах канализации. Лев не спешил, и у меня появилось тяжелое чувство, будто я его заставляю это делать. То же самое я всегда чувствовала с Володей. Он снисходил до одолжения мне, не хотел со мной спать, но я приезжала вновь и вновь в Ловозеро, шла к нему, раздевалась, засовывала его руку к себе в трусы, и ему приходилось заниматься со мной сексом.

Я встала и подошла ко Льву.

– Мы можем просто поспать. Я не настаиваю.

– Ты уверена? Нет, погоди. Я хочу тебя, и если ты хочешь, то я с удовольствием.

Я усмехнулась, спрятала лицо в ладонях, мне было стыдно. Я властная женщина, которая вынудила его жениться на мне, когда забеременела. А теперь вынуждаю его лечь со мной в постель, когда он влюблен в другую.

– Скажи, ты мстил мне с Анной? Или ты правда в нее влюбился? Только не ври.

Лев не смотрел мне в глаза. Я видела только его веки, но как бы я хотела заставить его взглянуть на меня. Ведь в глаза сказать сложнее то, что он собирался мне сказать.

И он сказал:

– Влюбился.

Я опустила руки, которые лежали у него на плечах.

– Ну, это ничего. Мы все равно можем быть вместе, попробовать начать сначала. Если Петр с Анной уедут, мы сможем жить в их квартире вдвоем. Сделаем ремонт.

– Что? Нет, Соня. Мы не будем так жить, это не наша квартира.

Муж заходил по комнате.

– Но ведь Анна с Петром уедут! И оставят квартиру нам.

– Ты же ненавидела это место? С чего вдруг хочешь здесь жить?

– Я просто хочу хотя бы немного отдохнуть. Хочу подобие дома хотя бы на какое-то время, я устала!

– Это не наш дом и никогда не будет нашим. – Он покачал головой.

– Мать твою, Лев! Почему ты такой? Почему ты не хочешь жить со мной? У нас ведь нет выбора, – и вдруг я осознала: – Погоди. Ты что, хочешь уехать с Анной?

– У нее мой ребенок!

Стоя голой в одних капроновых колготках на холодном полу, я сложила руки на груди, пытаясь немного прикрыться.

– Знаешь, что я тебе не рассказывала, – сказала я. – Тот ребенок был не от тебя, а от Володи. Я продолжала ездить к нему, а он иногда приезжал в город, и мы... Мы постоянно трахались, пока я была с тобой. И потом, когда мы с тобой поженились, тоже. Так что... Ребенок у Анны и в самом деле от Петра, а не от тебя. Скорее всего, ты не можешь иметь детей.

Лев обернулся и быстро пошел на меня. Я не дрогнула, знала, что он никогда ничего мне не сделает, не ударит, даже пощечину не даст. Так и было, муж просто подошел ко мне очень близко и заговорил:

– Сука! Ты лжешь, чтобы задеть меня! Ты говоришь, что больше не любишь меня, но ты с самого начала меня не любила! Только использовала, пыталась забыть того мужика! Да и его ты тоже не любила. Потому что он... Да он просто совратил тебя, Соня! Это не любовь, ты ничего не знаешь о любви! Я пытался любить тебя, но это было так сложно, ты и шанса не давала. Все время закрываешься, даешь к себе прикоснуться только в минуты слабости, когда тебе плохо. Я бы и рад был жить с тобой нормальной жизнью, но ты не знаешь, что это такое. И это все с тобой сотворил он! И может быть, еще твоя мать, которая при тебе разделывала оленей или что там она с ними делала! Это ненормально!

– Перестань, Лев! Не было такого! Что за бред ты несешь? Мама охотилась только на куропаток!

– Мне жаль тебя, и я пытался тебя спасти. Но ты идешь ко дну и хватаешься за меня, только чтобы утащить за собой.

Лев пытался отдышаться, а потом оделся и ушел. И пока он возился с вещами, я просто молча стояла, потому что не было уже никаких сил спорить. Он хлопнул дверью, я пошла в ванную, потому что почувствовала, что что-то не так. Я посмотрела на себя в пыльное зеркало. На нем засохли брызги от зубной пасты и отпечатки жирных пальцев. Видимо, здесь только меняли постель, а мыть ванну не входило в обязанности местного клининга. У меня из носа шла кровь. Тонкая дорожка тянулась от носа до губы, я размазала ее, как любила делать в детстве. Но потом все же смыла. Кран давился и плевался водой. Я смогла стереть кровь с лица, но в раковине она осталась, налипла новым слоем грязи.

Я вернулась в комнату и рухнула на диван, расправила одеяло и закуталась в него. За окном светало. У меня была еще половина ночи, чтобы поспать.

С детства я привыкла к крови, наверное, можно даже сказать, что я любила кровь. Она меня нисколько не пугала, а даже завораживала.

Сначала на коленках, затем во рту, когда в садике я упала, стукнулась о бордюр подбородком и выбила несколько зубов. Ничего, выросли коренные. На подбородке остался шрам, но это ерунда. Еще кровь у меня иногда шла носом из-за давления, которое поднималось от стресса или во время физических нагрузок. Помню, как сидела на контрольной, и кровь кляксами капала на тетрадь, и каждая капля была как снежинка – с неровными краями и не похожая на другие. Кровь из носа была благом, ведь, выходя через нос, она не поступала в мозг и не вызывала внутричерепного кровоизлияния.

То же самое было и с кровью менструальной. Я радовалась ей, ведь она означала, что я не беременна, а я так боялась забеременеть во время учебы в школе и в университете. В первый день месячных я всегда выпивала дешевое пиво из ларька. Покупала баночку и уходила в лес – так я праздновала свою женскую природу. Возможность забеременеть и одновременно отсутствие беременности.

Я обожала стейки с кровью. Не могла жить без оленины и говядины. В ресторанах я брала стейк rare. Минимально прожаренный. Я надавливала на кусок мяса и наблюдала, как на тарелку или на деревянную дощечку, на которых подавали блюда, выделялся красный сок. Сок – так называют эту жидкость, чтобы звучало повкуснее, но на самом деле это обычная кровь убитого животного. В дощечку она медленно впитывалась, оставляя темный след, а по тарелке разливалась сочным гранатовым цветом. Я клала на лужицу стейк, чтобы он забрал кровь обратно.

В начале наших отношений со Львом я еще продолжала есть мясо. И Лев меня не упрекал, не морщился при виде стейка с кровью. Но однажды мы с ним пошли в ресторан «Серый гусь». Лев ел пиццу с сыром, а я, как обычно, заказала себе кровавого оленя. Если пережарить, то вкус у оленины станет похож на печень, мне это не нравилось. В моем пюре лежали лесные ягоды – красиво, но меня они мало интересовали, я ела только мясо, запивая его красным вином. Лев пил какой-то яркий сладкий коктейль. Я заметила, что он глядит в мою тарелку, и я спросила, что не так. Он извинился, признался, что просто засмотрелся на кровь. Я хотела сказать, что меня тоже она завораживает, но вовремя остановилась, поняв, что его кровь не завораживает, а скорее отвращает. Отвращает от меня. В тот момент он выглядел таким наивным и невинным, он не хотел навязывать мне свое вегетарианство и отношение к убийству животных, мы росли в слишком разных условиях. И все же я чувствовала, что для Льва это была не просто прихоть, не демонстрация, он был искренен. Я размякла от алкоголя и его взгляда. Я почувствовала ко Льву такую сильную нежность, будто пила ее бокалами вместо красного вина.

– Я больше не буду есть мясо, – сказала я.

– Что? Нет, ты любишь мясо. Только его и заказываешь. – Он сказал удивленно, без упрека.

Я сложила свои столовые приборы.

– Нет, я так решила.

Мне хотелось принести в эти отношения какую-то жертву. Не просто какую-то, а важную для меня жертву – мою любовь к недожаренному стейку и мясу вообще. Сделала я это не просто так, Лев и правда мне нравился.

– Спасибо. Я тоже чувствую это к тебе, – сказал тогда Лев, будто прочитал мои мысли.

К мясу я возвращалась только во время наших ссор. Уходила из дома, шла в ресторан и заказывала себе стейк. Если у меня не было времени или возможности, я покупала бургер с говядиной и ела его прямо на улице. Вся измазанная в соусе или в жире после стейка я хотела заявиться ко Льву и показаться ему такой. Показать ему, что я хуже, чем он думает.

После этих приступов обжорства я чувствовала себя отвратительно, и именно это мне было нужно.

Когда я забеременела, я разозлилась за это на Льва и захотела съесть тонну мяса. Мне требовалась чужая животная кровь, потому что своей у меня не было. Я поехала к маме в Ловозеро, чтобы меня как следует накормили. Кроме того, я думала, поездка к маме поможет мне решить по поводу ребенка.

Мама встретила меня с подозрением. Уж не знаю, как именно, но она будто учуяла, что внутри меня зарождалась новая жизнь. Она стояла на крыльце и хмурилась. Я даже остановилась, была уверена, что мама осудит меня. Она молча вошла в дом, и я последовала за ней, тихо поднимаясь по ступенькам.

Вечером мама накормила меня кроликом, а рано утром подняла и повела в лесотундру. Как раз начался сезон охоты на куропаток, и лучшее время для отстрела – час, когда ночная роса еще не сошла, а солнце только потягивается на горизонте. На этой неделе я впервые за последнее время почувствовала прилив сил и готова была взяться за ружье.

Я любила птиц, и мне нравилось охотиться на куропаток. Весной это запрещено, потому что курочки устраивают брачные игры, а с осени вплоть до Нового года – пожалуйста.

В этот раз мама взяла с собой манок, чтобы мы справились быстрее, хотя я бы предпочла сама подмечать добычу – эти рябые курочки с рыжими боками сливаются с пожелтевшей травой лесотундры. Мне нравилось концентрировать все свое внимание на едва уловимом колыхании впереди. Голова в эти моменты была абсолютно пустая, только недвижимая трава передо мной, только она меня интересовала, будто ничего другого в жизни не было. Я лежала на земле, боялась двинуться. Земля остывшая, но мягкая, она готовилась ко сну под толщей снега. Говорят, под сугробами очень тепло. Я нащупывала мох, срывала его мягкую верхушку и ела ее. На вкус мох как гриб, а по текстуре не сравнится ни с чем. Мягкий и влажный мох тает во рту. Один из самых прекрасных моментов моей жизни – лежать на земле, жевать мох и наблюдать за травой перед собой.

Но в тот раз мама не позволила мне насладиться этим, она стала выдувать манком трели, призывая диких курочек. Глупые птицы отвечали на мамино фальшивое чириканье, позволяя нам с легкостью себя обнаружить. В тот раз нам удалось подстрелить двух куропаток на земле и еще двух влет. Больше нам и не нужно было.

– Сегодня ты будешь потрошить и ощипывать, – сказала мама.

– Мам, ты хочешь, чтобы меня стошнило? – простонала я.

– Тебе только на пользу это пойдет, – отрезала она, и мы пошли искать подбитую дичь.

Высокая соломенного цвета трава впереди нас всколыхнулась и замерла.

– Ну иди, добей ее, чего ждешь, – сказала мама.

Пока мама подбирала подстреленные тушки, я медленно кралась и вглядывалась в траву. Раненая птица притаилась, но ради ее же блага я должна была найти и добить ее. Куропатка могла быть где угодно, она быстро бегает, хорошо умеет лавировать и менять направление. Если бы она не была ранена, то я бы даже не увидела, как шевелится трава. Скорее всего, найти ее теперь уже могла только собака, но мама не отстанет от меня, пока я не добью птицу.

Я остановилась и прислушалась, закрыв глаза. Мама считала, что женщины охотятся лучше мужчин. У нас острее слух и больше терпения. А по поводу нас с ней мама к тому же считала, что мы обладаем чем-то вроде шестого чувства, поэтому никогда не возвращаемся с охоты с пустыми руками. С севера подул ветер. Я почувствовала его на своей шее. Но больше я не чувствовала ничего. В своей матке я ощущала только пустоту, никаких признаков жизни, и в своем сердце тоже.

Вдруг я услышала шелест травы и открыла глаза. Слева от меня показалась куропатка, она только трепыхалась, а взлететь не могла. Я пошла в ее сторону и схватила взъерошенную птицу с оттопыренным крылом.

Одной рукой я взяла куропатку за лапки, пальцы другой руки положила ей на шею: указательный и средний – на затылок, большой палец – под клюв. Я вытянула ей шею во всю длину и переломила позвонки. Под затылком пошла кровь. На всякий случай я пощупала глазные яблоки куропатки, чтобы убедиться, что она точно умерла. Никакой реакции.

Пока мама ходила за хворостом и разводила костер, я положила одну из куропаток на спину, надрезала ей грудь и стала сдирать шкурку, отстригая ножницами лапки и крылья и оставляя только голое мясо. Когда целая птица превратилась в бордовое тельце без головы, я подумала про эмбрион внутри моей матки, и меня вырвало. Я попросила маму продолжить, но она только помотала головой. Я снова стала разрезать теперь уже голую грудку куропатки, затем вытащила сердце, желудок, легкие и другие внутренности. Все пальцы были в крови, я замерзла, меня тошнило, дрожащими руками я передала маме мясо птицы.

– Что-то я не голодна, – сказала я.

– На, порежь помидоры и лук, – сказала мама и подала мне овощи в пакете, нож и маленькую разделочную доску. – Я знаю, что ты беременна. Ко мне снова твой отец приходил. Пару недель назад я лежу, смотрю телевизор перед сном, вдруг слышу, будто входная дверь отворилась. Я, конечно, решила, что закрыть забыла и с ней ветер играет. Пошла проверить. Подхожу к кухне и слышу, что кто-то тяжело дышит, шумно так выпускает воздух из широких ноздрей. Кто-то большой и неповоротливый, что половицы под ним так и пели. Подкрадываюсь и заглядываю в дверной проем – а это медведь на двух ногах стоит и принюхивается. Я замерла, едва дыша, и медведь тоже будто совсем перестал дышать. Он опустился на все четыре лапы, посмотрел прямо мне в глаза, и знаешь что? Он мне улыбнулся.

– Мам...

– Нет, ты дослушай. Ты наверняка не знаешь, что у наших предков медведь был кем-то вроде оракула. Считалось, что медведь может предсказать рождение ребенка и даже его пол. Если при встрече с беременной женщиной медведь рычит, значит, у нее родится мальчик, а если медведь улыбается – девочка. Мне медведь улыбнулся.

– Мам, что за бред? Ты ведь не беременна.

– Я нет, но ты – да. Думаешь, как я узнала, что у тебя будет ребенок?

– Я сама удивилась, но решила, что, может быть, тебе Лев позвонил.

– Конечно нет. Я бы не стала общаться с этим мальчишкой у тебя за спиной. Две недели назад, когда я увидела медведя у себя на пороге, я поняла, что ты беременна, а его улыбка сказала мне, что у тебя будет девочка.

Я кинула очищенные и нарезанные овощи в котелок.

– Ты мне свой сон рассказываешь, или медведь в самом деле зашел к нам в дом? Как ты его выгнала?

– Да никак. Он сам вышел. Но знаешь, что еще странно. Я прошла на кухню, и медведь меня не тронул. Я налила воды в кружку твоего отца и в кружку для гостей, поставила их на стол, и медведь стал лакать воду из кружки твоего отца. Как думаешь, что это значит?

– Я не знаю, мам.

– Может быть, твой отец превратился в медведя?

– Ох, мама... Давай лучше готовить птицу.

– А я, по-твоему, что делаю? Знаешь, дочь. Всякое может быть в этих местах. Почему ты не веришь в то, что, помимо нас, в этом мире есть кто-то еще?

– Лучше скажи, мам, ты собираешься переезжать к нам? В такое время лучше держаться всем вместе.

– Мой дом здесь. И отец твой здесь. Не собираюсь я никуда уезжать, не верю я в это все.

– То есть в повышение уровня воды в океане ты не веришь, а в то, что мой отец стал медведем, веришь?

– Если бы ты видела улыбку этого медведя.... Твой отец следит за тобой. Думаю, у тебя все будет хорошо. И если ты не хочешь растить ребенка вместе с тем мальчишкой, то мне кажется, ты и одна справишься со всем. А если нет, приезжай сюда.

– Чтобы ребенка съел медведь? На самом деле я и правда приехала сюда, чтобы понять, как мне стоит поступить. Я не хотела ребенка, это стало для меня неожиданностью, к тому же рожать в такое время разве можно?

– Подходящего для этого времени не наступит никогда. У тебя всегда будем я и наш дом. Нет ничего плохого в том, чтобы вернуться сюда и растить ребенка на природе, а не в городе.

– Ты не боишься, что вода придет сюда, и никакого дома у нас больше не будет?

Она усмехнулась.

– Знаешь, сколько лет этим землям? Знаешь, сколько лет здесь жили до нас наши предки? Неужели ты думаешь, что на нас все закончится? Такого не бывает. Эта земля будет жить. Здесь столько духов, ты и представить себе не можешь.

– Земля, может быть, в конце концов и останется, но людям придется уехать или погибнуть здесь.

– Ну, если у меня только два варианта, то я выбираю второй.

– Мама, ну что ты такое говоришь? Ты же только что сказала, что будешь помогать мне с внучкой.

– Ладно. Давай поедим как следует и будем возвращаться домой.

На обратном пути в поселке мы встретили Володю. И не то чтобы слова матери не оказали на меня никакого влияния, нет. Благодаря им мне стало спокойнее. Я почти поверила в то, что этих земель и правда не коснется вода, и в случае чего я всегда смогу вернуться в свой дом детства, к своей маме, в место, где поблизости все еще бродит мой отец в образе бестелесного духа, северного сияния или медведя, не важно. Но когда я увидела Володю, то поняла, что я же могу родить эту девочку, представить ее ему как его дочь, и тогда я, наконец, займу хоть какое-то место в его жизни. От нашей дочери Володя не посмеет отвернуться, потому что он так любит детей, особенно девочек, он будет заботиться о нас. И тогда, быть может... Я и в самом деле вернусь сюда навсегда.

Я проснулась в чужой грязной квартире, белая наволочка испачкалась кровью, которая ночью еще продолжала течь из моего носа. Голова была набита осколками воспоминаний вчерашнего вечера и ночи, они впивались и царапали меня изнутри. Вода из крана все еще текла плохо. Я кое-как умылась, натянула свитер, джинсы, кроссовки, закрыла квартиру, кинула ключи в почтовый ящик и вышла на улицу. Панельки обступали со всех сторон, но для меня это было больше похоже на мой дом. Все лучше, чем первый этаж в мажорном ЖК у самой реки. Здесь хотя бы был шанс выжить.

Надо было остаться, как мама. Надо было уйти на сопку и пересидеть там. Убивать лис и куропаток. Ведь я же могу убивать? Взяла бы у мамы ружье, как-нибудь обошлось бы. Нет, я поехала за мужем в этот кошмарный город, который затопит точно так же, как и наш, только вот в родном городе умирать приятнее. Пусть и во дворе панельки, зато с видом на снежную сопку, а в Архангельске за панельками нет ничего. Только река.

Куда идти, я не знала, спросила прохожего, в какой стороне главная площадь, и побрела туда пешком. Сегодня я точно найду для себя мясо, даже если придется убить ради этого человека, собственного мужа. Шучу, конечно. И все же он влюблен в другую, и мне в самом деле немного хотелось его убить.

На ветках посаженных нами деревьев мы развесили маленькие желатиновые кормушки, похожие на пирожные – песочные кольца с орехами. Птицы прилетали к нам в палисадник и клевали зерна – здесь теперь все время стоял птичий гвалт, который хотя бы немного заглушал шум реки. По ночам из своей комнаты я слышала крики чаек. Они стали еще более агрессивными, срывали с веток наши кольца целиком, а иногда боролись за них, и их крылья рассекали плотный ночной туман, ударялись о тела друг друга. С утра я подбирала перья, на некоторых из них была кровь, как и на листьях наших молодых деревьев – а их ветви были поломаны из-за настырных и цепких клювов птиц.

За моей спиной открылась дверь балкона. В палисадник вышел Петр.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – ответил он и щелкнул зажигалкой. – Погода испортилась. Смотрите на реку. Неужели начнется шторм?

– Как вам наш сад?

– Вы неплохо постарались, пока меня не было, – усмехнулся он. – Особенно мне понравился ров.

– Да. Это Лев придумал. Не знаю, поможет ли.

– Нас это не спасет, конечно. Но лучше, чем ничего. Он молодец.

– А насчет деревьев придумала Анна. Она хочет помочь птицам. Создать им условия, где они могут поесть и напиться воды. Вам уже рассказали про плавучие гнезда?

– Да, Аня очень расстроена. Ее это потрясло.

– Думаю, она еще и не такое увидит.

Петр ничего не ответил, только кивнул.

– Кстати. Соболезную насчет Моби Дика.

– Спасибо. Вы знаете, что с ним произошло?

– А ваша жена не рассказывала? Ему птица пробила череп.

– Птица? – Он присмотрелся к моему лицу. – У вас кровь.

Я забыла, что толком в той квартире и не умылась. В глазах помутнело, над рекой заплясало размытое пятно. Скоро должна была начаться мигрень. Или шторм. Или и то и другое.

– Из носа шла, ничего страшного. Не знаете, мой муж дома?

– Да, он пришел среди ночи.

– Надеюсь, он вам не сильно помешал. Мы хотели остаться на ночь где-нибудь, но поссорились, и он ушел. Вы знали, что в городе квартиры пустуют? А наши с Кольского ютятся на койках в ПВР.

– Да, знаю, к сожалению. Сейчас и не на таком деньги делают.

– Боюсь представить.

– Лучше в это не вникать. Вернемся в дом? Только я хотел спросить вас. Вы с Аней хорошо общаетесь? Не знаете, как она? Может быть, она вам что-то рассказала про свою беременность или самочувствие.

Я посмотрела на Петра. Мне было обидно за него. Мне было его жаль.

– Мы не часто общались. Она больше сблизилась с моим мужем.

Я постаралась, чтобы это прозвучало без подтекста. Получилось ли у меня не выдать себя? Не выдать их? Без понятия.

– Думаю, Анна просто тревожится из-за беременности, из-за плавучих гнезд, затопления – это нормально. Она уже подала заявление на ваше переселение?

– В том-то и дело, что нет.

– Но вы-то хоть счастливы? Я ведь забыла вас поздравить с тем, что вы станете отцом. Поздравляю.

– Спасибо, София. Можно вам признаться?

– Конечно.

– Я в ужасе, – сказал он, растерянно улыбнувшись. – Мне безумно страшно.

– Можно и я вам признаюсь? Я безумно хочу мяса. И сегодня я намерена съесть кусок мяса, желательно с кровью.

Петр засмеялся.

– Я привез стейки. Жена сегодня их приготовит. А как же ваш муж? Он мясо не будет, я так понимаю?

– Нет, я хочу его разозлить. Он бросил меня одну в этой ужасной съемной квартире. Он заслужил посмотреть, как я буду наслаждаться животной кровью.

– А эта кровь у вас точно не...

– Думаете, я загрызла кого-то?

Я хотела добавить, что со мной такое бывает, но, открыв рот, чуть не задохнулась из-за сильного порыва ветра. Из рук рвало сигарету, волосы хлестало по лицу, траву прижало к земле, с наших саженцев срывало листья и уносило их прочь из палисадника.

– Шторм начинается! – крикнула я.

Мы оба посмотрели на реку. Черная вода словно кипела в кастрюле на сильном огне – так она бурлила. Мое тело затягивало в этот водоворот, я покачнулась на ослабших ногах. Петр поддержал меня.

– Надо идти в дом, – сказал он.

На телефон пришло оповещение. Этот писк я хорошо помнила по Мурманску – приложение Disaster Alert. Следом пришло смс, видимо от МЧС. Включились громкоговорители, голос, объявляющий «Внимание всем!», уносил ветер, перебивала ревущая река.

– Бежим скорее! – крикнул Петр, схватил меня за руку и потащил за собой.

В глаза летел песок с набережной, и я зажмурилась. Что-то пронзительно пищало, уши закладывало. Палисадник был не таким и большим, но ветер не давал нам быстро добежать до балкона, и мы тащились против него, еле передвигая ноги, под которыми все время что-то путалось – недалеко от нас разворошило мусорный бак. Когда мы переступили порог и закрыли за собой дверь, мне казалось, я потеряла зрение и слух, глаза жгло от песка, в ушах гудело. Или так ощущался контраст между шумом на улице и тишиной дома. Я не могла открыть глаза, и кто-то взял меня за плечи и повел в ванную. Я почувствовала влажное тепло и аромат мыла. Меня наклонили, лица коснулась теплая вода. Я поняла, что мне надо промыть глаза, и сунула руки под струю. Меня колотило, но мои плечи растирали чьи-то руки, пока я умывалась.

Наконец я открыла глаза и увидела перед собой Анну.

– Соня, с вами все в порядке? – Она хмурилась, на ее лбу было много глубоких мимических морщин. Я впервые смотрела на нее так близко, она была совсем не такой, какой я ее обычно видела. Голова закружилась, и я схватилась за раковину.

– Не знаю.

– Присядьте, – сказала она и помогла мне опуститься на пол, сама она присела на корзину для белья.

– Там, кажется, шторм. Но все не так страшно. Угрозы наводнения нет. Но знак плохой. Штормовые нагоны будут теперь все чаще.

– Петр в доме, все хорошо?

– Да-да. С ним все в порядке. Как ваша голова? Петя сказал, что вам в голову прилетела сорванная ветка. У вас царапина. Я сейчас обработаю ее. Как ваши глаза? Вы нормально видите? Ничего не расплывается?

Я ничего не ответила, не могла понять, все ли со мной в порядке. Все расплывалось. Это могло быть от удара, и это могла быть мигрень.

– У вас, наверное, сотрясение. Дайте посмотрю ваши зрачки?

– Скорее всего, это мигрень. Мне надо выпить таблетку, и все будет в порядке. Анна, можно попросить вас приготовить сегодня мне стейк с кровью? Я так хочу мяса.

– Конечно, Соня. Вы пока прилягте. Можно перейти с вами на «ты»? Давай я помогу тебе встать.

Меня привели в нашу комнату. Вокруг суетились Анна и Лев. Анна обрабатывала мою рану на голове, Лев помогал раздеваться.

– Я даже не заметила ветку, я думала, это все холодный ветер. Шторм так резко начался. Все было тихо, и вдруг этот шум. Завыла сирена, и как будто ад разверзся. Столько всего и сразу. Я не успела ничего понять... – говорила я.

Анна принесла мне воду, чтобы я запила таблетку от мигрени, и меня наконец оставили одну, выключив в комнате свет.

Я ворочалась без сна. Ветер пробирался сквозь щели, стекло вибрировало. Анна зашла ко мне и наклеила крестом изоленту на окно. Я закуталась в одеяло с головой, и из-за таблетки от мигрени, как это обычно бывает, ноги стали отниматься, голова тоже будто немела, боль растворялась постепенно. Я запустила пальцы в волосы и почувствовала, как приподнимается каждый волосок, из-за чего кожу чуть покалывало.

С кухни доносился аромат мяса. В комнате совсем стемнело, под дверью протянулась полоска света из коридора. У меня было ощущение, что мне снова одиннадцать. Зимний вечер, полярная ночь. На улице вьюга закручивает вихри снега и заметает свежие папины следы. Он дома. Они оба дома. Мама готовит ужин, папа смотрит телевизор. Я в своей комнате, но скоро меня позовут за стол. Это чувство защищенности и надежности. Пока за окном бушует непогода, дома тепло и вкусная еда. И сейчас я лежала и ощущала примерно то же самое – приятное волнение. Мне хотелось скорее за стол, к Анне и Петру, побыть рядом с их семьей. Если сегодня нас не затопит, то я помогу им сохранить их нормальность, не дам нам со Львом разрушить их брак. Они должны уехать. А я останусь здесь. Проживу еще чуть-чуть так, будто это мой дом. Пару лет возможно – так нам обещают. Хотя бы на пару лет снова обрести подобие дома. Надо продолжить ремонт в комнате, надо сделать ее своей.

Большой жирный жареный стейк на моей тарелке пах кровью. Лев смотрел на меня, но ничего не говорил, жевал свою полбу. Мясо было нежным, волокнистым – Анна прекрасно готовила. Мы с Петром запивали ужин красным вином, Лев поддержал Анну и отказался от алкоголя. Мне это казалось смешным.

Мы выключили свет, расставили свечи. Сидели и тихо ужинали, пока на улице ветер гнул наши саженцы и кружил мусор. Когда о нашу дверь в палисадник что-то громко ударилось, мы все вышли на балкон посмотреть, что творится за дрожащими окнами, – вдруг вода уже подобралась к дому. Я стояла с бокалом вина как на биеннале, глядя на какой-нибудь «Гнев морей». Небо вдали чернело, но вблизи тучи очерчивал лунный свет, будто сам Бог решил нас покарать. За нашими спинами мирно подрагивали огоньки свечей.

– Соня, как хорошо ты посадила деревья! Они держатся, – тихо сказала Анна.

– Только все наши кормушки унесло, – ответила я.

Петр обнял жену за плечи. Я встретилась взглядом со Львом в наших едва заметных отражениях в окне. Мимо пронеслось что-то большое и белое, похожее на призрака, может быть, пакет, где-то что-то грохнуло. Мы вздрогнули.

– Верно. Как жалко, – добавила Анна.

Убедившись, что река еще держится в своих берегах, мы вернулись за стол. Но остывшее и подсохшее мясо застревало в горле, приятное волнение сменилось тревожностью, страхом реальной опасности. Я чувствовала его в своем стейке – гормон страха, который выбрасывается внутри животного за секунду до убийства. Я чувствовала этот страх внутри себя, он прилипал к моим зубам, он был железным на вкус. Хотелось напиться и не слышать шум с улицы, не думать о том, что это только начало. Лев тоже налил себе вина – не выдержал. А я все давилась своим долгожданным куском мяса. Плотью нашего брака.

В последний раз мясо я ела с Володей. Это был вечер, когда я потеряла свое обручальное кольцо. Он часто приезжал в город к своей дочери Маремьяне – они с матерью теперь жили в Мурманске. Маша училась здесь в школе, а затем поступила в университет на мою кафедру. Когда я стала ее преподавательницей, то встречались мы с Володей в основном под предлогом обсудить ее учебу.

До встречи со Львом я приглашала Володю к себе, но потом мы стали спать в одном и том же дешевом отеле. Встречались в холле, регистрировались, поднимались в свой номер, я скидывала свою одежду и помогала ему раздеться. Не такой уж он был и старый, просто нерасторопный. Он лысел и толстел, но его тело всегда оставалось для меня родным и желанным. Я замечала новые пятна и наросты на его коже, новые седые волосы на голове и груди. Новые тревожащие его мысли и невысказанные слова.

После секса мы всегда обсуждали его дочь, и потом мне было ужасно стыдно смотреть ей в его глаза.

– Думаешь, она знает про нас? – спрашивала я.

– Не должна.

– А твоя жена ушла из-за меня? – Я надеялась, что да.

Мы были как два призрака. Между нами тянулась невидимая никому связь, и иногда я не могла доказать даже себе самой, что мы настоящие, оба из плоти и крови, и мы были здесь на этой смятой постели. Вот же она – мокрые от нашего пота простыни, и на подушке остались мои волосы.

Сидя голой спиной ко мне и натягивая носки, он сказал:

– Не из-за тебя.

Потому что нас не существует. Этого всего не существует.

В тот вечер, когда я потеряла обручальное кольцо, я пригласила Володю поужинать в ресторане. Я, как всегда, заказала оленину с кровью, он взял луковый суп и был очень молчалив. Оленина таяла во рту, но из-за волнения я смогла съесть всего пару кусочков. Остальное я раздергала на тарелке на тонкие волокна. Потом я сказала:

– Я была беременна от тебя. Но потеряла ребенка. Помнишь, я приезжала в Ловозеро? Когда ты встретил нас с мамой после охоты. Мы настреляли куропаток. Тогда я была еще беременна. А потом я приезжала после выкидыша. И тогда мы с мамой снова пошли на охоту, но мы ни в кого не стреляли. Мы... Прощались с моим ребенком. Мы сидели и пили клюковку. А потом к нам вышли два невероятно красивых и гордых оленя. У них были такие прямые длинные шеи и задранные подбородки. Тяжелые рога тянули их головы назад, и от этого они выглядели какими-то слишком сказочными, слишком прекрасными, будто не из этого мира. Мама, конечно же, начала говорить, что это папины олени, которые вышли посмотреть, как мы тут без него справляемся. Она говорила, что это на удачу, папа отправил их, чтобы они передали нам от него привет...

Когда я закончила, то сильно разнервничалась, все снимала и надевала на палец свое обручальное кольцо. А Володя даже не посмотрел на меня, только поджал губы. Он завис над своей тарелкой, будто я сказала какое-то стоп-слово или нажала на паузу. Вдруг его взгляд совсем померк, укатился куда-то вовнутрь. Володю вырвало в тарелку с супом, и его тело стало скатываться со стула. Я вскочила в своем неуместно нарядном черном платье с глубоким декольте и побежала ловить своего любовника. Он рухнул на пол, схватившись за мое платье. Жемчужинка от моего бандо оторвалась и поскакала под стол.

Я кричала про скорую, вокруг нас уже засуетились официанты, кто-то распахнул Володе рубашку и стал делать массаж сердца, а я только мешалась, поэтому села обратно за стол. Рядом с ножом лежало мое кольцо, я заметила это, но руки так дрожали, что я не смогла надеть его обратно. В нос ударял запах убитого оленя, его раздерганные кусочки заветривались на тарелке. Из носа пошла кровь. Я сидела, склонившись над оленем, кровь падала на мясо. Это был какой-то сплошной кошмар. Володя умирал, и я умирала тоже. По крайней мере мне так казалось.

Но тем вечером никто не умер. Володю увезли на скорой. Я дала бригаде телефон его дочери и вызвала себе такси. Меня хотели забрать вместе с ним, я была вся в крови, но я убедила врачей, что все со мной нормально, хотя, конечно, нормальным не было ничего. Когда я доехала до дома, то купила бутылку воды и вина в круглосуточном магазине. Я умылась прямо на улице, чтобы Лев не увидел кровь и слезы, но домой не пошла.

Я села на скамейку во дворе и стала пить вино.

Сердечный приступ в ресторане – какая банальность. Я просто королева дешевой драмы, довела своего любовника.

Я сидела перед муралом с северным оленем. По саамской легенде этот олень показал людям, которые жили в тени от сопки, что можно жить по-другому, что можно каждый день видеть солнце, всего лишь перейдя на другую сторону. Я думала, как бы мне перейти на ту сторону сопки, где всегда светит солнце. Пока внутри и снаружи была одна сплошная полярная ночь.

Петр

Бар «Ной» был покрупнее, а значит, клиентов для заправки здесь побольше, чем в баре в центре города, где теперь работал Лев. В полумраке зала я всматривался в лица посетителей. Мне хотелось назвать их прихожанами. На стенах здесь висели картины с сюжетами о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Забавно, что на одной из фресок вместо пар животных художник изобразил семьи: лев и львица со своими детенышами, корова и бык с телятами, слоны, верблюды, медведи, зебры, черепахи – все звери заходили в ковчег целыми семьями. Сам ковчег – хлипкий домишко на пузатом деревянном суденышке. И как туда влезут все эти твари? Очередь из них тянулась к самой раме, уходя за пределы картины. Очевидно, спасутся не все.

Бармен подал мне воду в стакане для джина, и я направился к столу, за которым сидел мужик с пивом. Я присматривал тех, кто не может позволить себе дорогой алкоголь, а значит, не может позволить себе и топливо по нынешним ценам.

– Я присяду?

Мужик коротко кивнул, и я опустился за его стол. Какое-то время мы молчали. Я потягивал воду, глазами искал того, к кому подойти дальше. Приметив пару средних лет – женщина с вином, мужчина с лимонадом – я заговорил со своим соседом:

– Не за рулем?

Мужчина помотал головой.

– Сегодня или всегда?

Он усмехнулся:

– Теперь, пожалуй, что всегда.

– Топливо дорогое, а?

– Работы нет. Куда ездить-то?

– А таксовать не пробовали?

Он снова молча мотнул головой.

– Я сам хочу таксовать. Но мне машина нужна. Не продаете, случайно? Люди сейчас охотнее поедут на такси, чем на своих колесах. Выгодно всем – и нашим, и вашим. Топливо окупается.

Он настороженно посмотрел на меня.

– Короче, нашел я тут, где можно дизель по дешевке брать. Хочу подзаработать, а то ребенок на подходе. Мы уезжаем скоро, деньги нужны, сами понимаете. Если продаете, куплю. Тачка окупится не сразу, это да, но я все подсчитал. Да и для переезда машина пригодится. Ну как?

Мужик заржал. Он решил, что я полный идиот.

– Про дизель правду говоришь?

– Ага.

– И где его брать-то, твой дешевый дизель?

– Во дворе, где третья школа. В гаражах. А что?

– Машину не продам. Самому пригодится.

– Понимаю. Без обид.

– Разводил меня? Работаешь на тех, кто леваком торгует?

– Не-а. Я без задней мысли поделюсь, в каких именно гаражах искать.

– Засада там какая будет?

– Никакой засады. Нормальные люди там бизнесом занимаются.

Мужик смотрел на меня с подозрением, прищурившись. Я ему улыбнулся.

– Вы правы, работаю я на тех ребят. Но они нормальные. Сам знаю, где дизель берут, но сказать не могу.

– Смотри у меня.

Я объяснил ему, как искать нужные гаражи, и спросил, нет ли у него, кому еще эта информация могла бы быть полезной.

– Проценты тебе, а искать клиентуру, значит, мне?

– Или вы просто могли бы сделать одолжение своим знакомым водителям. У меня, серьезно, ребенок скоро родится, и деньги нужны. Пусть скажут, что от меня. От второго.

Я видел, что мужик добрый, не должен меня подставить.

– Поспрашиваю.

– Буду очень благодарен, – сказал я ему и поднял бокал, предложив выпить за сделку.

Мужик только моргнул, но пива он все же глотнул. Конспиратор похлеще, чем я. Похлеще, чем мой отец. Вспомнив отца, я захотел выпить чего покрепче.

– Ну, хорошего вечера, – сказал я и вернулся за барную стойку.

Если мужик поспрашивает своих, значит, на сегодня я со своей задачей справился и незачем мне приставать к супружеской паре. Я заказал себе настоящий джин. Из-за спины бармена на меня смотрел Ной. Под ним бушевала водная стихия, закручивались и пенились темно-синие, почти чернильные волны. Ной держал в руках белого голубя. Птица билась, рвалась в полет. Голубь был нарисован густыми масляными мазками. Они застыли толстым слоем на полотне. На них падал тусклый желтоватый свет от ламп над барной стойкой.

Каждый раз, приходя в новый подпольный бар, я боялся встретить здесь своего отца. Но тот, конечно, даже не знал, что подобные места существуют.

Мой отец не верил в затопления. Когда я был у него в последний раз, отец сидел перед телевизором, его лицо было пунцовым, а на лбу выступила испарина, будто что-то перекрыло ему дыхание. Он злился, орал на диктора, который водил рукой по экрану за своей спиной, указывая на направления течений. Отец назвал его лысым хером, гнидой, сукиным сыном, сволочью и кем-то там еще. Голос отца был низким, при этом пронзительным, звук в его горле клокотал и выходил вместе с мокротой. Так каркают вороны. Раньше мы с братом его боялись. Когда отец злился, он смотрел на нас в упор. Его зеленые глаза обильно слезились, белки на фоне покрасневшей кожи становились цвета молока. Его зрачки подрагивали, и мы с братом замирали. Он никогда нас не бил, и все же каждый раз мы боялись, что это случится. Но его приступ агрессии заканчивался так же резко, как и начинался. Его глаза вдруг высыхали, и краска отступала с лица, мы расслаблялись. В очередной раз обошлось.

– Этот говножуй врет нам в лицо! Ты посмотри на его мелкие свинячьи глазки. Как он моргает! Думает, мы дебилы, думает, что может вбить нам в бошки эту херь... – Отец продолжал орать на телик.

К его гневу я привык, но его тупая упертость и убежденность в том, что затопления – это заговор мирового правительства, меня ужасно раздражали. Он свято в это верил. Как мой брат верил в Бога, так мой отец верил в теории заговоров.

Когда мы с братом еще учились в школе, отец вступил в организацию, которая ищет инопланетян и пытается установить с ними связь. Каким-то образом эти люди убедили отца, что нашу маму похитили пришельцы. Отец стал рассказывать нам с братом, что видел белый свет в ту ночь, когда мама в свой последний раз пошла в ванную. Брат говорил, что мама ушла к Богу, и это был свет из-за ворот рая, а мне хотелось столкнуть их обоих лбами, чтобы выбить из них всю эту дурь.

– Мать убила себя! Она убила себя! – кричал им я. – Вы были на ее похоронах!

Но отец продолжал впадать в отрицание. Ее похитили, и все тут. В интернете он читал истории людей, которых, как они утверждали, забирали инопланетяне, и отец пытался понять, как и почему они вернулись, а наша мама нет.

Я страдал, но отчасти понимал отца. Ведь иначе ему пришлось бы признать свою и нашу вину. Мы не заметили, не помогли. И даже если мы не виноваты в том, что маме было плохо, мы виноваты в том, что не спасли ее. Поэтому проще, конечно, было свалить все на пришельцев.

В конце концов отец уже, казалось, забыл про маму, забыл, с чего именно началось его увлечение внеземными цивилизациями. Он стал городским сумасшедшим – одевался только в цвета хаки, отрастил длинные усы и бороду. Волосы отец тоже перестал стричь, свою лысину он прятал под кепкой, его зубы стали желтеть, от него пахло потом, а под его ногтями скапливалась грязь. Я сократил наше общение, перестал обращать на отца внимание, и тот превратился для меня в кого-то вроде домашнего питомца. Готовили мы с братом и звали отца к столу только после того, как поели сами. Отец справлялся с едой молча, глядя в стену перед собой, и молча уходил в свою комнату, оставляя нам грязную тарелку.

Жизнь отца состояла из просмотра околомистических и псевдонаучных передач по телевизору и чтения таких же книг. Многие из них написал лидер их организации, ее отделения работали по всей стране. Пару раз в неделю отец ходил на собрания. Однажды я отправился на собрание вслед за ним. Хотел узнать, что они обсуждают, хотел понять степень сумасшествия своего старика. Я надеялся, что все не так страшно, что это всего лишь безобидное увлечение, которое наполняет жизнь отца после смерти матери. Но, если честно, меня серьезно напугало то, что я там увидел. В одном из залов городского Дома молодежи с затертым бордовым ковролином и в полумраке потухших люминесцентных ламп один из одетых в хаки мужчин показывал фотографии на проекторе и рассказывал про базы инопланетян в Арктике. Остальные сидели вокруг него на хлипких стульчиках, а позади них на столе лежало печенье, конфеты и термосы. Все это напоминало собрания анонимных алкоголиков или анонимных наркоманов.

Выступавший мужчина был очень похож на моего отца. Та же борода, кепка, болотного цвета футболка и камуфляжные штаны. Он рассказывал о стоянках для НЛО на дне Баренцева моря и в Северном Ледовитом океане. Эти стоянки, по его словам, представляют собой огромные бугры подо льдом, когда же корабли взлетают, они оставляют кратеры глубиной десятки метров и радиусом сотни метров. После я почитал в интернете про эти кратеры – они и правда существуют. Но образуются они из-за выхода запасов метана, который происходит из-за таяния льдов.

Когда начались затопления, я думал об этих кратерах, которые все это время меняли глубину Мирового океана, и понял, почему отцу так хотелось верить в то, что это пришельцы наблюдают за нами из-подо льдов, а не мы, люди, так сильно запустили ситуацию, что теперь не можем справиться с последствиями своей беспечности, своей слепоты, своего отрицания проблемы.

То же самое было и с нашей мамой.

Я часто заставал отца у окна: он стоял и вглядывался в небо. Однажды весной, когда можно было наблюдать астрономическое явление – поцелуй Юпитера и Венеры, отец выглядел очень встревоженным. Он заходил к нам с братом в комнату и подолгу торчал у окна, потому что только с нашей стороны были видны сближающиеся планеты. Я читал отцу про это явление, пытался объяснить, что это норма. Но отец все равно приходил к нам, выключал свет в комнате и вглядывался в небесную даль, где две крошечные планеты, будто звезды, одна крупнее другой, двигались навстречу друг другу.

– И что это за чертовщина? Все еще видны.

– Пап, не поминай черта, – говорил брат, а я ложился поверх заправленной кровати и закрывал глаза, желая, чтобы отец поскорее ушел.

А он все продолжал, тяжело дыша, стоять у окна. Даже не представляю, что в те минуты творилось у него в голове.

Когда пик поцелуя прошел, и Венера с Юпитером начали расходиться, отец стал переживать еще больше. Он решил, что вскоре что-то произойдет. Тогда как раз эта уфологическая организация распалась. Ее лидер умер, и нового они не нашли. Самодельные уфологи перестали играть в жизни отца такую значимую роль, как раньше, и он подсел на выпивку. При этом отец продолжал верить, что мать похитили пришельцы и что инопланетные базы находятся в Арктике, а глобальное потепление и таяние льдов – это всего лишь предлог закрыть людям дорогу в места вечной мерзлоты.

После первого своего рейса по Севморпути я показал отцу фотографии оттуда – кругом белый снег, черная вода, бак нашего судна и больше ничего.

– Никаких инопланетных баз, – сказал я ему тогда.

Отец сидел пунцовый, смотрел в одну точку перед собой, в глазах дрожала, сверкая на свету, влага. Вдруг отец выхватил у меня камеру и ударил ее об пол, затем последовал еще один удар, и еще, но уже об стенку. Я попытался отнять у него фотоаппарат, но отец крепко в него вцепился. Между нами завязалась неуклюжая борьба – рано состарившегося мужчины и его сына, который боится причинить ему боль. Но в какой-то момент я дернул слишком сильно, а отец как раз ослабил хватку, и камера ударила меня по голове. Я коснулся лба, и на моих пальцах осталась кровь. Мне было больно, но я даже не вскрикнул, а вот отец вдруг сел на пол и завыл. И выл отец не по своим сыновьям, он выл по нашей матери. Отец проговаривал ее имя сквозь стоны, слюни и слезы. Наверное, кровь на моей руке напомнила ему кровь на руках мамы много лет назад. Никаких инопланетян, никакого белого света в ту ночь не было, только кровь на тонком мамином запястье в том месте, где она носила старомодные часы с маленьким круглым циферблатом.

Я сел рядом с отцом, гладил его по голове рукой, которую не успел запачкать, и утешал его, как ребенка. Всю жизнь я хотел получить точно такое же утешение от него, но теперь я окончательно понял, что мне его не дождаться, отец сам стал как ребенок. Я решил больше не беспокоить его, оставить его жить в своем мире, в котором ему, очевидно, гораздо проще существовать. Поэтому, когда я успокоил отца, накормил и усадил перед телевизором, включив передачу про следы Гипербореи у нас, в Архангельске, которые якобы нашли у Морвокзала незадолго до начала затоплений, я вышел из нашей старой квартиры и больше не возвращался. С тех пор я боялся встретить его, хоть и понимал, что он вряд ли сможет доехать до бара в центре города, вряд ли он вообще часто выбирался из дома.

В баре, где теперь работал Лев, столиков было всего ничего. Хозяин учился со мной на одном факультете, но в море ходить передумал. Сначала он занимался ремонтом обуви в чужой мастерской, затем открыл свою, а теперь в том же подвале обустроил бар. Здесь мне проще всего было находить клиентов для заправки. Во-первых, мой кореш сам направлял меня к тем, кого может заинтересовать дешевое топливо, во-вторых, заправка находилась в том же дворе, что и бар.

В общем, место это было моим любимым. Только зря я устроил сюда Льва. Не подумал, что его работа здесь может стать для меня проблемой. Еще тогда, до моего рейса, я стал замечать, что Лев за мной наблюдает. Будто он подозревал, что я занимаюсь чем-то незаконным. Зачем он это делал – из любопытства или какой-то корысти? Теперь я старался подсаживаться к гостям так, чтобы Лев оставался у меня в поле зрения. Краем глаза я замечал легкое движение белого полотенца, которым он протирал бокалы, стоя в проеме между кухней и залом для гостей. Я не мог отделаться от ощущения, что он хочет меня подставить, хоть и пытался отогнать от себя эти мысли, напоминал себе слова брата о том, что человека надо считать хорошим, пока тот не докажет обратное.

Когда в бар вошла София, я уже успел втюхать наш дизель одному мужику. На трех машинах он со своими товарищами хотел добраться до какой-то деревни в глухом лесу, куда затопления, по его мнению, не доберутся.

Я собрался уходить, когда она села за мой столик.

– Я пришла поговорить с вами. Лев сказал, вы тут бываете.

– Хорошо. Но почему не дома?

К нам подошел официант. София заказала пиво и стала мять в руках салфетку. Один раз Лев выглянул с кухни, но вскоре пропал в проеме и больше не появлялся.

– Что-то случилось?

– Мой муж что-то задумал. Мне кажется, он следит за вами.

Официант поставил перед Софией стакан. Она придвинулась ко мне и заговорила еще тише:

– Он решил, что вы занимаетесь чем-то незаконным, и хочет узнать, чем именно.

– С чего он это взял?

– Вы ведь бываете и в других барах, верно? Вы не замечали, что он ходит по городу за вами?

Я пожал плечами. Мне не хотелось выкладывать Софии, что я и сам это заметил, будто мне есть что скрывать.

– В общем, мой муж проследил за вами. Он знает, что вы ходите по барам и мутите какие-то дела, только пока он, по-моему, не понял, какие именно. Но я считаю, что это не его дело, поэтому решила вас предупредить. Мне стыдно, что Лев этим занимается.

– Но зачем ему это? Чего он хочет? Денег? Вам нужны деньги? Я не буду скрывать, что у меня есть кое-какие дела, но ничем незаконным я не занимаюсь.

– Дело не в деньгах. Слушайте, я не собираюсь осуждать вас. Я уверена, каждый воспользовался бы шансом уехать отсюда.

– Почему вы говорите об этом здесь, пока ваш муж на нас смотрит?

– Я хочу, чтобы он знал, что я вам все рассказала.

Она глотнула пиво и сморщилась.

– Не люблю пиво, но это самое дешевое пойло, что тут есть. Знаете, на улице такой ад. Как думаете, если вы уедете в ближайшее время, вашу квартиру оставят нам?

– Я не знаю. Вполне возможно. Вряд ли ее можно продать в таких условиях.

– Или у вас есть родственники? Извините, что так прямо интересуюсь. Просто я бы осталась здесь до самого затопления, жила бы в вашей квартире как в своей. Я понимаю, это ужасная просьба, и представляю, как вам будет тяжело покидать ваш дом.

– У меня есть кое-кто в Архангельске.

– Правда? Я даже не подумала об этом. Извините меня, Петр. За все, что я вам наговорила.

Бар находился в подвале, и в маленькие форточки под потолком рвался крепкий ветер. Он свистел в щелях, шатал входную дверь. Трудно было представить, как мы будем выходить из бара и возвращаться домой. У реки ветер самый мощный.

– А как ваши родственники переживают все, что происходит? По своему опыту знаю, что поколению наших родителей это все очень тяжело дается. Отец мой пропал, правда, когда я была еще подростком. А мать... Мы со Львом должны были забрать маму и все вместе отправиться на пароме в Архангельск, но прямо перед нашим приездом она ушла в лес. Оставила дом чистым, подняла все вещи, что-то даже привязала, от чего-то избавилась, убрала всю еду, чтобы не завелись мыши. В общем, приготовила все, чтобы переждать наводнение и вернуться.

– Мой отец не верит в затопления.

– Значит, ваш отец тоже никуда не поедет.

– Не знаю.

– А вы собираетесь его увозить?

– Я боюсь, что мой отец не сможет жить с нами. Он... У него проблемы.

– Я понимаю, вас, Петр. Знаете, нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о своей новой семье. Только вы знаете, как будет лучше. Для Анны и ребенка.

– Спасибо, что сказали это.

Я жалел ее, у них с мужем явно были проблемы и никаких шансов уехать. Ни ребенка, ни денег, ни возможностей их заработать. Ничего. Только наша квартира. Разве это много? Квартиры, особенно на берегу, теперь не значили ничего. Они были смертельно опасны.

– Как же Анне с вами повезло, – медленно сказала София, глядя на свои руки.

– Бросьте. Я моряк, она со мной порядком намучилась, – усмехнулся я.

– Это вы бросьте. Знайте, что, несмотря ни на что, она вас любит. Она очень страдала без вас.

– Я знаю, София. Но спасибо вам еще раз.

Мне хотелось как-то утешить ее в ответ, но ее ситуация казалась мне безвыходной. При этом во взгляде Софии я читал жалость не к самой себе, а неожиданным образом ко мне. Она смотрела на меня с грустной улыбкой. Я пытался разгадать ее мысли.

– С моей женой что-то творится, да? – спросил я у нее. – И вы знаете, что именно?

София откинулась на стул и покачала головой.

– Нет, я не знаю, что с ней.

Я увидел за спиной Софии, что из кухни вышел Лев и направился к нашему столику.

– Ну, о чем вы так долго разговаривали?

– О наших семьях, – сказала его жена.

Лев усмехнулся и покачал головой.

– Зачем ты вообще сюда пришла? Опасно же! Не видела, что на улице творится?

– А тебе не все равно, что со мной будет? – София отвернулась от него и следующую фразу сказала уже, глядя на меня: – Мне кажется, все эти бары уже надо закрывать. Люди сюда таскаются, ищут отголоски прошлой жизни, рискуя своей настоящей.

– Мне не все равно, – ответил ей в спину Лев.

София только повела плечом, игнорируя мужа. Я сказал, что вызову нам с Софией такси.

Пока мы ехали, над нами взрывалось небо, тучи скручивало, выжимало из них всю воду, дворники только размазывали бесконечные струи дождя. Машина двигалась медленно, водитель вел аккуратно, старался держаться подальше от тротуаров, вдоль которых росли деревья. Один раз по крыше прокатилась рухнувшая ветка. В лобовое стекло летели пакеты, картон, пустые упаковки и прочий мусор из урн, которые были понатыканы по всей улице.

Когда такси высадило нас на набережной, я не мог поверить, что мы наконец дома.

– Осторожнее! – крикнул я Софии, которая прикрывала голову и лицо своим плащом и шла вслед за мной к подъезду.

Я со всей силы потянул на себя дверь и попытался удержать ее на месте. Она была скользкая и рвалась из рук, точно рыбина.

– Скорее пробегайте!

София скрылась внутри, затем я распахнул дверь со всей силы и заскочил в подъезд, пока та не ударила меня по спине.

Мы преодолели еще одну дверь к квартирам на первом этаже, и тишина вместе с теплом ввели нас в ступор.

– Мы живы, – прошептала София, будто боясь, что ветер услышит ее слова и попытается забрать нас, затем она засмеялась, но все так же тихо. – Мы живы!

Скинув плащ на пол, София обняла меня. Она вся дрожала, и я прижал ее к себе. Ее свитер был насквозь мокрый, он задрался и оголил ее кожу – под моей ладонью она была влажная и горячая.

Давно, еще до затоплений, я собирался сделать Ане сюрприз – подарить ей квартиру, в которой мы могли бы начать нашу совместную жизнь как молодая семья. Я выбрал один из лучших жилых комплексов в городе. Наш с ней будущий дом я именно так себе и представлял – с видом на реку и причал. Прямо из окна мы могли любоваться тем, как вода замерзает, как Северная Двина дремлет под толстым слоем льда зимой, затем лед тает, истончается, становится прозрачнее. Постепенно на его поверхности образуется, сверкая на весеннем солнце, талая вода. А в мае у нас ледоход, течение гонит льдины вниз по реке, они сталкиваются, трещат, и, наконец, река дышит свободно, отражает цвет неба.

На приемке квартиры я был один. С женой я поехал туда, только когда убедился, что в квартире все идеально. Я был взволнован, Аня насторожена. Шел ноябрь, деревья полностью обнажили ветви, из-за дождей листва смешалась с грязью, гнила под ногами. На Ане были короткие фиолетовые сапоги. Вылезая из такси, она вляпалась в размокшую землю со следами шин. Аня куталась в пальто – у реки было почти морозно, стыли руки. Пока мы шли до подъезда – жена прикрывала уши руками – она сказала:

– Холод собачий! Ненавижу ноябрь!

Ноябрь на Севере – и правда худший месяц, чтобы смотреть квартиру с видом на реку, да еще и с палисадником.

Аня вошла внутрь и увидела пустоту. Белые обои чистовой отделки и все. Я присел, расстегнул ее сапоги и стянул их, чтобы жена не заляпалась в грязи. В тонких колготках она ступила на холодный пол. Я скинул ботинки и направился подкрутить отопление на батареях.

– Иди сюда, милая, осмотрись, – позвал я.

Аня последовала за мной в кухню.

– Петя, что это? Ты хочешь снять эту квартиру? Тут же нет мебели. Да еще и первый этаж...

Жена все еще дрожала и стояла, засунув руки в карманы пальто.

– Подожди, сейчас согреемся. Пока пойдем за мной.

Я вышел из кухни и направился в сторону комнаты, в которой надеялся обустроить нашу спальню. Аня шла за мной на одних носочках, чтобы не замерзали стопы.

Мы встали на пороге дальней комнаты. В ней тоже было пусто, но я надеялся, что Аня увидит здесь то же, что видел я.

– Представь. Мы поставим сюда нашу кровать. Тут у тебя будет столик с зеркалом, за которым ты будешь краситься. У этой стены можно разместить книжный шкаф или прибить полки, как тебе больше нравится. Что еще? Повесим шторы. А вот это хорошее место для комода с одеждой.

– Петя, что это все значит?

Я повернулся к жене:

– Давай присядем?

Аня нахмурилась, но на пол все-таки села. Я устроился напротив, взял в руки ее замерзшие ноги, стал растирать их.

– Так гораздо теплее. Спасибо. – Жена впервые улыбнулась за то время, что мы здесь были.

– Аня, я купил эту квартиру для нас. Для тебя. Я хочу, чтобы у нас был собственный дом, только наш с тобой.

Аня перестала улыбаться и сложила руки на груди. У нее стучали зубы, ее передернуло.

– Петя, но это же первый этаж. И к тому же у самой реки... Тут такие ветры, ты что, не заметил? Мы еле дошли от такси до подъезда!

– Милая, ты только посмотри, какая это большая квартира. У нас будет кухня, спальня и целая гостиная! Мы можем завести кота, можем сделать ремонт, какой только пожелаем. Ты всегда хотела шкаф побольше, выдвижные ящики для украшений и нижнего белья. Мы купим проигрыватель для пластинок.

– Да не нужна нам такая большая квартира. К нам никто не приходит. К тому же половину времени я живу одна...

У Ани в глазах встали слезы. Она не любила перемены, но они в любом случае неизбежны, надо было только убедить ее, что все к лучшему.

– Почему ты не посоветовался со мной? – продолжала она. – Я бы тоже хотела собственную квартиру, но не на первом этаже у реки. Не знаю, Петя. Это как-то... Ошеломляюще. Слишком. Мне надо подумать.

– Я взял ее в ипотеку. Можно попытаться переуступить ее... Но ты выслушай меня сначала. В гостиной мы поставим домашний кинотеатр. Кто знает, может быть, однажды мы устроим званый ужин на нашей новой большой кухне. А еще в стоимость квартиры входил наш собственный небольшой палисадник. Представляешь, как летом здесь будет хорошо? Мы будем выходить в него и пить кофе, глядя на реку, любоваться пионами, которые мы посадим...

– Не знаю, Петя... Палисадник на севере – это просто смешно. Кто это вообще придумал? Бесполезная ерунда девять месяцев в году.

Я направился к одной из стен, затем сел, прислонившись к ней.

– Подойди сюда и снова сядь, пожалуйста, рядом со мной.

Аня сделала, как я попросил.

– Смотри вперед. Видишь комнату? Теперь представь все, о чем я тебе говорил. Представь шкаф, шторы на окне, столик с зеркалом, полки с книгами. Вот так мы будем ложиться каждый вечер спать, глядя на нашу спальню. А теперь давай ляжем.

– Что?

– Ложись на пол.

Мы оба легли, голова к голове. Я взял Аню за руку.

– А теперь посмотри в наш потолок. Вот так мы будем засыпать.

Я повернулся к ней, уткнулся ей в шею и поцеловал ее. Рукой я залез Ане под свитер и накрыл своей горячей ладонью ее холодный живот.

– А вот так мы будем заниматься любовью.

Аня закрыла глаза, я поднял руку повыше и коснулся ее груди, жена глубоко вздохнула.

– Представь, как нам здесь будет хорошо. Это будет наш дом. Только наш с тобой. Представила?

Аня молча закивала. Она улыбалась, ее глаза все еще были закрыты.

Когда мы с Софией вернулись, Аня приготовила нам ужин, и после еды я включил пластинку Селин Дион. Я напомнил Ане, как она любила эти песни, но жена посмотрела на меня удивленно, будто забыла, кто вообще такая Селин Дион. И все же она не ушла, осталась на кухне слушать музыку. Звуки песни на французском языке заполнили кухню, я сел рядом с Аней за стол и взял ее руку в свою. Она выглядела растерянной, перед ней стояла коробка с птицей. За окном все еще свирепствовала буря.

– Птицу не напугают громкие звуки? – спросила она, и я не понял, она имеет в виду ветер или пластинку.

– Давай я отнесу ее к нам в комнату? – предложил я.

Жена кивнула, я аккуратно взял коробку и понес ее в спальню. Из гостиной высунулась София.

– Слушаете Селин Дион? Можно с вами?

Я кивнул.

– Конечно. Я только птицу отнесу.

Когда я вернулся на кухню, София уже была там – танцевала и подпевала пластинке.

– Вы знаете французский? – спросил я.

– Не то чтобы. Немного учила в университете. Но эту песню знаю.

Я подал руку жене, приглашая ее на танец. Аня встала, я обнял ее за талию и притянул к себе. София подошла к двери и выключила свет на кухне, оставив только лампочку на вытяжке.

– О чем поется в этой песне? – спросил я ее.

– О том, что мы не взрослеем и не меняемся. Остаемся все теми же детьми во взрослой одежде. Как-то так.

Аня отстранилась от меня, но продолжила танцевать. Теперь за руки ее взяла София.

– Хочешь научу танцу птиц? – спросила она мою жену. – Я пишу... Писала диссертацию о том, как разные народы мира подражают птицам в своих ритуальных танцах. Вдаваться в подробности не буду, просто покажу один танец. Традиционно его танцуют только женщины. Это парный танец-пантомима. Его исполняют юкагиры – восточносибирский народ. В целом их танец похож на импровизацию, поэтому ничего страшного, если и мы станцуем его так, как чувствуем. Там все очень просто, повторяйте за мной.

София раскинула руки, и Аня сделала то же самое. Затем София стала по очереди взмахивать то правой, то левой рукой, резко перебрасывая голову то на одно плечо, то на другое. Аня засмеялась.

– У меня точно не получится мотать так головой!

– Ты попробуй! Мне это тоже тяжело дается. Боюсь, что из-за резких движений голова заболит, но на самом деле это высвобождает и расслабляет!

София вскидывала руки и вращала головой, Аня повторяла за ней.

– Погоди, погоди! Размахивай руками плавно и по очереди, словно крыльями! И еще надо изображать птичьи звуки, но я предлагаю просто петь, как Селин Дион...

– А ноги что делают? – спросила Аня.

– Для ног специальных движений нет. Но думаю, мы можем делать ими, что хотим.

София закрыла глаза и стала кружиться вокруг себя, все еще изображая руками волны. Моя жена тоже начала медленно поворачиваться. Она выпрямила спину и вытянула шею, стала покачиваться корпусом из стороны в сторону вслед за своими руками. София танцевала босиком на носочках, и ее пальцы оставляли влажные следы на темном паркете.

Я зажег свечи и переставил иголку на пластинке так, чтобы снова заиграла песня, под которую они танцевали. Мне не хотелось их отвлекать, прерывать их танец, и я боялся, что следующая мелодия принесет в кухню совсем другое настроение.

На втором куплете из прихожей до нас донеслись щелканье замка на входной двери, шуршание куртки, звон ключей. Лев вернулся с работы. Женщины сразу прервали свой танец и посмотрели друг на друга. Они обе резко опустили руки и нахмурились.

Лев заглянул к нам на кухню.

– На улице все еще буря? – спросил я.

– Шквалистый ветер, и льет как из ведра, – ответил он. – Вам из окна не видно?

Мы все обернулись к балкону, будто совсем забыли про то, что существует внешний мир.

– Я не хотел вам мешать.

Мы все снова обернулись ко Льву. Я хотел сказать, что он нам не мешает, но не стал. Лев смотрел на Аню, и она смотрела на него. В его взгляде было что-то проникающее, глубинное, забирающееся под кожу. Моя жена будто почувствовала это, она скрестила руки на груди и отвела свой взгляд, не зная куда его деть. В итоге она посмотрела на Софию и открыла рот, чтобы что-то сказать.

– Лев, ты всегда все портишь, – сказала та и обратилась к Ане. – Пойдем, поможешь мне повесить шторы?

Аня проследовала за Софией мимо Льва, но он задержал ее, взяв за руку, и спросил:

– Ты сказала ему?

Аня испуганно вырвала свою руку, София пробормотала, чтобы Лев отвалил, и увела мою жену к себе в комнату.

Я подошел ко Льву и повернул его к себе за плечо.

– Эй, какие-то проблемы?

– Петр, скажите. Аня уже подала заявление на переселение? – Он положил холодную руку на мою и медленно убрал ее со своего плеча.

– Не твое дело.

– Подождите, не спешите, ладно? Вы в любом случае успеете. Вы же понимаете, что Аня не зря медлит. У нее есть причины. И мне кажется, вам стоит тоже повременить с этим, не давить на нее, дать ей разобраться с этим самой.

– О чем это ты говоришь?

– Она бы сделала это сразу же, если бы посчитала нужным, ведь так?

Мне хотелось его ударить. Разбить ему нос, выбить зубы из его рта, который растянулся в глупой улыбке. Его слежка за мной, взгляд, которым он смотрел на Аню, его вопрос...

Я ушел в спальню, оставив его одного на кухне, где еще играла Селин Дион и слышалось эхо смеха наших жен.

За окном все так же шумел ветер. Вздымалась дорожная пыль, небо затягивало, оно опускалось низко, прямо на нас. Еще немного, и его уже ничто не удержит, ветер вырвет с корнем все деревья, и небо упадет на наши дома, и в это время реке станет тесно в ее берегах, она заполнит всю землю, мы будем зажаты между небом и рекой, и нам останется либо захлебнуться водой, либо задохнуться в густом водяном паре.

В комнату вошла Аня.

– Сядь рядом со мной. Я должен тебя кое о чем спросить.

Жена подошла к кровати. Она дрожала и сразу забралась под одеяло подальше от меня. Она прижалась к стенке кровати и подтянула к себе ноги. Я хотел быть к ней как можно ближе, но решил, что лучше сейчас дать ей пространство.

Ее движения окончательно убедили меня в моих догадках.

– Петя, я люблю тебя. Прошу, не спрашивай меня ни о чем...

– Я тоже тебя люблю. Но мы должны поговорить.

– Нет, пожалуйста! Я не могу.

Аня закрыла руками лицо и затряслась. Я хотел коснуться ее, но боялся, не знал, как лучше поступить. Между ее тонких пальцев просочилась влага ее слез.

Она громко застонала, стала быстро глотать воздух и долго не могла перевести дыхание. Она всхлипывала, закусив одеяло, растирала пальцами слезы, из-за чего тушь перепачкала ей все лицо. Я ждал, когда жена успокоится, чтобы я мог задать свой вопрос, хотя и так уже было все ясно.

Я встал с кровати, отошел к стене и сел на пол. Аня затихла, видимо, прислушиваясь к моим движениям, но не могла оторвать ладони от лица. Мне надо было, наконец, произнести это вслух, и я не смог. Горло драло. Вопрос, который я пытался задать, был колючий, как репейник, он весь был острыми осколками и никак не складывался. Если он будет высказан вслух, будет очень больно – мне и ей. Я закашлялся, язык онемел, опух, заполнил рот. Я тоже стал глотать воздух, слова, я вдруг стал заикаться, хотя никогда этого не делал. Я подавился первым словом и всеми словами после.

Это было как во сне, когда ты находишься в опасности, но не можешь закричать, ты открываешь рот, и из него вырывается только хрип.

Наконец, я тихо спросил:

– Ребенок не от меня?

Она заговорила не сразу. Из-за истерики ее голос дрожал и прерывался, дребезжал, как падающие монеты, и каждое ее слово больно ударялось мне в грудь.

– Я... я не знаю.

Затем она снова стала рыдать:

– Мы с тобой не могли зачать так долго, а я хотела, чтобы мы уехали, поэтому я это сделала! Сначала мне казалось, что я сделала это ради нас, но на самом деле я предала нас, я худший человек на свете! Мне так плохо сейчас, я хочу умереть... Ты меня никогда не простишь, я сама себя никогда не прощу! Как же я ненавижу себя!

Она устала и тихо завыла в подушку. Я все молчал, и было слышно, как ветер выдавливает в комнате рамы, как ливень хлещет в окна. Я не знал, что сказать, мне было больно и не было слов, чтобы выразить боль.

Наверное, это будет худшая ночь в моей жизни. Худшая после той, когда умерла моя мать.

Глава 7

Толчея

София

Бури усиливались и частили, казалось, мы не переживем эту зиму. Но мы с Анной неожиданно для нас обеих подружились и утонули в домашних делах – вместе мы делали ремонт в нашей со Львом спальне. Было странно создавать что-то, когда вокруг все только разрушалось, но мы продолжали работать так, будто нам в этом доме еще жить и жить.

Мы поклеили новые обои – теперь на одной стене, той, что за изголовьем кровати, терракотовым цветом распустились пышные бутоны, остальные три стены мы сделали темно-синими, почти кобальтовыми. Мы перевесили шторы, выбрали тоже терракотовые, под цветы, купили торшер и несколько больших растений – монстеру, фикус Бенджамина и филодендрон. А еще мы постелили новый ковер – такой расписной, с яркими причудливыми птицами на черном фоне. Получилось красочно и свежо, как я и не мечтала. Анна тоже была рада, ей очень нравилось, как преобразилась моя спальня, которую, как она призналась, прежде даже побаивалась, ощущая ее аппендиксом в родной квартире. А теперь Анна любила приходить ко мне под вечер, когда Лев уходил на работу: она садилась в кресло с коричневой обивкой и пила вместе со мной чай. Единственное, что мы еще не поменяли здесь, – это диван. На него уже не хватало денег.

Раз в пару дней мы с Анной выходили на улицу, чтобы прибраться – очистить от мусора палисадник и территорию вокруг дома, подобрать сломанные ветви, посмотреть вокруг, нет ли раненых птиц. Мы делали новые съедобные кормушки в виде колец и развешивали их теперь уже не только в нашем дворе, но и за его пределами вдоль набережной.

Примерно так мы занимали все наше время – ветер срывал кормушки, раскидывал мусор, ломал деревья. Мы выходили на улицу в моменты затишья и убирали следы бушующей стихии.

А еще наш палисадник вечно засыпало песком с берега, и постоянно приходилось мыть окна, иначе было небезопасно – мы должны видеть реку и уровень воды в ней.

Все чаще звучали сирены и сигналы тревоги на телефонах. Мы перестали обращать на них внимание, просто включали погромче пластинки и все.

Петра в те дни я почти не видела. Мне казалось, Анна его избегает, наверное, ее сжирали муки совести или он все узнал и сам не хотел ее видеть. Анна делала вид, что вовлечена в наши с ней заботы, но мыслями она была далеко. А я, если честно, пыталась удержать ее рядом с собой подольше, чтобы она не возвращалась к Петру. Мне казалось, между ними освобождается место для меня.

При этом я тоже сторонилась ее мужа. Меня тянуло к его крепкому телу, которое было больше и тверже, чем у Льва. Петр был ниже, но плотнее, в его руках на секунду я снова оказалась девушкой из Ловозера, которая не совершила еще ни одной ошибки. Но для нее в этом мире больше не нашлось бы места, в этом мире могла выжить только такая женщина, как я.

Однажды Петр мне приснился. Было темно. Я встала с кровати и медленно побрела на кухню. За столом в одиночестве задумчиво сидел он, играла пластинка Селин Дион. Я спросила у него, что случилось, и Петр сказал, что Анна сбежала со Львом. Сначала его лицо было печальным, но затем он рассмеялся.

– А я как раз не знал все это время, что мне делать. Я давно понял, что она меня не любит, что она беременна от Льва, и теперь наконец все раскрылось. – Петр вскочил, подошел ко мне и сжал мои плечи. – Я ведь тоже ее не люблю. Я тебя люблю, Соня! И теперь мы можем быть вместе. Никто нам не помешает, ни моя жена, ни твой муж, никто! Эх, Соня... Мы будем так счастливы. Заведем семью и уедем отсюда... А помнишь, как нам было хорошо раньше, когда ты была еще девчонкой?

– Это когда? – спросила я его.

Он молчал. Я рассматривала его, и чем дольше я изучала его лицо, тем отчетливее видела перед собой уже не Петра, а Володю. Его кожа светилась красным. Я повернулась к окну и увидела, что прямо в нашем палисаднике низко над землей мерцал свет от полярного сияния. Красное пятно густело и волновалось, то приближалось, то удалялось. Вдруг раздался стук в стену – один удар, второй, третий. Я вышла в палисадник и увидела, как олень бьется рогами о наш дом. И это уже был не Архангельск, а наш дом на Кольском. Сияние путалось в раскидистых рогах оленя, растекаясь по ним алой кровью. Меня позвали из-за спины. Я обернулась – в дверях стоял не Володя, а мой отец.

Проснувшись вся в поту, я оглядела пространство темной комнаты. За окном качались ветви деревьев. Рядом с моей кроватью на раскладушке лежал муж. Я легла, пытаясь прогнать морок.

Тот сон растревожил меня. Я снова начала плохо спать. Ко мне снова являлась мать. А еще я стала часто вспоминать Маремьяну. Машу. Володину дочь.

Она была моей студенткой.

Маша сама вызвалась писать курсовую у меня и в качестве темы выбрала кыррьи – меховую мозаику саамов, которой они украшали свои сумки и коврики. Но почти никакой информации об этом виде декоративно-прикладного искусства в интернете она найти не могла, из-за чего сильно психовала. А я не могла ей помочь, потому что считала, что основную часть работы должны выполнять студенты, а не их научные руководители. Я не бегала за ней, не напоминала о сроках, и когда Маша решила поменять тему курсовой, было уже поздно. Встал вопрос о том, сможет ли она наскрести хоть сколько-нибудь информации о кыррьи, чтобы защититься.

– Может быть, ты поспрашиваешь в саамском центре в Ловозере? Сделаем интервью с саамами, это будет настоящее украшение твоей курсовой, – говорила я ей.

Но Маша была упрямой и ленивой. Она не хотела возвращаться в наше село даже ради собственного исследования. Незадолго до предзащиты я написала Маше письмо с просьбой прислать мне, сколько готово. Она прислала мне страниц семь о том, кто такие кольские саамы.

– Ох, Маша, ну почему ты такая дура? – бормотала я себе под нос, когда читала текст, который она скопипастила из интернета.

– Что за Маша? – спросил Лев, который лежал в постели рядом со мной.

– Одна студентка, – ответила я. – Полный ноль.

– Разве можно так говорить про своих студентов? – Лев нежно коснулся кончиками пальцев моей руки.

– Ты прав. Так нельзя, – сказала я и убрала его руку со своей.

Я написала Маше, что той не хватает еще дважды по столько же страниц к завтрашнему дню, иначе она не будет допущена к предзащите. Перед Машей замаячило отчисление, она запустила не только курсовую, но и не сдала экзамен еще с зимней сессии.

Но никакого текста мне Маша не прислала, и защиту ее курсовой перенесли на осенний семестр.

С Машей мы не виделись несколько месяцев, ни летом, ни в начале учебного года. И однажды ближе к зиме, когда внутри меня уже созревал плод, после пары я задержалась в кабинете, чтобы ответить на письмо своего дипломника. Я сидела за столом, когда в кабинет кто-то вошел и закрыл за собой дверь. Я обернулась и увидела Машу.

На ней была черная толстовка, грязные волосы висели сальными прядями разной длины у лица, будто Маша стриглась сама, да еще и без зеркала. Я подумала, что она подражала какому-то персонажу аниме, поэтому ее прическа меня не насторожила, хотя должна была. Это потом уже в моей голове стали возникать картинки, как Маша стояла в ванной, рыдала и хаотично состригала себе прядки волос то тут, то там, как она била себя по голове ножницами, как хотела воткнуть их куда-нибудь в себя...

Маша часто дышала и смотрела на меня исподлобья, ее ноздри раздувались. Нижняя часть ее лица была массивной и пухлой – она была некрасива, она была совершенно не похожа на своего отца.

– Маша, ты принесла курсовую? – спросила я.

Она промолчала.

– Маша, у меня нет времени на твои слезы. Ты либо сдаешь мне курсовую, либо я снова не допускаю тебя до защиты. Тебя же отчислят, ты понимаешь это? Просто напиши хоть что-нибудь уже на этих двадцати страницах, и я зачту тебе работу!

Рука Маши дернулась. Она стала что-то доставать из кармана своей толстовки. Между пальцев блеснул какой-то предмет. Она зажала его в кулаке, что-то небольшое, но блестящее.

– Маша, у тебя с собой флешка? Давай ее сюда, – сказала я и протянула ей открытую ладонь.

Тут Маша кинулась на меня.

Она схватила меня за запястье, повернулась ко мне спиной, выкручивая мою руку и больно отгибая мои пальцы. На миг я решила, что она хочет сломать мне что-нибудь, но вдруг в мою ладонь воткнулось что-то острое. Я вскрикнула:

– Маша! Что за херня? – Я попыталась вынуть руку, но только сделала себе больнее.

– Не дергайтесь! – крикнула Маша, и я застыла от испуга.

Она чем-то царапала мою ладонь, и тогда своей свободной рукой я прикрыла ей глаза и немного на них надавила. Маша ослабила хватку, и я освободилась – на моей ладони остались ранки, не глубокие, но их сильно саднило. Она что-то попыталась написать. Какие-то буквы. Я вглядывалась в царапины на руке, когда Маша воспользовалась моим замешательством и толкнула меня. Я полетела назад, уткнулась в стул на колесиках, который тут же поехал, и я оказалась на полу.

– Маша, что ты делаешь? Ты с ума сошла?

Я решила, что у нее поехала крыша, что она хочет меня убить. Я попыталась встать, но не смогла и поползла назад.

Маша принялась орать:

– Вы виноваты во всем! В том, что мы с мамой уехали! В том, что отец нас больше не любит! Вы спали с ним все это время! Вы – шлюха! Вы – настоящая сука! Из-за вас я пошла сюда учиться, я ждала, хотела что-нибудь о вас узнать, что-нибудь плохое, хотела рассказать ему про вас, хотела, чтобы вы от него отстали! Отстаньте от него! Просто... умрите! Я хочу, чтобы вы сдохли!

Маша перешла на визгливые крики, я пыталась ее успокоить, боялась, что кто-то услышит и придет, а еще боялась, что у Маши с собой нож, что она попытается его в меня воткнуть, но мне было очень стыдно за все те слова, что она выкрикивала, и я не хотела, чтобы мои коллеги узнали, что я сплю с ее отцом. Поэтому я никого не звала, только шептала о том, что я беременна от другого мужчины, что я выхожу замуж, что ее отец меня не любит, что у нас уже давно ничего с ним нет... Из глаз у меня лились слезы, я всхлипывала и все повторяла и повторяла про ребенка и другого мужчину.

Наконец я поняла, что слышу только свой собственный голос, свой собственный плач. Маша больше не истерила, а внимательно слушала меня, тоже сидя на полу. Она была вся красная, пыталась восстановить дыхание, в руках она вертела то ли складной ножик, то ли маникюрный набор. Помню, что у нее было много серебряных колец. Почти на каждом пальце по кольцу.

Я тоже замолчала.

– Вы правда беременны и выходите замуж? – спросила она меня.

Я кивнула. Маша кивнула в ответ.

– Я поставлю допуск к защите, как-нибудь выкрутимся, – сказала я.

Она снова кивнула.

Я отвела глаза и боялась на нее взглянуть, привлечь ее внимание к себе своим взглядом, будто она была диким животным.

Маша встала и вышла, оставив дверь открытой.

Больше я ее не видела. В следующий раз в университете она появилась только в середине лета, когда весь преподавательский состав ушел на каникулы. Маша забрала свои документы.

Никто так и не узнал об этом инциденте. Я ничего никому не рассказала, это были наши личные с Машей дела. Я не хотела, чтобы у Володиной дочери возникли проблемы с полицией или с матерью, не хотела обсуждать Машу с самим Володей, не хотела больше видеть их семью, даже его. Меня сильно напугала Маша, и теперь я боялась его жену. Тогда я решила, что должна выйти замуж за Льва, растить с ним ребенка и не говорить Володе, что беременна. Я перестала приезжать в Ловозеро, чтобы случайно не наткнуться на Машу с ее мамой, хоть я и знала, что те живут в Мурманске. В городе я тоже опасалась нашей встречи. В супермаркетах, на концертах и выставках я всегда осматривала людей. И в эти моменты у меня ныла ладонь.

Я расписалась со Львом и не приезжала в Ловозеро до тех пор, пока у меня не случился выкидыш.

Когда Маша вышла из кабинета, я снова зарыдала. Я почувствовала, как напряжение отпускает мое тело. Я легла на пол и стала глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Затем я встала, поправила волосы и юбку. На мне была белая рубашка. На нее налипли волосы, пыль, грязь с пола, осталось несколько капель крови. Я посмотрела на свою ладонь – она была измазана в крови. Но не из раны, а из носа. Царапины оказались неглубокими.

Я достала из сумки салфетку и аккуратно вытерла руку. Теперь, успокоившись, я наконец смогла прочитать слово, которое пыталась написать Маша. Первая буква была очень четкая, как и вторая, третья только начата. Маша не успела дописать слово, но я поняла, что она хотела сказать.

Сука.

Петр сам пригласил меня в бар. После завтрака подошел сзади, тронул меня за плечо и прошептал, чтобы я пришла сегодня вечером в один из подпольных баров, в котором я еще не бывала. И я, конечно же, пришла.

Бар был больше, чем тот, где работал Лев, с продуманным дизайном. На стенах висели картины с изображением Всемирного потопа: Ной, животные, ковчег и вода, вода, вода...

Бар так и назывался – «Ной».

Петр уже ждал меня за столиком. Он потер переносицу, сверкнуло обручальное кольцо. На столе стояло два бокала с красным вином.

Я подошла к его столику.

– Добрый вечер, – сказала я.

– София! Добрый вечер. Я уже заказал вам вина. Выбрал красное, надеюсь, вы не против?

– Да, все прекрасно, спасибо.

Петр встал, приблизился ко мне. Он снял с меня пальто, перекинул его через одну руку, а второй отодвинул стул передо мной. Я села и сразу же сделала глоток, пока Петр пристраивал на вешалке мою одежду.

Когда он вернулся за столик, я сказала:

– Интересное место. Неужели весь этот интерьер окупается?

– Это все с выставки про Всемирный потоп. Музеи закрылись, и все по знакомству досталось этому бару. Ну, не все, конечно. Часть экспонатов вывезли, но это современное искусство местных художников, и, видимо, они не были в приоритете. Некоторые сами забрали свои картины, остальные уехали или просто решили оставить свои работы. Вряд ли эти картины им сейчас как-то помогут.

– Вы разбираетесь в местном искусстве?

– Нет, я просто много времени провожу в барах и внимательно слушаю.

– Знаете, а я всегда считала, что искусство нас всех спасет. Но как же я ошибалась. Теперь оно не имеет совершенно никакого смысла.

– Какие-то объекты искусства спасли, но все ведь не вывезешь. Видимо, тут, как и с людьми, были расставлены приоритеты.

– Верно. Приоритеты. Странно, что они не стали спасать картины, посвященные Всемирному потопу. Я бы на их месте не злила Всевышнего еще больше.

– Вы не верите в Бога?

Он нахмурился, и я решила, что задела его.

– Я нет, а вы?

– Нет, но мой брат верующий. Он адвентист седьмого дня. Я ходил к нему только что, до нашей встречи. У них церковь в районе лесозаводов. Знаете, где это? Там жили мы с отцом.

– Не знаю. Я в этом городе ничего не знаю.

Я избегала смотреть ему в глаза, потому что боялась, что утону в них, буду погружаться все глубже и уже никогда не всплыву.

Заиграла песня Wonderful Life группы Black, и Петр стал отстукивать ее ритм о столик. Мне хотелось взять его руку и приложить к своей щеке. Я представила, как он проводит пальцами по моим губам, и я касаюсь их кончиком языка.

– София, я хотел вас попросить сделать кое-что для меня.

Дверь в бар распахнулась, образовался сквозняк, и мурашки пробежали у меня по шее, я вздрогнула. От холода или от слов Петра – скорее всего, от того и от другого.

– Вы замерзли? Вам принести пальто?

– Нет, спасибо. О чем вы хотели попросить?

– Я все думал над нашим прошлым разговором о родителях, – начал он, и я вся напряглась. – И решил, что мне надо разобраться со своим отцом. Мне надо увидеться с ним.

– Хорошо. Но при чем тут я?

– Я прошу вас, пойдемте со мной? Одному мне, если честно, страшно. Вдруг он... умер.

– А ваш брат?

– Мой брат уже давно не может навещать отца.

Петр чего-то не договаривал.

– Я готовлюсь к худшему. Но мне нужен будет кто-то рядом со мной.

– Почему вы не попросите вашу жену?

– Вы сильная, но чуткая. Вы ухаживали за беженцами в той школе. Как я понял, вы выполняли какие-то функции медсестры.

– Не совсем так, я всего лишь вела там зарядку. В крайнем случае меня можно назвать сиделкой, но не медсестрой.

Он откинулся на стуле и закрыл ладонями лицо. Какое-то время он так и сидел, затем наконец взглянул на меня:

– Я буду вам очень благодарен. Мне это нужно.

А что нужно было мне? Побыть с ним еще, помочь ему, не видеть Льва, не видеть Анну.

К нам подошли двое мужчин. Одеты они были в гражданское, но смотрели на нас с подозрением. Один из них наклонился и положил руку на столик прямо между нашими бокалами. Петр не поднимал на них глаз, поэтому задать им вопрос пришлось мне:

– Мест больше нет?

– Вам тут дешевый дизель никто не предлагал? – Мужчина смотрел на Петра.

Я заерзала на стуле, Петр крутил свой бокал за ножку, взгляд его был расслаблен, веки полузакрыты, но я чувствовала, как под столом у него трясется нога. Левый дизель, значит.

– Эй, это я с вами разговариваю, – снова встряла я. – Дизель нам не предлагали, машину я давно продала, а муж мой никогда и не водил. По медицинским показаниям не может.

Наклонившийся наконец повернулся ко мне. Мы немного поиграли в гляделки. Я была сильным соперником – мужик моргнул, усмехнулся и выпрямился. Я продолжала пялиться на него, Петр продолжал крутить бокал, развалившись на стуле. Так и не скажешь, что он напряжен.

– Говорят, в городе заметили голодного медведя. Остерегайтесь, – сказал мужик.

Они ушли. Я обмякла. Петр продолжал сидеть так, будто его превратили в камень.

– Они ушли? – спросил он.

– Нет, еще говорят о чем-то с барменом.

– Мне надо сматываться отсюда, – тихо сказал он.

– Слишком странно, мы же еще не допили. Они поймут, что это вы толкаете дизель. Это ведь вы, да?

Петр кивнул.

– Я пытался заработать, чтобы уехать. Ничего особенного, мы просто сливаем дизель с судна.

– Понятно... Скажите, Петр, могу ли я вам помочь? Мне так нужна работа. Я уже устала маяться. В моей голове появляются разные мысли, которые мне не нравятся. Мне кажется, это все из-за того, что я уже столько времени не работаю. В этом городе для меня ничего нет... А я очень хладнокровная, как вы могли заметить. Мне кажется, я могу заняться чем угодно. Я умею стрелять, я была сиделкой. С искусством у меня уже ничего не получится, но мне кажется, я сумела бы даже зомби-апокалипсис пережить.

Петр покачал головой.

– София, вас не возьмут на эту работу. Думаю, вы понимаете, почему. Туда берут только своих, слишком опасно вовлекать кого-то со стороны. К тому же...

– Не говорите только, что это еще и потому, что я женщина, ладно? Повторюсь, что я умею стрелять. Однажды я убила росомаху. И я не боюсь медведя.

Он оторвал взгляд от своего бокала и посмотрел на меня.

– Я пошутила. Мы с мамой охотились только на куропаток, – сказала я. – Петр. Вы бы тоже с этим завязывали. Думаете, они намекали на что-то или просто интересовались?

– Не знаю, София, но нам лучше это больше не обсуждать.

– Хорошо. Давайте сменим тему. Скажите, вы уже подали заявление на переселение? – спросила я.

– Еще нет. Об этом я тоже не хочу говорить.

Снова открылась дверь в бар, и нас хлестнуло волной холодного воздуха. Я посмотрела на Петра – он погрузился в собственные мысли и на этот раз не стал предлагать мне пальто.

Отец Петра жил в получасе езды от нашего дома. Добирались мы на автобусе. Общественный транспорт теперь ходил редко, по расписанию, и всегда был переполнен. Мне вспомнились дни, когда я ездила в университет к первой паре. Полярная ночь, маршрутка, свет и тепло кабинета, сонные студенты. Я скучала по той жизни.

Район, в котором мы вышли, напоминал мне мой двор в Мурманске. Я жила в доме, который считался самой длинной панелькой в стране, и за время своего пребывания в Архангельске я немного отвыкла от этой серости, замкнутых дворов с ветрами, гуляющими в арках, и дырявым асфальтом.

Мусор, развороченные клумбы, вырванные полукружья шин, поваленные деревья, побитые окна – никто здесь не прибирал дворы, как это делали мы с Анной. Будто все заперлись внутри своих ячеек в бесконечных панельных сотах и ждали конца света. Может быть, он здесь уже наступил, и не было тут никого либо все они были мертвы.

В горле встал ком. Я не могла его протолкнуть, как будто я проглотила крупную острую кость. Мне хотелось обратно домой, на Кольский, к природе, к тундре, мягкому мху и сочными северным ягодам, к маминой наваристой ухе, к большому теплому отцу, который пах животным потом, собственным и своего стада, к его шершавым рукам и широкой спине, на которой он меня катал.

Я шла за Петром, который выбирал сухие участки, и его спина тоже была широкой, сильной, чуть сутулой. Он шел, опустив голову, глядя себе под ноги. Он был молчалив и задумчив еще больше, чем обычно.

Петр открыл дверь в подъезд своим ключом от домофона. Мы вошли, я услышала шуршание, но из-за Петра я не могла ничего разглядеть, а потом по моим ногам что-то пробежало. Я вцепилась в Петра.

– Крыса, – сказал он. – Всего лишь крыса.

Мы медленно поднимались, шаркая по лестнице, свет в подъезде не горел, с подоконников в пролетах свисали листья засохших растений. Воздух был спертый, будто никто из этого дома давно уже не выбирался и дверь на улицу не открывал. Я прислушивалась, но звуков, кроме нас, никто не издавал. Ни шума телевизора или разговоров за дверями квартир, ни шагов нам навстречу, ни хода лифта, ничего, никакой жизни. Но дом не мог быть пустым, если все разъехались, жилье заняли бы беженцы. Почему же здесь так глухо?

– У вашего отца живут беженцы? – спросила я.

– Не должны. Хотя, если честно, я даже не думал об этом.

Петр остановился у обитой дерматином двери на четвертом этаже. Из-за нее до нас доносилось шебуршание, будто телевизионные помехи, громкие и отчетливые. Петр коротко надавил на кнопку звонка. Кто-то ругнулся. Шаги, тишина, щелчки замков, и через миг дверь приоткрылась, брякнула старая цепочка. Она протянулась между нами с Петром и седым длинноволосым бородатым мужчиной.

– Отец, это я. Открой, пожалуйста, дверь.

– Они тебя прислали? – Мужчина оглядел подъезд. – Кто это?

– Это моя подруга. Мы пришли тебя проведать, никто нас не присылал. Да и о ком ты вообще говоришь?

– Они хотят забрать у меня квартиру, выселить. Прислали тебя, чтобы меня уговорить, значит, да?

Петр вздохнул. Из-за спины мужчины шумели помехи.

– Нет, отец. Я сам пришел. Что это у тебя там? Телевизор сломался?

– Это радио, – сказал он и закрыл дверь.

Мы с Петром переглянулись, затем дверь перед нами открылась, и не было уже никакой цепочки.

– Проходите. Только давайте поскорее. Они могут следить.

Петр зашел первым, я последовала за ним, стараясь ступать как можно тише, сама не зная почему.

– Отец, что за радио у тебя?

– Да это «Шуршалка». Они годами уже ничего не передавали и вдруг прервали молчание. Снова шифр.

С кухни и правда доносилось шуршание радио. Запах в квартире стоял хуже, чем в подъезде, ноги к полу прилипали, трудно было в принципе ступить куда-то – вся прихожая была заставлена стопками газет, переполненными пакетами с мусором, каким-то хламом. Петр спрашивал отца, почему тот не убирает в квартире, но его отец все твердил про эту «Шуршалку».

– Они передали новый шифр. Я точно тебе говорю. Это значит, они начинают. Они начинают... А мы ведь близко к ним, у нас есть шанс. Они поднимаются. Ты никогда не думал, что это лед, там двигатели, они греют поверхность!

Петр повел отца в комнату, а я пошла на звук радио – оно было включено на кухне, громко жужжало там как шмель. Звук накатывал волной и срывался вниз, сначала он был похож на шум от запуска ракеты, затем на удар о металлический таз. Я подошла к радиоточке и сделала потише.

– Шум прервался! Тихо, слушай...

Отец Петра прибежал на кухню и увидел меня рядом с радио.

– Они что-то передали? – тяжело переваливаясь с одной ноги на другую, он подошел ко мне и схватил меня за руки. Его длинные ногти впились мне в запястья.

– Нет, я просто убавила громкость. Простите...

Его глаза бегали, он выглядел перевозбужденным. На кухне показался Петр.

– Папа, что ты делаешь? Давай выключим его вообще? Зачем ты это слушаешь?

– Нельзя! Радио выключать нельзя! Они что-то передавали! Спустя столько лет! Ты все еще веришь в затопления? Сын, очнись! Это связано с НИМИ, с ними...

Последнюю фразу он проговорил почти шепотом, указывая в сторону окна. Только сейчас я заметила, как здесь было темно. Окна отец Петра заклеил газетными страницами, не было видно ни кусочка стекла, ни кусочка неба.

– Они уже поднимаются. По ночам, когда совсем тихо, ты слышишь гул из-под земли? Такой, почти как по «Шуршалке», только ощущаешь его всем телом. Все тело дрожит, весь дом вибрирует. Когда это началось, на следующий день диктор на «Шуршалке» впервые вышел в эфир.

Голова кружилась от этого звука. Душили здесь и шумы, и запахи, и темнота посреди утра. Я забеспокоилась, что радио меняет наше сознание, что-то в нем было гипнотизирующее, потустороннее или что-то из другого времени. Мне хотелось бежать отсюда. Мужчина явно был не в себе, у него наверняка какая-то мания преследования, может быть, шизофрения. И если он слушал это радио целыми днями, то оно вполне могло быть причиной этого его сумасшествия. Я не хотела провести тут больше не единой секунды, мне казалось, я сейчас закричу, я зажмурилась и зажала уши руками. Резко настала тишина.

– Я выключил радио, – услышала я глухой голос Петра.

Я открыла глаза – Петр и его отец к чему-то прислушивались. Я убрала руки от ушей и тоже стала слушать. Что-то копошилось в кухне.

– У тебя тараканы? Или это крысы?

Мужчина издал какой-то тихий стон. Петр громко и тяжело вздохнул.

– Простите... – я поняла, что даже не спросила, как зовут отца Петра, поэтому не знала, как к нему обратиться. – Может быть, вы хотели бы отдохнуть, а мы пока с вашим сыном все здесь приберем?

– Да я даже не представляю, сколько времени потребуется, чтобы это все убрать. У меня нет столько времени, папа!

– Все в порядке, я вам помогу. Сначала уложу вашего отца.

Я провела мужчину в одну из комнат. Он не сопротивлялся, видимо, его перевозбуждение прошло, и он устал. Я начала рыться в шкафах, хотела найти аптечку, посмотреть, какие таблетки он принимает, либо дать ему успокоительное или снотворное.

– Что вы ищете? – нервно спросил отец Петра.

– Да просто аптечку, у меня голова болит. Может быть, вы подскажете, где держите лекарства?

С кухни доносился грохот дверцами и ругань Петра.

– Сын! Она пришла, чтобы отнять у нас квартиру! – кричал мужчина.

– Пап, помолчи уже! Успокойся! – кричал в ответ его сын.

– А где Аня? – спросил он меня.

– Послушайте, ничего я у вас не забираю. Я правда подруга Петра. И Анны. И я всего лишь ищу у вас таблетки от головы. Не подскажете, где я могу их найти?

Я подошла к дивану и села перед ним, чтобы смотреть на него снизу, а не сверху. Почему-то мне показалось, что это его успокоит.

Он помотал головой как маленький ребенок.

– Ладно, ничего, – улыбнулась я ему и решила поискать в ванной.

Здесь тоже царил хаос. Унитаз протекал, на полу образовалась лужа, ванна была вся грязная с ярко-оранжевыми следами ржавчины. К тому же в ней были навалены книги с черными обложками, на которых изображены летающие тарелки, лучи света на фоне неба, планеты, знаки вроде аненербе, что-то про тайны фашистов. Огромная библиотека книг про НЛО и паранормальные явления, заговоры, мистические места, лабиринты, Гиперборею...

Однажды мой отец рассказывал мне про меряченье – загадочную болезнь Крайнего Севера. Среди ее симптомов – слабость, головокружение и беспричинное чувство страха. Иногда галлюцинации, бред и конвульсии. Я вспомнила это потому, что испытала нечто похожее, когда слушала ту радиочастоту. Не галлюцинации, конечно, только необъяснимое чувство страха и небольшую слабость.

Я открыла шкафчик над ванной – ничего. Какие-то таблетки я обнаружила на стиральной машине. Одни лежали в блистерах, другие были вынуты и разбросаны, что-то еще хранилось в коробках. Я стала изучать названия и гуглить, хотелось понять, что происходит с отцом Петра. Среди его лекарств я обнаружила препараты от эпилепсии.

Я вышла из ванной и направилась на кухню к Петру. Из комнаты, где я оставила его отца, не доносилось ни звука, наверное, он уснул.

– Петр, у вашего отца эпилепсия? – спросила я.

– Что? Вы с чего это взяли? – Петр перестал складывать мусор в пакет.

– Я нашла таблетки от эпилепсии и решила посмотреть симптомы в интернете. Среди них есть мания преследования. Ведь ему явно кажется, что за ним кто-то следит. Окна, двери...

– Слушайте, нет. Все нормально. Отец просто верит в инопланетян, думает, они нас атакуют.

Петр продолжил собирать мусор.

– Давайте я вам помогу? Ваш отец вроде бы успокоился.

– Тут очень много работы. Думаю, не на один день.

– Вместе справимся быстрее. Или, может быть, вызовем службу уборки?

– Отец их ни за что не впустит. Думаю, что я и вас зря сюда привел. Он решил, что вы хотите забрать его квартиру.

– Так и что это за радио «Шуршалка»?

– Частота, на которой одни помехи. Иногда диктор читает набор цифр и русских имен. Это, видимо, какой-то шифр – его пытаются разгадать радиолюбители. Они складывают из этих имен и цифр слова, получают достаточно бессмысленный набор и гадают, что это может значить. Мой отец считает, что эта частота создана для связи с внеземными цивилизациями. Как я и говорил, он не верит в затопления, он верит в пришельцев.

Я стала помогать Петру. Его отец питался в основном консервами, замороженными овощами и пельменями, наверное, закупился ими давно и надолго, боялся выходить из дома, но хотя бы позаботился о еде, да еще и об овощах. Печенья он тоже ел много, повсюду валялись опустошенные разорванные целлофановые пакеты, пару раз я все же наткнулась на тараканов. Мы хотели сегодня успеть убрать весь мусор, чтобы завтра начать мыть квартиру. Было бы хорошо еще потравить всякую живность, и, может быть, Петр собирался заняться этим после уборки, мы не обсуждали. Единственное, что я знала – завтра, не считая его странного отца, мы снова будем здесь вдвоем.

Глава 8

Шторм

Петр

Когда мы вернулись от моего отца домой, я пропустил Софию в ванную первой, а сам стоял у окна на кухне, боясь к чему-либо прикоснуться – одежда впитала кислые пары и пыль запущенной квартиры. Сам я провел в душе не меньше получаса под обжигающей струей, растирая кожу докрасна, пока она не начала шелушиться и сдираться.

С такой же силой я тер лицо и мыл голову шампунем, будто от воспоминаний тоже можно отмыться. Я открывал все подряд баночки – шампуни, гели, кондиционеры, маски и кремы жены, думал, они помогут мне почувствовать себя дома, но от когда-то родных запахов становилось еще хуже.

В спальню идти я не мог, поэтому сидел на кухне в темноте, ждал, когда Аня заснет, чтобы тихо открыть к ней дверь, молча лечь на свою половину кровати и промучиться без сна до рассвета, встать и так же молча выйти, пока жена не открыла глаза.

Хотя скорее всего, она тоже не спала. Мы оба просто лежали, стараясь случайно не коснуться друг друга спинами.

На следующий день мы с Софией снова отправились к отцу.

– Сегодня утром опять пришло предупреждение о буре. По прогнозу она начнется не раньше часа ночи, но нам бы все равно вернуться домой до темноты. Я не хочу рисковать.

Вчера мы выволокли почти весь мусор, а теперь хотели все отмыть. София сказала, что займется ванной, я взял на себя кухню – самое загаженное место.

Мне хотелось содрать газеты с окон и открыть их, чтобы впустить в квартиру хоть немного свежего воздуха, но я боялся непредсказуемой реакции отца, поэтому не стал ничего трогать. Кухню быстро наполнили запахи чистящих средств, из-за них кружилась голова. Я слышал, как София, убрав все книги из ванной, отдраивала ее от слоя грязи, пыли и ржавчины. Иногда она выходила в коридор, чтобы продышаться.

Я привык прислушиваться. Всегда прислушивался к тому, чем заняты мой брат и мой отец. Из-за матери мне всегда становилось не по себе, когда кто-то запирался в ванной. Я расслаблялся, только когда до меня доносился шум воды в душе, грохот дверцы шкафчика – любые признаки жизни.

Вот и теперь я прислушивался к тому, чем занята София, хотя опасаться за нее у меня не было причин. И все же когда она затихла, я забеспокоился. Она могла потерять сознание от едких паров бытовой химии, и я пошел в ванную проверить ее.

София сидела в чистой ванне, в руках она держала одну из книг моего отца.

– Почему вы сидите в ванне?

– Это пока самое чистое место в доме. – Она приподняла книгу, чтобы показать мне обложку. – Тут есть кое-что про Мурманскую область, поэтому я взяла посмотреть. Всякие мистические места Кольского полуострова.

– Вы скучаете по вашему дому? По Ловозеру?

София была одета в белую майку на тонких бретельках, одна из которых делила пополам очертания озера на ее ключице.

– Когда я была еще подростком, у меня начались отношения с одним мужчиной. Он жил по соседству. И из-за этого я собиралась сбежать из родного села. К тому же я хотела жить совсем не так, как жили мои родители. Они пропадали в тундре, отец следил за стадом оленей, мать охотилась, все время шила, вязала, делала сумки, продавала их через соцсети. Вся их жизнь была связана с физическим трудом. А я хотела жизнь более... я не знаю. Элегантную? Я поехала в Мурманск изучать искусство, собиралась ходить по галереям, думала, буду встречаться с художником, и у нас будет богемная жизнь. Думала, что буду писать статьи для глянцевых журналов. Сейчас мне от этого всего так смешно. Я не любила возвращаться в Ловозеро. Сначала. Потом мы с тем мужчиной, который все еще жил в селе, возобновили наши отношения, но это был просто секс. Он был женат, я любила его, а он меня нет. Потом я поступила в аспирантуру, начала работу над диссертацией, осталась работать на факультете. Все это время я постоянно возвращалась к маме в село, чтобы видеться с ним. С ним, а не с матерью. Наконец, я встретила Льва. Тогда я поняла, что я все это время жила будто двумя жизнями. Одна из них принадлежала Мурманску, искусству, моим друзьям. А вторая жизнь принадлежала Кольскому и этому мужчине. Я зацепилась за Льва как за соломинку, которая вытащит меня из этой второй жизни. Он был смелым и шел за мечтой – так мне казалось. И все было хорошо, но начались затопления, в Мурманск стал приезжать этот мужчина. Я забеременела, сама не знаю, от кого. Потеряла ребенка, потеряла мать, наш дом. Мой бывший любовник умер, я потеряла Льва. И теперь у меня совершенно ничего не осталось. Я хочу хоть что-нибудь обрести, понимаете?

Во время ее монолога я подошел к ванне и сел на бортик. София говорила, прижимая к груди книгу про загадки Кольского полуострова. Я понимал, что лучший способ показать ей, что я ее понимаю, это рассказать собственную историю, чуть больше открыться перед ней.

– Простите, что все это вывалила на вас.

– Моя мать покончила с собой в ванной. Не в этой. Мы переехали из той квартиры, собственно, из-за воспоминаний, – сказал я и посмотрел на Софию.

В ее глазах замер ужас, она выпустила книгу из рук, и та глухо ударилась о дно. София привстала на коленях, приблизилась ко мне и накрыла своими руками мои.

– Господи, Петр, какая трагедия... Мне очень и очень жаль.

– Это было давно. Все нормально.

– Вы не хотите об этом говорить, я понимаю.

– Вы знали... Про мою жену и вашего мужа?

Она сжала мои руки.

– Знала. Вам Анна рассказала?

– Я сам спросил ее.

– Понятно... Хотите, мы отомстим им?

Очертание озера на ключице стало ближе. Оно прижалось к моему предплечью, руки Софии обхватили мою шею – холодные, как кафель. Мурашки побежали к затылку. Запах резины от ее пальцев, которые уже касались моей щеки. Карие глаза смотрели в мои. Ее дыхание на секунду замерло. София поцеловала меня. Я наклонился к ней, обхватил ее талию, прижался к ее телу.

София потянула меня за собой. Не отрываясь друг от друга, мы пытались устроиться в ванне. Колени, локти, бедра стучали о дно и стенки – мы не вмещались, ударялись друг о друга зубами, я чувствовал, что в бок Софии упирается острый угол книги, она стукнулась головой о бортик и застонала.

– Прости... – сказал я.

– Ничего, – прошептала она и попыталась стащить с меня футболку, но та зацепилась за голову, запуталась в локтях, София продолжала тянуть, ткань затрещала. Я стал снимать сам. Ледяные пальцы пробежались по моей груди и ключицам. Я вздрогнул. София взяла меня за бедра, прижалась щекой к животу. Ее лицо, наоборот, было очень горячим. Я кинул футболку за бортик ванны. София тоже сняла с себя майку. Я выпрямился, посмотрел на нее сверху. Она лежала подо мной и тяжело дышала, высоко поднимая голую грудь. Она взяла мою руку, положила два пальца себе в рот и стала сосать их.

– Нет, стой.

Она открыла рот, я вынул пальцы и коснулся ее щеки. Она вся горела.

– Тебе это не нравится? Я могу сделать все, что хочешь.

Она потянулась к моим джинсам, расстегнула ремень.

– Подожди. Никому не будет лучше, если мы это сделаем, – сказал я.

– Будет, – хрипло сказала она. – Анна перестанет ненавидеть себя. И я тоже. Давай отомстим им.

– Нет, я не могу.

– Пожалуйста, делай со мной все, что хочешь. Можешь даже ударить меня.

– Что? Нет, София.

– Прошу тебя, ударь меня! Я хочу проснуться, хочу снова проснуться на Кольском! Ударь меня, ну же!

Она привстала и вцепилась в мои плечи.

– Господи, что мы делаем? – вырвалось у меня.

София схватила меня за шею, прижала к себе и снова стала целовать. Пришлось силой расцепить ее руки. Я отодвинулся от нее и облокотился о бортик ванны, на плечо капала вода из-под крана. На противоположном конце София села, скрестив руки на груди.

– Мой муж не остановился, когда перед ним разделась твоя жена.

Я промолчал.

– Я сказала или сделала что-то не то? Была слишком грубой? Я давила на тебя?

– Нет, все нормально. Ты очень... Ты невероятная, правда. Просто это не для меня – мстить. Я люблю свою жену и не буду так ужасно поступать с ней.

– А то, как ты поступаешь со мной, не ужасно?

– Я ничего тебе не сделал.

– Думаешь, для меня это нормально? Такая ситуация. Думаешь, меня это никак не ранит? То, что ты почти раздел меня, а потом оттолкнул. Лев и Анна делали это в вашей спальне, а я даже этой грязной ванны недостойна.

Она стала натягивать на себя майку. Я отвернулся, чтобы не видеть ее грудь.

– Я очень устала. И просто хотела немного любви. Вашей с Анной. Мы хотели. Мы со Львом хотели, чтобы вы поделились этим с нами. В итоге мы разрушили ваш и наш брак.

– Мы будем в порядке. Все будет нормально.

– Ты простишь ее?

– Я не знаю. Пока не могу.

– Лев следил за тобой, чтобы сдать тебя. Он хочет сбежать с Анной.

– Соня. Давай не будем о них, прошу. Прости. Мне надо идти. Давай собираться.

Я застегнул штаны и стал выбираться из ванны. Растрепанная и покрасневшая Соня вытянула ноги, она хмурилась, пыталась снять волосок с языка. Я подал ей руку. Она переступила бортик ванны, подняла с пола мою футболку и протянула ее мне.

– Анна не заслужила тебя.

– Ты ничего о нас не знаешь. Мы многое пережили вместе.

– А она все это выбросила.

– Она сделала это, потому что думала, что помогает нам с ней уехать.

Соня покачала головой. Она смотрела в пол, кусала губы.

– Я видела, как они хихикают вместе, шепчутся, трогают друг друга, болтаются по городу. Ты думаешь, что она переспала со Львом, только чтобы забеременеть и уехать с тобой? Когда ты был в рейсе, они все время проводили вместе. Анна в первый же день положила глаз на Льва. Сам вспомни, когда мы играли в ту игру со словами, твоя жена каталась перед моим мужем по полу как кошка в течке!

Вот теперь я хотел ударить ее, как она и просила. Дать ей пощечину такую сильную, чтобы у нее пошла кровь. Я закрыл глаза и вздохнул.

– Это все уже не исчезнет так просто, – сказала она.

Я вышел из ванной. За пределами маленькой душной комнаты стало легче дышать, хоть воздух в коридоре все еще был затхлый, в нем стоял запах старых газет и сырости.

Нам с Аней надо уезжать как можно скорее. Сегодня же я заплачу за наш отъезд. Или завтра? Сегодня никто уже не работает, к тому же по прогнозу снова будет буря. Мне надо к брату, надо все ему рассказать. Он знает, что делать. Как всегда. Но как же Соня? Я не могу оставить ее с отцом. В любом случае надо выйти с ней из этой квартиры. Как же здесь душно! Отсюда точно надо убираться. Буду приходить сюда один, до отъезда все закончу. Все будет в порядке. А пока надо... Я посажу Соню на автобус, а сам пойду в церковь. Нет, я не пойду в церковь. Мне надо в другое место.

Соня поспешно одевалась в коридоре. Я дал ей уйти одной.

Бар, где работал Лев, находился в том же дворе с открытым выходом на крышу, куда приходил мой брат Сава. Я ждал Льва у входа, поздоровался с корешем, который открыл бар, сказал ему, что жду своего соседа, его работника, к которому у меня дело. За ним пришли бармен и первые клиенты. Я, не отрываясь, смотрел в сторону, откуда должен был показаться Лев. Я затаился, не двигался с места, только разминал руки, разгонял кровь по кулакам. Я чувствовал, как окаменело мое лицо, как глаза – я почти не моргал – заслезились от набирающего силу ветра.

Когда показался Лев, я тут же двинулся на него. Уже какое-то время шел дождь, и у входа в бар развезло землю, ноги липли к мокрой грязи, но несмотря ни на что, я набирал скорость, мне было тепло, даже жарко, а тело ощущалось легче и быстрее, чем обычно. Я слышал, как на телефон приходили оповещения об опасности, а громкоговорители во дворе требовали оставаться дома, не выходить на улицу. Но это было не важно, мы уже были внутри шторма.

Я схватил Льва за куртку, бросил его на землю и ударил его в челюсть. Та была твердая и хрустнула так, будто я расколол лед. Я стал бить куда-то выше, затем еще и еще. Под моими кулаками его лицо быстро стало мокрым и мягким, его развозило как грязь под нами. Я снова взял его за полы куртки и стукнул головой о землю. Я не мог остановиться избивать его, мне казалось, я никогда не устану это делать, столько энергии во мне никогда не было, я перестал видеть перед собой Льва, только размытое пятно, грязь и кровь.

Ветер заревел или то был я сам, не знаю, но после этого в боку у меня закололо, сжало грудную клетку. Руки устали, отяжелели, я стал двигаться медленнее, как будто что-то мешало мне, плечи оттягивало назад, локти сдавливало, ноги сковало как в судороге, мне приходилось сильно напрягать их, чтобы удерживать свой вес. Я вспомнил брата, крышу, птичье месиво. Я почувствовал, что колени больше не скользят, что они упираются во что-то твердое – в бетон крыши. Дождь прекратился, лицо подо мной осветил мягкий желтый свет заходящего солнца, и я увидел своего брата. Он размяк подо мной, не сопротивлялся, просто позволял мне делать это с собой.

Вдруг в ушах загудело. Меня что-то откинуло в сторону, я свалился на мокрую землю, я обессилел и пытался отдышаться с тяжелым хрипом.

Где-то издалека раздался голос моего кореша. Конечно, это парни из бара разняли нас, вернее, остановили меня, ведь Лев ни разу меня не ударил. По-моему, ни разу либо я даже этого не заметил. Я сплюнул на землю – крови не было, хоть челюсть и болела, но это я сам так крепко ее сжимал.

– Я убил его, убил? – спрашивал я, но не слышал ответа.

Я поднялся на ноги, меня колотила дрожь, шатало: от ветра, от опустошившей меня ярости. Кулаки саднило, мышцы болели. Дождь хлестал по лицу. Я услышал сирену скорой помощи и медленно пошел в противоположную сторону.

Я не хотел бросать Льва, как однажды какие-то подонки бросили моего брата подыхать, но здесь были парни из бара. Все должно быть нормально. Твою мать! Главное, чтобы он не умер, чтобы я не убил его.

В университете мой брат Сава изучал психологию девиантного поведения и собирался работать в каком-то общественном молодежном центре. Я был счастлив и спокоен. Брат хотел помогать людям, с учебой все было в порядке, у него появились друзья и какая-то другая жизнь помимо церкви. Он стал отдаляться от адвентистов и даже вернулся к бургерам. Тогда я уже жил с Аней, занимался покупкой нашей квартиры, ходил в рейсы и задерживался в них, чтобы побольше заработать на первый взнос. С Савой мы общались мало, заглядывал к ним с отцом я тоже не часто, потому что был погружен в свою новую жизнь с женой. Иногда мы приходили к отцу и брату вместе с Аней, иногда она одна заносила им еду, пока я был в море. Жена говорила, что Сава занимается исследованием и волонтерит в центре психолого-педагогической помощи детям и подросткам.

– Я уверена, у него все в порядке. Он, конечно, переживает за ребят, с которыми занимается. Многие из них – жертвы домашнего насилия, зависимостей родителей или своих собственных, но он помогает им с этим справляться. Это очень тяжело. Я бы так не смогла.

Какой же Сава молодец, думали мы.

Потом мой брат стал толстеть, он говорил, это из-за того, что он стал есть больше фастфуда, он смеялся над собой. Я спрашивал, когда он в последний раз ходил в церковь, и брат не мог вспомнить. Он выглядел не таким здоровым и счастливым, как раньше.

– Приходи к нам на ужин в новую квартиру. Отметим новоселье, – приглашал я. – Аня приготовит что-нибудь вкусное для тебя. Помнишь, ты любил ее гуакамоле? Я попрошу жену приготовить.

Сава улыбался, кивал, но стал приходить к нам, только когда начались затопления. Он говорил, что его раздражает отец, который вечно ругает правительство и считает все кадры с мест наводнений постановочными.

Помню, я тогда подумал, как же хорошо, что у меня есть собственная семья, и мне не приходится выслушивать отца самому.

Вдруг брат снова стал стремительно худеть. Нам с Аней казалось, он выглядит получше, мы считали потерю веса хорошим знаком. Сава часто ужинал у нас, рассказывал о своем исследовании, даже дал Ане прочитать его статью.

– Представляешь, он пишет об эко-агрессии, – рассказывала мне жена. – Про злость, которую молодое поколение испытывает из-за резких климатических изменений. Они злятся на своих родителей, которые допустили катастрофу, злятся на самих себя, потому что не заботились об окружающей среде. Я даже не знала, что во всем мире поднимается уровень агрессии среди подростков и молодых людей до тридцати лет. В своей статье Сава задается вопросом, куда девать всю эту агрессию и какой выход мы найдем для выпуска этих эмоций. Какой Сава молодец, да?

Однажды вечером Сава появился у нас на пороге с разбитым носом, заплывшим глазом, синяками и кровоподтеками по всему лицу, а когда он снял куртку и остался в одной слишком большой для него футболке, я увидел, что чернильно-красные пятна растеклись по его голым рукам.

– Боже, Сава, что это? Тебя побили? – воскликнула жена.

– Все в порядке. Можно у вас сполоснуться и поесть? Потом поеду домой.

Пока Сава был в душе, а Аня готовила для него еду, я стоял у нашей ванной комнаты и прислушивался к тому, чем занят брат. Ничего, кроме шума воды, не было слышно, будто Сава не мылся, а только неподвижно стоял под струей.

Когда он вышел, я дал ему чистую футболку и сказал, чтобы тот переоделся при мне.

– Что? Это еще зачем, брат?

– Хочу посмотреть, нет ли синяков на теле.

– Не твоего ума дело. Вечно ты лезешь в мою жизнь! Оставь меня в покое! У тебя есть своя семья, как ты вечно повторяешь, вот и занимайся ей!

Он вернул мне футболку, стал быстро натягивать куртку и ботинки. Аня крикнула с кухни, что все готово, но Сава уже скрылся за дверью. Ушел прямо с мокрой головой.

На следующий день, твердо уверенный в том, что это отец избил брата, я поехал к ним домой. Тогда такого запустения еще не было. Радио отца работало, а сам он сидел в интернете и что-то читал. Отец, как и Сава, очень похудел, на его руках тоже были синяки. Он сказал, что они с Савой иногда борются за компьютер, потому что у них он один на двоих.

– Пап. Это ты избил Саву?

Я не злился на отца и говорил спокойно, будто сам стеснялся своего вопроса и понимал его абсурдность теперь, когда видел, что отец очень слаб.

– Не бил я его! – закричал отец. – Он вчера пришел уже таким. Твой брат давно шляется по дворам и дерется с друзьями. Они там стенка на стенку бегают. А как домой приходит, компьютер ему вечно нужен! Не дает мне спокойно заниматься своими делами.

– Папа, пожалуйста, уступи мне сейчас компьютер. Я хочу кое-что посмотреть.

– Всем вам нужен мой компьютер! Вы не понимаете, что это теперь единственное, что у меня есть!

– Пап, я быстро. И я куплю Саве ноутбук. Компьютер достанется тебе.

Отец еще что-то проворчал и направился в сторону кухни, где его шарканье растворилось в шуме радио.

Я стал рыться в истории браузера. Отец смотрел сайты про стену в Арктике и Антарктике, плоскую землю, инопланетные корабли во льдах, разборы кадров затоплений, где говорилось, что они якобы были сгенерированы нейросетью (отец знает, что такое нейросети?). Во всем этом мусоре я искал то, чем мог интересоваться мой брат, но ни в одном браузере ничего не находил. Затем я перешел к документам на рабочем столе, и в одной из папок по учебе брата я нашел начатую Савой статью «Новые бойцовские клубы, или Современные методы борьбы с эко-агрессией». Брат написал только две страницы, но из них мне стало понятно, что у нас в городе открылся какой-то подпольный бойцовский клуб, куда приходят молодые люди, чтобы подраться и слить свою злость из-за климатической катастрофы. В клубе проводились как одиночные бои, так и бои стенка на стенку, о чем говорил отец. Брат изучал уровень допустимого насилия и возможности его контроля в боях почти без правил в условиях, когда все участники боев верят, что так или иначе в скором времени мы все умрем.

Я пустил отца обратно за компьютер и стал ждать возвращения брата. Шли часы, в квартире темнело, отец все так же сидел за рабочим столом со сгорбленной спиной. Я позвонил Ане, сказал, что задержусь. Если брат и сегодня отправился драться в бойцовский клуб, то вернется он около девяти вечера – примерно в это время он вчера показался у нас на пороге. Отец вставал из-за компьютера, только чтобы сходить в туалет. В тот день я ни разу не видел, чтобы он ел.

Я сварил пельмени, которые нашел в холодильнике, и позвал отца поужинать. Тот забрал тарелку с собой. Я остался за столом, передо мной остывали пельмени.

Брат так и не пришел.

Я вернулся к себе домой поздно ночью и не мог найти брата еще несколько дней, пока, пересилив себя, не стал обзванивать морги. Брат был в одном из них. В тот вечер, когда я ждал его в квартире отца, Саву прямо на улице подобрала скорая помощь после анонимного звонка. Он умер по пути в больницу от ВСС – внезапной сердечной смерти.

В статье Савы о допустимом уровне насилия в бойцовских клубах я прочитал, что у них есть свои правила – не бить в пах и в горло, не выдавливать глаза. Каждый участник боев должен был соблюдать эти правила, а еще каждый участник брал ответственность за свое здоровье на себя. Никакие медкомиссии никто не проходил, клуб не требовал никаких справок. Поэтому о том, что у Савы было слабое сердце, никто не знал. В его же статье я прочитал, что, если кто-то из бойцов терял сознание и не приходил в себя, его выносили на улицу подальше от клуба и анонимно вызывали скорую.

Так не стало брата. Так отец окончательно потерял связь с реальностью. А я вместо того, чтобы общаться с живым отцом, который еще оставался моей семьей, ходил в церковь, чтобы поговорить с мертвым братом.

В дверях я столкнулся с людьми, которые выходили из здания. Толпа текла медленно, но беспрерывно, не давая мне и шанса просочиться туда, где было тепло и светло.

– С вами все в порядке? Вам нужна помощь? – спрашивали некоторые прихожане, кто-то молча обеспокоенно смотрел на меня, но большинство просто не замечали – сразу открывали зонтики, бежали домой, чтобы скорее скрыться от шторма.

Постепенно толпа стала рассеиваться, и я наконец-то попал внутрь. Сегодня в главном зале выключили свет и зажгли свечи. Две пожилые женщины, завернутые в похожие шали, складывали еду в контейнеры – салаты, запеканки, каши.

Пастор разговаривал с мужчиной и женщиной средних лет, которые держались друг с другом как давно женатая пара. Это читалось в языке их тел, во взглядах, которые мужчина бросал на женщину – немного насмешливые, но нежные.

Рядом еще несколько человек ждали, когда пастор освободится. Он старался улыбаться, но его снова беспокоила экзема, из-за которой он не знал, куда деть свои руки.

Я поймал взгляд пастора и, кивнув ему, сел на задний ряд, чтобы побыть наедине с братом. Тело все еще дрожало, я понятия не имел, насколько ужасен мой вид, кроссовки и джинсы были все облеплены грязью, руки в крови. Я спрятал их в карманы куртки, попытался успокоиться.

– Сава, я только что чуть не убил человека. Надеюсь, что не убил. И мне это еще разгребать, – начал я. – Все очень плохо. Ты не представляешь, насколько. И отец наш совсем плох.

Я несколько раз глубоко вздохнул и продолжил:

– Знаешь, я ведь только сейчас понял, что не сказал отцу о том, что Аня беременна. Мне это даже в голову не пришло, глядя на него. Ты бы видел, сколько там мусора... Еды в холодильнике нет, это идиотское радио на всю катушку шумит. Не представляю, как он умудряется слушать его днем и ночью, поэтому ему и кажется, что за ним следят. Оказывается, у него эпилепсия. Может быть, ты об этом знал. Ты жил с ним дольше меня, наверняка у него случались приступы при тебе – пена изо рта, конвульсии и все такое. Именно это ведь происходит с эпилептиком, так? И почему только ты молчал? Почему все в нашей семье всегда молчат? Я пытаюсь это изменить, но оказалось, что у моей жены тоже есть секреты от меня. А у меня – от нее. Дизель, деньги. Я это скрывал, чтобы сделать ей сюрприз, но, если бы я рассказал Ане, что увезу нас, она бы не сделала того, что сделала. Получается, я тоже виноват? А если бы она все равно изменила мне, не только из-за ребенка? Ладно, хватит с меня. Нам просто надо поговорить. Сегодня я скажу ей о деньгах, о Соне и о Льве. Только бы все было нормально...

– Петр, вам нужна помощь? У вас кровь.

Голос выдернул меня из мыслей. Женщины сложили всю еду, задули свечи и даже убрали скатерти, а все, кто желал поговорить с пастором, разошлись. Остались мы вдвоем.

– Это не моя.

Он присел ко мне на скамью.

– Тогда помощь нужна кому-то другому?

– Ее уже оказывают. Спасибо. Я просто хотел успокоиться. Посидеть тут немного.

– К сожалению, я уже закрываю. На улице шторм.

– Конечно. Я сейчас уйду. Пришел, когда проповедь уже закончилась, но народу было много, и я решил посидеть.

Я как будто извинялся, но он не обратил на это внимания.

– Да, давно такого не было. Люди впервые сталкиваются с таким тяжелым катаклизмом, с неуправляемой стихией. Они больше не верят институтам власти, поэтому приходят сюда. Они надеются на чудо. Знаете, французский писатель Вольтер как-то сказал: «Три вещи оказывают постоянное влияние на умы людей: климат, правительство и религия... Это единственный способ объяснить загадку этого мира». Правительство и климат сегодня слишком непредсказуемы, поэтому люди обратились к религии, они вернулись в церковь. Мы вступили во времена большой неопределенности. Мир изменился за считаные месяцы. Остается только гадать, когда же это все закончится.

– А вы что об этом думаете? Когда это все закончится?

– Ну, грядет мессия.

– Вы имеете в виду, Иисус?

– В детстве, когда мы слушали проповеди о втором пришествии Иисуса Христа, мы предвкушали радость от дня, когда нам явится мессия. И мы знали, что мы не совершим тех ошибок, которые совершили наши предки две тысячи лет назад. Мы будем ждать, мы будем готовы к этой встрече. Нас вдохновляли эти разговоры, эти проповеди, и мы мечтали, чтобы этот день скорее наступил. Мы живем в неопределенное время, но я знаю, что оно скоро закончится, и наше ожидание подходит к концу. Да, Иисус возвращается.

– И что это значит? Что нам делать, что это меняет?

– Ничего, – лукаво улыбнулся пастор и стал расчесывать тыльную сторону ладони. – В том и суть. Нам больше некуда торопиться, конец света может настать в любой момент. Не надо суетиться, сходить с ума. Не надо пробовать то, что ты никогда не пробовал, не надо уходить от мужей и жен, бросать работу. Не нужно больше всей этой суеты. Все, что от нас требуется теперь, это продолжать делать то, что мы делаем, то, что мы делали изо дня в день. Нам больше не надо торопиться жить.

– Я в это не верю. Наоборот, чем ближе конец, тем больше хочется жить так, как не мог, так, как всегда хотел.

– Оставьте это. Примиритесь с собой, простите всех, поцелуйте свою жену, и будет вам счастье.

– Все не так просто.

– Знаете, что будет, когда придет мессия? Те, кто умер, вернутся к жизни.

Я вздохнул и покачал головой:

– Я не верю в мессию.

– Петр, вы знаете, что такое пари Паскаля?

– Не знаю.

– Математик и философ Блез Паскаль считал, что верить в Бога более рационально, чем не верить. Вас это удивляет? Я сейчас поясню. Если вы не верите в Бога, а он на самом деле существует, вы обрекаете себя на вечные муки. Если вы не верите в Бога, и его действительно нет, цена вашего выигрыша невелика – вы всего лишь умираете. Если вы верите в Бога, и его нет, вы тоже просто умрете и даже не сможете испытать разочарование. Не такой уж неприятный проигрыш, верно? Зато, если вы верите в Бога и Бог существует, вас ждет спасение, вечная жизнь. Что выберете вы?

Я засмеялся:

– При таком раскладе я бы выбрал верить в Бога.

– Вы знали, что ваш отец тоже раньше ходил к нам? – спросил пастор и заглянул мне в глаза. Его зрачки были широкие, хотя в помещении включили свет, роговица имела голубовато-мутный цвет. Старик страдал от глаукомы?

– Когда? Давно?

– Да, давненько уже не заглядывал. Несколько лет, но после гибели вашего брата бывал тут часто. Он, конечно, как и вы, говорил, что не верит в Бога. Как он сейчас?

– Плохо. У него паранойя, эпилепсия и, наверное, что-то еще. Он явно нездоров.

– Мне жаль.

– Он вам рассказывал что-то о матери, о брате?

– Думаю, я могу поделиться этим с вами. Он винит себя в смерти вашей матери и вашего брата, ему тяжело жить с этой ношей на сердце. Он страдает из-за того, что не прислушивался к своей жене и что сказал вашему брату якобы, если бы он не родился, она была бы жива. Но это не его вина. И не ваша.

Он положил руку мне на плечо.

– Я знаю. Спасибо, что рассказали. И спасибо вам за брата. Думаю, самое лучшее время в его жизни было, когда Сава ходил к вам сюда.

– Не стоит, Петр. Рад быть полезен вашей семье.

– Извините, что задержал вас. Я пойду домой к жене.

Мы встали со скамьи.

– Идите с Богом.

Дома было тихо и темно. Свет горел только в нашей с Аней спальне в конце коридора. Ни Льва, ни Софии. Мы с женой наконец остались вдвоем.

Аня читала, лежа в кровати. Увидев меня, она привстала. С той ночи мы почти не разговаривали, обсуждали только быт. Она спрашивала меня, что я хочу на завтрак, я спрашивал, как она себя чувствует, принести ли ей воды перед сном, выключить ли большой свет в комнате. Безопасные темы, простые вопросы. И все равно каждый из них требовал тщательно продуманного ответа, определенных слов и тона, в которых читались сожаления, нежность, грусть, иногда мольба о прощении.

Но этот момент снова требовал от нас невозможного – откровенного до боли разговора.

– Я избил Льва, – сказал я, стоя на пороге.

– Знаю. Они с Соней сейчас в больнице.

– Я убил его?

– Нет.

– У него сотрясение? Переломы? Я озверел, не мог остановиться...

– Это я виновата.

– Нет, я сам виноват. И я буду это исправлять. С ним все будет нормально?

– Соня рыдала в трубку, я плохо разобрала ее слова, но это скорее от стресса. Жить он будет, ему накладывали швы.

Аня села, спустила ноги с кровати, смотрела в пол.

– На днях я ходил к отцу. Хотел проведать его. Оказалось, что у него вся квартира завалена мусором и макулатурой, окна он залепил газетами. У него приступ паранойи, он думает, что кто-то хочет отнять его квартиру, а может быть, это правда, людям сейчас негде жить. Ну, это не важно. Важно то, что я пошел туда с Соней, попросил ее помочь мне убраться. Там мы заговорили о вас со Львом. Она тоже все знает и... Мне сложно это говорить тебе, потому что...

Аня посмотрела на меня.

– Мы с Соней чуть не переспали, но ничего не было. Я не хотел, не смог. Но я собирался отомстить тебе. Прости меня.

– И я заслужила бы это.

– Нет, это не так.

– Я знаю, что заслужила. И я понимаю тебя, все это понимаю. И с ней, и с ним. Тебе надо извиниться перед ними, но не передо мной.

Я кивнул. Аня похлопала по постели рядом с собой.

– Сядь со мной рядом.

– Я весь в грязи.

– Ничего, посиди со мной, я тоже кое-что тебе расскажу.

Я аккуратно присел рядом и тоже стал смотреть в пол.

– Однажды, когда ты был очень пьян, я дала тебе пощечину. Я ударила тебя, а ты даже не помнишь этого, и я тоже себя убедила в том, что этого не было. Но это было. Ты стоял передо мной. Я размахнулась со всей силы, но, может быть, силы во мне было и немного, я ведь тоже была пьяна. Ты упал на кровать, что-то простонал и уснул прямо в одежде. А я потом лежала и не могла заснуть, глядя на этот след от моей руки. В тот вечер на званом ужине ты флиртовал с другой женщиной, и я была безумно зла. Я ужасно ревновала. Меня тошнило в туалете, пока ты веселился. Тогда я почувствовала, что в нашей близости разрастается что-то похожее на плесень. Что-то отравляет наши отношения, что-то между нами не так. И вот оно. Наверное, вот оно. Тот момент, к которому все шло. Ты моряк, я работаю в детском саду, и у нас нет друзей. Ты совсем не общаешься с другими женщинами, а я с мужчинами. И в тот вечер, когда ты впервые за долгое время получил возможность пообщаться с кем-то, не со мной, мне показалось, что ты просто растворился в этом. И то же самое было со мной, когда Лев обратил на меня внимание. Может быть, мы бы уже давно расстались, если бы нам обоим было к кому уйти. Я много думала об этом, но потом поняла, что это все блажь, и мне нужен только ты. У нас с ним это было один раз, а потом – сплошные сожаления, кошмары по ночам, отрицание беременности, страх перед твоим приездом и бесконечный стыд. Я хочу быть только с тобой. С тобой до самого конца. Я имею в виду, если действительно наступит конец света, я хочу встретить его с тобой.

– И я хочу быть с тобой до конца. Я помню ту ночь. Прости, что заставил тебя чувствовать все это. Я понял тогда, что бросил тебя одну. Мне было ужасно стыдно, весь следующий день я промучился похмельем, помнишь, как мне было плохо? Я думал, что заслужил его и даже больше. Но теперь ты не будешь одна. И мне не нужны никакие возможности. Мне нужна ты.

Аня протянула мне руку. Я сжал ее и продолжил:

– Уже несколько рейсов я вожу контрабанду. В основном это алкоголь для наших баров. Кое-что еще отправляется в другие города, но этим занимается капитан, а не я. Еще мы сливаем дизель с нашего судна. Его продают на нелегальной заправке, а я ищу клиентов. Я не говорил тебе, чтобы не тревожить, ну и обезопасить, вдруг об этом узнают. Все это я делал, чтобы заработать. Уехать отсюда без ребенка и получить где-то квартиру можно только за взятки или благодаря связям, ну, ты понимаешь, все как обычно. Но теперь на эти деньги... Я сначала думал, что эти деньги пригодятся нам на новом месте, мы сможем жить лучшей жизнью, но на эти деньги я решил увезти отсюда отца. Завтра же мы встанем на учет. А я займусь тем, чтобы с нами переехал и отец.

– То есть я могла не... Зачем я только это сделала? Получается, что этот ребенок...

– Нет-нет, все так, как должно быть. И я хочу быть отцом. Но мне нужно время. Вернее, нам обоим нужно немного времени, чтобы пережить то, что случилось, и снова вернуть нашу близость. Но я знаю, что все наладится, мы вдвоем справимся. Совсем скоро мы уедем, начнем новую жизнь. Ты уже можешь прощаться с этой квартирой. Помнишь, как она тебе сначала не нравилась?

Жена усмехнулась. Мы наконец посмотрели друг на друга.

– Знаешь, когда Соня сегодня вернулась, мы с ней пили чай на кухне. Я сидела у стены, как обычно, а Соня напротив, поэтому ей было видно, что происходит за окном у нас в палисаднике. Я смотрю на Соню, а она вдруг поворачивает голову в сторону окна, и ее глаза... У нее был такой взгляд, что у меня внутри все перевернулось. Я спрашиваю у нее, что там, а Соня только машет рукой, чтобы я помолчала. Я затаилась вся в ужасе. Решила, что затопление, я сразу подумала о тебе, думала, насколько далеко ты от воды. Но потом Соня зашептала, что у нас в палисаднике медведица! Соня сказала, что медведица наведалась в город искать еду для своих детенышей. Мы вышли на балкон, чтобы понаблюдать, куда она пойдет. Стояли и следили, как медведица вынюхивает еду у нас в палисаднике. Мне стало ее так жаль, я даже стала думать, чем бы ее накормить. И вдруг медведица посмотрела прямо на меня. Затем она встала и зарычала! Я отпрянула и инстинктивно схватилась за живот, я забыла обо всем, кроме нашего ребенка. И впервые я почувствовала его внутри себя, не пустоту, не холодную мертвую птицу, прошу, не спрашивай меня об этом... Я сама почувствовала себя мамой-медведицей, будто это животное передало мне какие-то свои инстинкты. Это, конечно, очень глупо, но у меня вдруг мозги встали на место. А потом медведица ушла, Соня начала кому-то звонить, видимо, сообщить о звере. После разговора Соня села за стол, и в ее глазах я увидела слезы. Я спросила, почему она плачет, и она сказала, что просто вспомнила свою маму. Однажды мама рассказала Соне саамскую легенду. Если беременная женщина встречает медведя, и он улыбается ей, значит, родится девочка. А если медведь рычит, значит, у нее будет мальчик. Мальчик, понимаешь? Медведица узнала об этом раньше меня. Мне скоро как раз на скрининг, но я уже точно знаю, что это будет мальчик. И я подумала... Может быть, мы назовем его в честь твоего брата? Савелий очень красивое имя.

– Милая, как же я люблю тебя.

– И я люблю тебя.

С Аней мы познакомились в школе. Теперь даже трудно точно сказать, какую из наших встреч можно считать знакомством. Она говорила, что мы жили в соседних дворах, и однажды мы с ребятами вроде как спасли ее с подругами от каких-то мальчишек, которые закидывали их камнями. Я плохо помню то время. Зато я помню, как мы с Аней целовались на школьной вечеринке.

Родители моего друга уехали на дачу, это было начало июня, десятый класс. Никаких экзаменов и впереди целое лето. Мы закупились портвейном, почему-то тогда мы пили именно портвейн, даже наши девочки. Вечеринка выходила более домашней и не такой безумной, как это часто бывало. Иногда мы буквально разносили съемные квартиры, прожигали полы, ломали диваны и сантехнику. Однажды какой-то парень разбил голову о батарею, а мой одноклассник выпрыгнул из окна в сугроб и сломал запястье. Иногда хозяева выгоняли нас прямо посреди ночи из-за жалоб соседей, иногда сами соседи вызывали полицию, и тогда мы толпой убегали из очередной панельки, оставляя разгребать проблемы тех, на чье имя по поддельной копии паспорта была снята хата. Но нам всегда все сходило с рук.

Так вот, та наша скромная вечеринка. Парни и девочки разбились по комнатам – в комнате моего друга мы с ребятами играли в GTA, в гостиной девочки смотрели фильм. Мы провалили миссию, и я пошел покурить на балкон. Там в одиночестве стояла Аня. Тогда она носила косую челку и длинные волосы. Ей очень шло. Я предложил ей сигарету, и Аня взяла ее.

– Что вы смотрите? – спросил я у нее.

– «500 дней лета».

– И как?

– Ты не смотрел? Парень влюбляется в девушку-мечту по имени Саммер, а она оказывается самой обычной, никакой не мечтой. Кошмар, да?

Я усмехнулся.

– Ужас.

– Как думаешь, я тоже самая обычная?

– Ну, я тебя плохо знаю, – ответил я. – Но я уверен, что ты не такая уж и обычная.

– Ха-ха. Я самая обычная, такая же, как все, и мне это нравится. Я не буду делать перед тобой вид, что я особенная. Раньше я воображала себя в разных образах, хотела, чтобы обо мне думали, что я интереснее и лучше, чем я есть на самом деле. Я хотела быть героиней кино. Той, в которую все влюбляются. Вроде бы подружка для всех, но на деле ни с кем не сближается. Она стоит на балконе одна и курит сигарету.

Я кивнул на ее сигарету.

– А с этим тогда что?

– Да-да! О том я и говорю! Я стояла и ждала, что какой-нибудь парень сюда зайдет и увидит меня одну. Но зашел ты, и мне самой от себя стало смешно и немного противно. Я подумала: какая же ты дура, слабо тебе рассказать ему правду? И вот мне не слабо. Но на самом деле я просто напилась. Фильм классный, девчонки классные, эта квартира и все просто супер. Но мне все равно грустно.

– Почему тебе грустно?

– Я скажу, только ты не смейся. Я сейчас не придумываю, правду тебе говорю. В общем, я все время боюсь, что жизнь проходит мимо меня. У тебя нет такого ощущения?

– Хм, вроде бы нет.

– Понятно. Тогда забудь, что я сказала.

– Да нет, все в порядке. Я просто об этом не думал.

– А о чем ты думаешь?

– Например, куда поступать.

– И куда ты решил поступать?

– В мореходку.

– Море – это круто. Ты будешь много путешествовать и столько всего увидишь.

– Ну а ты? Не думала еще, куда поступать?

– Наверное, пойду в пед. Просто потому что не знаю, кем быть. Буду учительницей и, может быть, кому-нибудь помогу. Может быть, в этом будет смысл моей жизни?

– Звучит как хороший план.

Она вздохнула и покачала головой.

– На этих вечеринках мне всегда хочется сделать что-нибудь такое, о чем я буду потом думать перед сном. Может быть, ты хочешь меня поцеловать?

Я скривил ироническую улыбку.

– Нет, без шуток, – сказала она.

И она поцеловала меня сама, потому что я все еще стоял, как дурак, не решаясь к ней приблизиться. От Ани пахло моими же сигаретами и портвейном. Ее губы были липкими, а язык мягким, очень мокрым и расслабленным.

– Знаешь, меня раздражает наш город, но такие люди, как ты, меня вдохновляют, – сказала она после поцелуя. – Мне кажется, если ты сможешь уехать отсюда, то и я смогу.

– Конечно сможешь.

– Не знаю. Мама говорит, что я рано выскочу замуж за какого-нибудь придурка и нарожаю ему детей. А я не хочу детей.

– Ты сама еще ребенок. Тебе рано об этом думать, не переживай.

– Да, ты прав. Чего это я? – Она засмеялась и прикрыла глаза руками. Она плакала.

– Эй, ты чего. Все же в порядке?

– Да, конечно, прости меня.

Я хотел коснуться ее лица и вытереть слезы, но она отвернулась, чтобы посмотреть время на телефоне, а потом сказала, что ей надо идти.

– У меня родители строгие. Хотят, чтобы я возвращалась домой каждый день в одно и то же время.

– Конечно, иди. Ничего страшного, – сказал я ей, стараясь скрыть свое разочарование.

– Мы хорошо поговорили.

– Ты летом будешь в городе?

Она кивнула и пропала за белым тюлем. Больше в то лето я ее не видел, не встретились мы и осенью, потому что учился я уже в другой школе. Только через несколько лет в типографии, куда я пришел переплетать свой диплом, девочка с того балкона снова явилась мне, чтобы стать моей женой.

Глава 9

Затопление

София

Аня разглядывала что-то в пространстве между стенкой и шкафом на кухне. Она стояла на коленях и светила телефоном в темную щель.

– Что там такое? – спросила я.

Аня вздрогнула и повернулась ко мне.

– Соня, ты меня напугала! Подойди, пожалуйста. Мне кажется, из-под обоев начинает выступать плесень. Из-за балкона тут постоянно так влажно.

В последнее время все налаживалось. Лев приходил в себя после избиения и уже даже вышел на работу. Анна и Петр подали заявление на переселение, собирали вещи и ждали отъезда. Петр извинился перед нами, я – перед ним. Оставалось только мне поговорить с Аней, но я все оттягивала этот момент.

Я присела рядом с ней и посмотрела, куда она светила фонариком на телефоне – на белых обоях зеленело темное спиралевидное пятно, похожее на отпечаток огромного пальца.

– Да, это плесень.

– Какой кошмар. – Аня села по-турецки и сложила руки на животе. – Нам, наверное, нельзя рядом с ней находиться, ведь так? Мы вдыхаем эти отравляющие споры?

– Не думаю, что это так страшно. У нас дома тоже бывала плесень. Мама протирала ее белым уксусом. Я все сделаю, тебе необязательно находиться рядом.

Аня кивнула, я помогла ей встать.

– Слушай, я все хотела поговорить с тобой, – сказала я.

Надо было рассказать ей обо мне и Петре, о том, что я наговорила ему, о том, что из-за меня Петр разозлился и избил Льва.

– Соня, я знаю про тебя с Петей.

Сердце скакнуло к горлу.

– Все в порядке. Я тебя понимаю, – продолжала Аня. – Ты немного влюбилась в моего мужа, а я немного влюбилась в твоего. Только я поступила гораздо хуже. Это все затопления, сырость и серость, вечный туман за окном. Такое чувство, что он пролез мне в голову, и я стала туго соображать. Я не про сейчас, а про тогда, еще до беременности... Сейчас я совершенно не понимаю, как я могла на такое решиться, так поступить со всеми нами, и мне безумно стыдно и очень горько от этого. Я пожалела сразу же, как только все случилось. Я чувствовала отвращение к самой себе и больше ничего. Я бы хотела вернуть все назад, но я не могу, и мне с этим жить. Когда я призналась в этом Пете, все прошло очень... Болезненно. Я его убила, наверное, в каком-то смысле, по крайней мере сильно ранила. Да и тебя со Львом тоже. Я прошу у вас прощения, хотя этого, конечно, недостаточно. Я хочу что-то для вас сделать. Поэтому мы с Петей поможем вам остаться в этой квартире вдвоем. Мы уедем, и возможно, к вам решат подселить кого-то другого, но мы попробуем устроить так, чтобы эта квартира была вашей до того момента, как вы сами не сможете уехать. Но и в этом мы постараемся вам помочь. Попытаемся вытащить вас отсюда.

– Аня... Я даже не знаю, как благодарить вас с Петром. Но не стоит этого делать. Я правда чувствую себя ужасно, я так поступила с вами, а вы нам помогаете. Прошу, прости меня за все.

– Соня, все хорошо. Мы еще ничего не сделали. Но вы не чужие нам люди. Больше нет. Поэтому мы правда хотим вам помочь. Жить нам вместе больше не стоит, конечно. – Аня слабо улыбнулась. – Но мы не можем оставить вас в беде.

– Спасибо вам. Ты не представляешь, как мы благодарны вам.

– А мы вам.

Я хотела остаться в этой квартире, я так долго об этом мечтала и теперь была почти спокойна хотя бы за ближайшее будущее. Только я не понимала, как жить нам со Львом вдвоем после всего.

– Аня, я еще хотела сказать тебе, что скорее всего Лев не может иметь детей. Я была беременна от другого мужчины. Я забыла про таблетки в тот период, когда начались затопления, я пила их нерегулярно, у меня сбился цикл. Но забеременела я только через несколько месяцев. Когда тот мужчина стал приезжать в Мурманск и мы с ним возобновили отношения. Так что... Это ребенок Петра. Я так думаю.

– Соня, это и так ребенок Пети, – ответила Аня.

Я кивнула. Конечно, это его ребенок.

Впервые я привезла Льва в Ловозеро, когда мы еще не были женаты. Я хотела показать ему свою тундру, хотела, чтобы Льву понравилось озеро, очертания которого он уже столько раз видел на моем теле. Было лето, полярный день длился уже несколько суток. По пути Лев рассказывал мне про Териберку, он говорил, что сейчас туда приплыли киты. Я никогда не бывала на море и мне нравилось, как Лев его описывал. Мне хотелось быть на месте Веры – быть рядом со Львом, когда он впервые увидел прыжок кита, плавать в ледяной воде, глядя, как бледное ночное солнце уютно устроилось между сопок. Я представляла Териберку как рай на земле. Я знала, что там в поселке для туристов сдаются домики у самой воды, и мечтала предложить Льву поехать туда вместе. Но, может быть, следующим летом, потому что денег у меня было мало, а у Льва, можно сказать, их не было совсем.

Пока мы могли позволить себе только выбраться к маме в Ловозеро. Но Льву, казалось, и этого было достаточно. Он не мог оторваться от видов за окном, постоянно сжимал мою руку и улыбался, заглядывая мне в глаза. Иногда он ложился мне на плечо, закапывался в мои волосы и целовал шею. Из-за полярного дня Лев был будто слегка пьян. Он обожал лето и был счастлив, что после сессии я буду гораздо свободнее и смогу проводить с ним больше времени.

Мама встретила нас без энтузиазма. Она показала Льву дом, сказала, что постелила нам в моей детской комнате, и собралась уходить.

– Мам, я думала, ты покажешь Льву село.

– Ты и сама можешь показать ему село.

– А тундру? Я думала, мы пойдем гулять.

– Я вернусь через пару часов и буду готовить ужин.

– Хорошо. Только ты помнишь, что мы не едим мясо?

Мама хмыкнула, что-то пробурчала себе под нос и вышла на улицу. Послышался скрип кузнечиков и снова смолк с хлопком входной двери. Я предложила Льву пойти искупаться на озеро.

– Не обращай внимания на мою маму. Она всегда была странной. Не знаю, что взбрело ей в голову на этот раз.

Лев поджал тонкие губы, вчера он сбрил усы и теперь выглядел сильно младше меня. Наверное, мама представляла рядом со мной мужчину, у которого на лице много волос – густая борода с жесткими волосами, с вкраплениями седины. Мужчину с широкими ладонями и толстыми венами на их тыльных сторонах, мужчину с широкой спиной и, может быть, небольшим пузом. Мама бы отдала меня и медведю, если бы тот посватался, но Лев ей не понравился и никогда не понравится.

Я повела его в свою комнату. Пыль парила в свете солнечных лучей, падающих в окно. Я задвинула шторы и потянула Льва на кровать.

– Ты что делаешь? – улыбнулся он.

– Мама ушла на два часа. Ну же, расслабься.

Я села перед ним на пол, задрала ему футболку и лизнула дорожку волос, которая тянулась от ремня на джинсах до пупка. Кожа у Льва была чуть влажная, мы сильно вспотели в автобусе и пока шли пешком до нашего с мамой дома. Соль с его живота осталась у меня на языке. Я прижалась к нему щекой, закрыла глаза и вдохнула его запах.

– Если мама приготовит мясо... Просто не ешь его, ладно? Я тоже не стану есть.

– Все в порядке. Я не хочу обижать твою маму.

Я села на Льва к нему лицом, сжав его бедра между своих коленей, и положила его ладони себе на грудь.

– Мы позже искупаемся, если ты не против, – сказала я.

Лев обхватил меня за талию, повалил на узкую кровать и придавил к жесткому матрасу.

На озеро мы в тот день так и не вышли, сначала провалялись в постели, затем прошлись по селу. Вечером мама все-таки приготовила нам мясо, еще и нарезала кровяную колбасу. Мы со Львом съели только картошку и салат из огурцов и помидоров. Мама, конечно, разозлилась.

– Что за мужик, который не ест мясо, – сказала она, швырнув в раковину наши тарелки.

Остаток вечера, пока мы со Львом мыли посуду, мама провела в своей спальне за телевизором и вышивкой. Когда мы убрались в кухне, я отправила Льва в свою комнату, а сама пошла к маме.

– Папе тоже было жаль оленей, помнишь?

– И что? Он прекрасно ел мясо.

– Он заботился о животных. Ему бы понравилось, что Лев бережет природу.

– Ты совсем отца не знала.

– Это ты его не знала! Ведь я тебе сказала, чтобы ты те рога сняла, и отец перестанет приходить, и оказалась права!

– Без тебя отец снова стал меня навещать. Он видит, как я одинока. Знает, что ты почти не приезжаешь. Совсем забыла родные места.

Я закатила глаза.

– Это неправда. В любом случае, если ты хочешь, чтобы я чаще приезжала, может быть, стоило бы получше нас принять? Проявить уважение к тому, что мы не едим мясо, побыть с нами, прогуляться, сходить к озеру. Лев здесь никогда не бывал, но очень хочет познакомиться с моим селом.

– Зачем это тебе, Соня? Вы с ним ненадолго. Ты такая же, как я, как твой отец. Мы все одиночки. Нам так лучше. Ты никогда не сможешь посвятить себя другому человеку, не сможешь беспрекословно любить его, заботиться...

– Смогу, – перебила я ее. – Я не такая, как вы с отцом.

Мама промолчала. Я вздохнула и вышла из ее спальни. Какое-то время я стояла в коридоре и обдумывала мамины слова. Смогу ли я позаботиться о Льве, если он заболеет? Смогу ли я пройти с ним через какие-либо испытания, если что-то случится с нами или в мире? Будем ли мы вместе до конца и зачем я привезла его сюда, если не была в этом всем уверена? Зачем показала ему свою жизнь, которую храню от всех в тайне?

Я подумала о Володе. Мне стало жаль, что он не увидел меня со Львом – молодым красивым парнем, который в меня влюблен. Не для этого ли я привезла его сюда?

Лев сидел на кровати в футболке и трусах.

– Ну как? Все наладилось?

– Не знаю... Ты чего не ложишься?

– Тебя ждал.

– Думаю, нам лучше убраться отсюда прямо с утра.

– Мне жаль, что так получилось. Но все равно я рад, что приехал. Хотел увидеть твой мир. Это очень важно для меня. Спасибо тебе за доверие. Спасибо, что открылась мне. Может быть, в следующем году съездим в Териберку? Снимем там домик. Не на твои деньги, конечно, я постараюсь заработать побольше к следующему лету.

– Чудесная идея. Я и сама хотела тебе это предложить, – сказала я, хотя уже знала, что никуда мы не поедем. Да и вряд ли наши отношения доживут до следующего лета.

Мы долго не могли заснуть, у мамы не было блэкаут-штор, к тому же стояла ужасная жара. Я вся была мокрая, и Лев тоже. Мы лежали и ворочались как в лихорадке. Одеяло и простыня пропитались нашим потом. Лев пытался обнять меня, но его тело было горячим, как печка, как раскаленный на солнце камень, и я отстранялась от него, убирала его руки, просила не трогать меня, потому что невыносимо душно. На самом деле мне не хотелось ощущать на себе его прикосновения, и я все ждала, когда же эта выматывающая ночь закончится.

С утра мама оставила для нас на столе гору блинов и варенье из брусники. Сама она снова куда-то ушла. После завтрака я не повела Льва на озеро. Наши отношения показались мне настолько смешными, что я не хотела, чтобы нас видела моя мама, чтобы нас встретил Володя. Я хотела как можно скорее покинуть Ловозеро.

Перед сном я включила телевизор – окончательно затопило Петербург. Уже несколько месяцев в новостях показывали, как оттуда эвакуируются музеи и галереи, и я все думала, а как же наше мурманское искусство, что с ним стало? Я не помнила, чтобы кто-то освещал, как вывозят наши экспонаты. Я несколько раз пыталась связаться с сотрудниками музеев, чьи контакты у меня сохранились, но многие не отвечали, а те, кто отвечал, писали, что переселились с семьями еще до затопления и ничего не знают. После того вечера в баре «Ной», когда Петр рассказал мне о картинах с Великим потопом, я написала в несколько архангельских музеев с вопросом не перевозили ли к ним что-то из Мурманска. Я предлагала свою помощь, но пока мне никто не ответил, а я особенно и не ждала.

Лев пришел позже обычного. Он сел рядом со мной на диван и сказал:

– Соня, я принес тебе кое-что.

Из рюкзака он достал контейнер и подал его мне. Пластик был теплый и жирный. Я открыла крышку и увидела гренки с чесноком и сыром.

– Ого! Где ты их взял? Сто лет уже не ела гренки. И сыр!

– Мы в баре теперь делаем такие гренки. Решили добавить немного закусок, чтобы привлечь клиентов. Попробуй.

Я взяла продолговатый сочный гренок и откусила его. Зажаристый, хрустящий снаружи и мягкий внутри – как же вкусно.

– Невероятно. Помнишь, мы ели такие в баре? С тобой я перестала заказывать мясные тарелки. Боже. На вкус как прошлая жизнь, как Мурманск. Почему мне так хорошо?

– Это еще не все, – сказал Лев и снова сунул руку в рюкзак, оттуда показалась бутылка. – Настойка на клюкве.

– Та, которую мы пьем с мамой? Какой-то вечер ностальгии. Ты это специально? Ты что-то задумал?

Лев открыл клюковку, сделал два глотка, поморщился и передал бутылку мне.

– Если честно... То это полная дрянь, – сказал он.

– Нам с мамой нравилось. – Я пожала плечами и немного отпила. – Ох, и правда вкус отвратный. Слишком приторно. Но с закуской не так плохо.

Жирными пальцами я взяла еще один гренок. Горло горело, по телу растекалась слабость, комната немного поплыла.

– Кстати. Красиво ты тут все сделала. Мне очень нравится.

– Спасибо. Я хотела, чтобы в этом месте было что-то от меня. Теперь не так невыносимо жить.

Лев взял гренок и откусил его, затем протянул мне, чтобы его откусила и я. Он никогда так не делал, и раньше я бы не позволила кормить себя ни одному мужчине, но почему-то сейчас меня от этого не воротило, и вслед за мужем я куснула гренок, хотя еще держала в руках свой недоеденный кусок.

– Я должен был помогать тебе справляться со всем.

– Не надо об этом, лучше глотни еще настойки.

Когда я протянула ему бутылку, отключился телевизор, на улице погасли фонари, видимо, замкнуло электричество. Мы остались в кромешной темноте, луну на небе закрыли черные тучи. Никакого просвета. Стекла в ставнях задрожали, раздался вой, похожий на человеческий. На секунду я подумала, что это гагара, чье пение больше похоже на женские стенания, но это был ветер.

– Знаешь, Аня сказала, что они оставляют нам эту квартиру. Мы можем жить здесь вдвоем.

– Ты серьезно? Даже не знаю, что сказать. Наверное, это здорово, и мы должны быть им благодарны.

– Тебе грустно? Из-за чего? Потому что Аня уедет без тебя?

– Нет. Все уже прошло.

Он немного помолчал и снова заговорил:

– Я не вижу тебя.

– И не надо меня видеть. Клюковку я тебе как-нибудь передам. Только не заляпай чесночными пальцами постельное белье.

– Соня, я такой идиот. Я не представляю, как ты справилась со всем, как находила силы заменять... – Он запнулся. – Аню в детском саду, делать ремонт, ухаживать за больными в том ПВР. Я был эгоистом. И теперь я просто надеюсь, что ты разрешишь мне как-то загладить свою вину. И надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь. Мне стыдно за все, что я сделал с тобой.

– Что за апокалиптические настроения? Не извиняйся. Все нормально. Мы оба справлялись как могли.

– Когда я попробовал этот гренок еще в баре, я тоже будто оказался в прошлом. И я вспомнил нас, как нам было хорошо и интересно вместе до всего этого.

– Лев, я тоже тебе изменяла, помнишь? Мы квиты. Можем двигаться дальше.

– Я тебя уже давно простил. В смысле, я давно оставил это позади и был твоим мужем после. И то, что было у нас с Аней, это не месть тебе. Кстати. Я, наконец, нашел Веру в соцсетях. Облазил странички всех наших общих знакомых, всего Мурманска. Она сменил фамилию, у нее муж и ребенок. Они все в безопасности и очень далеко. Мне кажется, я начинаю ее отпускать.

– Поздравляю тебя, Лев. Ты наконец-таки справился с этой миссией. Можешь переходить на следующий уровень.

– А ты отпустила того мужика?

Я не знала, что сказать. Володя все еще являлся ко мне во снах.

В полной темноте Лев нащупал мое лицо и прижал ладонь к щеке. От его руки пахло чесноком и жареным хлебом. Я закрыла глаза, и ничего не изменилось. Кругом осталось ровно так же черно.

Лев приблизился ко мне.

Мама говорила, что я одиночка. И, наверное, она была права. Мне проще быть одной. Но сегодня рядом со мной был мужчина, который все еще оставался мне мужем. Мы блуждали каждый своей дорогой, но снова сошлись в одной точке, и в эту штормовую ночь мы были вместе. Мы будто вернулись во время, когда не было еще никаких затоплений, переселений и мертвых птиц. Время, когда мы были счастливы и даже свободны. И вся наша несвобода создавалась только нашими собственными руками, нашими иллюзиями, а на самом деле мы могли делать, что хотим, просто мы этого не знали.

Лев взял у меня настойку, и я услышала стук бутылки о тумбочку. Я легла, и муж стянул с меня домашние штаны и футболку. На моей ключице горела татуировка, я снова скучала по Кольскому. Лев снял одежду теперь уже с себя. Он был сверху, но не ложился всем телом, только легко касался меня своей горячей кожей. Муж поцеловал меня в ключицу, а затем провел языком по контуру татуировки. Он ее не видел, но мне казалось, что он двигается точно по границам озера, оставляя прохладный влажный след. Татуировка больше не горела. Пространство, которое очерчивал контур, больше не было полым, Лев его заполнил.

Я лежала неподвижно, боялась коснуться его. Он поцеловал меня в шею и лег на бок рядом со мной. Я повернулась к нему. Мы лежали, не соприкасаясь. Мы молчали, но при этом слушали друг друга. Он нашел своей рукой мою – мы сплели пальцы, затем ноги, наконец, мы обнялись, прижались телом к телу. Я попросила его рассказать мне, что он почувствовал, когда впервые меня увидел.

– Был вечер в баре, я готовил негрони. За стойку напротив меня села шикарная женщина в черном пиджаке. Она заказала красное вино и заговорила про галерею. Я решил, что она даст мне денег на лодку. Она флиртовала со мной весь вечер, и я подумал, что она не прочь со мной переспать. Мы поехали к ней. Она жила в панельке, в самой обычной, но уютной квартире. Оказалось, у нее много книг, а не денег. Она спросила, хочу ли я есть, и я сказал, что хочу. По ее реакции я понял – она надеялась, что я откажусь. Но она приготовила мне глазунью из одного оставшегося яйца и сожгла для меня тост. Она налила нам шампанское. Мы разговаривали, я узнал, что она пишет диссертацию. Она разделась, и я пропал.

– Ты все путаешь. Яичницу я готовила не в первую ночь, – прошептала я. – И еще. Ты слишком романтизируешь. Я считала себя слишком скучной для тебя. Я старше, у меня ипотека, книжный шкаф, продукты в холодильнике. А у тебя только диван в чужой хате.

– Холодильник у тебя всегда был пустой, не придумывай. А ипотека... Я бы тоже взял ипотеку с тобой.

– Ха-ха!

– Я ведь не сбежал тогда. Хотел, чтобы ты оставила ребенка.

– Я знаю, Лев. Мне жаль, что все вышло так, как вышло.

– Давай не будем об этом. Ты не виновата.

Я перевернулась на спину и почувствовала его дыхание не своем плече.

– Я смотрю в твои глаза, – тихо сказал он.

– Ты не видишь меня, слишком темно. К тому же я лежу лицом в потолок.

– Но я же помню, как они выглядят. Могу их представить.

– Ты был таким хорошим другом. Можно, мы останемся друзьями?

– Можно. Иначе я бы ужасно по тебе скучал.

– Бывшие могут быть друзьями?

– Не знаю. У меня бывших-то нет, – сказал он. – Веру мы не считаем.

– У меня тоже, – засмеялась я. – Погоди, у тебя была Настя.

– Точно. Я про нее забыл. Как-то неловко.

– А я ни с кем не была до тебя. Володю мы тоже не считаем. Поэтому я совсем не знала, как себя вести. Надо ли мне звонить и доставать тебя, ревновать, контролировать. Быть нежной или страстной? Я была без понятия.

– У меня тоже не было серьезных отношений до тебя. Думаю, нам надо было просто быть собой и быть вместе, как мы хотим, как мы умеем.

– Мы были.

– Точно. Мы старались как могли.

– Мне кажется, я недостаточно старалась. А ты?

– Не знаю. Может быть, сначала я старался, но потом стало трудно.

– Это из-за меня. Ты сказал, я не давала тебе себя любить.

– Может быть, мне надо было любить тебя по-другому?

– Помнишь, как мы сделали татуировки? Это было самое лучшее свидание в моей жизни. Мне было очень весело. А еще эта татуировка была кусочком пазла, который мне был так необходим, чтобы принять себя. Я признала, что я люблю свое родное село, свой дом.

– Расскажи мне какую-нибудь историю. Из тех, которыми тебя мама пугала. Про Кольский.

– В детстве мама запрещала мне гулять в туман. Она говорила, что там в белой пелене бродит дух ищущей дорогу старухи. Если ей по пути попадется ребенок, она его съест.

Лев засмеялся:

– Спасибо, что не рассказала мне об этом раньше, когда за окном только и был, что туман.

– Я заботилась о тебе.

Он поцеловал меня в плечо. Мои глаза наполнились слезами, и я сжала веки, чтобы прогнать их.

– Не надо. Все будет хорошо.

Может ли быть хороший конец у брака? Только если супруги умирают вместе в один день и в одной постели. Даже если это постель в каюте на «Титанике», и ее заливает водой.

Мне стало не по себе. Я села и спустила ноги на пол, испугалась, вдруг и нашу комнату уже заполнила вода, но стопы нащупали только мягкий прохладный ковер.

Лев успел задремать, я легла обратно к нему в объятия, и он проснулся. Мы снова стали болтать. Мы проговорили всю ночь до утра. Когда я начала различать его черты на рассвете, он уже был совсем другим, не моим. Шторм не стихал, и я поняла, что он продолжится и завтра. Вернее, сегодня.

Уже наступило сегодня.

Видимо, мы все-таки задремали, потому что Аня грубо растолкала нас со Львом со словами, что квартиру заливает.

Лев сразу вскочил, стал одеваться, кидал мне одежду с рейла – джинсы, футболку, свитер, которые я быстро натягивала на себя.

Аня принесла нам резиновые сапоги, плащевки и рюкзаки с документами, аптечкой и какой-то едой. Все это мы приготовили достаточно давно, в первые дни нашего приезда в Архангельск, и я уже не верила, что когда-либо в самом деле воспользуюсь этими вещами.

– Соберите все, что для вас важно, и надо уходить из квартиры, – говорила Аня. – Электричество отключено, поэтому в доме по воде ходить не опасно, но река поднимается, так что, пожалуйста, поспешите. Мы с Петей тоже собираемся и едем за его отцом. А вы направляйтесь в ПВР рядом с баром, оттуда будет развозка в другие пункты временного размещения в области. Мы найдемся. Я обещаю, что мы потом друг друга найдем.

Аня подала мне свою руку, и я сжала ее. Ее ладонь была ледяной, ее хватка – слабой. Она спешила и быстро выдернула свою руку из моей. На секунду она застыла, посмотрев на Льва. Они хотели что-то сказать друг другу, но оба молчали. В комнате появился Петр, обнял жену за плечи и увел ее. Я слышала, как он спрашивал Аню, попрощалась ли она с нами. Ее ответ до меня уже не дошел.

В животе разливалась тревога. Я не знала, за что хвататься, стала рыться в комоде под телевизором, пытаясь понять, что я хочу взять с собой.

– Соня, некогда, брось все. Забудь про вещи!

Но дело было не в вещах. Я проскочила мимо Льва и вышла в коридор, под сапогами хлюпала вода. Я направилась в хозяйскую спальню, аккуратно ступая по мокрому полу. В комнате, где я бывала всего пару раз за все это время, я огляделась, пытаясь понять, про что мы забыли. Белье на кровати было смято, одежда разбросана, ковер темнел на глазах, впитывая влагу.

Я обернулась и на столике с зеркалом увидела коробку, которую мы приспособили для нашего слетка. Боже, кто-то заботился о нем все это время или он умер? Рядом валялась книга с птицей на обложке, которую когда-то при мне читал Лев. «Свобода». Я схватила и коробку, и книгу, не знаю, зачем. Эта книга могла быть одновременно и трофеем, и сувениром.

– Лев! Лев! – кричала я, но он не отзывался.

Я побежала на кухню. Вода заливалась через открытую балконную дверь. В окно снаружи что-то стукнуло. Звук был похож на удар из моего сна, в котором о стену дома бились рога оленя, запутавшиеся в кроваво-красном северном сиянии.

Это была чайка.

Я вышла в палисадник – там стоял Лев. Он смотрел, как волны бьются о бетонный парапет и переливаются через бортик. На нас летели брызги. Я продрогла, зубы стучали, и я не могла нормально разговаривать.

– Зачем ты открыл дверь? Теперь квартиру точно не спасти!

– Смотри! – крикнул Лев сквозь шум и показал в сторону реки, но не на воду, а на то, что было над водой.

Огромное черное облако из птиц мельтешило в небе над Двиной. Оно то сгущалось и чернело, то рассеивалось. Птицы рассыпались, как конфетти из хлопушки, чтобы затем снова сбиться в кучу. Они передвигались над поверхностью гигантской волнообразной фигурой, которая то взмывала вверх, то опускалась к самой воде. Казалось, что небо гудело как провода, как будто над нами находились линии электропередачи. Шум от птиц все нарастал – их ор переходил в монотонное бормотание. Это было похоже на рокот приближающейся к берегу моторной лодки, на жужжание огромного шмеля, на шуршание радио, которое передает загадочный шифр.

После этого птицы вытянулись в длинную линию, и над рекой будто стоял черный дым. Затем они слетелись в подобие шара и снова вытянулись, направляясь к берегу, к нашему дому. Птичий гвалт оглушал. Стаи птиц закрыли небо над нами. Запрокинув голову, я смотрела на мелькающих надо мной пернатых. Надо было бежать, спасаться, но мы не могли оторваться от этого зрелища.

Когда птицы пропали за домом, я вышла из оцепенения и попыталась снять крышку с коробки. Руки стыли от холода, еле двигались, и Лев помог мне справиться. Показалась наша птичка – она заморгала, замотала маленькой головкой и сразу взмыла в воздух. Она была жива! Неужели Аня выходила ее?

Стаи чаек, скворцов или ворон, или всех вместе вновь собрались над рекой, и наша птица полетела в их сторону. Маленькое тельце мотало из-за сильного ветра, пару раз оно опустилось слишком низко, и я боялась, что птица не справится с перелетом через реку. В итоге я и вовсе потеряла ее из виду в этом хаосе.

Я положила книгу в коробку и кинула в ров, который заполняла вода.

Лев заметил это и повернулся ко мне – его лицо заживало после побоев, вокруг глаза, на виске и скуле кожа еще оставалась желтая с красно-серыми кровоподтеками, нижняя губа была рассечена. На этом месте точно останется шрам.

– Невероятно, – сказал он, мотнув головой в сторону птиц, и тут же зажмурился от боли. Теперь его тоже мучили мигрени.

– Никогда такого не видела.

Я взяла мужа за руку и снова стала следить за птицами. Облако единым организмом двинулось в сторону моста.

Мне вспомнилась саамская легенда о потопе, о том, что птицы должны спасти землю, вытащить ее из-под воды, чтобы люди могли начать новую жизнь.

Нет, пусть эти птицы спасут хотя бы себя.