Габино Иглесиас

Дом кости и дождя

Gabino Iglesias

HOUSE OF BONE AND RAIN

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1. Гейб

—

Две пули в лицо

Поминки

A baquiné

Братство оружия

Церковь возмездия

Последний день занятий, наш последний день учебы в средней школе знаменовал для нас начало новой эры. Мы его ждали. Мы его боялись. Мы строили на него планы. Но тут мать Бимбо ^[1] упала на тротуар с двумя пулевыми ранами на лице, и эта кровь разрушила все наши планы.

Бимбо позвонил нам и сообщил об этом на следующий день после случившегося. Вообще-то его звали Андрес, но мы называли его Бимбо, потому что он был смуглый и толстый и вообще походил на мишку одного из брендов печенья. У людей принято сообщать о смерти родителя. От старости. От рака. От инфаркта. От чего угодно. Старики умирают, и это вполне ожидаемо, и мы даже принимаем это как должное. Это вполне нормально. Но убийство – другое дело. Убийство – это монстр, который пережевывает все ваши ожидания касательно смерти и выплевывает их вам в лицо. Убийство – это покушение на чью-то жизнь, да, но к тому же и нападение на тех, кто еще жив.

Когда Бимбо позвонил мне и сообщил об убийстве своей матери, Марии, я почувствовал себя так, словно напали и на меня.

– Они застрелили мою мать, чувак.

Пять слов о вчерашнем дне, слов такой тяжести, что они вполне могли сокрушить наше будущее.

Я ничего не сказал, потому что и говорить-то было нечего. Смерть пожирает слова, по крайней мере, показывает, насколько они бесполезны.

* * *

Мария вот уже несколько лет работала на входе клуба «Лазер». В ее обязанности входило только проверять документы и орать на обезьян внутри, если кто-то из них начинал сходить с ума. По крайней мере, так все думали. Большинство людей не знало – да и мы-то узнали только потому, что Бимбо был наш лучший друг, – что она подрабатывает на стороне. Но никакого осуждения: матери – это святое. Уж моя-то точно.

В многозначительной тишине, повисшей после слов Бимбо, я услышал хрипловатый смех Марии, услышал призрака, состоящего из звука. Я подумал, что произойдет в мире с пространствами, которые предположительно должны заполняться смехом, с ушами, которых он должен касаться, с разговорами, которые он призван украшать своим юмором. Я увидел Марию, залезающую в ее дышащий на ладан «Шеви Малибу», в котором она разъезжала повсюду, увидел Гектора Лаво, чьи гнусавые вопли разносят эти долбаные динамики, его голос проникал через окно, как идеальный саундтрек к улыбке, никогда не сходившей с лица Марии.

Когда умер мой отец, мне было десять лет и я просто не мог находиться дома. Его лицо смотрело на меня со всех фотографий на наших стенах. От кухонного стола пахло его бальзамом после бритья. Он красил мою комнату. Он был повсюду, а потому я много времени проводил у Бимбо, и Мария тогда приютила меня, угощала рисом с сардельками, спрашивала про мою мать, устраивая одновременно нахлобучку Бимбо за то, что он ударил сестру, мол, так поступают только кретины.

Я хотел рассказать Бимбо об этих воспоминаниях, дать ему понять, что я тоже любил его мать, но не мог произнести ни слова. Любой мой вопрос прозвучал бы глупо, и никакие мои слова не могли вернуть Марию, но я должен был что-то сказать, а потому пробормотал те же бездумные слова о соболезновании, какие сказал бы кому угодно. Бимбо произнес что-то типа «да, конечно», едва не подавившись своими словами.

Потом он откашлялся и обещал, что еще свяжется со мной. Мы уже почти собирались отключиться, когда он сказал:

– Она тебя любила, чувак.

Я сидел на своей незастеленной кровати и думал о том, что никогда больше не увижу Марию. Потом я представил мертвой свою мать на тротуаре у клуба в Старом городе Сан-Хуана, и мои внутренности наполнились чем-то таким тяжелым, что у меня сперло дыхание. Если бы кто-то убил мою мать, я бы весь мир сжег дотла.

* * *

Вскоре после звонка Бимбо мы (наша команда, включавшая Хавьера, Таво, Пола, Бимбо и меня) созвонились. Мы были как братья. Знаете, этакая сплоченная группа ребят из романа Стивена Кинга, только приключений на свою задницу искали три смуглых парня и два черных. Их голоса вызывали у меня ощущение того самого знакомого места, где я мог спрятаться от того, что чувствует Бимбо, и от того ужаса, который мы на себя примеривали. Простого разговора друг с другом было достаточно, чтобы мы пережили тот день. Мужчины бывают странными, когда речь заходит о любви, но иногда обычное «Ты в порядке, чувак?» по телефону равняется «Я тебя люблю, братишка».

После всех этих телефонных звонков я вышел из комнаты и сказал о случившемся моей матери, которая сидела за кухонным столом, наблюдая за тем, что стояло у нее на плите.

– Virgen Santísima ^[2], – сказала она и накрыла ладонями рот. Потом она перекрестилась, поцеловала кончики пальцев, встала и обняла меня. Я тоже обнял ее в ответ, обнял чуточку сильнее, чем обычно, чувствуя себя счастливчиком оттого, что она все еще со мной. Мне хотелось вскрыть себе грудь и спрятать туда свою мать, чтобы она всегда оставалась там, где с ней не могло случиться ничего такого, что случилось с Марией.

– Déjame saber si Bimbo necesita algo, Gabi ^[3], – сказала она. Она не задавала вопросов, только попросила меня дать ей знать, если Бимбо что-то понадобится. Она знала, что Мария ходит по краю пропасти, но никогда ничего не говорила ни об этом, ни о ней самой. А несколько раз она даже отвадила от нее копов своей широкой улыбкой и ложью. Они обе потеряли мужей и остались с детьми на руках, а потому между ними образовалась связь, которую могут понять только женщины вроде них.

Моя мать отпустила меня и села.

– Мария... – начала было она, но замолчала. Потом, глубоко вздохнув, продолжила: – Мария несколько раз приходила ко мне, когда умер твой отец. Спрашивала, не нужны ли мне деньги. Потом она сказала, что ее брат... решит все проблемы, если кто-то попытается воспользоваться моей слабостью. Она была хорошей женщиной. Что бы ты ни услышал про нее теперь, не забывай того, что я тебе сейчас сказала, понял?

Я кивнул, но в голове у меня все запуталось. Мария была добра по отношению ко мне, но теперь, когда я узнал, что она предлагала защиту моей матери, я преисполнился к ней еще большим уважением. Как и сочувствием к Бимбо.

Два дня спустя мы сидели в гостиной у Бимбо, а он нам рассказывал то, что знал: два чувака, мечтающих о лаврах Лица со шрамом, подошли к Марии в клубе и попросили ее продать их товар для них. Она отказалась. Тот, кому принадлежал «Лазер», платил ей за дежурство у двери, но единственным ее боссом был брат Педро, и ее это вполне устраивало. Но тех двоих, что подошли к ней, такой ответ не устроил, а потому они приехали на следующий день и обрушили град огня на Марию и трех других невезучих чуваков, которые стояли у двери. Трое этих других остались живы. А Мария оставила после себя зияющую пустоту. Конечно, как и со всем остальным в жизни, то, что нам стало известно, могло быть камушком у подножья горы всего того, о чем мы не ведали, а кроме того, не исключалось, что и половина нашего камушка чистое вранье.

* * *

Поминки были в четверг. Явилась вся наша компания. Хавьер зашел за мной. Он был хороший парень. Умный. Играл в теннис, немного в европейский футбол и получил приглашение из нескольких колледжей – бесплатное обучение с выплатой стипендий. Этот темнокожий красавчик был немного выше меня, но волосы у него были того цвета, что на острове называют «хороший», а потому его встречали как индейца, а не африканца. Ко всему прочему он был мыслителем и любил все систематизировать. Когда требовалось что-то просчитать, мы полагались на него. Если мы ходили на боевики и ужастики, то он – на документальные фильмы. Он хотел получить степень по электронной инженерии, как и его старшая сестра. И мы знали, что он своего добьется. У некоторых людей есть все, что требуется, чтобы добиться успехов в жизни, независимо от того, где они родились. Он с родителями жил в таком убогом районе, что у него и названия-то нормального не было, а располагался он за территорией стройки самого большого жилого комплекса в Штатах. Для внешнего мира это была tierra de nadie ^[4]. Пространство беззакония и насилия, которое нужно любой ценой обходить стороной. Но для Хавьера эта земля была родным домом.

С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.

Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.

Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.

Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.

Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.

Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.

Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.

Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.

Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры ^[5] – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.

На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость. Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.

Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.

Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.

* * *

Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.

Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

– Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

– Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

* * *

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.

– Я с тобой, – сказал Пол. – Они заслужили смерть.

Гребаный Пол. Его ярость была подобна пиявке – все время искала, к чему бы или кому бы присосаться. Он всегда первым наносил удар, первым швырял в лицо кому-нибудь оскорбление, первым спрашивал у кого-нибудь, не хочет ли тот выйти на улицу, чтобы там выяснить отношения. Может быть, таким его сделало то, что он вырос в безотцовщине, его постоянная борьба за то, чтобы выглядеть мачо в той мере, в какой это требовалось для его выживания. Однако я сам знал, что значит расти без отца, хотя и не был похож на Пола, так что, возможно, все сводилось к тому, что за наследство досталось ему от отсутствующего отца.

Бимбо кивнул Полу, потом повернулся к остальным. Наше неловкое молчание, казалось, громко кричало ему о нашем согласии, и потому он положил пистолет на грудь своей мертвой матери. Потом он снова окинул нас взглядом, его глаза налились кровью, темнокожее лицо залили слезы. Он обеими руками вытер щеки, потом положил одну руку на пистолет, лежащий на груди матери. Мы все смотрели на него, пытаясь понять, на каком странном ритуале присутствуем, становясь его частью. Бимбо не отрывал глаз от матери, но голову повернул к нам. Он хотел, чтобы мы положили руки поверх его. Если ты проводишь с кем-то так много времени, то худо-бедно учишься читать его мысли. Мы все приблизились к темно-коричневому гробу Марии, протянули руки в его ажурно-белое чрево, положили наши руки на его, накрывшую ладонью пистолет на груди его матери. Потом мы тесно встали там перед телом Марии плечом к плечу, как братья, какими мы и были.

Никто из нас не знал в точности, что имел в виду Бимбо, заставляя нас накрывать пистолет руками, какие слова застряли у него в горле, но я знаю, мы все думали, что он вынудил нас дать ему обещание. Нам было все равно. Мы любили его.

2. Гейб

—

Плохое настроение в шторм

Смерть отца

Парковочные голуби

Наталия

La casa grande^[6]

Марию похоронили, и ее убийство перекочевало из разряда горячих новостей в темы, которые упоминаются в качестве предупреждения или грустной истории о состоянии нашей страны. А потом люди начисто забыли о ней. Я знал, как это происходит. Мы все выросли в окружении смерти.

Когда мне было десять лет, мы как-то раз заперлись в доме и слушали, как завывает ветер за окнами. Во время ураганов моя abuela ^[7] всегда оставалась с нами. Она была убеждена, что с каждым штормом приходят злые духи, что сердитые ветра рождают демонов и поднимают всякие темные вещи со дна океана. Мы сидели за столом на кухне, и она, заламывая руки, сказала:

– Оно там, я не знаю, где оно остается, когда ураган прекращается, но я знаю, оно всегда... где-то там.

Я типа подшутил над ней:

– Ты так думаешь?

– Тут и думать не о чем, Гейб, – сказал мой отец, легонько пнув меня ногой под столом. Я вскрикнул и встал, чтобы подойти к окну. Уважай стариков – в нашем доме к этим словам относились серьезно, но это не означало, что я должен был соглашаться с каждой историей про призраков. Вода быстро прибывала, заливала нашу улицу, грозила проникнуть в машины.

Наша улица вроде как просела немного, и дренаж на ней был говенный, а потому во время ливней ее затапливало. Это было в порядке вещей. И тут раздался крик, каких я никогда не слышал. Прямо перед машиной отца я увидел какую-то темную фигуру, казавшуюся невосприимчивой к ветру.

– Отойди от окна и сядь со мной, – сказал мне отец. Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты.

– Пап, там какой-то чувак. Кажется, он вроде как собирается угнать твою машину.

Отец встал. Мать ухватила его за рукав, но он сбросил ее руку. Моя бабушка принялась читать молитву, а я пожалел, что не могу ухватить в воздухе сказанные мной слова и проглотить их целиком, но еще мне хотелось знать, как выглядит мир во время урагана, а потому я последовал за отцом к двери. Отец поднял на меня свои налитые кровью глаза и ухватил за грудки.

– Я же тебе сказал: оставайся в доме, Гейб.

Это заставило меня отступить, но мы все остались у двери, которую не закрыли до конца, а оставили щелочку шириной в дюйм, чтобы видеть хаос, который творится на улице.

Я смотрел на отца, который шел внаклонку против ветра, словно что-то могло похитить его из этого мира, но до машины он все же дошел. Тот человек, казалось, исчез, но отец не повернул назад – он достал ключи из заднего кармана и сел в машину. Ему удалось перегнать ее на незатопляемую часть улицы. Он припарковался под большим деревом, на которое мы с друзьями иногда забирались от скуки. Стоп-сигналы машины мигнули несколько раз под завывание ветра.

Деревья устроили безумный танец, который не позволял понять, откуда задувает ветер. Я смотрел, как отец с трудом открывает дверь, преодолевая давление ветра. Потом раздался оглушительный треск, и дерево, под которым припарковался отец, сотряслось, как великан в агонии, а потом с громким металлическим хрустом обрушилось на крышу машины.

Я выбежал из дома без плаща и обуви, а когда оказался на дороге, ветер сбил меня с ног.

Сзади до меня донесся крик матери.

Видеть я мог только заднюю часть машины.

Потом из листвы появился отец. По его лицу стекала кровь, и он держался за машину, словно от слабости или головокружения, но он был жив и шел ко мне, и я никогда еще не испытывал такого облегчения.

Но при падении дерево, вероятно, оборвало провода высоковольтной линии, потому что отец сделал шаг, все еще держась за машину, и его тело затряслось, словно в него вселился демон. Над ним поднимался какой-то шум, похожий на жужжание пчел. Взорвался трансформатор в конце улицы, отправив в воздух над упавшим деревом тысячи искр.

Моей матери пришлось затащить меня назад в дом, где абуэла набрала 911, а потом держала меня целых восемь часов, которые прошли между смертью моего отца – она вышла, чтобы своими глазами увидеть, как он умирает, – и той минутой, когда моя мать вышла встречать наконец подъехавших парамедиков. Из этих восьми часов я запомнил только руки абуэлы, ее сильные искривленные пальцы, крепко впившиеся в мои запястья, чтобы я не мог убежать и увидеть отца.

Последовавшие за этим недели были жаркими и темными, как и полагается после урагана. Несколько дней у нас не было ни воды, ни электричества. Я никак не мог уснуть. Я понятия не имел, как себя вести, что говорить, как повернуть время вспять. Повсюду на острове было столько смертей, что судьба моего отца никого не беспокоила. Большая тайна, известная только мне и ему, тяжким грузом висела на душе, преследовала меня в ночных кошмарах и даже отвадила меня от бейсбола – моей любимой спортивной игры. Когда отец ушел, груз этой тайны стал настолько велик, что грозил раздавить меня. Месяц спустя или около того после его смерти снова начались занятия в школе. Я стал ввязываться в драки. Успеваемость у меня ухудшилась. Меня отстранили от занятий и оставили на второй год.

В это время я и подружился с Бимбо, Полом, Таво и Хавьером. У всех нас в наших жизнях были свои, более или менее похожие друг на друга истории. Мы подходили друг другу. Мы держались вместе, готовы были защищать друг друга. Когда они были рядом, я не так остро ощущал свое одиночество. Может быть, поэтому-то я всегда соглашался со всем, что они предлагали.

* * *

Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.

Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.

Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.

* * *

Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.

Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.

* * *

Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.

Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.

Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.

Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.

Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.

Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и... и даже погода, кажется, настроены... en contra de ti ^[8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».

Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.

Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.

Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.

Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.

Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.

– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.

Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.

– Меня заперли, – сказал он.

Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.

– Что, ты говоришь, с тобой сделали?

– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi^[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном...

Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.

– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?

– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.

3. Гейб

—

«Эль Параисо Азия»

Альтаграсия

Месть

Если кто-нибудь попытается напасть на одного из нас...

Мучительное молчание

– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.

– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.

Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.

Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.

«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo ^[10]. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.

– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.

– Это что еще за херня? – спросил Пол.

– Помните Джессику? – спросил Бимбо.

– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.

– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?

Мы все молчали.

Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:

– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра...

– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.

– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но... я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому... в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco^[11]. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она... каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.

– Значит, ты на свободе? – спросил я.

– Выпустили неделю назад, но...

– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.

– Нет... ну да... но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство ^[12]. А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.

Мы переглянулись.

– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.

На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.

– ¿Te vas a casar con una dominicana? ^[13] – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.

Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.

– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.

– И где ты живешь теперь? – спросил я.

– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря...

– Как ее зовут? – спросил Таво.

– Альтаграсия.

Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.

Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».

– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.

– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.

– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo ^[14], – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.

– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos ^[15]. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?

– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.

– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.

Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.

Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.

– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?

Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся разглядывать нас, переводил глаза с одного на другого. У него была какая-то мысль на уме, мысль, как я был уверен, связанная с его матерью, но еще я был абсолютно уверен, что ни один из нас не хочет знать его мысли. Можно обманывать себя, думая, что плохое обойдет тебя стороной, если ты не будешь говорить о нем, и в этом все мы были крутыми специалистами. Hablar del diablo lo hace venir porque decir las cosas las hace nacer. «Разговор о Дьяволе ведет к его появлению, потому что, говоря о нем, ты вызываешь его к жизни».

Наконец Бимбо прочистил горло.

– Меня выпустили из тюрьмы, и на следующий день я поехал в «Лазер». В дверях дежурил какой-то тощий засранец. Он стоял ровно на том месте, где прежде стояла моя мать. Это было как-то... ненормально. Как бы то ни было, я видел этого чувака впервые в жизни, и мне было ясно, что он новенький. Мне хочется поговорить с ним.

– Тебе хочется поговорить с ним, потому что ты думаешь, он знает что-то о твоей... о том, что случилось? – спросил Пол.

– О моей матери, – сказал Бимбо, и в его голосе послышалась злость. – О тех тварях, которые убили мою мать. Да. И вы можете говорить о ней, называть ее имя. Мария. Я произношу его по миллиону раз каждый гребаный день. Мария. Мария. Мария. Она будет со мной до дня моей смерти. Молчание о ее убийстве никак ее не вернет.

– Что у тебя на уме, чувак? – спросил я у Бимбо.

– Не спеши, – сказал он. – Мы приедем туда попозже и дождемся, когда «Лазер» закроют. А потом мы пойдем за этим чуваком до его машины, или его дома, или бог знает чего, и я с ним поговорю.

– Этот разговор будет включать в себя насилие? – спросил Таво. – Ты ведь знаешь, что я не люблю насилие. Оно... оно карму портит, старик.

– Я ни хера не знаю, чувак, – сказал Бимбо. – Все зависит от того, что он скажет.

– Я не думаю, что мы должны терять время, преследуя какого-то мудака, только потому что ты...

– Мне насрать, что ты думаешь, Пол, – прервал его Бимбо. – Насрать, что думаете вы все. Вы либо идете со мной, либо нет. Все просто.

Черт бы драл Пола с его сменой настроений – 0он первым сказал на поминках Марии, что он в деле, а потом, когда дошло до дела, первым же дал заднюю.

– Tranquilízate, cabrón, – сказал Пол. – En este carro, tú no tienes enemigos ^[16]. Я знаю, ты зол, как черт. Я тоже зол. Мы все злы. Ты пойми: если остановить этого хера и задавать ему вопросы, то у тебя... у нас... может возникнуть куча проблем. Мы не знаем, кто он. Синтия говорит, что я должен остановиться...

– Ну, теперь-то все понятно, – сказал Бимбо. – Синтия говорит. Я тебе уже сказал, мне насрать, что там говорит Синтия, и мне насрать, какие у меня будут проблемы из-за того, что я задаю вопросы. Проблема – это когда я просыпаюсь, а моей матери нет со мной. Проблема – это беспокойство о сестре днем и ночью, потому что никто, кроме моей матери, не мог ее урезонивать и делать счастливой. Какие бы «проблемы» ни попытается создать мне этот сукин сын, меня это ничуть не пугает: он либо ничего не знает, либо знает то, что мне нужно.

– Иди ты в жопу.

– Не, это ты туда иди, П.

– Месть имеет свои правила, – сказал Таво, встревая в разговор. – Нам только нужно побольше инфы, Бимбо.

– Я сидел взаперти, так что не порите херни, не делайте вид, что вы думали об этом больше меня. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что чью-то мать убили выстрелом в лицо, то я бы сделал все, о чем вы меня попросили бы. Я не собираюсь сидеть здесь и умолять вас подать мне руку помощи, – сказал Бимбо. – Вы это уже сделали, вы не забыли? И повторять ни к чему. Что бы ни случилось, мы держимся вместе. Каждый раз, когда кто-то набрасывался на тебя, как я поступал, Таво?

Тишина, которая наступила после вопроса Бимбо, повисла в салоне, как нечто такое, такое, что не нравилось никому из нас, к чему никто не хотел прикасаться. Наконец Таво заговорил:

– Ты надирал им жопы.

– Мы надирали им жопы, – эхом отозвался Бимбо. – А ты, Пол, не знаешь, почему мы – включая и тебя – надирали им жопы?

– Потому что Таво – один из нас, а если кто задирает одного из нас...

– ...то он задирает всех нас, – закончили в унисон Таво и я, словно церковные певчие молитву.

– Именно, – сказал Бимбо. – А что мы сделали, когда тот чувак с кольцом в носу стал приставать к моей сеструхе?

– Мы его так поколотили, что он потом два дня пролежал в больнице, – сказал я, вспоминая, как выглядело его лицо, когда мы закончили. Я запомнил, как этот тип отворачивается в сторону, потому что его рвет, а вместе с рвотой он выплюнул и кучу зубов в крови.

– И почему мы сделали это, Гейб? – спросил Бимбо. – Почему мы едва не прикончили этого говнюка?

– Мы это сделали, потому что, если кто-то задирает одного из нас...

– ...то он задирает нас всех, – закончил Бимбо.

Он был прав. Я подумал над его словами и понял, что не смогу отпустить его одного. Я помогу ему оставаться сосредоточенным. Смогу удержать его от чего-нибудь безрассудно глупого. Я смогу быть голосом разума, в особенности если Таво откажется.

– Я понял твою мысль, чувак, но это...

– Помолчи, чуток, Т, – сказал Бимбо. – Я еще не закончил. Я только начал. Мы же никогда не искали неприятностей на свою задницу, и ты это знаешь. Мы не выходили на улицы с целью просто отколошматить кого-нибудь. Такие дела сами нас находили. Они кого-нибудь всегда находят. И мы никогда не давали заднюю. Так мы всегда поступаем, верно? Ты подумай об этом. Что мы сделали, когда эти громилы наставили пистолет на Гейба у берега, когда он продавал ювелирку? Что мы сделали, когда были в том баре, похожем на корабль из далеких стран, и те шесть чуваков вошли туда и набросились на Пола? Что мы сделали в тот раз, когда меня взяли за кражу в магазине и два охранника хотели меня проучить? Что мы сделали, когда праздновали в «Вавилоне», а четыре чувака с какого-то круиза пригрозили тебе ножом?

Я мог бы три часа задавать вам такие вопросы, а вам бы приходилось отвечать одно и то же снова и снова, потому что, как вам, мудакам, не знать, что мы сделали. Вы знаете: мы делали то, что делает семья. И сейчас один из таких же случаев. Вы, суки, либо пойдете со мной, либо нет, но два раза я не буду просить.

– Я иду, чувак, – сказал я. Я сказал это не потому, что мне так уж хотелось идти, а потому, что я знал: именно так и нужно ответить, после всего, что сейчас сказал Бимбо, ответить иначе было нельзя. Ведь он правду сказал. Я ответил так, как ответил, потому что знал: то же самое Бимбо сделал бы и для меня, а еще потому, что Мария приютила меня, когда я искал место, чтобы спрятаться от призрака отца, она подавала мне тарелки с едой, даже когда я не просил. Я ответил так, как ответил, потому что все остальные молчали, и их молчание начало отдаваться болью.

– Я с тобой, братишка, – сказал Таво. Пол молча посмотрел на Бимбо и кивнул. Ничего другого от него и не требовалось.

4. Гейб

—

Встреча

Куча вопросов

Дерьмовый план

Маятник настроения

Нечто ужасное, живущее внутри

В тот пятничный вечер мы встретились в доме Бимбо. Хавьер вернулся из колледжа домой, и его даже убеждать ни в чем не потребовалось, я просто сказал ему, что Бимбо попросил нас пойти с ним, а он тут же ответил: «Я тоже иду». Это заставило меня задуматься о странности их дружбы, потому что они любили друг друга как братья, хотя и были так непохожи друг на друга.

В школе генератором хаоса был Бимбо, а Хавьер – пай-мальчиком, настроенным на то, чтобы перегнать всех, кто учился до него. Бимбо никогда не говорил о намерении покинуть Барио-Обреро, а Хавьер все время настаивал на том, чтобы работать не покладая рук и купить дом в каком-нибудь приличном месте. Бимбо был толстячком, он любил травку и жирную еду. Хавьер поступил в колледж, потому что был талантливым спортсменом. Бимбо время от времени продавал наркоту и, казалось, ничуть не возражал против того, чтобы пойти по стопам матери и дядюшки, а Хавьер был настроен на то, чтобы подняться по социальной лестнице и получить честную работу.

Но все же они были аутсайдерами, и этого оказалось достаточно, чтобы они стали братьями. Случись что, Хавьер потерял бы больше, чем все мы, потому что нам и терять-то особо было нечего, а Хавьер делал со своей жизнью именно то, что хотел. И при этом он первый, не колеблясь, согласился идти с Бимбо.

Мы припарковались на узкой улочке – в Баррио-Обреро все улочки узкие, – и как только поднялись по разбитым железобетонным ступенькам в дом Бимбо, я вспомнил запах кофе и еды, который окутывал меня каждый раз, когда я сюда приходил. Это был знак того, что Мария трудится на кухне.

Вспомнив Марию, я подумал о том, что некоторые люди существуют на периферии твоей вселенной, не занимая в ней центрального места. Такой была для меня Мария, мать одного из моих лучших друзей, женщина, которую я видел регулярно и которая фактически приняла меня в свою семью на какое-то время, но она никогда не была в центре моей жизни, хотя занимала центральное место в жизни своего сына. Смерть превратила ее во что-то иное, в клей, удерживающий нас вместе.

Как только Бимбо открыл мне дверь, я вспомнил, что он теперь живет не один.

Альтаграсия была стройной темной женщиной с прилизанными волосами. На ней были лосины и одна из черных футболок Бимбо, судя по тому, что подол футболки доходил ей чуть не до колен. Шея футболки была такой широкой, что из нее торчало одно плечо с черной штрипкой бюстгальтера, врезающейся в ее кожу и образующей тоненький мостик ткани между плечом и ключицей. Она являла собой целый набор углов под большими карими глазами.

Она стояла в кухонной двери и помахивала нам, когда Бимбо совершал обряд представления. Ее тонкие руки соответствовали ее изящной фигуре. Потом она пробормотала что-то Бимбо, пожелала нам хорошо отдохнуть и, безмолвно удалившись в комнату Бимбо, закрыла за собой дверь.

– Так, значит, она носит твои футболки и спит в твоей комнате? – заметил Таво с улыбкой на лице.

– Дела идут нормально, папочка, – сказал Бимбо. – Нужно ненавидеть не игрока, а игру.

Мы расселись в крохотной общей комнате и стали ждать, когда у Бимбо иссякнут вопросы к Хавьеру об учебе и жизни на другом конце острова, словно Хавьер переехал в другую страну, а не в городок в двух часах езды от нашего. Наконец он понял, что мы ждем его.

– Черт, вы ждете от меня каких-нибудь инструкций или еще чего? – спросил Бимбо и рассмеялся. Мы все выдавили улыбки на лицах. Казалось, его устраивают пустые разговоры, а не дело, и я понял, что могу сказать то же и про себя. Ничего похожего на встречу друзей, собравшихся хорошо провести время, наша собрание не напоминало. Скорее, оно было похоже на деловую встречу, на которой мы обсуждали будущее фирмы, находящейся на грани банкротства.

– Не инструкций, толстожопый, просто несколько слов, описывающих ситуацию, ясно? – сказал Пол. И никакого юмора в его голосе не слышалось. – Aquí nadie sabe qué carajo vamos a hacer con este tipo...o qué se supone que vamos a hacer si de casualidad te dice lo que quieres saber^[17]. Дело выглядит так, будто ты ждешь, что мы тебе поможем захватить в плен какого-то случайного чувака, про которого ты знаешь, что он устроился на работу в клубе, а потом стоять у тебя за спиной и что – смотреть, как ты метелишь этого уебка?

Бимбо посмотрел на Таво, словно извиняясь за испанский Пола.

– Я не сказал вам, что мы будем с ним делать, потому что понятия не имею, как оно пойдет, Пол, – сказал он. Не «чувак», не «П» – просто Пол. В этом был какой-то смысл. – Сначала мы понаблюдаем за ним, но если он работает там, то, вероятно, что-то знает, в особенности если и сам торгует наркотой. Мы дождемся, когда он выйдет, пойдем за ним следом и спросим, на кого он работает и знает ли что-нибудь о том, что случилось с моей матерью. Так мы хоть что-то узнаем обо всем этом деле. Или не узнаем. Я ни хера не знаю о том, как оно все повернется.

– А что мы будем делать, если он не захочет говорить? – спросил я. Я хотел взять разговор в свои руки, потому что лицо Пола сморщилось, а по его голосу я понял, что он впал в одно из своих дурных настроений. Маятник качнулся, и теперь Пол считал этот план опасным и глупым. Я не хотел, чтобы это переросло в ссору. Я не хотел, чтобы Таво слишком разволновался. Я хотел думать, что мы на верном пути к... к чему-то, и планировал немного успокоить всем нервы.

– Вот почему я беру вас со мной, ублюдки-красавчики, – теперь улыбка Бимбо каким-то образом превратилась в улыбку ангела и демона одновременно, а его ответ был очевидным предостережением о том, что события могут развиваться и по плохому сценарию.

– Значит, если этот чувак назовет тебе имена... то мы отправимся на поиски других парней? – спросил я, исполненный желания понять, как дела могут развиваться дальше. Я хотел знать, может ли плохое стать еще хуже, а потом вообще обернуться полным кошмаром. И тут я понял, почему нервничаю, почему мне как-то неловко. Я опасаюсь, как бы разозленный Бимбо не прибил парня, который ни в чем не виноват.

– Ну.

– Поиски каких-то других? – спросил Пол. – И что это значит? Сегодня же? Завтра? Почему только меня беспокоит незнание того, во что мы ввязываемся, черт побери? Это не...

– Послушай меня, hermano ^[18], – оборвал его Хавьер. – Похоже, это только начало, – сказал он. Хотя он и был умнее нас всех, он всегда на все соглашался. Такой уж у него был характер. Он считал, что за каждую нашу помощь ему в чем-то, за каждый маленький акт доброты между друзьями, он должен платить жизнью, и мы любили его за это. – Цель сейчас в том, чтобы получить инфу. По крайней мере, так говорит Бимбо. А мы там нужны просто на всякий случай – вдруг этот чувак начнет дурить. Мелочь. Сейчас нет нужды в каких-то инструкциях. Инструкции нужны будут потом, если этот чувак назовет Бимбо имена.

– Ну хорошо, поговорим мы с ним. Отлично. И что мы будем делать, если он назовет имена? Что это за «потом», о котором говорит Хавьер? – спросил Пол. Голос его теперь звучал спокойнее. Уступчивее.

– Мы уже говорили об этом, Эйнштейн: мы узнаем имена, мы отправляемся на поиски этих ребят, – сказал Бимбо. – И нет, это не обязательно делать сегодня, так что расслабься.

– А что будет, когда мы их найдем? – спросил Таво.

– Мы их убьем, – сказал Бимбо.

Вот оно.

Молчание, наступившее после этих слов Бимбо, было таким темным и глубоким, что я проникся убеждением: внутри него обитает что-то ужасное.

5. Альтаграсия

—

Темнота наступает

Нож мелькает в темноте

Бегство из Харабакоа

Призраки на дне океана

Кошмары внутри луны

«Мы их убьем».

Голос Бимбо донесся до Альтаграсии, которая сидела у окна и пускала в темноту сигаретный дым. Она понятия не имела, о чем говорит Бимбо, но ее это и не интересовало. Мужчины убивают. Мужчины лгут. Мужчины беспричинно дерутся. Она родилась в этой среде, жила в ней и благодаря своему брату вовремя бежала оттуда. Теперь она опять оказалась в таких же условиях и не хотела становиться их рабыней. Как это ни прискорбно, ее брат был уверен, что это их большой шанс, а отказать ему она не могла.

Бимбо был милашкой, и, потеряв мать, он явно пустился во все тяжкие, но Альтаграсия знала, что он – не убийца. Она всегда умела заглядывать в души людей. Ей этот дар передала ее бабушка Ана. В плохих людях было что-то особое, внутри них жила темнота, и она видела эту темноту. Внутри Бимбо ничего такого не было.

О плохих людях Альтаграсия узнала рано. Она родилась на окраине Харабакоа, где в отеле работали ее родители. Ее мать проводила дни рядом с бассейном, подавая выпивку и разнося еду туристам со всего света, в основном европейцам. Она всегда жаловалась на реплики, отпускаемые туристами-мужчинами, и ненавидела, когда кто-то из них после нескольких бокалов начинал распускать руки.

Ее отец выходил на работу во второй половине дня и работал допоздна, веселил клиентов со сцены или пьяных туристов в дискотеке. Он ни дня не ходил в школу, но мог поддерживать простой разговор на английском, немецком, итальянском и французском. Он рано научил ее азам английского, но потом жизнь изменилась. Ее отец начал пить, а когда потерял работу в отеле, стал исчезать из дома на несколько дней подряд, возвращался он, испуская жуткое зловоние и с темными мешками под глазами.

А еще он начал поколачивать их, словно они в первую очередь и были виноваты в том, что он начал пить. Альтаграсия и ее мать принимали побои, когда не успевали прятаться. Иногда, если отец исчезал надолго, она чувствовала приближение насилия, и тогда часами не появлялась дома, прячась у бабушки.

Донья Ана, бабушка Альтаграсии, всегда принимала у себя девочку, и у бабушки та чувствовала себя защищенной. Иногда приходила ее мать, но донья Ана неизменно затевала разговор о разводе дочери, так что та все реже появлялась в доме бабушки.

Брат Альтаграсии никогда не уходил вместе с ней. Он всегда был смелее ее, сильнее. Если отец приходил пьяным, брату иногда удавалось брать верх над ним. Но тогда в следующий раз отец становился еще злее. Альтаграсию преследовали ночные кошмары, в которых отец заявлялся домой ночью с мачете и кромсал их на кусочки, начиная с ее брата.

Альтаграсии было четырнадцать, когда все зашло слишком далеко. В полутьме комнаты Альтаграсия увидела брата, стоящего у кровати. Его рука поднялась, и в ней она увидела нож, который отразил лучик лунного света, проникшего в комнату через окно, а луна была такая полная, что Альтаграсия ни секунды не сомневалась – эта луна беременна ее кошмарами.

Альтаграсия видела, как нож то поднимается, то опускается, а к хрипам ее отца примешивались какие-то странные влажные звуки. Потом ее отец затих и перестал двигаться. Она ни разу не вскрикнула, ее страх, злость и растерянность плотным сгустком непонятно чего закупорили ей горло.

И безобразная сцена потом. Кто-то включил свет. Повсюду была кровь. Мать Альтаграсии вскрикнула и заплакала. Ее брат закричал на мать – почему она давно не вышвырнула из дома их отца, почему не сделала того, что сейчас сделал он, почему не сделала это, когда он в первый раз дал волю рукам. Отец лежал на полу лицом вниз, с одной ногой под кроватью, он лежал без движения в луже крови.

Альтаграсия опустилась на колени рядом с отцом, приложила свой рот к его и сделала то, что должна была сделать, чтобы его злобный призрак не преследовал ее мать. Изо рта дохнуло жжеными волосами и смертью. Она проглотила этот комок со слезами на глазах, чувствуя, как злоба отца царапает ей горло, а потом горячим камнем падает в ее желудок.

Вещей у них было совсем немного, и это пришлось кстати, потому что времени у них было в обрез. Альтаграсия уложила часть своей одежды в рюкзак, с которым ходила в школу, взяла священную книгу, которую подарила ей бабушка, достав из потайного места в кладовке. Ее печалило, что она больше не сможет учиться по этой книге, не приобретет больше мудрости от бабушки, но она была счастлива, что отделалась от отца.

Они вышли из дома, когда небо стало приобретать странный оттенок серого, извещавший об умирании ночи. Мать отказалась идти с ними. Она хотела защитить их от полиции. И не могла оставить собственную стареющую мать.

Альтаграсия с братом шли два дня почти без остановки. Наконец они добрались до дома человека, которого она прежде не знала. Знал его ее брат. Он попросил человека о большой услуге. Они говорили вполголоса на кухне, а Альтаграсия делала вид, что спит на бугристом колючем диване хозяина.

На следующий день за ними приехали два человека на коричневом пикапе и отвезли их на берег. Они целый день провели на берегу, наблюдая за туристами, которые катались на приливной волне, ели всякую закуску на столах, стоявших вдоль берега. Тем вечером они прошли к камням, которые были установлены там, чтобы не подпускать волны к туристам, и под звуки меренге и бачата, доносившиеся из баров неподалеку, забрались в лодку.

Брат сказал ей, что они поплывут в Пуэрто-Рико. Их дальний родственник найдет для них работу. Благодаря этому родственнику они получили возможность плыть в хорошей лодке, а не в одной из тех посудин, которыми вынуждены пользоваться большинство гаитян и доминиканцев, многие из которых так и не добрались до места назначения – утонули. Но мечта о лучшем будущем все еще витала в их головах. Все у них будет хорошо, сказал он ей. И она поверила ему.

Тьма поглотила их, лодка шла быстро, проделывая яростные кульбиты на гребнях волн, отчего Альтаграсии казалось, что они в любую минуту могут перевернуться. Ее подташнивало, но она закрыла глаза и старалась не думать об акулах и мертвецах на дне океана.

С наступлением утра лодка остановилась. Хозяева лодки сказали, что они будут делать вид, что удят рыбу, а Альтаграсии и ее брату лучше не высовываться до темноты. После нескольких часов беспокойного сна они проснулись, выпили кофе. Когда стемнело, лодка поплыла дальше. Спустя какое-то время лодка остановилась, и их попросили выйти. До берега было неблизко. Альтаграсия видела огни вдали, а не прямо перед ними. Она опять подумала об акулах, о других существах, живущих в океане. И тут до нее донесся голос доньи Аны, голос говорил, что все будет хорошо, что она доберется до берега, что они с братом поступили правильно.

Из темноты навстречу к ним подплыл человек на маленькой лодке. Этот человек и доставил их на берег, высадил на пляже и, не сказав ни слова, исчез на своей лодке. Все случилось так быстро, что у Альтаграсии не было времени обдумать происходящее, предаться своим страхам.

Они вышли на дорогу. Ее брат позвонил по сотовому, и они спрятались в ожидании за виноградными лозами. Брат продолжал успокаивать ее, говорил, что все будет хорошо.

Минут двадцать спустя появился синий фургон, брат ухватил ее за руку, и они, не сказав ни слова, уселись сзади. Внутри пахло поˊтом и горелой пластмассой, но не успела она опомниться, как они оказались перед дверями чьего-то дома, где их встретил крупный улыбающийся человек с бритой головой и множеством татуировок, лишь немногим темнее его кожи. По словам его брата, это был их родственник Матео.

* * *

С тех пор прошло пять лет. Они обзавелись собственным жильем. Альтаграсия успела поработать в нескольких расположенных поблизости ресторанах, платили ей наличкой, поскольку ни у нее, ни у ее брата не было никаких документов. Потом она начала предлагать свои услуги людям. Она говорила им, что она видит, или отвечала на вопросы о тех проблемах, которые их беспокоили. Некоторые настаивали на оплате ее услуг. Другие приносили ей еду или одежду. Этого хватало, чтобы перебиться. Она даже заработала достаточно для того, чтобы снимать комнатушку рядом с местной аптекой, и повесила на дверях объявление, гласившее LECTURAS / LIMPIAS / AMARRES / TRABAJOS ^[19].

Ее брат... да, он зарабатывал деньги. Она знала, что занимается он темными делами, но с ней он был добр, а только это и имело значение. Он добывал ей работу у людей, с которыми был знаком, и не сомневался, что они будут относиться к ней с уважением, а это гораздо больше, чем давал их собственный отец.

Она не особо интересовалась, чем занимается ее брат, когда его нет. Мужчины в своем большинстве были ужасны, но если они не были ужасны по отношению к ней, то она не хотела их судить. И потому, когда он заговорил с ней об этом варианте, она не ответила «нет».

Альтаграсия не вдавалась в подробности, она только знала, что кто-то убил мать Бимбо, и ее брату нужно было, чтобы они делали вид, будто собираются пожениться, чтобы она могла получить документы. Она должна была делать вид, что они влюблены друг в друга, и сделать это оказалось очень легко. Ее брат заглядывал к ней, повторял, что это их шанс, а потому ей следует превратиться в призрака и делать вид, что она существует только для Бимбо. Это казалось каким-то чудны́м занятием, но каждый раз, когда она собиралась сказать «нет» или выйти из игры, ей вспоминался брат у ее кровати в ту последнюю ночь дома, нож в его руке был готов защитить ее от демона.

«Мы их убьем».

Отец научил Альтаграсию азам английского, но еще преподал ей очень ценный урок: мужчины опасны и глупы. Она будет слушать, что говорит Бимбо, и сообщать своему брату. А уж он позаботится, чтобы все было шито-крыто. Как и всегда.

Альтаграсия выпустила еще облачко дыма через металлическую решетку окна и подумала: а не превратиться ли мне в призрака, безмолвное существо, плывущее по миру, в существо, которому не грозят опасности, обитающие во всех мужчинах, и кошмары, которые, как она знала, таятся внутри луны.

6. Гейб

—

Все истории – это истории о призраках

На охоте

Проливные дожди

Колумбийские галстуки

Треснувший череп

Старый город Сан-Хуан был нашим домом. Туда мы отправлялись, чтобы хорошо провести время. Там мы выпивали и веселились. Мы приходили туда и смеялись, спорили, даже проливали свою кровь на его улицах. Или пускали кровь другим. Когда случалось последнее, мы знали: велика вероятность того, что это место уже не раз видело кровь. Мощеные улицы Старого города дышали историей. Колониальные дома – некоторые в руинах, в некоторых живут, многие переделаны под бары, столовые и магазины для туристов, под продажу масок Вехиганте ^[20], маленьких бутылочек рома, футболок и всего, на чем только можно разместить изображения лягушек coquí или пуэрториканского флага, – были напоминанием об испанцах, которые захватили остров и навязали нам своего бога, свои законы, свои архитектуру и язык.

По этим улицам тек устойчивый поток гринго, облаченных в бриджи и цветастые рубашки, они выгружались из своих круизных лайнеров и заполняли наши бары своей загорелой кожей и высокомерным отношением к нам, напоминая, что мы все еще колония и ничего не можем с этим поделать. И несмотря на все это, мы любили Старый Сан-Хуан. Это место было полно призраков и воспоминаний. Это место создало нас.

Мы вполне удобно устроились в полноприводной машине Хавьера. Хавьер и Бимбо сели спереди. Таво, Пол и я уселись на заднем сиденье. Втиснуться в машину всегда было трудновато, потому что Бимбо был крупный чувак, а я в этом смысле не очень ему уступал.

В школе я много лет играл в бейсбол, но потом кое-что... заставило меня бросить это занятие. В средней школе я занялся баскетболом, но один парнишка пытался подобрать мяч после отскока и упал на мою правую коленку. Мне проводили сеансы физиотерапии, и последние несколько игр нашего сезона первого года я провел на скамье запасных. На физиотерапии мы много разгибали ноги, делали жим ногами, а потом – приседания, оттого мои ноги выросли. Мне это понравилось, и потому я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей, чтобы развить и остальные части моего тела.

Хавьер во время езды не включал радио. Стука дождя по крыше машины хватало, чтобы отвлекать наши мысли. Ходили слухи о приближающемся шторме.

Ехать нам было недалеко. Когда по мосту Дос-Эрманос мы въехали в Старый город, я понял, что с той секунды, как мы сели в машину, никто из нас не произнес ни слова. В салоне стояла та легкая тишина, которая накапливается, когда друзья много времени проводят вместе, но в данном случае тишина имела другой характер. Она не напоминала тишину в машине перед «Эль Параисо Азия» – ту тишину, в которой таится что-то.

Мы оставили машину в парковочном гараже «Донья Фела». «Лазер» – тот клуб, где застрелили мать Бимбо, – находился в двух кварталах от гаража и на той же улице калле Ковадонга. Как только мы захлопнули двери и разбились по парам, Таво и Пол начали вспоминать о том вечере, когда нас выкинули из одного бара за то, что мы устроили там потасовку, но все опять замолчали, едва мы вышли из гаража под дождь.

Мы рысцой поспешили к «Лазеру», держась ближе к домам – там меньше капало. Мы все были напряжены, слишком насторожены. Хавьер все время покачивал головой, как делал всегда, если беспокоился, а Таво то и дело доставал телефон и проверял его, хотя ему никто не звонил и не писал. Каждый раз возвращая телефон в карман, он сначала вытирал его о джинсы. Бимбо тоже помалкивал, но то, как он спешил к месту назначения, шел, наклонив голову, говорило о его решимости.

Когда я посмотрел на Пола, он уже смотрел на меня, словно пытаясь установить со мной зрительный контакт и задать вопрос, который так и не сорвался с его языка. Он постоянно возвращал руки в карманы джинсов, потом доставал их, проводил ладонями по лицу и волосам, а потом снова засовывал в карманы. Я пытался понять, что его беспокоит, – он мог нервничать, прикидывая, чтоˊ может пойти не так, быть раздражен дождем, а мог и просто волноваться – что скажет Синтия, если узнает о его участии в этом деле.

Из входной двери «Лазера» лились звуки реггетона, а когда в зале скапливались в избытке гринго, то слышалось немного бачата, а время от времени техно и хип-хоп – весь репертуар клуба. Звук контрабаса напоминал сильное сердцебиение, которое оживляло улицу. Я чувствовал эти вибрации всей грудью.

Перед дверью стояла небольшая ломаная очередь, потому что люди искали укрытие от дождя под маркизами и у входов в другие заведения, теперь уже закрытые. У двери прямо под черной виниловой маркизой с надписью «ЛАЗЕР» стоял тощий, коротко подстриженный смуглый парень в черных джинсах и черной футболке, он быстро проводил миниатюрным металлоискателем по пояснице входящих клиентов и бегло просматривал их документы, прежде чем впустить внутрь. Мы встали в очередь.

Я старался не смотреть на пол при входе. Я считал, что кровь Марии давно отмыли, но тротуар, ведущий к двери, не был прибран, и я волновался – вдруг увижу темное пятно или что-то такое. Я вспоминал ее широкую улыбку на фотографии в Диснейленде – той фотографии, которую принесли на поминки, этой улыбкой она встречала меня каждый раз, когда я приходил в ее дом. Я пытался скормить своему мозгу что-нибудь хорошее, но перед моим мысленным взором маячили те два пятна на ее мертвом лице, места пулевых отверстий, замазанные каким-то составом, слегка просевшим. Что, если Мария пыталась убежать и упала ровно на том месте, где сейчас стою я?

Моя абуэла умерла двумя с половиной годами ранее, но перед ее смертью я проводил с ней много времени. Она была bruja ^[21]. Ванную в своем доме она заставила свечами, и пользоваться ею запрещалось, потому что там жили духи. Когда мы проезжали мимо кладбища, она непременно начинала бормотать какие-то странные молитвы, потому что, как говорила она, тут шастают мертвецы.

А еще она рассказывала мне страшные истории, которые заключала словами: Todas las historias son historias de fantasmas. «Все истории – это истории о призраках». От этого воспоминания мурашки поползли у меня по спине, несмотря на жару и на пар, в который превращались падающие на землю капли дождя. Я отчетливо ощущал присутствие призрака Марии и вдруг перестал понимать, что мне делать с моими ногами.

Мы потихоньку двигались вперед к последней маркизе перед «Лазером» и говорили о триплетах ^[22]. Минуту спустя чувак у дверей движением руки подозвал нас. Бимбо подбежал первым и встал напротив тощего чувака. Он достал свое водительское удостоверение, показал дежурному и вытянул руки в стороны. Парень едва ли взглянул на его удостоверение. Он провел детектором по правому боку Бимбо, потом по левому и быстро пропустил его внутрь. Ту же операцию он проделал со всеми нами. Когда мы все оказались внутри, Таво наклонился к Бимбо и спросил про чувака у дверей – он тот же самый, мы его видели, когда проезжали мимо прежде? Бимбо кивнул.

Было уже поздно, и хотя из-за дождя некоторые потенциальные посетители решили остаться дома, зал внутри был почти полон. Между баром и площадкой для танцев двигалось около тридцати тел. У всех был усталый вид. Судя по некоторым из них, они пытались получать удовольствие от жизни, но у них это категорически не получалось. Клуˊбы всегда напоминают мне о том, что все мы – грустные животные, которые ищут что-то такое, что подняло бы нас из грязи, в которой мы живем, и привело к мысли о том, что жизнь на земле стоит того.

Мы подошли к стойке бара и заказали для всех «Медалла» ^[23]. Пуэрто-Рико это вам не Штаты. Взрослым здесь ты становишься, когда получаешь водительские права в шестнадцать лет, а с восемнадцати уже можешь покупать алкоголь на законных основаниях. Конечно, быть колонией – это сущее говно, но женщины у нас могут делать аборты, не опасаясь попасть в кутузку, и выпивать нам разрешается раньше, чем ребятам в Штатах, так что, думаю я, не все сражения мы проиграли.

Мы вдавили локти в стойку бара и сели. Хавьер подался вперед, и мы все наклонили к нему головы, насколько это было возможно. Перекрикивая музыку, он рассказывал нам о жизни в Маягуэсе. Ему нравилась та свобода, которую дарует собственное жилье, и возможность посещать занятия только с понедельника по четверг. Домашними заданиями, как он сказал, не слишком нагружали, а вот двухчасовую вечернюю езду по четвергам до родительского дома и обратно вечером по воскресеньям он ненавидел. Он сетовал на стоимость бензина и шутил с Полом, рассказывая ему, что каждую неделю привозит домой белье, чтобы мать постирала его.

Когда Хавьер закончил, Таво наклонился ко мне и спросил, почему я до сих пор не живу с Наталией. Таво с Наталией были добрыми друзьями, и он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что она – моя любовь до гроба.

– Чувак, эта женщина может изменить твою жизнь, – проорал он мне в ухо, отчего моя барабанная перепонка чуть не сошла с ума. – Она трудяга, она ответственная и с головой на плечах. Ты будешь последним долбаным идиотом, если упустишь ее, и ты сам прекрасно это знаешь.

Таво напропускал много занятий, пока его родители метались между Нью-Йорком и островом, прежде чем все-таки осели здесь, а потому он был старше нас. Но мне он казался гораздо умнее, чем можно было предположить, словно частые переезды заставили его задуматься о жизни раньше, чем это случилось с нами.

Что касается Наталии, то я понимал правоту Таво. Я кивал. Но мне не нравилось много говорить о Наталии. Под ее воздействием я испытывал эмоции, которых не знал раньше, она навела меня на мысли о вещах, о которых прежде не задумывался. Я даже поежился при мысли о семейной жизни.

Каждый раз, когда Наталия говорила о программах, которые дают возможность нам вдвоем поступить на учебу в какой-нибудь американский университет и вместе уехать отсюда, мне казалось, что она хочет, чтобы я сделал выбор между ней и всем остальным, что я знал и любил. Я втайне надеялся, что она не попадет ни в какую программу и мне не придется принимать никаких решений. Из-за этого моего вероломства я чувствовал себя как последнее говно, но я игнорировал это чувство, как и многие другие неприглядные стороны жизни, когда нужно было разбираться со всем этим, пока мой мозг не съехал на какие-то другие вещи, требующие моего внимания.

Слово destierro переводится на английский как «изгнание», но этот перевод на самом деле не передает всех смыслов испанского слова. Приставка des означает «отказывать» или «противоположность» тому слову, которое идет за приставкой. Слово tierro происходит от tierra, что в этом контексте означает одновременно и «страна», и «земля», и «дом». Destierro означает отказ от собственного дома, твое отторжение от того места, которое всегда было твоим, быть с корнями выдернутым из собственной земли. На занятиях по истории, которым я уделял внимание в школе, я узнал, что у пуэрториканцев долгая история миграции, destierro, но каждый раз, когда они покидали остров, они становились кем-то другим. Пуэрториканец, родившийся в Нью-Йорке, остается пуэрториканцем, но при этом он еще ньюйоркец. Те, кто прожил жизнь во Флориде или Чикаго, еще какие-то другие, некий гибрид, в котором живет островная злость, а еще злость по отношению ко всему плохому, с чем они столкнулись и причиной чему был цвет их кожи, их чужеродность, хотя они и являются гражданами Америки.

Я не хотел становиться таким. Я хотел жить там, где родился, хотел исправить тот беспорядок, в котором я вырос. Покинуть остров для меня означало поднять руки, типа стать еще одним desterrado, живущим в ссылке в расистской стране, которая чертовски долго держит мою страну в статусе колонии и будет всегда относиться к нам как к гражданам второго сорта.

Я хотел быть с Наталией, но еще хотел быть здесь, с этими ребятами, пить пиво и искать неприятности на свою задницу.

Как-то раз я слышал чьи-то слова: чтобы покорить мир, не нужна огромная армия, нужны три или четыре чокнутых гнобаря, которые сильно тебя любят и готовы ради тебя на все. Эта четверка была моими гнобарями, нам оставалось только подмять мир под себя.

* * *

Час или около того спустя поток клиентов «Лазера» иссяк, и хозяева закрыли дверь и посадили рядом с ней внутри на табурет здоровенного черного чувака с бородой а-ля Кимбо Слайс ^[24]. Тощий чувак, который проверял наши документы, выключил свой металлодетектор, сказал что-то здоровенному мордовороту на табуретке, а потом прошел мимо нас в производственные помещения клуба. Он исчез в коротком коридоре, в который выходили двери туалетов.

Секунду спустя Бимбо сказал, что попытается поговорить с этим чуваком и узнать, не подрабатывает ли тот на стороне, и исчез в коридоре, ведущем во внутренний дворик, куда люди выходили покурить, подышать, поорать в телефон, чтобы не мешала музыка. Маленький патио был остатком тех времен, когда это сооружение было настоящим жилым домом, местом, где какие-то испанцы – а позднее богатые американцы – вероятно, курили толстенные сигары, а кровь колониализма тем временем пятнала их души.

Свет из патио хлынул в коридор, когда Бимбо открыл дверь, и погас, когда Бимбо закрыл ее.

– Надеюсь, этот тощий назовет ему имя или что-нибудь, потому что я хочу, чтобы это побыстрее закончилось, – сказал Пол. Голос его звучал ничуть не сердито, просто он проговорил эти слова быстро-быстро.

– Что с тобой за херня такая, мудила? – спросил я его, пытаясь нащупать идеальный баланс между тем, чтобы он услышал мои слова, невзирая на музыку, и тем, чтобы их не услышал никто другой. – Марию убили прямо перед этой гребаной дверью, когда она работала, а ты никак не можешь находиться здесь без своих сетований?

– Марию застрелили, потому что она продавала наркоту, а не потому, что она дежурила у двери, – сказал Пол. – Вы все должны помнить об этом. Те, кто ее убил, принадлежат к той категории людей, которые расстреляют тебя из машины на ходу и глазом не моргнут, понял? Ты же знаешь: на улице действуют уровни. Это совсем другой уровень, не наш.

Полу всегда было насрать на всякие уровни, последствия или что-то еще. Его устами сейчас говорила Синтия. Это встревожило меня. Меня взбесили слова этого сукина сына, потому что в них был резон. А еще они напомнили мне, что я хотел прийти сюда, но еще я думал о Наталии и о том, что ничуть бы не возражал, если бы Бимбо решил бросить свою затею. Может быть, я волновался. Может, был испуган. Может, Пол был прав, и это злило меня сильнее всего.

Таво положил руку на плечо Пола и заговорил, прежде чем я сам успел послать Пола в жопу.

– Мы это знаем, П, – сказал Таво голосом громким, но спокойным. – Помнишь, как ты решил, что тот тип, который работал с Синтией, начал волочиться за ней, мы тогда уничтожили его машину и так его напугали, что он больше не вернулся в офис? Это было глупо. Я что хочу сказать, мы на какое-то время искалечили его жизнь. Тебе просто нужно было успокоиться, но ты никак не хотел успокаиваться, и мы пошли с тобой. Такова жизнь. Мы здесь вовсе не потому, что нам этого хочется, мы здесь с Бимбо. То же самое он бы сделал – черт побери, не сделал, а делал – и для нас.

Пол кивнул, и в этот момент Бимбо засунул голову в дверной проем и мотнул головой к выходу. Мы допили пиво и пошли следом за ним.

Под открытым небом воздух прилипал к коже. Дождь немного ослабел, и мы на ходу ощущали, как от стен исторических зданий поднимается застоялый запах запеченной солнцем мочи. Перед нами, наклонившись вперед, шел тем же путем, что и мы, тощий чувак, дежурный по двери, он прижимался, насколько это было возможно, к стене, чтобы защититься от дождя. Я оглянулся. На улице были прохожие, все они шли быстрым шагом, но за нами никого не было.

Мы шли, обмениваясь шутками, коллективно – и подсознательно, – соглашаясь с тем, что, если мы будем идти следом за тощим, не говоря ни слова, это может вызвать у него подозрения. Он стряхнул воду с рук и, зайдя в парковочный гараж, стал подниматься по лестнице. Мы пошли следом. Он поднялся на третий этаж. Хавьер вытащил ключи из кармана. Просто компания друзей идет к своим машинам.

Тощий вытащил ключи с брелоком, и огни зеленой «Супры» вспыхнули красным, как глаза демона. Дождь усилился, все другие звуки тонули в шуме его непрерывного бормотания.

– Oye, primo ^[25], – окликнул тощего Бимбо и снова перешел на рысцу. Чувак остановился и повернулся. Лицо его было спокойно.

– Dímelo ^[26], – сказал мужик. Он, вероятно, решил, что Бимбо собирается что-то сказать ему о его машине. А может, он запомнил его как клиента «Лазера» и подумал, что Бимбо хочет заплатить еще раз.

Бимбо подошел к нему и спросил, не знает ли он Роберто.

– Роберто? – переспросил тощий. – Нет, – он стрельнул взглядом по остальной нашей компании и развернулся, собираясь сесть в машину. Бимбо подошел к нему и толкнул в спину. Сильно толкнул. Тот ударился грудью о машину и уронил ключи. Потом мгновенно развернулся, пытаясь засунуть руку под подол рубашки. Бимбо нанес ему хук правой. Удар не удался и пришелся по касательной в левый висок тощего, но этого было достаточно, чтобы его голова повернулась в мою сторону.

Рука тощего все еще была внизу, и он пытался вытащить из брюк подол рубашки. Я ударил его, попав в подбородок, потом подскочил еще ближе и лишил его малейшей возможности достать пистолет. От удара он щелкнул зубами, спиной уперся в дверь машины и слегка осел. Он был оглушен, но оставался в сознании. Он все же засунул под рубашку правую руку, и Бимбо ухватил ее и выдернул оттуда.

– Обыщите его! – сказал Бимбо.

Таво наклонился, провел руками по талии тощего и вытащил большой черный пистолет, очень похожий на тот, который Бимбо клал на грудь мертвой матери.

– Какого хуя! Что вы делаете? – сказал по-английски тощий. Вероятно, еще один выходец из Нью-Йорка или Флориды. Или, может, он просто услышал, что Бимбо говорит по-английски, и решил переключиться.

– На кого ты работаешь? – спросил Бимбо.

– Ты что еще за хер, чтобы меня спрашивать? – сказал мужик, в его голосе слышалась бравада, а я про себя точно знал, что не смог бы так держать себя, видя вокруг пятерых здоровенных мужиков. – Отпустите меня! – закричал он, пытаясь стряхнуть нас с себя. Но мы только крепче вцепились в него, прижали его руки к машине.

– Я сказал...

Таво прижал пистолет к щеке мужика ровно под правым глазом.

– Не орать, – сказал Таво. – Давай не будем терять головы, и ты через пять минут уедешь домой, договорились?

Дождь ревел, как зверь. Я повернул голову и увидел завесу дождя, падающего на землю. Метеорологи что-то говорили о приближающемся шторме, и это было не что иное, как пробный заход.

– На кого ты работаешь? – повторил Бимбо, не дожидаясь, когда мужик заговорит сам.

Тот посмотрел на Бимбо глазами, полными ненависти.

– Ни хера я тебе не скажу, ублюдок. Если бы твой шестерка не держал пистолет у меня под глазом, я бы надрал твою жирную жопу. Обе ваши жопы. Тебе нужны деньги? Возьми мои деньги!

Он двинул бедрами. Он думал, что мы хотим его ограбить.

Бимбо перевел взгляд на Хавьера и Пола.

– Возьмите его ключи и откройте багажник. Посмотрите, нет ли у него там баллонного ключа или чего-то в этом роде.

Пол не шелохнулся, но Хавьер нагнулся, поднял с пола ключи от машины и побрел к багажнику.

– Вот что теперь будет, – сказал Бимбо, глядя на парня, который снова пытался стряхнуть нас с него. Но мы с Бимбо держали его за руки, и его тощее тело осталось на месте. – Я тебя еще раз спрошу, на кого ты работаешь. Если ты произнесешь что-нибудь иное, кроме гребаного имени, которое мне нужно, то тебе будет больно. Потом я спрошу тебя еще раз. Мы будем делать это столько раз...

– Пошел ты в жопу! – сказал тощий. – ¡Ayuda! Me están asalt... ^[27]

Таво еще сильнее прижал пистолет к щеке этого типа, и тот заткнулся.

– Я же просил не орать, – проговорил Таво. – И нам твои вонючие деньги и на хер не нужны. Слушай внимательно и отвечай на вопросы, черт побери, и мы уедем отсюда.

Хавьер вернулся с коротким баллонным ключом в руке. Ключ больше походил на ломик, а не на знак плюс. Бимбо попросил Хавьера поменяться с ним местами и надежно ухватить руку тощего, которую сейчас обездвиживал он. Хавьер положил ключ на грязный пол и занял место Бимбо, а тот, убедившись, что Хавьер крепко держит руку, направился к ключу, лежавшему на полу, и поднял его. Она встал рядом с Таво перед тощим и снова спросил:

– Кто твой босс?

– Я уже сказал: пошел ты в...

ХРЯСЬ!

Бимбо быстро занес для удара баллонный ключ и шарахнул им по голове чувака. Удар был недостаточно силен, чтобы убить его, но силы вполне хватило, чтобы ошарашить меня и оглушить тощего. Через секунды из-под кромки волос на его голове потекла кровь, тоненькая струйка темной крови, которая словно не решалась скатиться ему на лоб. Он, казалось, потерял сознание на несколько секунд. А потом закричал.

Бимбо левой рукой закрыл ему рот, отчего голова тощего откинулась назад и ударилась о покатую крышу «Супры».

– Заткнись, бля! – сказал Бимбо, скрежеща зубами. – Если заорешь еще, я тебя так шарахну, что у тебя мозги вылетят через уши. Ты меня понял? А теперь скажи мне, на кого ты работаешь.

Я посмотрел на Бимбо. Говорят, что глаза – окна души. Если это правда, то душа Бимбо взяла отгул.

– Ни хера я тебе не скажу, толстожопый! Ты уже покойник. Вы все уже нахуй мертвы! – его взгляд бешено перескакивал с одного из нашей команды на другого, наконец они остановились на Бимбо, но он больше не кричал.

Теперь в голосе тощего слышался страх, так что он, видимо, внял угрозам. Мы превосходили его числом, лишили его оружия, к тому же он истекал кровью. Мы держали его, к его лицу был прижат пистолет, и он ничего не мог противопоставить этому. И несмотря ни на что, идиотское мачистское вранье, в котором он вырос, да обет молчания, которому его научила улица, блокировали его здравый смысл.

– Гейб, ты будешь посильнее этой сучки, – сказал Бимбо, посмотрев на меня. – Прижми-ка его руку к полу.

Я дернул его за руку – он сопротивлялся. На сей раз Бимбо замахнулся куда лучше – и ударил тощего снизу вверх в пах, отчего тот согнулся пополам и закашлялся. Мы с Хавьером воспользовались этим, уложили тощего на пол, заставили встать на четвереньки. Тощий постонал еще немного, сделал два глубоких вдоха, потом вроде пришел в себя. Он посмотрел на Бимбо, пробормотал что-то неразборчивое. Его угрозы сорвались с его языка маленькой струйкой крови и ненависти. Бимбо никак не прореагировал.

Потом тощий повернул голову и перевел взгляд с Бимбо на меня. Ненависть в его зрачках пронзила меня, я чувствовал ее внутри себя. Знание, что кто-то тебя убьет, если ему предоставится такой шанс, чувство странное. Тощий пытался освободить руку, но я крепко держал ее. Я контролировал все мое тело и те фунтов шестьдесят, что давили на него, каждый из этих фунтов я использовал, чтобы не дать возможность его раскрытой руке оторваться от пола. Хавьер пригвоздил к полу другую его руку, а Таво по-прежнему прижимал пистолет, только теперь не к щеке, а к затылку тощего.

– Хватит, Б, – сказал Пол. – Мы хотели только поговорить с...

– Заткнись нах, – рыкнул Бимбо. Он встал правым коленом на пол и развернулся всем телом к руке тощего, потом поднял обе мои руки, ухватил правое запястье ниже того места, за которое держал я, все эти движения вынудили нас немного переместиться. А потом, не спрашивая больше о том, кто босс тощего, Бимбо поднял баллонный ключ и ударил им по его пальцам.

Раздался звук удара металлом по полу. Бимбо ударил снова, и на сей раз я услышал хруст пальцев тощего. На мгновение время остановилось, словно звук второго удара убил что-то критически важное в мире и поместил всех нас в какую-то иную реальность.

Тощий молчал.

Звук баллонного ключа по полу все еще звенел в моих ушах.

Таво по-прежнему прижимал пистолет к голове парня.

Мы с Хавьером по-прежнему прижимали к полу его руки.

Дождь за стенами гаража обрел признаки живой твари, вознамерившейся потопить мир.

Тощий взвыл. Как и в предыдущий раз, Бимбо накрыл его рот ладонью, но сейчас крик был гораздо громче, и у всех нас были заняты руки, а потому крик рвался сквозь пальцы Бимбо и эхом отдавался от стен гаража.

– Заткнись, или я тебе вмажу еще раз, – сказал Бимбо.

– Блядь! Сюда кто-то идет! – сказал Пол. Мы посмотрели на него – он то и дело переводил взгляд с нас на лестницу и снова на нас.

Таво убрал пистолет от головы тощего, приподнял подол собственной рубашки, засунул оружие за пояс и отступил на шаг, чтобы фургон не мешал ему видеть лестницу. Мы молча ждали, глядя на Таво.

– Я никого не вижу, – сказал он.

– Клянусь, я там кого-то видел, – сказал Пол. – Какого-то чувака. Он пытался незаметно выглянуть оттуда.

Мы оставались неподвижными, ждали, когда Таво и Пол скажут что-нибудь еще. Они оба смотрели в сторону лестницы. Когда наши голоса смолкли, звук дождя стал казаться еще громче. Потом тощий издал какой-то чудной звук, и я понял, что он плачет. Меня удивило, что он не позвал на помощь, пока мы все думали, что кто-то идет сюда.

– Никого не видишь, П? – спросил я.

Пол отрицательно покачал головой, не поворачиваясь в мою сторону. Таво достал пистолет и снова приставил его к голове тощего.

– Кто твой босс? – спросил Бимбо тощего уже спокойным голосом.

– Папалоте, понял? – сказал мужик, умоляющим взглядом глядя на Бимбо. Под носом у него блестела сопля, а глаза были широко раскрыты и полны страха. – Я работаю на Папалоте. Блядь!

Пол издал шипение, подобное звуку сдувающегося воздушного шарика. Бимбо посмотрел на него, потом на меня. Папалоте – слово, которое в некоторых испаноязычных странах используется для названия «воздушного змея» – был наркобароном Ла-Перлы, центра наркоторговли Пуэрто-Рико. Он был нашей версией «Эль Чапо» Гусмана или Пабло Эскобара. Его имя называли после каждой бойни, учиненной в Сан-Хуане. Он стоял за совершенным тремя годами ранее тройным убийством в крупном отеле, и его имя гремело повсюду.

В прошлом году приписываемое ему кровавое побоище не сходило с заголовков новостей несколько дней. Девять человек в небольшой квартире. Из них две женщины, одна на восьмом месяце беременности. У всех убитых был так называемый «колумбийский галстук» – надрез под подбородком, куда пропускали язык. Они разрезали беременную и такую же операцию провели над плодом. Папалоте был настоящим чудовищем. А еще он входил в список подозреваемых каждый раз, когда федералы захватывали по несколько килограммов на пути в или из Майами.

Но он был неприкосновенным, какими бывают только те преступники, которые имеют неограниченную власть. Его никогда и нигде не видели. Он никогда не покидал Ла-Перлу. Но его руки были повсюду, а глаза видели всё. Это было плохо. Все равно что, прыгнув в лужу, обнаружить, что она глубже Марианской впадины.

Бимбо поднялся со стоном, а тощий продолжил рыдания. Стук дождя звучал как предупреждение.

– Все, линяем отсюда, – сказал Пол. Мы посмотрели на него. Он все поглядывал то на нас, то в сторону лестницы. Он сохранял спокойствие все это время, с самого начала не участвуя в избиении. Заговорил он, только когда ему показалось, что кто-то поднимается по лестнице, и это было на него не похоже.

– Заткнись нахуй и дай мне минуту, – сказал Бимбо и снова повернулся к тощему. – До тебя в дверях «Лазера» дежурила женщина. Ты знаешь, кто ее убил? – спросил Бимбо.

Тощий отрицательно покачал головой. Кровь из-под его волос текла теперь ручейком, разделявшим его лицо на две части. Смесь крови, слез и соплей выглядела ужасающе. Во мне проснулось сочувствие к нему и надежда, что мы вот-вот закончим это дело и он сможет заняться собой.

Бимбо сделал шаг назад и ударил тощего ногой в лицо. Его голова откинулась в сторону, но мы все еще не отпускали его. Он издал какой-то звук, который умер где-то в районе его горла, когда его голова дернулась. Бимбо снова сделал шаг и наступил на искалеченные пальцы тощего. Звук, который прозвучал на этот раз, был больше похож на влажный стон, чем на крик.

– Женщина? Ее звали Мария, – произнес Бимбо. – Она была моей матерью, – два последних слова были произнесены с хрипотцой. Скорбь сломала его голос. Он шмыгнул носом. – Ты знаешь, кто ее убил?

Тощий смотрел на Бимбо, и в его взгляде появилось что-то новое, кроме страха и ненависти. Не думаю, что для увиденного мной выражения есть какое-то название.

Бимбо провел пальцами у себя под носом и снова шмыгнул. Потом он откашлялся как человек, который ненавидит одолевающие его чувства.

– Я спрошу у тебя еще раз, чувак, и если ты не...

– Луисо, – произнес тощий. Бимбо уставился на него. – Я знаю только, что есть такой человек по имени Луисо. Он всем выдает оружие, когда они идут на дело. Может, он знает! Клянусь тебе, больше я ни хера не знаю о нем, – он вновь всхлипнул. – Отпусти меня... Пожалуйста.

– Еще чуть-чуть, – сказал Бимбо. – Где мне найти Луисо?

– Я... не знаю! Клянусь тебе. Бля буду, чувак.

– Телефон, – сказал Бимбо. – Ты знаешь номер его телефона? Или кого-то, кто знает?

Молчание, последовавшее за этим, было иным. Иногда вовсе не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы определить, когда человек лжет, а когда говорит правду. Тощий метнул взгляд на свою искалеченную руку. Потом он опустил голову, но прежде посмотрел на меня.

– Да скажи ты ему уже, мужик, – сказал я, впервые обращаясь к нему. – Он же прикончит тебя этой херней, если не скажешь. – Я мотнул головой в сторону Бимбо с баллонным ключом в правой руке.

– Я не знаю... У меня нет его телефона, клянусь. Может быть, Тито знает, как с ним связаться.

– Кто такой Тито?

– Здоровенный мужик у дверей. Тот, который с бородой. Я видел их вместе. Больше я ничего не знаю!

– Отпустите его, – сказал Бимбо. Хавьер тут же отпустил тощего. Я продолжал держать его. Вдруг у него где-то припасен еще один пистолет?

– Отпусти его, Гейб, – сказал Бимбо.

Я посмотрел на его руку, которую все еще сжимал. Средний и безымянный пальцы чуть искривились и стали гораздо больше, чем были раньше. Кожа на них сильно покраснела, чуть ли на стала алой. Это была его правая рука, и он вряд ли сможет воспользоваться этой рукой в обозримом будущем. Я отпустил его руку и отошел.

Бимбо сделал шаг вперед и сказал:

– Эй.

Мужик посмотрел на него, чуть подаваясь назад, чтобы сесть на задницу. Левой рукой он прижал к груди искалеченную другую.

Бимбо занес над своей головой баллонный ключ и обрушил на лицо тощего. Это произошло очень быстро. Тощий издал какой-то звук, словно в глотку ему попало что-то, и он начал задыхаться и попытался защитить лицо руками.

– Блядь, – раздался чей-то голос. Где-то вдали ударил гром, звук которого приглушил стук дождя. Тощий шевельнулся, словно пытаясь удрать. Бимбо ударил его еще раз, отвернув голову в сторону. Руки не в силах остановить металл.

Бимбо ударил еще раз.

Тощий упал на правый бок. Его лицо превратилось в кровавый фарш, форма носа изменилась. Он пробормотал что-то, из его рта хлынула кровь, в ней я увидел два выбитых зуба.

– Что ты, блядь, творишь? – сказал Пол. – Уебываем отсюда, всё!

Бимбо будто и не слышал его. Он подошел вплотную к тощему, поднял ключ двумя руками и обрушил его на голову мужика сбоку. Раздался громкий звук удара и треск. Тощий дернулся. Край его левого глаза запал внутрь, веко закрылось. Его пробрала дрожь, как у бойца АБЧ ^[28], свалившегося от нокаутирующего удара.

Я не хотел находиться рядом с ним, но и двинуться с места тоже не мог. Я посмотрел на Бимбо, стоявшего с ключом в руке. Ключ взлетел вверх, словно бес вселился в Бимбо, завис на мгновение, как худшее из обещаний, и снова обрушился на голову тощего, словно меч какого-то ангела-мстителя.

– Ты... ты, блядь, убиваешь его, чувак, – сказал Таво голосом низким и хриплым.

– Ты слышал, чье имя он назвал? Если он опознает кого-нибудь из нас, мы все покойники, – сказал Бимбо. Он смерил нас таким взглядом, будто мы все идиоты, если не понимаем, почему он поступает так, а не иначе. – Вы, тупое мудачье, не знаете улицу так, как знаю ее я, так что заткнитесь.

На улице действуют уровни, мы всегда это говорили. Впервые мы сказали об этом, когда Бимбо поймали на продаже наркоты в первый раз. Мы повторили эти слова, когда его поймали во второй раз, и его выгнали из школы и не пускали, пока все мы и многие родители не пришли в школу и не потребовали от них провести юридическую консультацию и помочь в таком решении, которое не допускало бы его исключения. Мы говорили это каждый раз, когда ввязывались в какую-нибудь уличную драку, потому что знали, что надрать кому-нибудь жопу – лучшая гарантия того, что они в следующий раз к тебе уже не полезут, но, с другой стороны, это было еще и быстрое путешествие в гроб, если этот тип был чьим-то ребенком или родственником. Или если у него был крутой старший брат.

Мы говорили это каждый раз, когда кто-то из знакомых ребят пропадал, а потом узнавали, что они переехали в Штаты, чтобы спрятаться от тех, кто хочет его прикончить. Мы знали, что Бимбо знакоˊм с нравами улицы лучше нас, что он и родился на улице, спасибо его матери и дяде.

– Послушай, – сказал Пол, воздевая руки. – Я тебя понимаю, честно тебе говорю, но его убийство не...

Бимбо снова повернулся к тощему, который издал какой-то сдавленный звук, словно пришедший из какого-то ночного кошмара, и еще раз обрушил на него баллонный ключ. Раздался громкий треск. Теперь голова тощего сбоку была деформирована еще сильнее. У него была короткая стрижка, и я видел, что кости его черепа ушли внутрь, как и часть его глазного яблока.

Это напомнило мне куколок сестренки Бимбо, когда мы были детьми и я прятался в его доме от призрака моего отца. Мы воровали ее куколок и сжимали им головы, мгновенно превращая их в уродливых монстров. А потом мы ждали, сколько уйдет времени, чтобы вмятины исчезли, поверхность вернулась на свое место. Я знал, что черепные кости тощего не вернутся на прежнее место, Бимбо разъебал их в хлам.

Я собрался сказать, что нам пора уходить, но у Бимбо на сей счет было иное мнение. Он поднял баллонный ключ и еще раз ударил тощего, и еще, и еще. Кровь потекла из его глаз. Он перестал двигаться. Лужа крови уже подбиралась к моим кроссовкам, и я сделал шаг назад. Голова тощего превратилась в какую-то бесформенную массу. Из-под кожи и плоти под глазами выступали фрагменты кости, словно маленькие лодочки в океане крови.

– Блядь! В жопу все это, – сказал Пол. – Нужно уходить. Немедленно.

Таво положил руку на плечо Бимбо и оттащил его назад.

– Все, Бимбо, хватит, – сказал он. – Нужно уходить.

Я с трудом оторвал глаза от пола и перевел на грудь тощего. Он не дышал. Руки его не двигались. Никакие звуки не вырывались из его рта. Он был мертв.

7. Гейб

—

Смерть всегда рядом

Дождь не прекращается

Молитва к Elegguá ^[29].

Темнота поглощает оружие

Беспокойство из-за Папалоте

Смерть всегда рядом, она может прийти в любое мгновение – пуля, неудачное падение, инфаркт, автокатастрофа, – но когда она приходит вот так, то съедает часть твоей души и арендует место в твоих ночных кошмарах.

Бимбо уронил баллонный ключ, от стука металла о бетон мы все подпрыгнули.

– Нет, – сказал Хавьер. – Подними его, Бимбо. На нем отпечатки твоих пальцев.

Бимбо наклонился и поднял ключ.

– Все, – сказал Пол. – Нам нужно уходить. Быстро! –  Он отступил на несколько шагов, потом развернулся и пошел. Его движение разорвало те невидимые узы, которые не позволяли нам уйти.

Я знал, что в «Ла-Пунтилла» нет камер наблюдения. Это был старый парковочный гараж. Все знали о том, что здесь нет никакой системы видеонаблюдения, потому что люди говорили о том, как это удобно, если ты нашел с кем потрахаться, но не можешь привести ее домой, а мотель тебе не по карману. Это была дурацкая шутка, но в то мгновение, когда Хавьер упомянул отпечатки пальцев, первое, что пришло в голову: камеры, отпечатки, волоски, оставшиеся на теле, кровь на нашей одежде, свидетели. Легко было попасть за решетку из-за какой-то мелочи, крохотного недосмотра.

Я посмотрел на свои руки. Они были чисты. Я посмотрел на свои брюки. На обшлагах виднелись капли крови. Я оглянулся и был удивлен, что мы, пройдя несколько метров, не оставили никаких следов. Значит, я очень вовремя отошел от растекающейся лужи крови. Дрожь пробежала у меня по телу, несмотря на удушающую жару, высокую влажность из-за непрекращающегося дождя, запах выхлопных газов в гараже.

Тиво шел рядом со мной. Он все еще держал в руках пистолет.

– Ти, постой, а пистолет? – сказал я.

Он посмотрел на свою руку. Вид у него был такой, словно он не мог поверить в то, что в руке у него пистолет. Он вытянул руку, чтобы пистолет был подальше от него, словно нес в себе какую-то болезнь. Потом он поднял подол футболки и пистолет исчез.

Мы быстро уходили от тела. Бимбо двигался как-то странно. Я видел, что он пытается засунуть окровавленный баллонный ключ в карман, а остальную его часть пытается закрыть подолом футболки.

С лестницы до нас донеслись голоса.

– Блядь, блядь, блядь, – снова раздался голос Пола. Он был бледен, а на его лбу появилась тонкая пленочка пота.

– Ну, так что, мужики, пойдем перекусим? – спросил Таво. Да, в нашей ситуации нужно было говорить о каких-то нейтральных вещах.

– Я за, – сказал я. В этот момент я подумал, что никогда в жизни не захочу есть.

Голоса стали затихать. Люди, поднимавшиеся по лестнице, свернули на второй этаж. Мы ускорили шаг.

Мы спустились на первый этаж и вышли из «Ла-Пунтилла». Дождь лил как из ведра, и мы побежали к «Донья Фела».

Никто не кричал, и звука сирен вдалеке мы не слышали. И все же мне с трудом удавалось наполнять легкие воздухом, мне словно замотали грудь чем-то холодным, и это мешало мне набирать в себя теплый влажный воздух.

Когда мы добрались до входа в гараж «Донья Фела», то промокли до нитки и тяжело дышали. Вид у нас, вероятно, был странный – пять чуваков двигаются по гаражу так, словно Дьявол гонится за ними, но мы умирали от желания поскорее сесть в машину Хавьера и уехать от мертвого тела как можно дальше.

От его разбитого черепа.

От подергивающихся ног.

От растекающейся все шире лужи крови.

От осколков костей, торчащих из кожи.

Эти картинки мелькали перед моим мысленным взором, и каждый раз мой мозг пытался сказать мне, что это было не взаправду, что я выдумал все это. Иногда ложь самому себе – единственный механизм выживания, который имеет хоть какой-то смысл.

Хавьер отпер двери, и мы сели в машину. Он съехал с парковочного места и по широкому пандусу направился к выезду. Он взял чек, лежавший у него в машине, прислонил его к сканеру на выезде и сунул в приемник купюру. Никто не сказал ни слова. Никто не предложил скинуться на оплату парковки. Никто не сказал ему, куда ехать. Наше общее дыхание в салоне было единственным саундтреком к тому кошмару, что мы пережили.

Бимбо вытащил телефон и принялся что-то искать, Хавьер ехал на запад от Ковадонги. Дворники метались туда-сюда по лобовому стеклу, сметая с него воду, но мир за окном тут же мутнел после каждого движения. Хавьер и Таво были спортсменами, и они восстановили ровное дыхание раньше остальных.

– Мы просто... едем домой? – спросил Хавьер.

– Да, – ответил я. Мне хотелось максимально удалиться от Сан-Хуана. Жить на крохотном островке вполне себе можно, пока у тебя не возникает вдруг желания оказаться за тысячу миль от какого-нибудь кошмара.

– Oh, Elegguá, tus ojos brillantes lo observan todo porque estás destinado a ver todo ahora y para siempre, – сказал Бимбо. Он считывал текст с экрана телефона. – Elegguá, te pido que vigiles detrás de las puertas, en cada rincón, en todas las encrucijadas y los senderos de mi vida porque en cada espacio puede acechar el peligro, uno de mis enemigos o alguna maldición.^[30]

Никто не мог понять, что он такое плетет. У меня его слова вызвали страх.

– Ты что это делаешь, Бимбо? – спросил натянутым голосом Таво. Бимбо проигнорировал его и продолжил чтение:

– Elegguá, tú eres un orisha justo, lleno de vida y sensible como los niños... ^[31]

– Эй, Бимбо! – сказал Таво. – Что это за херню ты несешь?

Я, не зная, к чему он это читает, догадывался, что его слова сбивали с толку Таво сильнее, чем остальных. Одно дело хаос, но хаос на языке, которого ты не понимаешь, это хаос в квадрате.

– Это... это молитва, чувак, – сказал Бимбо. Он засунул руку в шейный вырез своей футболки, вытащил оттуда бусы, которые носил всегда. Черные бусины на них перемежались с красными. – Для защиты. Мы же не хотим, чтобы призрак этого чувака преследовал нас.

– Преследовал? – сказал Пол. – Это что еще за чушь?

– Мы убили его, – сказал Бимбо. – Ты можешь не верить в такие штуки, а я вот верю. Я... я много чего повидал. И мой дядюшка рассказывал мне истории почище всех твоих ночных кошмаров. Я не хочу, чтобы призрак этого типа появился в моей комнате, когда я буду...

– Нет, нет, нет, – проговорил Пол, покачав головой. – Погоди. Мы ничего такого не делали. Его убил ты. Я к нему даже не прикоснулся. Ты расхуячил его мозги этим... этим...

– Ты прав! – сказал Бимбо, обрывая Пола. – Я убил этого хера. Так что можешь спать спокойно, договорились?

Призрак, о котором он только что говорил, повис в салоне машины, как дурной запах. Несколько секунд единственными звуками были стук дождя по крыше и отчаянная беготня дворников по лобовому стеклу. Тогда Бимбо вернулся к своему телефону и продолжил чтение:

– Elegguá, sabemos que eres bueno, que eres justo, pero también sabemos que es mortal tu ira cuando eres ofendido o molestado. Sabemos, oh Elegguá, que puedes ser tan bueno como un ángel y tan malo como el diablo^[32].

«Мы знаем, о Элеггуа, что ты можешь быть добрым, как ангел, и плохим, как Дьявол».

Все, что делал Бимбо, было прямой противоположностью того, что хотели мы. Я представил себе тощего, который истекал кровью на полу, представил себе его призрака, витающего над Бимбо и клянущегося преследовать всех нас. Я подумал, уж не начну ли я слышать всякие шумы, оставаясь один дома. Я подумал, не стоит ли мне с моей девчонкой пройти обряд очищения, на какой она с матерью ходит к одной слепой женщине, которая, по словам Наталии, настоящая колдунья.

Estamos rodeados de fantasmas y todas las historias son historias de fantasmas ^[33].

Это был голос моей бабушки, и звучал он так ясно, будто она сидела рядом со мной в машине. Нас окружают призраки, и все истории – это истории о призраках. Она была права.

– Слышь, чувак, – сказал я. – Замолчи. Просто... замолчи. Нам нужно сообразить, что делать дальше.

– Да, – сказал Хавьер за баранкой, не отрывая глаз от дороги впереди. – Что произойдет, когда они найдут тело?

– Что ж, значит, пришло время просветить вас. – Бимбо оглядел наши лица в поисках понимания, но, вероятно, увидел в ответ только выражения ужаса и беспомощности. – Мертвецы никого не могут опознать, вам ясно? – спросил он, потом продолжил: – А потому можете не опасаться, выходя из дома, – никакой gatillero ^[34] не будет поджидать вас у выхода. Почему? Потому что я убил этого выродка, так что можете выразить мне признательность – я спас ваши пугливые задницы.

– Да, но... – сказал Таво, – что, если кто-то видел нас, и люди Папалоте придут за нами, когда найдут тело?

Это имя вернуло в салон напряженную тишину, которая накрыла нас, когда это имя упомянули в первый раз. Тишина эта была чудовищна. Произнести имя Папалоте было все равно что произнести слово «смерть», но никто не хотел думать, что смерть идет за нами.

Estamos rodeados de fantasmas.

– Нет, мы в порядке, – сказал я. – В гараже никого не было...

– Вранье! – взорвался Пол. – Я же говорил: кто-то на лестнице смотрел на нас. Я уверен, что там были люди. Они выглядывали из-за угла. А когда мы засуетились, они ушли или делись куда-то.

– Да что угодно, чувак, – возразил я. – Какой-нибудь алкаш. Может быть, кто-то перепутал этаж. Или они услышали крик тощего, глянули одним глазом и поспешили прочь. Что угодно. Нас-то было почти не видно за этим фургоном. Нам нужно всего лишь не высовываться некоторое время, и все будет в порядке.

– «Не высовываться». Хорошее предложение, как по мне, – сказал Таво. – Но что потом? Бимбо получил имя, которое искал, но не будем же мы искать Папало...

– Нет, нам нужны ребята, которые нажимали спусковой крючок и убили мою мать, – сказал Бимбо. – Нам нужно только спросить бородатого чувака, как нам найти...

– Тебе мало убить этого чу?..

– Я его убил, потому что у нас не было выбора, но мою мать убил вовсе не он. Я его убил, потому что иначе он уложил бы всех нас в землю, а не потому, что мне так уж хотелось его убивать. Теперь мы будем искать ребят, которые сделали это.

Ребят. Множественное число. Всегда. Я понял, потому что на дело обычно отправлялись водитель и стрелок, может, два стрелка, чтобы уж наверняка, но мы оставили только тело с разбитым лицом в луже крови в парковочном гараже, и при мысли о том, что к этому нужно добавить еще двоих, мне стало нехорошо. Что, если Бимбо в следующий раз потребует, чтобы я не только прижимал к земле чью-то руку. Что, если они успеют достать пистолеты, прежде чем мы успеем что-то сделать? И речь шла о Папалоте и его людях, а это означало, что наши жизни закончатся... я уже знал где.

Я пытался прогнать эти мысли из головы, но перед моим мысленным взором неизменно появлялся человек с разбитым лицом и черепом... а потом он приходил в мою комнату посреди ночи и тащил мою задницу в ад, его голова была переломана, как у того парня из «Кладбища домашних животных» ^[35].

– Притормози, когда будешь ехать по мосту, Х, – сказал Таво. – Мне нужно избавиться от этого гребаного пистолета.

Бимбо разблокировал свой телефон и снова стал читать, но тихим голосом. Его бормотание вряд ли было лучше, чем громкое чтение, и я поймал себя на том, что сосредотачиваюсь и распознаю некоторые слова под стук бесконечного дождя.

Elegguá.

Orisha.

Muerte.

Protección.

Когда мы переезжали через мост Дос-Эрманос, Хавьер сбросил скорость. Таво опустил немного окно, огляделся. Брызги попали в салон, увлажнили мое лицо. Таво швырнул пистолет в воду. Мы видели, как он исчез в темноте и дожде. И я подумал, сколько же там лежит пистолетов, из которых убивали людей, там, на дне под мостом, который казался таким великолепным при свете дня. Потом Хавьер нажал на педаль газа, и Таво отер руки.

– Ну вот, на один повод для беспокойства стало меньше.

– Это страна, где не треплют попусту языком и занимаются своим делом. Меня не беспокоят отпечатки пальцев на пистолете, – сказал Пол. – Меня беспокоит Папалоте.

8. Гейб

—

Шторм приближается

Воспоминания не дают покоя

Estamos rodeados de fantasmas

Молитва, обращенная к Санта Муэрте

Смерть

Я проснулся от шума на кухне и запаха кофе. Туман в моей черепной коробке был недостаточно плотен, чтобы заволочь то, что случилось несколькими часами ранее, и ужас проглядывал сквозь него, как плавник акулы над мутными водами моего мозга.

Мне хотелось повернуться на другой бок, найти прохладный кусочек подушки и на некоторое время впасть в забытье. Заставить эту дурацкую акулу вернуться на дно, но мама включила телевизор, и теперь со сном можно было завязать.

Я сел, провел ладонями по лицу. Я молился о том, чтобы после этого взрыва насилия Бимбо понял: одного мертвеца достаточно, а прошлый вечер превратился в нечто такое, о чем можно вспоминать время от времени, но никогда не говорить вслух.

Как в случае с Гизелой.

Она поступила в нашу школу и была на класс младше – хорошенькая и популярная десятиклассница, полная жизни. Она влюбилась в Таво до безумия. А он не обращал на нее внимания, а почему – мы поняли только годы спустя.

У Гизелы были проблемы дома, и однажды в воскресное утро она выпрыгнула с балкона седьмого этажа, и асфальту на парковке внизу насрать было на ее молодость, ее привлекательность или на то, что я влюбился в нее с такой же страстью, с какой она влюбилась в Таво, или на тот факт, что жизнь, может быть, припасла для нее несколько приятных сюрпризов.

Нет, ее тело разбилось об асфальт, но она жила еще почти полчаса после падения, переломанная кукла, чье сознание еще работало в достаточной мере, чтобы она понимала: изменить уже ничего нельзя. При мысли о том, что, может быть, сожаление посетило ее, пока она лежала там, у меня в желудке возникало такое чувство, будто я лечу в какую-то очень глубокую дыру.

Гизелу невозможно было переместить – от этого все внутренности выпали бы на асфальт, а ее смерть превратилась бы в представление. Выбежали соседи. Люди кричали. Родители уводили своих детей. На улицу выбежала мать Гизелы и упала в обморок, не дойдя до умирающей дочери нескольких футов.

Мы ошивались на пляже, когда это случилось. Пришли туда из дома Таво. Вдруг начали звонить наши телефоны. Мы бросились к дому Гизелы – до него было каких-то шесть кварталов.

Когда мы добежали до места, там царил хаос. Люди, направлявшиеся куда-то или возвращавшиеся домой, натыкались на эту ужасную сцену, которая напоминала им, что смерть всегда рядом. Кого-то вырвало под деревом, и этот человек ушел, чтобы не оставаться зрителем случившегося кошмара в реальности, а не во сне. Я не остался, когда появились копы и «Скорая». Никто из нас не остался.

На следующее утро мы делали вид, что занимались какими-то школьными делами, но директор их прервал, чтобы сказать несколько слов о Гизеле по внутреннему радио, а потом предложить помощь. Мы ходили по школе, разговаривали, заглядывали в ее класс, словно призрак Гизелы не висел в каждом из этих треклятых коридоров повсюду, а мы пытались убедить себя, что остались прежними, что мы все еще молоды, сильны, счастливы и несокрушимы. Хотя и знали, что это не так.

Тем вечером моя мать села рядом со мной за кухонным столом и прикоснулась к моему лицу, словно хотела стереть с него горе.

– ¿Estás bien, mijo? ^[36] – спросила она.

Три слова.

Они сломали меня. Я не был в порядке.

Я заплакал. Я плакал, пока не сложился пополам.

Моя мать и не ждала ответа на свой вопрос, она просто стояла рядом, положив руку мне на затылок, словно в безмолвном благословении. Она сделала лучшее из того, что было в ее силах, а потом хранила молчание, но встала, чтобы подойти и поддержать меня, и у меня возникло такое чувство, будто она поддерживает меня со дня смерти моего отца... и так будет всегда.

Так прошло несколько минут, а потом все кончилось. И для нее тоже. Я перестал плакать и глубоко вздохнул. Она прижала меня к себе в последний раз, словно передавая мне часть своей силы, и ушла.

Смерть Гизелы стала первым событием, которое, как мы инстинктивно чувствовали, нельзя было обращать в шутку. Все стали говорить чуть тише, выпивать чуть больше, все испытали на себе новые таблетки, но никто некоторое время не устраивал застолий на балконах и никто не осуждал ее лучшую подругу Монику, когда она недели две приходила в школу под кайфом, пока родители не отправили ее на реабилитацию. А потом время сделало свою работу, и никто больше не говорил о Гизеле.

Все, что происходило с Бимбо после убийства его матери, вызвало у меня эти воспоминания. Я не знал, как этот тощий чувак из парковочного гаража повлияет на мою жизнь. Он не был моим другом. Я его даже не знал. Но кто-то другой оплакивал его.

Мои мысли отяжелели, стали все сильнее досаждать мне, и я тряхнул головой, пытаясь прогнать призраков.

Estamos rodeados de fantasmas.

Черт. Бабушка была права.

Я встал, сходил в туалет, потом пришел на кухню. Не успел я войти, как моя мать начала говорить.

– Дама по телевизору говорит, что тропический шторм перешел в ураган, – сказала она. – Это что – уже десятый за нынешний сезон? Я уже счет потеряла. Надеюсь, всасывающая труба приберет и этот.

Никакой всасывающей трубы – el tubo que chupa – не существовало. Исторически Пуэрто-Рико относительно везло – самые сильные ураганы обходили его стороной, и люди говорили, что существует некая невидимая всасывающая труба, она висит где-то над островом и засасывает в себя штормы с севера, не позволяет им ударять по нам.

Пока метеоролог по телевизору говорила что-то об урагане первой категории ^[37], я взял чашку из шкафчика над раковиной и налил себе кофе. На чашке были нарисованы маленькие зеленые листики и курсивом написаны слова: Мелочи жизни.

Моя мать явно нервничала. Он переводила взгляд с телевизора на меня и обратно. Дама с экрана вела долгий рассказ о возможных траекториях. Я попытался сосредоточиться на ее словах, посмотрел на экран. Внизу появилось имя урагана.

МАРИЯ.

Иногда жизнь отпускает такие шутки, словно ножом ударяет в сердце.

Я сделал второй глоток, когда услышал рингтон телефона из моей комнаты. Я оставил чашку на столе и пошел за телефоном, который заряжался на полу в моей спальне рядом с кроватью. Я думал, что это послание от Наталии. Я не знал, который теперь час, но у нее каждую субботу были занятия по английскому языку. Она хотела улучшить свое знание английского на тот случай, если ее примут в программу медсестер в Штатах, куда она подала заявку. Где-то с полгода назад она попросила меня разговаривать с ней только по-английски... и никогда не говорить ей, что у нее акцент Софии Вергары ^[38].

Эсэмэска пришла не от Наталии, а с незнакомого телефона, она гласила: ЖДУ ЗВОНКА БИМБО. Этого хватило, чтобы вызвать у меня улыбку. Бимбо не дружил с запятыми, а потому наверняка не понял юмора, содержащегося в его словах.

Но звонить ему я пока не был готов. Я хотел сначала допить кофе, а потом принять душ. И все же я все равно позвонил ему.

– Гейб, – сказал он.

– Что случилось, чувак?

– Ты сегодня днем занят?

– Если по чесноку, то хочу быть занят, – сказал я. Он ничего не сказал в ответ, я даже подумал, что он отключился, но потом услышал его дыхание. – Слушай, я...

– Не надо, я понял, – прервал он меня. – Я бы тоже предпочел заняться своими делами, но мне нужно поговорить со всеми вами и убедиться, что мы все сходимся во мнении. Прошлый вечер был... тяжелым. И я пойму, если вы все захотите остаться дома, а меня оставить раскапывать это говно в одиночестве.

Я не знал, хочу ли я из интереса присоединиться к этому действу. Перед моим мысленным взором все время возникал раскуроченный череп, из которого на пол парковочного гаража вытекала кровь, ноги тощего слегка задергались, когда смерть пришла выпить его последнее дыхание. Я видел крохотные обломки костей, торчащие из его щеки прямо под глазом. Самое разумное будет не участвовать в этом. Я знал это, и я слышал голос Наталии, говорящей мне в ухо такие же слова. Один вечер в компании Бимбо по его призыву, и я стал свидетелем отвратительного убийства. Мне этого хватило.

Потом перед моим мысленным взором возникла картинка: мы с Бимбо сидим за видеоиграми, и он все не дает мне уходить в себя, потому что он уже привык к безотцовщине, а я был начинающий. Я вспомнил десятый класс, когда моя мать пришла домой в слезах, потому что чувак, обслуживающий бассейн в доме, где она делала уборку, попытался ее изнасиловать. Я хотел его убить, но кончилось дело тем, что мне пришлось оттаскивать от него Бимбо, который пнул его так, что чувак вырубился и его затрясло.

Я вспомнил, как Бимбо бросился на двух гринго сразу, потому что Таво неверно истолковал их дружескую расположенность и спросил одного, можно ли поставить ему выпивку, а они обозвали его пидором. Я вспомнил Бимбо – толстяка Бимбо в очках – с окровавленными костяшками пальцев после множества чужих драк, в которые он мог и не ввязываться. Я вспомнил приезды Бимбо, когда я болел, – он был первым в нашей компании, у кого появилась машина. Бимбо был со мной – заполнял собой ту пустоту, которая осталась после смерти моего отца. Я вспомнил Бимбо, моего друга, моего брата, он всегда был со мной в нужный момент. А вот чего я никогда не видел, единственное, чего я не мог припомнить или вообразить, это сетующего Бимбо, извиняющегося или отсиживающегося дома, когда дела идут наперекосяк.

Мой ответ прозвучал, прежде чем я успел обдумать его.

– Я с тобой, братишка, – сказал я. Я сказал это от души. И это напугало меня. Так я и должен был поступить. Бимбо был готов на все ради любого из нас, и я не мог не ответить ему тем же.

– Спасибо, Г, – сказал он, и я услышал его выдох. Я знал, что меня одолевало желание так или иначе отмазаться, и оттого у меня на душе было паршиво. – Спасибо, – еще раз сказал он, словно некто, вонзивший нож в тело, еще и провернул его. На этом он отключился.

Я вернул телефон на пол и уставился на книжные полки на стене рядом с кроватью. Полки были дешевые, черные, я купил их по тридцать баксов и сам собрал, когда моя мать вымотала мне все кишки, сетуя на то, что книги у меня стоят стопками у стены. Она умела так произносить слово «животное», что в нем возникали разные смыслы, о которых я и не подозревал раньше. Оно вклинивалось в твои мозги, ты начинал чувствовать себя грязным и бесполезным. Большая часть полок стала прогибаться, еще не будучи заполненными до конца. Тут был сплошной разнобой – детективы таких авторов, как Джим Томпсон, несколько старых романов, купленных еще отцом, и множество ужастиков в мягкой обложке таких писателей, как Ричард Лаймон, Стивен Кинг и Бентли Литтл.

В середине третьей полки я оставил пустое место, чтобы разместить там маленький алтарь. Бабушка помогла мне сделать его. Алтарь включал ладанку, фотографии бабушки и дедушки, маленькую статуэтку Санта-Муэрте ^[39], купленную для меня Наталией в магазине, куда часто заходила ее мать, и статуэтку Сан-Лазаро ^[40], которая стояла на ночном столике моей бабушки до самого дня ее смерти. Я не был слишком религиозным или, по крайней мере, таким религиозным, как Бимбо с его ожерельями, молитвами и свечами, но как и все другие дети, росшие среди хаоса Карибских островов, я верил, что есть силы, которые могут помочь тебе или помочь уничтожить тебя. Я молился Богу, Санта-Муэрте, моему отцу и всем святым и Оришам, которые оказывались поблизости и слушали: «Пожалуйста, пусть эта срань закончится хорошо».

Я вернулся на кухню допить кофе. Моя мать все еще не уходила оттуда, слушала новости и выводила какие-то каракули на оторванном куске желтой бумаги. Она собиралась в магазин, пока не началась Мария. Как только в новостях объявили, что приближается ураган, все побежали по магазинам, и полки в бакалеях острова приобрели такой вид, будто их посетили зомби. Моя мать ненавидела это и предпочитала приходить туда как можно раньше. Возвращалась она с консервными банками, батарейками и бутилированной водой. Я не сомневался, что ее заботливость, ее беспокойство как-то связаны со смертью отца.

– Hijo, voy a comprar agua y eso. Te veo luego^[41], – сказала она, потом подошла, поцеловала меня в затылок, взяла ключи и вышла. Я выключил телевизор, допил кофе, размышляя о том, какой вкус на губах Наталии остается после выпитого кофе, потом принял душ в надежде, что горячая вода смоет воспоминания о вчерашнем вечере.

После душа я вернулся в кровать и включил мой маленький телевизор. План состоял в том, чтобы посмотреть что-нибудь и убить время перед встречей в Старом городе, но я заснул, а проснулся от звука звонка. Я думал, это Наталия, но опять ошибся. Она, вероятно, все еще была на занятиях. На экране высветилось имя Таво. Я ответил, уверенный, что он попросит подвезти его сегодня вечером.

– Гейб, – сказал он. Что-то в его голосе было такое, отчего все призраки сна поспешили прочь, а сам я сел и крепче ухватил телефон.

– У тебя все в порядке, чувак? – спросил я. – Тебя подвезти сегодня вечерком?

– Нет, – сказал Таво. – Слушай, что я скажу, чувак. Они... они убили Хавьера.

9. Гейб

—

Стена Эль-Морро

История Генри

Они перерезали ему шею

El camino lo abre Elegguá ^[42]

Акулы

Мы сидели на восточной стене Эль-Морро. Здесь было одно из наших самых любимых мест в городе – место, куда мы шли, когда больше было некуда, где мы составляли всякие важные планы или просто хотели посидеть близ океана. Сегодня все было иначе, нас будто застал шторм, который и не думал утихать.

Перед нами простирался невероятно голубой Атлантический океан, дразнил нас громадным, недостижимым миром, который существовал по другую его сторону. Слева от нас находился Эль-Морро, громадный памятник колониализму. Стена, на которой мы сидели (как я узнал после множества школьных проектов и занятий по истории Пуэрто-Рико, в которых не было ни слова о геноциде народа таино ^[43] испанцами вплоть до захвата нас Америкой, которая до настоящего времени держала нас в качестве бедной колонии), была построена в XVII веке.

Прямо внизу находилось кладбище Санта Марии Магдалены де Пацци, хотя все его называли Кладбищем Старого города. Национальное сокровище. На этом кладбище упокоилось много известных пуэрториканцев. Хосе Ферре, брат губернатора Луиса Ферре, и Сор Исолина Ферре, пуэрториканская мать Тереза – все они были там. Как и автор песен Рафаэль Хернандес и доктор Хосе Селсо Барбоса. Моим любимцем был Педро Альбисо Кампос – борец за независимость Пуэрто-Рико. Постер с его изображением украшал мою спальню, висел рядом с портретом Боба Марли. Многие из самых известных высказываний Альбисо находили отклик в моей душе, которая противилась жизни в колонии. Cuando la tiranía es ley, la revolución es orden. Когда закон – тирания, то порядок – революция. Si el voto cambiara algo, sería ilegal. Если голосование что-то и меняет, то это изменение незаконно.

Я любил это кладбище и знал все его истории, как и тот факт, что в северо-восточном его углу находилась гробница, известная как la tumba de la bruja ^[44], там люди разных религий совершали посреди ночи свои ритуалы. Но сегодня кладбище не давало мне утешения. Оно было местом, наполненным призраками, которые не могли нас спасти.

Как и все остальное в Старом городе Сан-Хуана, кладбище находилось недалеко от океана. За долгие годы волны, хлеставшие утес, на котором так выгодно разместился форт Эль-Морро, подточили его снизу. А потому на океанской стороне утеса иногда обнаруживались темные дыры, и остатки старых гробов торчали из земли. После сильного шторма в воде на фоне темной подводной скалы нередко плавала всякая труха из могил. Местные рыбаки отказывались ловить здесь рыбу, а люди не хотели уходить в море на маленьких лодочках, потому что в народе ходило немало историй об исчезновении таких лодок. Все знали истории об акулах, поедавших останки, попавшие в воду с берега. И мы все слышали, что за подводной скалой есть что-то, ответственное за исчезновение лодок, хотя никто не знал, как назвать это что-то. Но мы-то прекрасно знали, кто несет ответственность за эти тела.

Справа от нас находилась Ла-Перла, царство Папалоте, отделенное от Старого города громадной стеной. Ла-Перла – это то, что гринго называют бидонвиль, или трущобы, но за последние два или около того десятилетия там произошли некоторые перемены к лучшему. Там появились места, приятные для глаза: квартал многоцветных домов – розовых, желтых, голубых, красных, – построенных буквально поверх океана. Между ними, словно гигантские впадины на солнечной улыбке, находились брошенные дома и серые, запачканные, исписанные граффити руины. Этот район, который нередко можно встретить в музыкальных видеороликах, с вершины нашей стены выглядел довольно живописно. Это место любили посещать туристы. А еще оно было центром торговли героином на острове и смертельно опасным для тех, кто был здесь чужаком или не знал его особенностей. Год или около того назад Хавьер, Таво и я направлялись на калле Сан-Себастиан, когда натолкнулись на трех пьяных мудаков в шлепанцах и теннисках с поднятыми воротниками, они орали на кого-то, лежащего на земле. У мужика на земле была длинная борода, и он кричал что-то по-английски. Мы его знали. Это был бездомный наркоман, родившийся и выросший во Флориде, звали его Генри, и мы всегда сталкивались с ним, если появлялись в Старом городе. Ему нравилось стрелять сигареты у Хавьера и рассказывать нам истории о своей прошлой жизни, когда он был наемным капитаном, а нанимали его богачи.

Генри нравился нам, а задир мы ненавидели, и это называется отклонением, которое развивается у тебя, если ты растешь чужаком, поэтому мы подошли к трем пьяным и сказали им, чтобы они оставили Генри в покое, или мы набьем их глотки их же зубами. Эта тройка предпочла исчезнуть.

Минуты после того, как ты спасаешь кого-то от побоев, затруднительны. Генри поблагодарил нас медленным, похожим на лягушачье кваканье голосом – такой голос развивается у потребителей героина. Мы ему сказали, что нам это не составило труда, постояли там, не зная, то ли вызвать ему «Скорую», то ли помочь подняться с земли, а самим продолжить наши развлечения. Наконец Хавьер сказал Генри, что он жаждет выпить кофе, и нам всем пора отправляться в маленькое кафе на Плаца-де-Армас. Хавьер был хороший парень, и я пошел на это, зная, что ложь про кофе – это для того, чтобы накормить Генри, а не давать ему деньги, на которые он купит новую порцию героина для своих вен. Генри кивнул.

Несколько минут спустя Генри, перед которым стоял апельсиновый сок и сдобная булочка, поднял руки и принялся есть, а Таво, Хавьер и я сидели, попивая кофе. Я видел много покалеченных рук – от несчастных случаев, от работы на стройке, от драк, – но руки Генри не были похожи ни на какие другие из тех, что я видел. Кроме грязи, ломаных желтых ногтей на них была кровь, куча царапин, кажется, инфицированных, а на ладонях у него были темные пятна. Он прикасался к ним и морщился. Я спросил, что это такое у него с руками.

Генри рассказал нам, что много лет назад Папалоте украл у кого-то лошадь просто для того, чтобы доказать им, что может. Вскоре животное умерло. Или его пристрелили – точно Генри не знал. Независимо от причин смерти животного, факт оставался фактом: огромная лошадиная туша лежала на его земле и быстро разлагалась под лучами безжалостного солнца. Чтобы решить эту проблему, он подъехал к одному из мест, где вел свой бизнес, и предложил четырем первым попавшимся наркоманам по пятьдесят баксов на рыло за то, чтобы перетащить мертвую лошадь к скалам на границе Ла-Перлы и сбросить ее на корм крабам и другим морским животным.

Пятьдесят долларов для наркомана – это целое богатство, а быть на дружеской ноге с наркобароном тоже казалось неплохой идеей, а потому Генри и трое других быстро согласились. Вооружившись только своей сомнительной силой и двумя веревками, эти четверо отправились выполнять задание. К несчастью, оказавшись в воде, они поняли две вещи: волны гораздо сильнее, чем кажется, а что касается перемещения по подводным скалам, то рассказывать об этом куда как легче, чем перемещаться, в особенности если ты при этом еще под героиновым кайфом тащишь мертвую лошадь и не привык гулять по острым камням.

Четверке все же удалось добраться до места и привязать лошадь к скале, но на это ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали. К тому времени, когда они закончили, солнце уже уходило за горизонт и начинался прилив. Они собрались возвращаться, когда Генри увидел что-то торчащее из воды, оно не было похоже на краба или что-либо другое, что могло здесь оказаться. Он стоял и смотрел, уверенный, что это либо игра света или шутка, но потом понял: не то и не другое.

Это было что-то, похожее на человека. Он побежал. Они все побежали, вот только даже ходить по камням больно, что уж говорить о беге, а потому они несколько раз падали и приземлялись на морских ежей. Черные пятна, к которым он прикасался, были иголками, которые все еще оставались у него под кожей. Он сказал, что вытаскивал их два дня, и боˊльшую часть ему удалось вытащить. Он надеялся, что они неглубоко ушли под кожу и выйдут сами.

Мы решили, что Генри закончил свой рассказ, но мы ошибались. Своими разбитыми, трясущимися руками Генри разломал булочку пополам, на каждую половинку насыпал сахара и мигом проглотил. Потом в три глотка выпил маленькую баночку сока, вернул крышку на горлышко и продолжил повествование.

– Когда мы подошли к берегу, Папалоте ждал нас. Он смотрел, как мы работали, хотел убедиться, что платит за заказ, выполненный как ему нужно. Я не сомневаюсь, что если бы ему не понравилась наша работа, то мы бы, все четверо, получили по пуле между глаз. В общем, он велел нам залезть в кузов пикапа, припаркованного на вершине холма над коротким бережком внизу в конце Ла-Перлы. Он подвез нас к одному из его двух баров. Когда мы приехали, он заставил нас вылезти из пикапа и сказал, чтобы мы шли в бар. Когда мы расселись, он дал нам немного пива и предложил работенку.

На скалах ему требовалось больше рабочих рук. Он сказал, что лошадь была маленьким испытанием, а мы будем носить туда тела. Платить он предложил героином, и мы сразу же согласились. Потом он встал и сделал движение рукой. Через секунду у нас к виску каждого был прижат пистолет. Он сказал, что теперь мы его работники и должны держать язык за зубами. Если ему станет известно, что кто-то из нас сообщил кому-то на стороне о нашей с ним договоренности, то он убьет нас и наймет других «наркодолбоебов»...

В какой-то момент рассказа Генри Таво, Хавьер и я подались вперед. Да, в мозгу Генри было полно химии, которая навевала всякие видения. Нет, мы не думали, что можем верить всему его рассказу. Но его слова выстраивались в идеальном порядке и совпадали с теми историями, что мы слышали с самого детства, историями о жизни за скалами перед Ла-Перлой. Говорят, в каждой истории есть доля правды, и то, что рассказал нам Генри, превращало эту вероятность в нечто такое, что мы не в состоянии были переварить.

– И что же оно такое? – спросил я у Генри. – Что пожирает эти тела? Что такое вы приняли за человека?

Генри посмотрел на меня. У него были зеленые глаза, которые, уверен, помогали ему покорять женщин, или мужчин, или кого уж ему там хотелось покорять в те времена, когда он был наемным капитаном. Теперь его глаза горели, как контрабандные алмазы, в которых мелькало все то, что он потерял.

– О таких вещах тебе лучше не знать, мой друг, – сказал он.

О наркоманах я твердо знал одно: нередко им нужно быть где-то в другом месте, они пребывают в постоянном состоянии движения, подстегиваемого постоянным поиском следующей дозы, и Генри в этом смысле ничем не отличался от других наркоманов. Прежде чем я успел расспросить его подробнее, он пробормотал что-то о том, что ему нужно идти в парковочный гараж, где он должен повидаться с другом. Он промокнул кровь на своих руках салфеткой, которую получил в придачу к булочке, встал, поблагодарил нас за еду и за то, что протянули ему руку помощи, когда три чувака мутузили его. Потом махнул окровавленной рукой и отошел от столика на несколько шагов. Мы с Таво и Хавьером переглянулись, вопросов у нас было пруд пруди, и тут Генри повернулся, посмотрел на нас своими зелеными глазами, которые – я был в этом уверен – когда-то имели цвет чистой океанской воды на мелководье.

– Четырнадцать лет я прослужил капитаном и ни разу не наступил на морского ежа, – сказал он. – А посмотрите на мои руки теперь, – он показал свои искалеченные ладони – вытаскивание иголок ничуть не улучшило их вида. – Держитесь подальше от гребаной наркоты, ребята.

Я хорошо запомнил эту историю, потому что она была необычная и кровавая, как лучшие из историй, что были у Сан-Хуана. Но еще я запомнил ее, потому что мы регулярно покуривали травку, а время от времени пробовали галлюциногенные грибы, или таблетки, или нюхали кокаин на вечеринках, но всегда держались подальше от героина. Когда мы пересказали Полу и Бимбо историю Генри, они не стали шутить по этому поводу. Тот факт, что они тоже воздерживались от героина, был свидетельством правдивости этой истории. Странно, как уничтоженные жизни могут иногда без всяких усилий предложить спасение.

Я подумал об убитом в парковочном гараже, а потом – о Хавьере. Он умер в одиночестве. Он умер в страхе. Ему все это говно и даром было не нужно.

Потом я подумал о копах: придут ли они к нам задавать вопросы? Потом я вспомнил утреннюю новость: за выходные произошло двадцать два убийства. Мы привыкли к слезам. Странная смесь страха и злости заполнила пустоту грусти, образовавшуюся в моей груди после звонка о Хавьере. Вся эта треклятая страна и дня не смогла бы прожить, если бы кто-то не ушел из жизни, не был бы убит. Копы не придут спрашивать о Хавьере. Всем на это насрать.

– Ты знаешь, что случилось? – спросил Пол. Судя по виду, он был спокоен, но его налитые кровью глаза и распухшее лицо говорили об ином.

Таво, когда объявился, старался, как мог, чтобы сообщить нам все о том, что случилось, но это было слишком тяжело для него, и ему удалось только расплакаться и нас довести до такого состояния, в котором мы присоединились к нему. Обнимая своих друзей на стене, я вспомнил такие же объятия на поминках Марии. Перед моим мысленным взором возникла ее улыбка с фотографии. Хотелось мне, чтобы мы вскоре снова научились улыбаться.

– Его убили. Прямо перед его домом. Они... они перерезали ему шею. Он истек кровью. Утром его нашел сосед, уходивший на работу, – голос Таво снова надломился.

«Ему перерезали горло».

«Он истек кровью перед своим домом».

Эти слова что-то сделали со мной. Смерть есть смерть, но, когда ты не знаешь подробностей, ее легче принять, понять, спрятаться где-нибудь между «все умирают» и «всякая херня случается». Но данный случай был другим. Преднамеренным. Умышленным.

Несколько секунд мы хранили молчание. Таво шмыгнул носом, и звук океана в моих ушах затмил все.

– Ему разрезали шею? – спросил Бимбо. Голос его звучал тихо. Казалось, что он осторожно взвешивает эту мысль.

– Именно так, чувак. Блядь. И... и вырезали его глаза, – Таво сделал глубокий дрожащий вдох. Я понимал все слова, что он произнес, но все вместе они не имели смысла. Это, вероятно, какая-то ошибка. Таво снова судорожно вдохнул и попытался было сказать что-то, глядя на Бимбо, но только произвел какой-то странный звук и подавился словами, которые пытались выйти из него. Потом он взорвался слезами, рыдания душили его, словно какой-то чудовищный кот пытался процарапать путь наружу через его глотку.

– Блядь! – сказал Пол. – Блядь, это пиздец какой-то. Настоящий пиздец. Его глаза! Estaban tratando de mandar un mensaje... ^[45] – Он посмотрел на Таво и вернулся к английскому. – Между тем, что они сделали с Хавьером, и тем, что Бимбо сделал с тем чуваком в парковочном гараже, существует очевидная связь, только дебил этого не заметит...

– Слушайте, – прервал Пола Бимбо. – Теперь не имеет никакого значения, что я хуячил по его голове баллонным ключом. Хавьера они убили, потому что поймали его в одиночестве. Что, если теперь они придут за тобой, П? Что тогда?

Пол молчал. Мышцы по бокам его челюсти ритмично двигались, посылая малую рябь на его щеки. Я подумал, что он пытается коренными зубами перетереть свою скорбь, чувства вины и ярости.

– И что нам теперь делать, черт побери? – сказал Таво упавшим голосом. Он всегда был сдерживающим фактором в нашей компании, и, видя его теперь потерянным ребенком, я чувствовал, как меня снова начинает ломать.

– Прежде всего мы должны, блядь, успокоиться, – сказал Бимбо. – Потом всем вам нужно оружие. Если бы Хавьер вооружился, то не случилось бы...

– Ты уверен? – спросил Пол.

Бимбо повернулся к нему, и мне несколько мгновений казалось, что он собирается замахнуться. Если они свалятся с этой гребаной стены...

– Я ни в чем не уверен, П, – сказал Бимбо. – Я знаю только, что моя мать мертва, а теперь мертв и Хавьер, и любой из нас может стать следующим. И теперь... да, теперь я убью их всех и...

– Убьешь всех? «Все» – это кто? – спросил Таво. Бимбо, когда говорил, смотрел на Пола, он словно объяснял что-то, но теперь он, прежде чем начать говорить, повернулся и посмотрел на Таво. Его взгляд смягчился, но не сильно.

– Этот чувак с бородой. Возможно, он знает, с кем нам надо поговорить. С чуваком, который раздает оружие людям. Я уверен, он знает, кто нажал на спусковой крючок. Как только и мы узнаем это, я хочу их устранить.

– Послушай меня, чувак, – сказал Таво. – Ублюдки, что убили твою мать, заслуживают смерти. Я это понимаю. Но что будет потом? Мы получили кое-какую инфу от мужика в гараже, а на следующий день убивают к чертям Хавьера. Он... не заслужил того, чтобы они... Ты и вправду думаешь, что если мы прикончим еще двух сукиных сынов в районе, то на этом дело и кончится?

Бимбо положил руку на плечо Таво и посмотрел вдаль, его глаза прочесывали Ла-Перлу.

– Те, кто нажимал на спусковые крючки, заплатят за то, что сделали. Я не знаю, почему Папалоте заказал мою мать, но я убью тех уродов, кто сделал это. У меня есть план, способ заставить их смотреть в другую сторону, пока я буду делать это. Я сделаю это один, если вы все откажетесь...

– Нет уж. Ты просто спятил, чувак. Я выхожу из игры, – сказал Пол. Мы все посмотрели на него.

– Дай ему договори...

– Нет, не надо, – оборвал меня Бимбо. – По правде говоря, все идет, как и должно идти. Я все понял. Я доведу дело до конца один, если придется. Я хотел отомстить за мою мать, но теперь я хочу отомстить за нее и за Хавьера.

– Я тебе уже сказал, что я с тобой, старик. –  Я понятия не имел, хотел ли я этими словами утешить Бимбо, или показать Полу, что он трус и плохой друг, или донести до призрака Хавьера, что я хочу, чтобы ублюдки, которые убили его, заплатили за то, что сделали. Мне было все равно. Все пошло наперекосяк.

– Дальше без меня. – Пол поднял руки. Впечатление было такое, будто он пытается остановить стаю собак. Он отступил на несколько шагов. – Вы все спятили, – он показал вниз на Ла-Перлу. – Я все понимаю, Бимбо. Правда. Но нам это не потянуть. Ты всегда говорил, что на улице есть разные уровни, а теперь ты собираешься спуститься нахер на последний из них и устранить парней Папалоте без... почти без помощи твоего дядюшки и нас троих? Tú estás loco pa’l carajo, tipo ^[46]. Нетушки, дальше без меня. Я на это не гожусь. Извини.

Пол развернулся, сделал несколько шагов, наклонился, чтобы положить правую руку на стену и спрыгнул. На секунду он исчез из поля зрения. Солнце быстро исчезало за горизонтом, и мир темнел, как и наши души. Все молчали. Потом появилась голова Пола. Он шел вверх по склону холма, удалялся от стены. И ни разу не оглянулся.

Голоса в моей голове сходили с ума.

Хавьер мертв.

Еще два чувака.

Когда ад стал предметом наших разговоров? Это было невозможно. Я должен отговорить Бимбо от этого.

– Этот... этот твой план, – сказал Таво, сделав еще один глубокий вдох. Его голос заставил меня сосредоточиться на чем-то ином, чем на шуме в моей голове. – Я хочу его знать. Я не хочу, чтобы ты выполнял его в одиночестве, но если у тебя нет хорошего плана... не знаю, Бимбо, это слишком.

– Слишком, – сказал Бимбо.

Я хотел, чтобы он добавил что-нибудь еще. Мне требовалось услышать что-нибудь убедительное. Я хотел услышать, что у его дядюшки уже подготовлена армия, готовая к бою, а мы можем пересидеть это. Я хотел, чтобы Пол вернулся и извинился за то, что вел себя как последний мудак, и сказал бы, что остается – со своими братьями, – несмотря ни на что?

Но Бимбо молчал, обводил взглядом разноцветные дома внизу. Таво посмотрел на океан, волнующийся под темными тучами. Я знал, он чувствует почти то же, что и я. А может быть, он думает, не вернуться ли ему в Нью-Йорк, не оставить ли позади всю эту хрень. Я посмотрел на горизонт, на нечеткую линию, за которой всегда прятался остальной мир, всегда ждал. Я увидел последнюю дольку солнца, исчезающую за горизонтом. Даже солнце не хотело оставаться здесь ради этого.

На улицах все еще были люди, несколько семей с детьми собирались уходить домой, а кто-то только приехал в Старый город Сан-Хуана, чтобы погулять и выпить в последний день перед штормом. Обе эти группы принадлежали к иному миру, чем тот, к которому принадлежали мы. Мы стали частью чего-то ужасного, чего-то такого, от чего никто из нас не мог уйти. Темнота, к которой мы обычно относились как к предвестнице чего-то хорошего, теперь ощущалась как угроза.

Бимбо глубоко засунул руку в карман и вытащил оттуда цветные бусы. Красные с черными. Он распутал их, одни дал мне, другие Таво.

– Что это? – спросил я.

– El camino lo abre Elegguá, – сказал он. – Потом он посмотрел на Таво. – Элегуа – это Ориша, который открывает все пути. Он двигается медленно и делает то, что требуется. Мы сделаем то же самое. Бусы – для защиты. Даже если вам кажется, что это глупо, пожалуйста, носите их.

Мы с Таво одновременно надели через головы бусы себе на шеи. Бимбо наклонился и положил еще одни бусы на стену.

– Это для Хавьера, – сказал он. У Бимбо были еще бусы, но он ничего про них не сказал, просто вернул в карман.

Мы постояли на стене еще несколько минут, смотрели на лежащие на стене бусы, не желая принимать их смысл. Хавьера убили. Боль от этого была такая сильная, она проникала в каждую мысль, какая приходила мне в голову.

Немного спустя Бимбо заговорил.

– Ты, Гейб, все еще думаешь о той истории, что мы слышали, – о том существе, которое пожирает трупы после сильных штормов?

– Думаю, Б. Все время думаю.

– Так оно всегда и происходит. Кто-то всегда пытается сожрать тебя, ты знаешь об этом? Нас окружают акулы, даже когда мы ходим по твердой земле.

Я понятия не имел, что он хочет этим сказать, но мне не понравились его слова.

– Надвигается ураган, – сказал он. Он был прав. Над нами и у неба над океаном был зловещий вид. – Его назвали... Мария. Ураган, возможно, остановит все, и весь остров погрузится в темноту на несколько дней, если не недель и месяцев. Как и всегда. В этой темноте мы превратимся в акул. Мы будем акулами за мою мать, так? За Хавьера.

– Так, – сказали мы с Таво. И добавить было нечего.

10. Гейб

—

Наталия

Слезы

То, что может гореть

Шесть голов в багажнике

Сжечь их нахер дотла

Выехав из Старого города, я вдруг понял, что еду к дому Наталии. Как только я понял, куда направляюсь, все встало на свои места. Я чувствовал себя грязным, словно ко мне прилипло что-то темное и мерзкое, и я не хотел везти это домой. Не хотел я везти это и в дом Наталии, но знал, что если кто и может улучшить мне настроение, то только одна она.

Наталия умела доходить до сути вещей, которые меня беспокоили. Она говорила, объясняла, задавала вопросы, а потом открывала мне какую-то внутреннюю истину, которая все это время ускользала от меня. Нередко она удивляла меня в ходе этого процесса тем, что может быть удивительно умной и каким-то образом делать умнее и меня, когда я с ней. Она не то чтобы внедряла мне в голову какие-то мысли, скорее уж просто умела удалять оттуда всякий мусор, который нередко тормозил мой мыслительный процесс. А еще у нее были инструменты, с помощью которых она умела доставать то, что обитало в глубине.

Но помимо этого она волновалась, и потому мне приходилось так направлять ее мысли, что казалось, будто мы контролируем ситуацию. Мне приходилось убеждать ее, что именно так и нужно поступить. И я надеялся, что, убеждая ее, убеждаюсь и сам.

Ничего из этого не работало.

Я увидел большие карие глаза Наталии, ее хорошенькое лицо, окруженное буйными черными кудряшками, и сломался.

– Хавьера убили, – сказал я. Эти слова были как кусочки моего сердца, выпавшие из моего тела.

Наталия притянула меня к себе, обняла. Ее волосы пахли невероятно – одним из тех ароматов, названия которого я никак не могу запомнить. Я поймал себя на том, что опять плачу. Я родился и рос, постоянно слыша, что мужчины никогда не плачут, но это вранье. Для людей, которые плачут регулярно, плач может быть способом изгнания малых бесов, способом примирения с уродливостью мира. Теми, кто запирает эмоции внутри себя, слезы всегда воспринимаются как лезвия, рассекающие их лица.

Мы стояли на улице перед ее входной дверью, но начался дождь, и мы прошли в ее маленькую кухню и сели за стол. Я посмотрел на ее лицо и увидел, что она тоже плачет. Она даже не успела задать мне ни одного вопроса, когда я поймал себя на том, что рассказываю ей о случившемся. Я опустил ту часть, где Бимбо баллонным ключом разбивал голову тощего. Когда я закончил, все было выплакано и внутри меня осталась только пустота. Снова на поверхность вышла боль и борцовским приемом усмирила мою ярость.

Несколько минут Наталия была само очарование. Она прикасалась к моим волосам, прижимала к моей голове свою, клала руки мне на плечи, целовала верхушку моего левого уха, и все это время обнимала меня. Она сказала мне, что все закончится хорошо. Настроение у меня улучшилось. А потом – какая-то моя часть знала, что это неизбежно, – она спросила, что мы собираемся делать дальше. Худшее, что есть в умных женщинах, это их способность ощущать глупость лучше всех остальных. Я знал, что лгать ей бесполезно. Она по каким-то своим приметам поймет, что я лгу. Потому я сказал ей правду и увидел, как изменились ее глаза. Я видел ураган, зачинающийся в ее зрачках, и неожиданно все слова, сорвавшиеся с моего языка, показались мне невероятно глупыми.

– Так кто это был? – спросила она. Голос ее дрогнул. Дождь усилился, превратился в эхо тревог Наталии, молотившее по стеклу.

– Кто был кто?

– Перестань, Гейб, – сказала она, прожигая мои глаза своими. – Ты сказал, что вы получили кое-какие сведения от человека в парковочном гараже. Так кого он назвал?

– Папалоте, – лгать ей было бесполезно.

– ¿Papalote? ¿El bichote de La Perla? ^[47] Этот Папалоте?

– Да.

Наталия отвернулась от меня, тяжело вздохнула. Потом наклонила голову и выдохнула, словно пыталась избавиться от чего-то в своих легких.

– Папалоте убивает людей, Гейб. Он убил много людей. То, что он творит, становится достоянием новостей. Когда я поступила в колледж, о нем несколько дней говорили в новостях, потому что обнаружилось, что его люди использовали доминиканских женщин как наркокурьеров, и многие из них умирали от переизбытка наркотиков, которые они были вынуждены проглотить, прежде чем их бросят в лодку. Месяца два назад в багажнике машины у самой Ла-Перлы было найдено шесть голов. А перед этим случилась резня в том ночном клубе. И не забудь про колумбийский галстук! Он убивает женщин и младенцев, Гейб. Он...

– Yo sé...

– No me interrumpas, carajo,^[48] – сказала она. – Это плохо. Очень плохо. Вас всех поубивают.

Мое молчание говорило само за себя, и Наталии не понравилось, что я не сказал ни одного слова в ответ.

– Ustedes son estúpidos^[49]. Не делай этого. Я знаю, вы все скорбите и злитесь, но это не какой-то идиотский фильм. Тут нет... cómo se dice ^[50]... escenario? Сценария? – Я кивнул. – Нет никаких сценариев там, где действует все это, Гейб. Месть – это не вариант. Тебя могут искалечить. Ты ставишь под угрозу жизнь матери. Ты можешь поставить под угрозу мою жизнь!

– Так какие есть варианты? Вызвать копов?

– Нет, и ты знаешь, это никакой не вариант. Вариант – это забыть и жить дальше.

Я опять ничего не сказал.

– Nosotros hemos hablado de esto mil veces, mi amor^[51], – сказала Наталия, ее голос чуть-чуть смягчился.

– А как насчет «говорим только по-английски»? – улыбнулся я ей. Юмор всегда был моим защитным механизмом, если между нами возникали распри.

– Веский аргумент, – сказала она, но не улыбнулась в ответ. – У нас уже был этот разговор, mi amor. Мы говорили о том, что ты и твои ребята вечно где-то там, и я не говорю, что вы ищете неприятности на ваши задницы, но неприятности... видишь ли, кажется, сами вас нашли. Меня это пугает, потому что ты ведешь себя как мальчишка, но ты уже мужчина и должен понимать, что мир... не прощает. Вы, ребята, убеждены, что вы... как вы говорите, «несогрешимые»?

– Несокрушимые.

– Ну да. В любом случае, вы думаете, что никто и ничто не станет связываться с вами или бить вас, но мать Бимбо убили выстрелами в лицо, и она умерла... может быть, думая о своих детях, лежащих на грязном... acera? Тротуаре! На грязном тротуаре. А теперь вот Хавьер. Вот они – реальности жизни. – Она замолчала на секунду, но прежде чем я успел ответить, она продолжила: – Вы, мужики, всегда начинаете махаться, стоит вас только... спровоцировать, у вас в голове рождаются самые глупые идеи, какие я когда-либо слышала. А уж глупее этой вообще не найти! Вы ведете себя так, будто готовы сжечь себя, свою молодость...

– Я знаю, что ты права, – обычно я говорил ей что-то подобное, чтобы она не обрушилась на меня еще с чем-нибудь. Все, что я делал вместе с командой, казалось мне логичным, пока мы с Наталией не начинали об этом говорить. Вскоре я стал чувствовать себя тупицей, и мне это сильно не нравилось.

– Нет, не говори мне, что я права. Я знаю, что права. Речь идет о нашем будущем... о том, что у тебя нет никакого будущего. Ты думаешь, мне нравится ходить по субботам на уроки английского? En verdad, las odio^[52]. Нет, но я делаю это, потому что хочу попасть в хорошую программу магистратуры и выбраться отсюда. Выбраться отсюда вместе с тобой. Но твой маленький план мести не приведет нас никуда... разве что на кладбинще... и ты это знаешь.

– Кладбище. Sin la «н» ^[53].

– ¡Que se joda! ^[54] Да ты хоть слушаешь, что я говорю?

– Да.

Наталия стала расхаживать туда-сюда по кухне, но тут же подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони. Они у нее были теплые.

– Мне нужно, чтобы ты слушал меня, Габриэль. Я хочу, чтобы ты был жив, чтобы был со мной, чтобы ты вместе со мной уехал в Штаты, как мы с тобой планировали... Так что перестань делать глупости.

Ветер снаружи усилился, а дождь, посвистывая, молотил по крыше.

Я мог пообещать ей, что да, я собираюсь держаться подальше от всей этой заварухи, что я обдумываю способ перебраться вместе с ней в Штаты. Но я не стал ничего обещать – только слегка улыбнулся ей в ответ. Одно дело лгать, но не говорить правду – совсем другое.

Наталия, слава богу, истолковала мою улыбку как ответ и еще раз обняла меня. Наталия была не только женщиной, но и заˊмком – прочной защитой, которая давала мне ощущение безопасности. Она разжала руки и встала, оглядывая меня, улыбка не сходила с ее лица. Это напомнило мне улыбку Марии на фото в Диснейленде – фото, которое стояло рядом с ее гробом. Потом я подумал о непринужденной улыбке Хавьера. Кто-то погасил эти улыбки. Я больше никогда не услышу смеха Хавьера. Я никогда больше не буду сидеть с ним в баре, никогда больше не обниму моего братишку.

На этом дело не может кончиться. Кто-то должен заплатить за то, что случилось с ним. Я улыбнулся Наталии, а ненависть, скорбь и ярость грозили взорвать мое сердце. Она была права: я и в самом деле считал, что молодость – это такая вещь, которую нужно сжечь, и я хотел использовать мою молодость для того, чтобы сжечь виновных в смерти Марии и Хавьера, сжечь их нахер дотла.

11. Гейб

—

Симфония бензозаправки

Жуткий кошмар

Два маленьких гроба

Лужа крови

Мир гибнет

Я остался ночевать у Наталии. У нее и ее подруги Кейлы, с которой они снимали эту квартиру на двоих, были нестрогие правила, позволявшие оставлять парней на ночь, однако при этом остававшиеся были обязаны соблюдать чистоту в ванной.

Наталия платила за обучение деньгами из своих накоплений – она подрабатывала лаборантом на неполной ставке в университете, а Кейла, ее подружка, днем работала в магазине одежды на плаца Лас-Америкас, а по вечерам трясла задницей для видеозаписей танца реггетон. Их объединенные усилия позволяли им снимать квартирку на две спальни на втором этаже дома, задняя стена которого выходила на бензозаправку в Исла-Верде. К заправке с другой стороны примыкала авенида Исла-Верде, а по другую сторону этой авеню вдоль берега Исла-Верде стояли высотные дома.

Я прислушивался к каждому звуку, чтобы занять свой разум. Спокойное дыхание Наталии приглашало меня ко сну, но я боялся того, что ждало меня по другую сторону сознания.

Плохо замазанные отверстия на лице Марии.

Смотрящие на меня пустые глазницы истекающего кровью Хавьера.

Крохотные осколки костей, торчащие из кожи на лице тощего чувака, упокоившегося на полу парковочного гаража.

Существа за подводными скалами, готовые проглотить любого, кто попытается покинуть остров.

Внезапно передо мной появилась мать Хавьера с пистолетом в руке и направила ствол мне в лицо. «Это ты виноват», – сказала она, нажимая спусковой крючок, и я чувствовал, как падает на землю мое тело.

Я вздрогнул и проснулся.

На улице было еще темно, но я слышал звук машин, спешащих под утро на работу по авенида Исла-Верде. Наталии нужно было съездить к матери. Они собирались закупить еще бутилированной воды и консервов. Мне пора было уходить. Я воспользовался ванной, плеснул холодной воды в лицо, перед тем как выйти, убедился, что оставляю ванную в чистоте и порядке. Потом я поцеловал Наталию и поспешил вниз по лестнице, пока она не успела меня остановить и снова приняться за чтение своих лекций.

Голова моя была целиком занята всякими мыслями, когда я остановился перед своим домом.

И тут словно гром среди ясного неба.

Я увидел что-то на двери.

Граффити. Какой-то символ. Черный. Очертания неровные, будто кто-то рисовал это в спешке большим маркером. Темные линии образуют два неровных прямоугольника, один из них шириной почти в дверь, а второй поменьше над первым. Крест с линиями внутри, линии эти начинаются в середине меньшего треугольника. По обе стороны креста маленькие гробики или что-то на них похожее. Я понятия не имел, что означает это граффити, но вкупе со всем случившимся за последние сорок восемь часов оно не сулило ничего хорошего.

Мне хотелось одновременно и проверить мою мать, и нажать до упора педаль газа и мчаться прочь отсюда.

Мама победила.

Я на негнущихся ногах вошел в дом, ловя себя на том, что сдерживаю дыхание.

На полу кухни кто-то лежал.

Мое сердце остановилось.

Тело моей матери распростерлось на полу, она лежала лицом вниз, вокруг ее головы образовалась небольшая лужица крови.

Сдавленный крик вырвался из моего горла, когда я подбежал к ней.

Они убили мою мать.

Эти бляди убили мою мать.

Я опустился рядом с ней на колени прямо в ее кровь, повернул ее на спину. Слезы не позволяли мне разглядеть ее лицо. Я предполагал, что увижу пустые глазницы, но, казалось, что ее лицо относительно цело.

Мир содрогнулся, когда я увидел, что ее грудь приподнялась.

– Ма! – позвал я ее. – Ма. Ма. Проснись, ма!

Две эти буквы превратились в молитву.

Она застонала и шевельнула рукой.

– Ма! – Я пытался обнять ее, но мои руки дрожали.

Ее глаза открылись.

Она была жива.

Мир перестал сотрясаться.

Я наклонился и приподнял ее, прижал мое лицо к ее голове, мои слезы падали ей на волосы.

Мгновение спустя она прикоснулась к моему лицу.

Назвала меня по имени.

Я был не один.

12. Гейб

—

Нападение

Снова ветер и дождь

Белая машина

Призрак отца

Aviso de huracán ^[55]

– Он был один, но я тебе говорю, кто-то еще ждал в машине на улице.

Моя мать сидела напротив меня за кухонным столом, прижимала пакетик со льдом к открытой ране у нее на голове.

– И он говорил что-то об упаковке?

Я уже задал ей с полдюжины вопросов, но мне нужно было знать все, что здесь произошло. Шел дождь, ветер шуршал листвой в мангровой роще за домом, продолжал набирать силу. Ураганы не возникают из ниоткуда, они начинают извещать о своем приходе задолго до того, как появятся порывами ветра, сносящими с ног, и проливным дождем.

– Да. – Она сделала большой глоток кофе из кружки, и я увидел жуткую шишку на ее голове, раздувшуюся до размеров детского кулачка. Слава богу, кровотечение прекратилось, но, судя по виду раны, ей придется накладывать швы, подумал я.

– В руках у него была небольшая коробка, и он сказал, что я должна расписаться в получении. Как только я сняла цепочку с дверей, он распахнул дверь ногой, и я отступила назад, а когда посмотрела на него, в руке у него был пистолет. Он сказал, чтобы я не кричала, спросил, есть ли кто еще в доме. Когда я сказала, что нет, он вытащил телефон другой рукой, позвонил и сказал: «Его здесь нет». Потом он подошел ко мне... я стояла на этом самом месте, и... ударил меня пистолетом по голове. Больно ударил. Потом еще раз, сильнее. Я помню это чувство – что-то струится у меня по лбу, а потом мир опрокинулся и почернел и... Больше ничего, пока я не пришла в себя и не увидела тебя.

«Его здесь нет».

Мне повезло, что я еще жив. Все внутри меня сжалось. Они приходили за мной и почти убили мою мать.

– А что машина? – удалось выдавить мне.

– Какая машина?

– Ты сказала, что его ждала какая-то машина на улице.

– Белая машина, – сказала она, явно теряя терпение. – Больше я ничего не знаю. Когда он ногой распахнул дверь, я больше ни на что другое не смотрела.

Белая машина. Два человека. Мне нужно было узнать как можно больше.

– Габриэль...

Мать обычно называла меня Гейб, mijo ^[56], или Габо. Если она обращалась ко мне «Габриэль», это означало, что у меня неприятности.

– Во что ты ввязался на сей раз, Габриэль?

Я медлил. Что из случившегося можно было ей рассказать?

– Yo no soy pendeja, mijo^[57], – сказала моя мать. – Это как-то связано со смертью Марии?

Это был не вопрос, поскольку ответ она уже знала.

Моя мать протянула руку над столом, ухватила мое запястье.

– Не будь таким глупцом, mijo. Я знаю, ты любишь Бимбо, но подумай о Наталии. Подумай обо мне.

– Я думаю о тебе. Я увезу тебя отсюда в...

– Нет, – сказала она. – Я не уеду из своего дома.

– Но...

– И никаких «но». Я здесь провела боˊльшую часть жизни. Здесь родился ты. Твой отец все еще здесь. Я никуда не поеду.

«Твой отец все еще здесь». Я знал свою мать, спорить с ней было бесполезно.

– Но как?..

– Хватит, – она отпустила мою руку. – Дверь я больше никому не буду открывать. Но я никуда не уеду.

– Я все улажу, – сказал я. Слова прозвучали как пустышки, как пантомима на то, что они должны были означать.

Мать взяла пульт с середины маленького столика, на котором всегда его оставляла, и включила телевизор. На экране та же женщина, что была вчера, показывала на границы шторма и говорила о возросшей скорости ветра.

– La cosa esa viene pa’ca, mijo, – сказала моя мать. «Эта беда идет отсюда, сынок».

Я посмотрел в телевизор. Дама жестикулировала руками перед экраном, на котором был изображен сильный ураган.

«El Centro Nacional de Huracanes emitió ayer por la mañana un aviso de huracán para Puerto Rico ante lo que parece que se convertirá, si continúa la trayectoria esperada, en el paso del huracán María por la isla...» ^[58]

Каждый год мы слышали множество предупреждений в сезон ураганов, но иногда в этих предупреждениях звучала тяжесть уверенности.

Я попытался отключиться от телевизора, продумывая способы защитить мою мать, не убивая при этом целую кучу народа, однако глаз от экрана не отрывал. Остров Пуэрто-Рико представлял собой крохотную, отдаленно напоминающую прямоугольник зеленую крапинку между Доминиканской Республикой и Британскими Виргинскими островами. Перед ним на экране было много голубого, а дальше круглое животное, белое ^[59] и массивное. Дама продолжала говорить, а животное меняло цвет с белого на смесь голубого, желтого, оранжевого и красного в центре.

Мария, когда еще не имела имени, низко висела над Атлантикой, с воем прокладывала себе дорогу через океан. Она становилась подлее, быстрее, сильнее, а теперь уже подошла к Виргинским островам. Если она вскоре поднимется повыше, то пройдет севернее нас, неся с собой сильный ветер и дождь, но ничего слишком серьезного, а если она не уклонится вскоре в сторону, то нам мало не покажется.

Она разметет в клочья улицы, и мы долго будем сидеть без воды и электричества, жара прилипнет к нашим телам, а крохотный радиоприемник моей матери будет вещать, рассказывая истории об уничтоженных домах и о погибших. Реки превратятся в морги, уносящие трупы, деревья будут падать и недели спустя после того, как все кончится. Каждый раз во время этих гребаных ураганов я вспоминал отца.

Мария была монстром, явно приготовившимся к трапезе.

13. Гейб

—

Веве ^[60]

Барон Суббота

Бог смерти

Грязный тротуар

Мария приближается

– Блядь! Это веве, – сказал Бимбо, захлопывая дверь своей машины.

– Это что еще за зверь?

– Веве. – Он нахмурился, показывая на странные рисунки на моей входной двери. – Всякая вудуистская срань. У моего дяди было такое же... В общем, люди используют эту херню в своих ритуалах.

– И что сделал твой дядюшка с этим веве?

Я не был уверен, что хочу выслушать ответ.

– Ммм... – На лице Бимбо появилось напряженное выражение, словно он пытался вспомнить то, что забыл выучить. Хотя ему всегда было наплевать на школу, он все же чувствовал себя немного виноватым, когда дело доходило до экзаменов. – Ммм... кажется, дядюшка Педро говорил, что спасают его только лоа ^[61]. Он был еще похуже моей матери, а ты знаешь, она всегда зажигала свечи, молилась, выставляла фрукты и ром на алтарь в ее комнате. В общем, у каждого лоа есть одна из этих штук... – Бимбо достал свой телефон и принялся набирать слова и двигать пальцем по экрану. Потом он набрал еще что-то и повернул телефон экраном ко мне. – Вот барон Суббота.

– И что за хер этот барон?..

– Он очень важный лоа. – Бимбо повернул экран к себе, чтобы можно было читать. – Тут сказано, что он бог смерти. Он уводит души в иной мир, – сказал Бимбо, перенося левую руку к шее и хватаясь пальцами за свои красно-черные бусы, продолжая при этом читать с экрана. – Эта какая-то темная хрень, чувак. Тут говорится, что барона Субботу боятся, потому что он господин мертвецов. Я... Слушай, мы можем читать об этом или что-то с этим сделать, а после того, что случилось с Хавьером и теперь еще и с твоей матерью, нам пора что-то с этим делать.

Глаза Бимбо открылись шире обычного. Я понял, что ему в голову пришла какая-то мысль.

– Садись в машину, – сказал Бимбо, усаживаясь на водительское место.

– Зачем? Куда мы едем?

Он захлопнул дверь, не удостоив меня ответом. Я чувствовал притяжение дома, который звал меня вернуться и пересидеть шторм вместе с матерью. Порыв ветра, словно по заказу, качнул машину. Потом что-то скрутило мои легкие, сжало их. Черные штрихи на моей двери – веве – заставляли меня оспаривать все: подвергну ли я мою мать большей опасности, если останусь дома? Подвергается ли она большей опасности, оставаясь в одиночестве?

Они подобрались близко. Слишком близко. И они знали, где я живу. С ними необходимо разобраться. Сжечь нахер дотла.

Я сел в машину к Бимбо. У меня ушло минут пять, чтобы догадаться: мы едем к дому Хавьера. Бимбо вел машину как маньяк, по радио играл Большой пуэрториканский оркестр, заполняя собой молчание между мной и Бимбо энергией, которая воспринималась моими ушами как нечто чуждое.

Что-то шевельнулось во мне, когда мы свернули на улицу Хавьера. Я был здесь миллион раз. Сидел за его столом, делил с ним и его родителями еду. Я тысячу раз оставался ночевать у них на диване, когда у нас не было денег, чтобы отправиться куда-нибудь, мы смотрели телевизор или разговаривали и показывали друг другу какую-нибудь фигню на телефонах. Я напивался в его комнате, и мы разговаривали о будущем, строили безумные планы и не строили никаких планов, воображали себя взрослыми, мечтали, что сохраним нашу дружбу. Теперь я снова здесь, но мы с ним больше никогда не отправимся шататься по улицам.

Мы остановились перед домом Хавьера, приземистым одноэтажным зданием с бежевыми, заляпанными грязью и дождями стенами и сероватыми гаражными воротами, помятыми явно не одной, а несколькими машинами. Потом я увидел дверь дома. На ней был тот же рисунок, что и на моих дверях, два гроба, словно глаза, заглядывающие в мою душу.

– Vete pa’l carajo ^[62], – сказал я. Бимбо в ответ пробормотал слова благодарности.

Мы сидели в машине, солнце уходило за дом Хавьера, небо заполнялось сердитыми серыми тучами, а мы разглядывали черные линии на светло-коричневой двери.

– Дай-ка попробую догадаться, – сказал я. – У тебя появился план? – Мой вопрос прозвучал с саркастической ноткой. Но Бимбо не стал цепляться к этому, а если его и задели мои слова, то он никак этого не показал.

– Прошлым вечером, когда вы все разошлись, я вернулся в «Лазер». Выпил пивка, дождался, когда уйдет бородатый громила у двери, и отправился за ним следом до самого его дома. Теперь я знаю, где он живет. Мы должны нанести ему визит.

– Мы? Ты хочешь созвать всех нас?

– Нет, только ты и я, – сказал он. – Таво очень тяжело переносит происходящее, и я сомневаюсь, что следует привлекать его сегодня – вдруг дела пойдут наперекосяк. А Пол вообще умыл руки. Остались только мы вдвоем. Ты в деле?

Впервые за все время, что мы сидели здесь, Бимбо отвел глаза от двери в дом Хавьера и посмотрел на меня. Когда и я перевел на него взгляд, я увидел не друга, не того чувака, которого помнил с детства. Его место занял раненый человек, сердитый человек, человек, готовый на все. Бимбо, казалось, стал старше и каким-то образом увеличился в размерах. Не толще, не мускулистее, но он словно за несколько дней стал зрелым человеком, растерял все признаки детства, которые он умудрялся сохранять в годы юности и когда ему только перевалило за двадцать. Интересно, подумал я, что он видит, глядя на меня?

Я был готов на все, чтобы отвести опасность от моей матери, себя, Бимбо, Таво и даже Пола. Я был готов пустить кому-то кровь за Хавьера. Эта последняя мысль заставила меня открыть дверь машины и выйти.

– ¿Pa’ dónde tú vas, cabrón? ^[63]

Я молча захлопнул дверь. Эти мысли были слишком личными, чтобы облекать их в слова.

Я перешел на другую сторону улицы, прошел по полоске травы между бортовым камнем и тротуаром и посмотрел вниз. Футах в шести от меня я увидел темно-коричневое пятно на тротуаре. Оно накрывало довольно большую площадь бетонной поверхности, доходило до самого ее края. Хавьер истек здесь кровью и умер. Кровь растеклась под ним, а потом, дойдя до края, пропитала траву. Слезы побежали по моему лицу, но ярость, пылавшая внутри меня, не позволила мне думать о слезах. Мой друг – мой брат – ушел, и то же самое они хотели сделать со мной.

Бимбо положил руку мне на плечо, и я услышал, как он шмыгает носом, всасывая в себя сопли. Я потерял многое, но он потерял больше. Ветер вокруг нас усиливался. Это был не ангел и не Хавьер, дававший нам знать, что он здесь, с нами.

– Скоро здесь будет Мария, чувак, – сказал Бимбо.

– Я знаю. Ты все еще хочешь нанести визит тому мужику сегодня?

– Хочу, – сказал он. – Мы воспользуемся ураганом – он нам поможет. Мы сделаем то, что задумали, пока вся страна будет сидеть взаперти и в темноте.

– Воспользуемся?

– Я тебе уже сказал, братишка, мы с тобой будем акулами.

– Акулами. Мне нравится.

– Идем. Нас ждет работа.

Я посмотрел на свою руку на пятне, оставленном кровью Хавьера, и встал.

14. Гейб

—

Сидеть и ждать

Вопросы с зубами

Вспышка насилия

Мир погружается в темноту

Два Давида, один Голиаф

Бимбо сохранил адрес в навигаторе своего телефона. Мы потратили меньше двадцати минут, чтобы добраться от дома Хавьера до жилья громилы, о котором я стал думать как о Кимбо Слайсе.

Он жил в маленьком одноэтажном доме на улице за «Кафе Магнолия», захудалом баре на авенида Сентрал, куда мы заглядывали несколько раз. Трава перед этим заведением выглядела как джунгли в миниатюре. Дом казался почти заброшенным, но закрытая дверь, целые окна и бачок для мусора у тротуара ясно свидетельствовали о том, что этот дом обитаем.

Мы остановились в одном квартале от дома громилы и на другой стороне улицы. Бимбо опустил окна и заглушил двигатель. Некоторое время мы сидели молча. Несколько машин проехали мимо. Большой синий фургон. Красная «Селика» с таким низким клиренсом, что я впал в недоумение: как она вообще ездит по нашим улицам, изобилующим колдобинами? Белая «Лумина», задний габаритный фонарь которой светился странным неустойчивым цветом, потому что за внешним стеклом был наполнен водой.

– Почему ты решил, что он будет дома сегодня вечером? Вдруг он решил пересидеть ураган где-нибудь в другом месте? – спросил я.

– Я не знаю, но скоро мы выясним.

Мы сидели в машине в надежде, что громила вернется домой до того, как рухнет мир.

Мы посидели еще немного. Я разглядывал дом. У большинства домов здесь имелись противоураганные рольставни, у кого-то окна были заколочены деревянными панелями. Над нами висели мощные просевшие провода высокого напряжения, готовые упасть на землю. Я вспомнил отца, несчастный случай с ним не был единственным в своем роде, как я думал прежде. Сколько народу погибнет от удара электротоком на сей раз? Сколько времени уйдет на ремонт электросетей? Я витал в облаках, воображая, что мы с Наталией живем где-то в холодном месте, где зимние шторма несут снег, остающийся на земле, и голые ветви тянутся к пустому серому небу, силовые линии спят под землей, как жирные черви, а люди в тепле и безопасности сидят в своих домах.

Некоторое время Бимбо рассказывал о своей сестре. Чувствовала она себя в последнее время неважно. Смерть Марии подкосила ее, и Бимбо опасался, что она нашла способ прятаться от боли, способ, включавший использование шприца. К моему удивлению, он рассказал, что его дела с Альтаграсией идут прекрасно. Она такая забавная, сказал он. Умеет слушать. И готовит прекрасно. Санкочо. Мангу. Тушеные бобы. Бимбо любил поесть и был рад таким изменениям в своей жизни. Они по-настоящему узнавали друг друга. Он не сомневался, что они без труда пройдут собеседование и он получит свои двадцать косых. Добавить еще страховые выплаты по полису его матери, и он сможет купить дом где-нибудь в другом месте. Потом он закончил говорить, и мы сидели в молчании.

Но я вдруг понял, что он молчит, потому что я ничего не спросил у него, но тогда это молчание перешло бы в ряд острых вопросов. Улица за стеклами машины была пуста, небеса нависали злобным месивом, ветер усиливался, обращал в пляс деревья. Приближались несчастья, и мир знал это.

Я сидел в машине, смотрел на деревья, тосковал по отцу. Может быть, будь он сегодня дома вместе с матерью, я бы не был сейчас на грани панической атаки, опасаясь за ее жизнь. Все это наполняло меня такой злостью, которая подкармливает себя сама, и эта злость говорила мне, что во всем виноват Бимбо. Он втянул нас в это. Он одержим жаждой мщения. Может быть, я мог его остановить. Сказать что-нибудь такое, что заставило бы его передумать. Но я ничего не сказал, потому что я знал: по его сердцу прошла такая рана, залечить которую никто не в силах. Иногда единственное, что сохраняет дружбу, это слова, которых ты не произносишь.

Я снова подумал о Наталии. Я подумал о каком-нибудь дне в будущем, когда мы сможем собраться все вместе и повеселиться, без всяких мыслей об убийствах, о тех убийствах, что мы совершили, или о преследующей нас длинной тени убийств Папалоте. Ничто из этого не успокоило, только отвлекло меня, и моя злость немного сдулась.

Несколько минут спустя мимо нас прошла дама, выгуливавшая собаку, даме явно хотелось, чтобы ее маленький пушистик справил свои дела до того, как ураган запрет их в доме. Собачонка остановилась и навалила кучу почти перед дверью дома Кимбо. Дама достала из кармана маленький зеленый пакетик, уложила его себе на ладонь, после чего нагнулась, чтобы подобрать собачьи какашки. Не прерывая этого своего занятия, она смерила нас злобным взглядом. Наше присутствие не могло привести ни к чему хорошему. Она была права. И все же это было напоминанием о том, с чем мы с Бимбо сталкивались миллион раз: люди, глядя на нас, определяли, кто мы такие, по нашей одежде, по тому, как мы выглядим, а кто-то даже был готов смотреть на нас зверским взглядом, держа в руке в буквальном смысле кучку теплого говна. Каждый раз, когда Наталия начинала говорить о переезде в Штаты, я сталкивался с чем-то подобным тому, что видел сейчас. Я не хотел, чтобы кто-то спрашивал у меня, читал ли я в газетах или слышал ли высказывания людей о том, что наплыв в Штаты таких, как я, уничтожает их страну. Я не хочу, чтобы люди смеялись над моим акцентом или над акцентом Наталии. Я не хочу разбираться еще и с этим говном.

Минут двадцать спустя, когда на стекло стали падать крупные капли и я уже собирался сказать Бимбо, что ветер усиливается и нам пора возвращаться, мимо нас проехал потрепанный «Камри». Какой-то из его шкивов завывал, как подвергаемый пытке банши ^[64]. Машина остановилась перед домом Кимбо.

Водитель заглушил двигатель и распахнул дверь. Это был Кимбо. Он не просто вышел из машины, он еще и разоблачился на ходу. Сидя в полутьме «Лазера», он казался крупным. Стоя рядом с машиной, он казался гигантом. Росту в нем было не меньше шести с половиной ^[65], а к этому прилагалась и куча мускулов, хорошо защищенных слоем жира.

Кимбо ссутулился, защищаясь от дождя, и с быстротой карлика направил свое громадное тело к двери дома. Он открыл дверь и вошел внутрь.

– Что теперь? – спросил я.

– Подождем, – сказал Бимбо. – Дадим ему несколько минут – пусть расслабится. А потом подойдем и постучим в его дверь.

– Постучим в его дверь? Типа мы продаем пакеты для мусора или какое другое говно? И что будет, когда он откроет дверь?

– Мы с тобой одновременно набросимся на него, – сказал он.

Его ответ был настолько глуп, что я даже хихикнул.

– Я не знаю, какие фильмы ты смотришь, mi hermano, но удар кулаком так не работает. К тому же, судя по его виду, ты можешь вмазать кирпичом ему по морде, а он только улыбнется, перед тем как в один присест откусить и проглотить твою голову.

– На хер ты накачивал тогда свои мускулы, чувак? Никаких календарей и ничего другого в этом роде с твоей похожей на жопу физиономией в этих дурацких очках выпускать никто не собирается, так что, может, тебе хоть мускулы попользовать для благого дела.

Я улыбнулся. Мне до сих пор нравились такие выверты, для нас это была нормальная форма общения.

Дождь стал лить как из ведра, которое ветер гонял по небу, словно что-то живое. Бешеный танец деревьев пробуждал призраков слишком большого числа дурных воспоминаний внутри меня.

– Готов? – спросил Бимбо.

– Нет, – ответил я, думая о темных пятнах крови перед домом Хавьера и маленьких гробах на моей двери. За этой дверью сейчас сидела в одиночестве моя мать. – Но давай уже сделаем это.

Мы вышли из машины и трусцой побежали к дому Кимбо. Дама давно уже исчезла за углом, и на улице теперь никого не было. Все здесь выглядело как место, обитатели которого знают наилучший образ действий, сводящийся к тому, что в любой ситуации ты не должен совать свой сраный нос в чужие дела. В нескольких домах горел свет, но за окнами мы не видели никакого движения. В большинстве домов в Пуэрто-Рико снаружи есть решетки, и люди предпочитают закрывать окна занавесками, в особенности те, кто живет на первом этаже. Это попытка не впустить в свой дом внешний мир.

Из-за угла вынырнула белая машина и на мгновение осветила нас своими фарами. Мы оба посмотрели на нее.

– Не останавливайся, – сказал Бимбо, не поворачивая головы.

Машина ехала слишком быстро для жилого квартала и вскоре миновала нас, ее фары рвано освещали передние дворики перед домами, мусорные бачки и несколько машин, оставленных на улице. Я посмотрел на нее, когда она притормозила перед поворотом, и заметил, что левый габаритный фонарь наполовину заполнен водой и проливает на улицу мягкий красноватый неровный свет.

Что-то щелкнуло у меня в мозгах.

Белая машина. Та же самая белая «Лумина», что проехала мимо нас полчаса назад.

Неужели за нами ведется наблюдение?

Я услышал голос Пола, прозвучавший в моей голове: «Клянусь, я видел кого-то на лестнице». Я хотел сказать об этом Бимбо, вселить в него тот страх, что испытывал я, чтобы он отказался от своих намерений, и мы, может быть, уехали бы отсюда. Но мы уже подошли к дому Кимбо, и Бимбо поднял кулак, чтобы постучать в дверь.

Адреналин заполнил мою систему.

Мы прождали целую минуту. Но ничего не случилось. Бимбо постучал еще раз. Через несколько секунд дверь распахнулась.

Во мне росту пять и девять ^[66]. Я стоял, глядя на Кимбо, и чувствовал себя как первоклассник, который собирается назвать сукой мать стоящего перед ним самого отъявленного школьного громилы. Как, черт побери, можем мы напасть на него одновременно? На раз, два, три вряд ли получится.

Бимбо тоже стоял молча, и я подумал, может, и он перепуган? Может быть, я должен подать ему пример? Я немного переставил вперед мою левую ногу, повернул торс и нанес Кимбо кросс правой.

Удар пришелся ему в челюсть. Его зубы клацнули. Электричество пробежало по моей руке к локтю. Я будто бы нанес удар не по его обросшей бородой челюсти, а по подушке из стальной проволоки. Он отступил на шаг, но не упал. Блядь.

Вперед вышел Бимбо и тоже нанес удар, больше похожий на толчок, в грудь Кимбо. Тот отступил и тряхнул головой. Бимбо сделал еще один шаг вперед. Кимбо попытался захлопнуть дверь, но она ударилась о ногу Бимбо и отскочила назад. Я нанес еще один кросс, на сей раз целясь выше. Кимбо ушел от удара. Ничто не нарушает твое равновесие – и твои планы – сильнее, чем удар со всей силы в пустоту.

Инерция потянула меня вперед.

Мои челюсти клацнули, и мир погрузился в

т

 е

  м

   н

    о

     т

      у

Я услышал что-то похожее на звуки, которые издает умирающая от приступа астмы усталая лошадь. Я дернулся, поняв, что брызгаю слюной в пол. Мир все еще был погружен в темноту, и я чувствовал, что на мое лицо давит что-то твердое. Мои очки. К моему лицу сбоку прижималась холодная пластмасса. Каким-то чудом целая. Маленькая победа. Я открыл глаза и оказался в инопланетном мире.

Белесая плитка. Пара черных ботинок на полу в нескольких футах от меня.

Вторая пара обуви – серые кроссовки – висела в воздухе на уровне дверного порога, их задники ударялись о стену. Обувь Бимбо.

Я оперся руками о пол и приподнялся. Мир тут же начал вращаться. До меня стали доноситься другие звуки, кроме затрудненного дыхания. Главным образом кряхтение. Потом удары плоти по плоти.

Мне удалось подобрать правое колено под тело, оставив левую ногу лежать на полу. Мир продолжал вращаться, и все мое лицо пульсировало, как если бы ты во сне отлежал руку или ногу, а теперь наконец пытался восстановить кровообращение. Я тряхнул головой, но от этого все стало еще хуже, правда, только на секунду, а потом я огляделся.

Кимбо поднял Бимбо, притиснул его к стене у двери, а теперь его огромные руки обхватили шею моего друга, словно Кимбо намеревался пробить им стену и выкинуть на улицу. Лицо Бимбо казалось воздушным шариком, готовым вот-вот схлопнуться. Он не оставлял попыток скинуть со своей шеи руки Кимбо, активно двигал локтями, пытался расцарапать лицо противника. Бимбо тяжело дышал, из его рта вытекала слюна. Я хотел было подняться и прыгнуть на спину Кимбо, вынудив его снять руки с шеи Бимбо, но быстро понял и оценил мои преимущества нахождения сзади.

Вместо этого я подкрался к Кимбо сзади, остановился и лягнул его сзади в пах с такой силой, как если бы от этого удара зависела моя жизнь.

Кимбо крякнул и отпустил Бимбо. Я предполагал, что он схватится за яйца и упадет, как выдернутое с корнем дерево. Но нет.

Он только зарычал.

Времени на размышления не было. Я замахнулся еще раз, вкладывая в удар всю мою массу. Кимбо поднял руку, и мой удар лишь скользнул по его мясистому телу. Тогда он нырнул и ухватил меня за футболку, крутанул, как тряпичную куклу, и ударил мною о стену с другой стороны двери – не с той, где душил Бимбо.

Из моих легких взрывом вышел весь воздух, мой затылок ударился о стену. На этот раз темнота меня не накрыла, комната лишь наполнилась маленькими звездочками. Я вытянул руку и ухватил запястье Кимбо, пытаясь не подпустить его руки к моей шее. Получить удар по жопе было не слишком приятно, но умереть в доме этого монстра было еще хуже.

Я заметил движение на полу. Бимбо скакнул к двери и ногой захлопнул ее. Кимбо не отпустил меня, но смотрел он в сторону двери. Бимбо выпростал руку к ноге Кимбо, в его руке был пистолет. Тот самый, который он клал на грудь матери – массивный и черный. Он прижал его к правому колену Кимбо и нажал спусковой крючок.

Звук раздался не такой громкий, как я предполагал услышать. Может, уши заложило после нокаута. Кимбо отпустил меня и упал на пол с гортанным криком.

Бимбо откатился в сторону и поднялся на нетвердых ногах. Дышал он так, будто только что пробежал марафонскую дистанцию, убегая от стаи разъяренных собак. Он подошел к Кимбо, который пытался перекатиться на бок, и ударил его ногой в лицо. Кимбо пробормотал что-то сквозь сжатые зубы. Бимбо лягнул его еще раз, целясь носком в рот. Кимбо чуть повернулся, продолжая бормотать, и Бимбо лягнул его в висок. От этого амбал обмяк со стоном, после чего замер. Бимбо еще раз ударил его ногой по голове, звук получился такой, будто кто-то ударил кулаком по лимону, но тот не вскрылся от удара.

– Ты в порядке? – Бимбо запыхался, и голос его звучал испуганно.

– Ничуть.

Моя челюсть, лицо и затылок горели и, казалось, распухли.

– Понимаю. Сильно он тебя шарахнул. У тебя аж ноги задергались. Я даже подумал, что этот хер моржовый убил тебя.

Бимбо был прав, ударился я сильно, и теперь чувствовал, что боль плясала в ритм с биениями моего сердца, а челюсть у меня чуть не горела. Однако чувство было такое, будто он укоряет меня в чем-то, словно мне следовало стыдиться того, что меня отключил на несколько секунд человек, который вполне мог победить взрослую гориллу.

– Убил меня? Да это же тебя он прижал к стене, чувак. У тебя был такой видок, будто глаза вот-вот выкатятся из орбит. Я спас твою жизнь.

В этот момент Бимбо мог сказать и сделать тысячу вещей, но то, что сделал он, было для меня важнее всего: он улыбнулся.

– Веский аргумент, – сказал он, потирая шею левой рукой, потом он этой же рукой залез себе под рубашку и вытащил бусы.

– Ты и Элегуа.

– Господи Иисусе. Что теперь?

– Теперь мы его свяжем.

15. Гейб

—

Клейкая лента и кровь

Погоня за призраком

Пуля в лицо

Ветер усиливается

Некоторые слова преследуют тебя до конца

Бимбо протиснулся мимо меня, не выпустив из руки пистолет, о котором никто из нас даже не заикнулся. Я прошел за ним на кухню, где стоял маленький желтый холодильник, который словно приволокли сюда из восьмидесятых, рядом устроилась газовая плита, а на длинной ручке ее духовки висело выцветшее голубое полотенце. Чуть поодаль располагалась небольшая деревянная дверь, и Бимбо, открыв ее, перешел в гараж.

Пока Бимбо шуровал в гараже, я подошел к холодильнику и открыл морозилку. Там было что-то, завернутое в фольгу, и несколько больших пакетов для сэндвичей, в которых лежали, вероятно, замороженные бобы. Потом я схватил пакет с панированным куриным филе, чтобы приложить к лицу.

Кимбо из другой комнаты издал какой-то звук, и желудок у меня провалился. Он получил пулю в колено и несколько ударов по голове, но вряд ли долго пробудет в отключке.

Бимбо вернулся из гаража с рулоном клейкой ленты и свисающих с него обрывков паутины.

– Знаешь, почему это говно используют во всех фильмах? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой, прижимая к лицу пакет с замороженным куриным филе.

– Потому что оно действует. Давай-ка сделаем это, прежде чем он очухается.

Я положил пакет на кухонный стол, потрогал свою ушибленную челюсть.

Мы подошли к Кимбо, как, вероятно, новые сотрудники зоопарка подходят к тигру, в задницу которого только что выстрелили усыпляющим дротиком.

– Поверни его на бок и замотай запястья этой херней. Потом замотаешь ему ноги. Я на всякий случай буду держать его под прицелом.

Его предложение мне не очень понравилось, но я начал делать то, что он просил. Не нравилось мне, что это как бы вошло уже в привычку: мне не нравятся его безумные идеи, но я так или иначе с ними соглашаюсь. Однако по зрелому размышлению я пришел к выводу, что все мы уже не первый год ведем себя подобным образом. Я не хотел участвовать в этом, но еще сильнее не хотел чувствовать себя в одиночестве. В одиночестве того рода, каким оно было бы у Бимбо, уйди я от него. В одиночестве, которое, видимо, ощущает Пол, уйдя от нас.

Но еще это было связано с ощущением, что мы все оказались в глубокой заднице и должны приложить максимум усилий, чтобы выбраться из нее. Я знал, что не смогу прожить остаток моей жизни, постоянно оглядываясь через плечо, постоянно опасаясь, что мне вырежут глаза. А они к тому же знали, где живет моя мать.

Я перевернул Кимбо на левый бок. Кровь из колена пропитала его брюки и скопилась вокруг его ног на белесой плитке. Я хотел передвинуть его подальше от этой лужи и сам не испытывал желания оставаться рядом с ней. Он был тяжел, что не удивило меня. Его правая рука оставалась под телом, что исключало возможность выполнить поручение Бимбо. Заметив это, он засунул пистолет себе за пояс сзади и помог мне. Беда с крупными чуваками в том, что ты не можешь соединить их запястья у них за спиной. Мы очень быстро поняли это. Я отвел его руку, и мы уронили его на спину. Но и в этом положении нам мешал его живот, да и весь его торс был слишком широк, а потому мы несколько раз обмотали липкой лентой его левое запястье, оставили посредине полоску ленты и сделали то же самое с его правым запястьем. Мы проделали эту операцию раз двадцать и остановились, когда я уже не сомневался, что материала между его руками достаточно, чтобы удержать его. Разобраться с ногами было проще. И, несмотря на густую бороду, залепить ему рот тоже не составило труда.

Обмотав злобного гиганта липкой лентой, мы подхватили его под мышки и потащили на уродливый бежевый диван. Это потребовало от нас некоторых усилий, но мы все же притиснули Кимбо спиной к дивану в положение, близкое к сидячему. На диване в левой его части лежали две голубые с коричневым подушки. Я хотел было взять одну из них и подложить ему под ногу, чтобы она впитывала кровь, но передумал. Мы его в достаточной мере обезопасили, и этого хватало. Мы отступили от него на некоторое расстояние, подошли к маленькому столику в комнате, которая, видимо, использовалась как столовая – в ней не было ничего, кроме стола в углу, – и выдвинули два стула.

– Ты как-то не упоминал, что у тебя пистолет, – сказал я Бимбо, как только мы сели. Потом я встал, подошел к кухонному столу, взял с него пакет с замороженным куриным филе и снова приложил его к челюсти, потому что тупая боль в ней становилась все сильнее.

Отвечая на мой вопрос, Бимбо не сводил взгляда с пистолета в своей руке.

– Пистолет дал мне мой дядюшка. Сразу же после того, как они убили мою мать. Я сказал ему, что собираюсь делать, и он ответил, что поможет, но я должен быть настороже и носить с собой пистолет. На всякий случай.

– Я рад, что дядюшка тебе помогает, – сказал я той половиной моего рта, что находилась под замороженной курицей. Бимбо на это никак не прореагировал. Я не то чтобы хотел сказать что-то оскорбительное в его адрес, но его дядюшка был наркодилером в Баррио-Обреро, человеком очень влиятельным. Человеком, уже достигшим определенного уровня. К тому же Мария, когда ее убили, работала на него.

– Слушай, чувак, это... это уже слишком...

– Я тебя понял, – оборвал меня Бимбо. Его голос прозвучал рассерженно. Он замолчал, устремив глаза на пистолет. Я ждал. Кимбо издал какой-то звук. Мы повернулись к нему. Он пытался пошевелиться, как великан из детских сказок, пробудившийся после долгого сна, потом снова застонал. Из его рта капала кровь. Вероятно, после удара Бимбо. Я был уверен, что наш с ним разговор окончен, но Бимбо заговорил.

– Мне просто нужен тот чувак, который нажал на спусковой крючок, – сказал он. – Или нет. Тот сукин сын, который нажал на спусковой крючок, и тот, кто его послал, но...

Кимбо пробормотал что-то из-под клейкой ленты. Его взгляд пронзал нас как кинжалы. Я бы не удивился, если бы он разорвал ленту и бросился на нас. Бимбо встал и подошел к великану на полу. Он снова держал пистолет в своей руке.

– Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, я выйду отсюда, и ты больше никогда меня не увидишь, – сказал по-испански Бимбо. – Если не скажешь, я пущу тебе пулю в лоб и выйду отсюда так, будто ничего и не случилось. Ясно?

Кимбо не шевельнулся. Ничего не пробормотал, не попытался освободиться от ленты, намотанной на его руки как туалетная бумага. Он просто сидел, опираясь спиной о диван. Снаружи начал завывать ветер. Но еще сильнее выматывал мне нервы звук сотрясающихся деревьев и воды, барабанящей по миру. Если мы не поспешим, то застанем Марию в гостях у Кимбо.

Бимбо поднял пистолет, словно собираясь выстрелить. Кимбо шевельнул ногой, пытаясь подняться и сесть на диван, но его глаза широко раскрылись, и он вскрикнул под клейкой лентой. Наверное, забыл о пуле в ноге.

– Охеренно больно, да? – с улыбочкой спросил Бимбо. – Я доволен. Ты пытался меня убить, сука, – Бимбо ничего не сказал о том, что это мы пришли к дому Кимбо, постучали в его дверь, а потом без всяких провокаций с его стороны пытались накормить чувака его же зубами. Кимбо посмотрел на него, несколько раз глубоко вздохнул и успокоился. В отличие от чувака в гараже, Кимбо был профессионалом. И это не сулило ничего хорошего.

– Я сниму ленту с твоего рта. Так ты сможешь перевести дыхание и ответить на мой вопрос.

Кимбо еще раз глубоко вздохнул через нос и кивнул. Бимбо сделал шаг вперед, продолжая целиться в лицо Кимбо, и сорвал ленту с его рта. Стон Кимбо подсказал мне, что лента не пошла на пользу его бороде.

– Тебя зовут Тито, да?

Его вопрос напомнил мне имя. Тито. Чувак в парковочном гараже называл это имя. А я и забыл. Для меня он теперь только Кимбо.

Кимбо кивнул.

– Я ищу твоего дружка Луисо, – сказал Бимбо.

Кимбо посмотрел на него, и на его лице не отразилось ни малейших эмоций. Он либо был растерян, либо смирился со своей судьбой, либо и то, и другое. А может быть, он был куда большим профессионалом, чем я думал.

Я ожидал, что Бимбо взведет курок своего пистолета, как это делают в кино, или сделает какой-либо другой подобный жест, способный выжать информацию из Кимбо, но он только медленно вздохнул, как разочарованный отец с назойливым малышом, которому то и дело нужно то или это, пятое, десятое.

Я понял. Мы с Таво как-то раз под кайфом смотрели кино, в котором преступник ищет семьдесят тысяч долларов, взятых у него в долг. Он искалечил и убил кучу народа, пытаясь вернуть эти семьдесят косых, но все думали, что он хочет удвоить эту сумму – именно столько денег он и украл вместе со своим напарником, который предал его и удрал со всеми деньгами. Я мало что запомнил из этого фильма, потому что мы так обдолбались, что совсем одурели, но я запомнил, как все сильнее злится этот чувак, потому что он хотел вернуть только свою начальную долю, и ему все время приходилось повторять это. Бимбо испытывал ту же самую ужасную смесь ярости и разочарования.

Бимбо подошел к амбалу, не выпуская пистолета из руки, вернул на его рот ленту, потом отступил и с силой ударил по раненому колену Кимбо. Амбал заорал от боли так, что клейкая лента слетела с его рта. Крик был достаточно громкий, чтобы услышали соседи. Бимбо ринулся к амбалу и приставил дуло пистолета к его голове, и тот перешел на глубокое влажное дыхание.

– Я, блядь, спрошу тебя еще раз, последний, а потом выстрелю тебе в лицо, если ты не скажешь, как мне найти Луисо.

Голос Бимбо прозвучал для меня достаточно убедительно. И не только для меня, но и для Кимбо, потому что он сказал:

– Ese cabrón está muerto.

– Мертв? Не врешь? – спросил по-испански Бимбо.

– Не вру.

– Если ты мне соврал...

– Думаешь, я хочу умирать за какого-то сукина сына? Этого говнюка убили месяц назад, – сказал Кимбо. – Он сбывал оружие, а покупатели не хотели платить. Они расстреляли свои магазины в этого сукина сына и уехали с металлом. Это случилось прямо за кубинским рестораном в Исла-Верде. Этот говнюк даже в новости попал. Проверь по своему сраному телефону, если мне не веришь. Луисо Мартинес. Так его звали. Посмотри, посмотри!

Бимбо молча стоял, по-прежнему направляя ствол пистолета в лицо Кимбо.

– Он продавал пистолеты всем желающим, да?

Кимбо кивнул, нахмурился. Он не понимал, куда ведет этот разговор.

– И кто занимается этим теперь?

Кимбо задумался на секунду-другую, потом хохотнул.

– Я не знаю, какие разборки у тебя были с Луисо, но он мертв. Если тебе нужны пистолеты, я могу тебе достать пистолеты. Много кто может достать тебе пистолеты. Луисо был не единственный.

– Значит, ты тоже приторговываешь? Убиваешь людей? Это часть твоей работы?

Кимбо не ответил.

– Ты работаешь на Папалоте? Скажи что-нибудь, а то нажму к херам на этот долбаный крючок.

– Нет, – ответил Кимбо.

– Это «нет» на какой из моих вопросов?

– Оружие я продаю, но людей не убиваю, – сказал Кимбо. – Я им вправляю мозги, но не больше. А работаю на того, кто мне платит.

– Я это уважаю.

Кимбо опять промолчал.

– Я сын Марии, – сказал Бимбо.

В первый раз после того, как Кимбо пришел в себя, на его лице появилось какое-то выражение. Он, конечно, знал, кто такая Мария. Знал ли он, кто ее убил? Я уже собирался спросить его, но Бимбо меня опередил.

– Это ты убил мою мать.

– Нет. Я ж тебе, блядь, сказал: я не убиваю людей. Твоя мать была что надо. Милая такая, смешила меня. Ее все любили, клянусь тебе.

Это было похоже на правдивый ответ – он не колебался и даже, видя направленный на него пистолет, смотрел Бимбо прямо в глаза.

– Ты знаешь, кто в нее стрелял?

– Нет, – сказал Кимбо, но другим голосом. Тональность изменилась. Он занервничал впервые с того момента, как началась эта катавасия.

– Ты уверен? Ты ведь ее знал. Ты с ней работал и знаешь людей, которые продают оружие, – сказал Бимбо. Рука, державшая пистолет, только что не дрожала, но теперь ее затрясло. Я боялся, что он размажет мозги Кимбо по этому сраному дивану. Кимбо мне не нравился, но я не хотел погрязнуть в этих делах теперь уже на два тела, и при этом ни на шаг не приблизиться к сведениям о том, кто убил Марию и Хавьера.

– Я знал твою мать, – сказал Кимбо. – Она мне нравилась. – Голос его звучал глубинно, спокойно. – Она была хорошая женщина, но она сваляла дурака, привела в Сан-Хуан своих продавцов, а Сан-Хуан принадлежит...

– Это гнусная ложь! – вскрикнул Бимбо, потом посмотрел на меня. – Моя мать продавала в «Лазере»! Точка!

Неужели Мария затеяла что-то еще? Мы многое узнали в дни после ее убийства, но в жизни редко удается найти места для всех частей пазла. «Она сваляла дурака, привела в Сан-Хуан своих продавцов». Это было важно. Это меняло все. Я надеялся, что это неправда.

Кимбо открыл было рот, чтобы добавить еще что-то, но Бимбо опередил его.

– Ты прежде работал на Папалоте? – спросил Бимбо.

– Если ты работаешь в Сан-Хуане, ты работаешь на Папалоте. Даже если ты этого и не знаешь, – сказал Кимбо.

– Что за херню ты несешь? Отвечай на вопрос – да или нет.

– Да.

– Значит, кое-кого из его людей ты знаешь, так?

Кимбо промямлил что-то.

– Что ты сказал? – спросил Бимбо.

– Я сказал «да», – сказал Кимбо.

– Кого он посылает убивать людей? Кто его любимые gatilleros? Один, три, десять. Мне насрать, сколько имен ты знаешь, назови их мне все.

– Зачем? Ты не можешь убить...

Бимбо ударил Кимбо по лицу рукояткой пистолета.

– Блядь!

Бимбо ударил его еще раз, потом прижал ствол ко лбу Кимбо.

– Говори. Или я нажимаю на крючок!

– Р-Рауль и Эль Брухо ...^[67] Больше я никого не знаю, – сказал Кимбо. Голос его был ничуть не лучше его вида.

Вот и все.

Два имени.

Это стоило нам одного тела и наших надранных задниц, но зато мы получили два имени.

Все кончено. Мы могли уходить.

– Всего двое? – спросил Бимбо. Он, конечно, хотел знать больше.

– Два высококлассных профи у Папалоте, – сказал Кимбо. – Им он поручает все дела за пределами Ла-Перлы. Они... они неприкасаемые. Как призраки. Никто не видит, как они приходят и уходят.

– Где мне найти Рауля и Эль Брухо?

– В Ла-Перле, – сказал Кимбо. Его голос звучал подавленно. – Клянусь, больше я ничего не знаю, парень. Если ты уйдешь отсюда сейчас, я клянусь, я тебя никогда не видел, понял? Я не...

– Они оба живут там?

Кимбо замолчал, словно не понимал, о чем Бимбо спрашивает его. Потом имена вернулись к нему, понимание изменило выражение его лица. Он кивнул, из его носа и на подбородок текли кровь и сопли. Моя собственная челюсть пульсировала. Я пытался не обращать на нее внимания.

– Это они убили мою мать? Скажи мне правду, и я не убью тебя.

– Я не знаю, кто ее убил, – сказал Кимбо. – Слышь, чувак, меня ведь тоже могли тогда прикончить, когда убили ее. Я тебе говорю то, что я знаю.

– Ни хера ты не знаешь, – сказал Бимбо. – Скажи мне вот что: ты подбежал к ней, когда ее застрелили? Ты пытался ее спасти? Ты вызвал «Скорую»? Ты?.. – голос Бимбо сломался. Дыхание его перехватило. Пистолет дрожал в его руке, ударяясь о лоб Кимбо.

– Скажи мне, блядь, что ты сделал, сука!

Кимбо ничего не ответил. Его молчание сказало нам, что он сделал; он убежал. Он услышал выстрелы и дал деру.

– Ебаный трус, – сказал Бимбо, его очки соскользнули на пухлое лицо, когда он крепче ухватился за рукоять пистолета. Кимбо ничего не сказал. Его взгляд был устремлен на Бимбо, и дышал он так, будто пробежал марафонскую дистанцию. Я был рад, что он наконец-то испугался.

– Послушай, – сказал Кимбо, – я не имею никакого отношения к смерти Марии. Ты должен мне верить. Она сваляла дурака на территории Папалоте и...

– Заткнись, блядь!

Бимбо отошел в сторону, наклонился над Кимбо, поднял подушку с дивана, потом убрал пистолет ото лба Кимбо, прижал подушку к его лицу, потом приставил к ней пистолет и нажал на спусковой крючок.

Мир ушел из-под моих ног, и мне пришлось опереться о стол.

– Бимбо, он же ничего не сделал...

– Это верно, он ни хера не сделал, – сказал Бимбо, стоя над Кимбо и по-прежнему прижимая пистолет к подушке, а кровь уже бежала по шее Кимбо на его грудь.

По лицу моего друга бежали слезы, но он стал теперь кем-то другим. Мне опять показалось, что прошло много лет, а я и не заметил этого. И тут меня осенило: по мнению Бимбо, все, так или иначе знавшие о смерти его матери, виноваты.

Но это было неправильно. Он не мог так вот убивать людей.

Я спрашивал себя: что Бимбо увидел на моей физиономии. Я надеялся, что моей опухшей, пульсирующей челюсти было достаточно, чтобы скрыть ужас, который наверняка прилип к моему лицу.

– Этот сукин сын и пальцем не пошевелил, Гейб, и моя мать умерла на этом тротуаре.

– Я знаю, чувак, – сказал я. Мне хотелось убраться поскорей отсюда к чертовой матери. – Но послушай меня, нельзя же вот так...

Бимбо поднял руку. На мгновение мне показалось, что он собирается выстрелить и в меня, если я скажу нет или начну читать ему лекцию об убийствах. Кимбо ничего не сделал, это верно, но после того, как прозвучали выстрелы, полетели пули и Мария упала на асфальт, разве кто-то сделал хоть что-нибудь, думал я. Мы все считаем себя храбрее, чем мы есть на самом деле.

Ничто уже ничего не исправит, ничто не вернет его мать в мир живых, но иногда нам не нужно решение, иногда мы на самом деле ищем место, где мы можем дать волю своей ярости.

И иногда мы находим оправдания для тех, кого любим, чтобы можно было продолжать их любить и дальше.

– Ладно, никаких лекций. Как ты хочешь это разрулить?

– Я должен сделать кое...

Снаружи кто-то вскрикнул. Женский голос. Неужели мы были видны снаружи? В стене за маленьким столиком, за которым мы только что сидели, было окно. Его закрывала темно-синяя занавеска. Я подошел к окну, чуть приоткрыл занавеску, выглянул наружу. Там шел дождь, лил как из ведра, его потоки напоминали штормовой океан. Я никого не увидел за окном и сместился влево. Женщина, которая недавно выгуливала маленькую собачку, стояла на тротуаре на другой стороне улицы. Ветер дул с такой силой, что поднял ее собачонку на пару дюймов над тротуаром. Она тащила поводок на себя. Теперь мы не могли уехать.

– Кажется, мы здесь застряли, – сказал я, повернувшись к Бимбо. Каждый раз, когда я начинал говорить, моя челюсть посылала меня в жопу. Я снова приложил замороженную курицу к лицу.

– Ну и хорошо. Мне нужно сделать кое-что.

И Бимбо без лишних слов отправился на кухню и принялся рыться в ящиках. Я снова выглянул на улицу. Дама с собачкой исчезли. Деревья клонились то в одну сторону, то в другую. Я подумал о моем отце. В скором времени умрет еще много людей.

Я повернулся к телу Кимбо. Еще один мертвец. Его призрак, возможно, уже витает где-то рядом с его телом и взлетает в небеса, чтобы оттуда отомстить нам за то, что мы сделали с его собственным домом. Я уже говорил Бимбо, что он должен заткнуться, когда мы ехали в машине после убийства первого чувака, но теперь я надеялся, что он заготовил другую молитву, которая отгонит от нас призрак Кимбо.

Потом я вспомнил, что Бимбо стрелял в этом доме два раза.

– Слышь, чувак, ты дважды нажимал здесь спусковой крючок, – сказал я. – Ты не думаешь, что нам пора...

– Никто этого не слышал. На улице слишком шумно. Но даже если кто-то чего и слышал, то никто сюда не придет. Всем насрать на такие дела. Мария приближается. Все запрутся у себя в домах.

Бимбо нравилось произносить название урагана. Теперь имя его матери принадлежало темной мощной силе, и он надеялся, что эта сила спрячет нас и поможет нам сделать то, что нам нужно сделать.

– Давай по чесноку. Если ты во время шторма услышишь стрельбу в соседнем доме, ты побежишь туда проверять, что случилось?

В его словах был резон. Его вопрос остался без ответа.

– Послушай меня, единственное, что сейчас заботит народ, это Мария, так что расслабься. Мы проведем здесь несколько часов, а потом – тю-тю.

«Расслабься». Я не мог расслабиться, ведь рядом лежало мертвое тело Кимбо. Наш второй убитый. Если следовать плану Бимбо, то он будет не последним.

Estamos rodeados de fantasmas.

Некоторые слова настолько сильны, настолько истинны, что преследуют тебя всю жизнь.

Бимбо продолжил свои поиски незнамо чего на кухне.

Тысячи мыслей роились в моей голове. Я думал о том, как убраться отсюда нахер и пешком уйти от всего этого дела, пусть мне при этом придется шагать до дому во время урагана.

Я вообразил, что ко мне подходят копы и спрашивают, что я знаю о двух убийствах, и мои ответы их не устраивают. Я слышал голос Наталии, которая говорила мне, что я беззаботно сжигаю свою молодость. И еще я думал о своей матери, которая сидит там в одиночестве, а ветер гремит костями дома. А рассчитывать она могла только на меня. И у меня никого, кроме нее, не было.

– Я нашел, что мне нужно, – сказал Бимбо. Я посмотрел в его сторону. Он держал в руке большой нож с зубчиками.

16. Гейб

—

Отрезанный язык

Молчание призраков

Звук урагана

Изгнание призрака

Ветер хочет проглотить мир

– Это для чего? – спросил я.

Бимбо показал ножом на Кимбо.

– Что еще за херню ты придумал?

– Это защитит нас, – сказал он и направился к телу Кимбо.

– Защитит нас? Он же мертв. Что ты?..

Бимбо сел на занюханный диван рядом с телом и глубоко вздохнул.

– Я попросил тебя поехать со мной, потому что... потому что ты в курсе дела. Ты веришь в призраков. Вот об этом и речь – о призраках. – Он поднял нож повыше и потряс им в воздухе. – Я не был готов к чуваку в парковочном гараже, но в данном случае я готов. Альтаграсия сказала, что, если мы сделаем это, он не будет нас преследовать.

«Какого хрена?» – подумал я, а Бимбо, не говоря больше ни слова, снял подушку с лица Кимбо. В комнате стало темнее, чем в ту минуту, когда мы вошли сюда, но желтая лампа в кухне давала достаточно света, чтобы видеть лицо мертвеца. Пуля вошла в его череп ниже левого глаза. Вышла она сзади, оставив на диване какой-то немыслимый фарш, на который я старался не смотреть. Нижняя часть его лица, шея и грудь были залиты кровью.

Бимбо обеими руками открыл рот Кимбо, а потом засунул внутрь пальцы. Я ошарашенно смотрел, как Бимбо копается пальцами во рту убитого, но не мог сообразить, что сказать, чтобы он прекратил это занятие.

Бимбо разочарованно крякнул и встал.

– Язык у него слишком скользкий из-за крови и прочего говна, – сказал он. – Мне нужно что-нибудь...

Он не закончил. Он выпрямился и пошел назад на кухню. Там он снял маленькое голубое полотенце с ручки духовки и, держа его в руке, вернулся к дивану и снова открыл рот мертвеца.

Бимбо ухватил язык Кимбо через полотенце и вытащил его наружу, а потом принялся отрезать его ножом. Какая-то моя часть безмолвно кричала, осознавая, что эта хуйня выходит уже за все пределы, но другая моя часть знала, что мои крики ни к чему не приведут, и я не собирался затевать никаких споров с Бимбо. Я не знал, с чем имею дело.

Либо язык Кимбо был слишком тверд, либо Бимбо был слабее, чем я думал, потому что он целую вечность отрезал эту хрень. Крови было мало, вероятно потому, что Кимбо уже умер. Я был благодарен завываниям ветра и барабанному бою дождя, которые заглушали ритмическое всхлипывание ножа, разрезающего мышцы языка.

Наконец Бимбо поднялся и бросил язык на пол. Потом он придавил его подошвой своей обувки, достал телефон и прочел еще одну молитву. У меня в голове все смешалось, я волновался и был перепуган, отчего не мог осмысливать все, что он говорит, но некоторые слова запечатлелись в моей памяти.

Protección.

Silencio.

La nada.

El más allá.

Justicia.

Callar los fantasmas^[68].

Заставь призраков замолчать.

В комнате внезапно стало еще темнее, но то была темнота того рода, что наступает во время бури или при появлении на небе темной тучи. А эта темнота была густой, почти осязаемой, словно в доме появилось какое-то новое существо.

Все, о чем я только что думал, рухнуло, единственное, что осталось, это комната вокруг меня, звук урагана снаружи, голос Бимбо и тело Кимбо.

Закончив чтение с телефона, Бимбо вернулся к телу, чуть наклонился, плюнул сначала в левый глаз, потом в правый.

– Con el poder que me otorga ser hijo de Elegguá, te gobierno, – сказал Бимбо. – Soy tu señor, tu amo, tu dueño, y con estas palabras te envío, para siempre, al más allá. ¡Ahora lárgate, espíritu! ^[69]

Кто-то – или что-то, потому что звук был определенно нечеловеческий, – завизжал. В доме или снаружи, я не знал. Но впечатление было такое, что крик рождается у самой двери дома. Мгновение спустя темнота, которая наполняла комнату, рассеялась. Какой-то холодок проник в мое сердце. Снаружи завывал ветер, завывал так, будто собирался проглотить мир.

17. Альтаграсия

—

Донья Ана

Juracán ^[70]

Hay demonios en el viento ^[71]

Бесполезные молитвы

У темноты есть зубы

Донья Ана была испугана. Ветер снаружи визжал, как демон. Он сотрясал противоураганные рольставни, которые она смогла поставить на деньги, присланные ей в прошлом году дочерью на поход к дантисту. Ей требовалась защита, а потому деньги она потратила мудро, а зуб вытащила сама с помощью маленькой рюмочки рома, множества молитв, обращенных к Бабалу-Айе, Орише, который излечивает болезни и помогает справляться с болью. А рольставни были хороши. Она знала, что они устоят, но судя по звукам, которые издавал дом, история со стенами могла кончиться не так хорошо, как с окнами.

Мысленно донья Ана уже умерла три раза. Она вообразила, как обрушается крыша и задавливает ее, еще до начала ветра. Дама по телевизору сказала, что ожидаются затяжные ливни, а донья Ана знала, что вода склонна скапливаться на крыше. Она в тысячный раз задавалась вопросом, почему доминиканцы строят дома с плоскими крышами, а не наклонные с коньком, как в Штатах.

Стена за ее спиной издала треск, и сердце доньи Аны совершило кульбит с переворотом. Как только начался ветер, она вообразила свою вторую смерть: от инфаркта, вызванного испугом. Она даже ощутила боль в левом плече. Тогда-то она и отправилась в ванную и взяла там четки, которые держала теперь в правой руке. Она уже в третий раз читала «Аве Мария». Это не помогало.

«Dios te salve, María, llena eres de gracia, el Señor es contigo» ^[72].

Донья Ана спрашивала себя, почему она не уехала. Она могла бы последовать за Альтаграсией, когда та перебралась в Пуэрто-Рико. Но она не уехала. Здешний народ нуждался в ее целительных способностях и лекарствах. Альтаграсия уехала, но донья Ана осталась дома, и она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Она молилась еще истовее, когда перед ее мысленным взором возник образ Берто, ее покойного мужа. И тогда она перенаправила свои мысли на Альтаграсию, прося у нее сил и того, что та может дать.

В трех сотнях миль от бабушки Альтаграсия почувствовала в своей комнате присутствие доньи Аны. Кончики ее пальцев пощипывало, дыхание перехватывало в груди. Донья Ана была испугана, и Альтаграсия чувствовала это. Она закрыла глаза и направила свои мысли на бабушку. «Расслабься. Все будет в порядке. Te amo ^[73]».

Достаточно ли сильны мои мысли, чтобы достичь бабушки, подумала Альтаграсия. И еще она подумала, сможет ли бабушка почувствовать ее ложь.

Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús^[74].

Донья Ана продолжала молиться, но ее мысли сосредоточились на словах Альтаграсии. Все будет в порядке. Она поверила внучке. Эта девочка разбиралась в жизни лучше, чем она.

Завыл ветер, и донья Ана затосковала по покойному мужу сильнее, чем когда-либо. Берто всегда приносил книги из библиотеки, в основном по истории и бейсболу. Если он знал, что надвигается ураган, то приносил книг побольше. «No vamos a tener TV, viejita» ^[75], – говорил он. Это он рассказал ей о Хуракане, боге хаоса народа таино. Она знала, что Хуракан превратился в конечном счете в ураган. Сама мысль о том, что слово, которым во всем мире называют эти шторма, восходит к имени бога народа таино, доставляла ей удовольствие в особенности еще и потому, что по-английски она и знала-то всего с десяток слов, но теперь она понимала, почему таино считали ветер злым, разрушительным, кровожадным.

Ее мать начала рассказывать ей истории про ураганы с раннего детства. Она была убеждена, что все плохое приносит ветер. Она рассказывала о завывании демонов, которые сбегают с гор ее юности, топят одних людей в реках, а других уносят незнамо куда, и те исчезают навечно. Она росла, зная, что люди умирают во время ураганов, что было нормой, но кожу у нее на загривке пробирали мурашки каждый раз, когда она в новостях после шторма слышала об исчезновении людей. Во время каждого пережитого ею урагана люди исчезали без следа, и она знала, что в историях, которые рассказывала ей мать, есть своя правда.

Но больше всего она страшилась вовсе не этих историй.

Мать доньи Аны рассказывала ей о том, что во время штормов рождаются младенцы с копытами или со ртами, полными зубов. Ее мать Исабель выросла в горах, где ее дом окружали маленькие фермы, в которых рассказывали о родившихся в ночь шторма или на следующий день телятах с шестью ногами или двумя головами. А еще рассказывали истории о людях, которые пропали, а спустя время нашлись, но без глаз или всех конечностей, их живот был вспорот, а внутренности отсутствовали. Вот этих историй донья Ана и боялась больше всего, эти истории она пыталась прогнать из памяти, убить их сомнениями в их правдивости, но это ей никак не удавалось. А теперь, когда дом издавал звуки, словно он был не дом, а громадная ломающаяся кость вокруг нее, все эти истории ожили в ней, и противопоставить им донья Ана могла теперь только молитву.

Santa María, Madre de Dios...

Ветер взвыл снова, издал задержанный вопль, который обволок маленький дом доньи Аны и, казалось, вонзился ей в черепную коробку. Все вокруг сотрясалось. Ее сердце пропустило еще один удар. Ей хотелось быть рядом с Альтаграсией. Она хотела оказаться где-нибудь в другом месте.

... ruega por nosotros, pecadores... ^[76]

* * *

Альтаграсия курила и смотрела в окно, а по ее щекам катились слезы. Она видела донью Ану дома, старые четки в ее руках, ее губы безмолвно шевелятся в молитве. Она чувствовала страх доньи Аны, и это убивало ее. Наступала темнота, и Альтаграсия знала это. Темнота наступала с каждым штормом. Иногда она была недолгой и быстро уходила, но иногда задерживалась и кормилась болью и разрушениями. На сей раз темнота казалась больше и сильнее обычного. Перед мысленным взором Альтаграсии появилась эта темнота, она наплывала на донью Ану и поглощала ее. Слезы докатились до ее подбородка. Снаружи дождь плясал под ветер, а сила шторма сотрясала деревья, сила, которая, как знала Альтаграсия, может убить ее, даже не прикоснувшись к ней.

* * *

За домом что-то с громким стуком ударилось о землю. Дерево, подумала она. Нет, сказал ей ее мозг, – это обломок чьего-то дома.

Тело, подброшенное вверх ветром и упавшее на землю.

Демон.

Нога Хуракана.

...ahora y en la hora de nuestra muerte. Amén^[77].

Кухня доньи Аны располагалась в задней части дома. В те времена, когда она и ее соседи собрались, чтобы построить этот дом, она проявила твердость и настояла на том, чтобы кухня располагалась сзади, а не спереди, как у всех. Она объяснила, что не переносит принимать людей в кухонных запахах, что было правдой, но ей хотелось иметь кухню сзади еще и потому, что она любила выпить каждым утром свой кофе и съесть тост с толстенным слоем масла, открыв маленькую дверь и разглядывая горы за домом. Донья Ана любила молиться ночью и регулярно засыпала за молитвой, но утро она считала истинным единением с Богом. Она смотрела на горы, вдыхала чистый воздух или запах гор, пила кофе, благодаря Господа за то, что тот подарил ей еще один день не под землей, а наверху. Единственное неудобство с той дверью состояло в том, что доминиканец, который ее установил, почему-то принес дверь на четверть дюйма уˊже дверной рамы, которую сделали ее соседи. И потому иногда, когда дул сильный ветер, дверь распахивалась и ударяла о деревянную стену дома. Именно это и слышала теперь донья Ана.

БУМ!

Через мгновение завывание снаружи перенеслось внутрь, сила шторма ворвалась в ее дом.

Донья Ана сидела за своим маленьким столиком, крепко сжимая в руке четки, и молилась от всего сердца. От звука удара она забыла, на какой бусинке четок она остановилась. Она посмотрела на маленькую дверь на своей кухне. За ней не было ничего, кроме визгливой темноты и завесы воды, которую смещал ветер, ударяя ею о стены словно миллионами крохотных кулачков.

Донья Ана встала. Ей нужно было закрыть дверь, иначе все в доме промокнет. Она сделала шаг в сторону кухни и остановилась. Темнота снаружи проникала в дом. Донье Ане казалось, что воздух затвердел и теперь переваливается через порог. Она смотрела, пытаясь понять, что происходит, а темнота вытягивалась и принимала гуманоидную форму.

– Hay demonios en el viento.

Донья Ана услышала голос своей матери, та словно стояла перед ней, а ее внучка Альтаграсия наконец услышала, что смерть выбрала ее бабушку. Существо в кухне было таким высоким, что его голова почти упиралась в потолок.

Донья Ана услышала шум, но не ветра и не дождя. Она посмотрела вниз и увидела, что выронила свои четки. Она снова стала молиться, это было первое, что пришло ей в голову.

– Padre nuestro que estás en el Cielo... ^[78]

Фигура продолжала увеличиваться, ее размеры превосходили все человеческое, и она наводила донью Ану на мысль, что существует только в ее голове.

– ...santificado sea tu nombre... ^[79]

Фигура двинулась вперед, наступая на донью Ану со скоростью ветра, с загробным воем урагана, криками демонов Хуракана, явившихся вместе с ним, и молитва доньи Аны оборвалась на полуслове.

Последнее, что увидела донья Ана, была масса пронзительной черноты, наполнявшей ее глаза.

Ее последняя мысль передалась Альтаграсии.

Последнее, что она слышала, – нечеловеческие завывания.

Последнее, что она знала: сейчас она станет одной из тех, кто исчез во время урагана и никогда не будет найден.

18. Гейб

—

Влажный хаос

Молитвы Архангелу Михаилу

Человек, состоящий из тени

Паранойя

Жизнь странная штука

Мы с Бимбо сидели в гостиной мертвеца, слушали, как дребезжат окна, словно одержимые.

Я отправил эсэмэски матери и Наталии, написал, что пересиживаю шторм с Бимбо. Они ответили комбинацией из «Поосторожнее там» и «Экономь заряд батареи». Я сгорал от стыда.

Электричество отключилось через полчаса, и мы сидели в темноте, не говоря ни слова. Я размышлял: может быть, того, что Бимбо сделал с языком и священными словами, которые шли следом, было достаточно, чтобы навсегда отправить дух Кимбо в загробную жизнь, или его сердитый дух все еще оставался в комнате с нами, посылая сотканные из наших грехов проклятия нашим душам.

Снаружи царил мокрый хаос. Ветер завывал уже несколько часов, время от времени меняя диапазон, и я, чтобы не разрядить аккумулятор, перестал проверять телефон – не пришло ли что.

В какой-то момент раздался еще один сумасшедший крик, и Бимбо снова принялся читать молитву.

San Miguel Arcángel, defiéndenos en la lucha contra lo que nos amenaza. Sé nuestro amparo contra la maldad y las acechanzas del demonio. Que Dios manifieste sobre la maldad su poder. Esa es nuestra humilde súplica, Arcángel, que tú, con la fuerza sagrada que Dios te ha otorgado, arrojes al infierno a Satanás, a los fantasmas y a los demás espíritus malignos que vagan por el mundo y quieren hacernos mal. Amén^[80].

– Аминь, – сказал я, даже не думая о том, что говорю.

Снаружи донесся еще один крик, словно крик боли огромного рассерженного животного.

Я выглянул в окно.

По стеклу ударяли полотнища дождя, но на другой стороне улицы я увидел что-то. Фигуру. Что-то похожее на высокого мужчину, сотворенного из тени. Я подумал: уж не мой ли это отец. Может быть, его дух обречен на скитания, уловлен бесконечной чередой ураганов-убийц. Ветер, казалось, никак не влияет на его форму. Потом фигура превратилась в густой черный дым, в одну секунду сдутый Марией.

Я моргнул еще раз, но дымчатые тени за моими веками не исчезли.

Рядом со мной Бимбо с закрытыми глазами продолжал молиться. Какая-то моя часть испытала облегчение: он не сможет подтвердить то, что видел я. Другая моя часть все еще пребывала в недоумении: не схожу ли я с ума?

В какой-то момент Бимбо встал, включил фонарик на своем телефоне и ушел куда-то в глубины дома Кимбо. Я не пошел за ним. Темнота вокруг нас визжала завываниями ветра и звуком ломающихся веток на деревьях. Несколько мусорных бачков перекатывались по улице, ударяя припаркованные машины. В мои ноздри заползал запах разложения. Мы приходим в этот мир в грязи и уходим в грязи.

Я сидел в темноте и молился о том, чтобы ничего не случилось с моей матерью, или Наталией, или машиной Бимбо. И о том, чтобы оборванные силовые провода, которые лежат на земле, не были под напряжением.

Спустя какое-то время из темноты появился Бимбо без телефона. Он принес спортивную сумку, изрисованную крупными цветами, поставил ее на стол и сел.

– Что здесь? – спросил я.

– Оружие.

– Оружие этого чувака? – Грудь у меня затиснулась в горло, словно какой-то наполовину утонувший грызун пытался выбраться наружу через трещину над ним.

– Оружие, которое намеревался продать этот говнюк. Оно нам понадобится. Теперь оно наше, – сказал он.

* * *

Мария продолжала бушевать. В мои мысли непрестанно возвращались мать и Наталия. Все ли в порядке с Таво и Полом, спрашивал я себя все время. Мне хотелось, чтобы этот гребаный ураган уже закончился, чтобы я мог вернуться домой и разбираться с последствиями. Находясь в доме Кимбо, я ощущал себя приговоренным сидеть до конца дней в самой маленькой тюремной камере мира.

Я задал Бимбо вопрос, который мучил меня:

– Что будем делать с телом?

– Оставим здесь. Ты слышишь, что на улице творится? Несколько дней пройдет, прежде чем его найдут.

– Ты уверен?

– Слушай, мы тут будем в жопе еще несколько недель, если не месяцев. Ни электричества. Ни воды. Ни еды. Ни медицины. Они будут рассылать еду, аккумуляторы и бутилированную воду, а мы ничего из этого не получим, потому что в правительстве полно недоумков. Ну, ты и сам знаешь. Никто в течение некоторого времени не будет уделять внимание ничему, кроме себя самого. До поры до времени. Сотовая связь будет в жопе бог знает сколько времени. Все будет закрыто. Ураган разыгрался не на шутку, вполне могут ввести комендантский час, но эти вонючие свиньи будут из кожи вон лезть, чтоб не выходить на улицу, главное, чтобы их задница была цела.

Когда его найдут, он будет кишеть червями. Их будет больше волновать, как очистить дом и убраться отсюда поскорее, а вовсе не поиски убийцы. К тому же в полиции на него, наверно, материалов до хрена, так что копаться в этом говне никто и не будет. Ты когда-нибудь встречал в прессе сообщение о раскрытии полицией убийств, которые у нас случаются каждый день?

Между нами повисло молчание. Дверь простучала какой-то ответ, который мне не удалось расшифровать. Копы никогда ничего не расследовали, это верно, но этот случай воспринимался иначе, потому что касался нас. Паранойя. Это был крохотный призрак, нашептывавший нам страхи своим писклявым голоском. Всякие дурные предсказания.

Бимбо шмыгнул носом, вытер сопли тыльной стороной ладони. Он плакал, пока был в одиночестве. Может быть, он отправлялся на поиски оружия, может быть, ему требовалось провести какое-то время наедине с самим собой, подальше от тела Кимбо и этой вони. Подальше от меня. Я не знал, что ему сказать. Я сидел рядом с чуваком, который десятки раз совал свою голову в петлю ради нас и явно был кровожадным монстром.

Ко мне вдруг пришло воспоминание. Мы с Бимбо сидели за видеоиграми в его доме. Это было вскоре после смерти моего отца. «Уличный боец II». И вдруг ни с того ни с сего он сказал мне: «Не думай об этом слишком много. Не пытайся понять. Жизнь странная штука. Носи с собой нож, люби, как тебе нравится, и просто иди по жизни». Потом он улыбнулся. Я пытался воспринять его слова как шутку, но они глубоко запали мне в душу. Они все еще оставались со мной. Где-то внутри меня.

Бимбо снова шмыгнул носом. Может быть, завывание ветра в его мыслях – это голос его матери, говорящей ему какие-то слова.

19. Ураган

—

Рев океана

Призраки цепляются за все, что осталось

Детишки с рогами

Кровавые ритуалы

Дом кости и дождя

Океан ревел. Реки выходили из берегов, бушующая мутная вода превращалась в озлобленное чудовище, которое врывалось в дома, уничтожало мосты, оставляло в испуге и изоляции целые семьи. Или убивало их.

Силовые линии повсюду были оборваны, электроснабжение внезапно прекратилось во всем мире. Сеть, старая и слабая, уже несколько десятилетий доживала свой век, и ураган Мария оставил без света все уголки острова.

Люди искали убежища. Церкви, правительственные здания, городские арены заполнялись отчаявшимися душами. Потом в убежищах кончились раскладушки. Священники и служащие давали людям бутилированную воду, а больше ничего и не было. Люди были испуганы, рассержены, взволнованы. Накалялись страсти. Случались драки. Все чувствовали свою беспомощность, они были предоставлены на милость чего-то жестокого и ненавистнического, чем они не могли управлять.

В больницах закончились койки, болеутоляющие средства, нити для швов и марля. А люди все шли. У кого-то отсутствовали пальцы после странных несчастных случаев, у кого-то кровоточили раны на голове, полученные от всяких летающих предметов, кто-то приносил своих мертвых детей, супругов, братьев, матерей. Бабушек и дедушек. Соседей. Друзей. Доктора и медсестры делали, что было в их силах. Но этого не хватало.

Призраки тех, кто погиб, раздавленный деревьями, прибитый кирпичом, цементом и кусками штукатурки, цеплялись за развалины. Все они были озлобленными и отчаявшимися. Если бы кто-нибудь восстановил дома, где погибли они, то в этих домах поселились бы призраки.

Ветер вырывал кондиционеры, которые висели под окнами, словно перезревшие фрукты. Ветер и вода проникали в зияющие отверстия, оставленные незакрытыми, уничтожали священные сувениры, разрушали стены и напитывали влагой полы.

Океан проглатывал суда и уничтожал дома, стоящие слишком близко к берегу. В таких местах, как Дорадо, Санта-Изабель, Луквильо, Фахардо и Лоиса, волны выкидывали на берег акул, дельфинов и других морских существ, мертвых и чаще всего жутко искалеченных. По большей части отсутствовали огромные куски их тел, а на других виднелись оставленные зубами крупные отметины. Те, кто жил на берегу, знали, что по окончании шторма им придется выйти на берег и вернуть эти тела океану, потому что мертвые животные не только издавали жуткий запах, но и всегда приносили с собой неудачу.

Деревья ломались, а то их вырывало с корнями, на которых еще висела земля. Пальмы сгибались до тех пор, пока они уже не могли согнуться больше, а потому трескались, их кокосовые плоды разлетались, как снаряды, которые ударяли по домам, разбивали ставни и окна. Растения уничтожались. Урожаи погибали. Папайя и банановые пальмы были самыми податливыми, а потому погибали первыми. Ветер гулял с завываниями по опустошенным полям, звук его завываний тонул в плаче фермеров, которые в очередной раз потеряли все.

В горах Хаюйя около 22:45 вечера родилась девочка, схватки у ее матери начались сразу после обеда. Вызвать помощь они не могли. Телефоны не работали. Их улица превратилась в бушующую реку. Они не могли отправиться в больницу. Младшая сестра женщины приняла ребенка. Появилась на свет девочка – мокрая, вся багряная, сердитая – и заплакала.

Она казалась здоровенькой. Когда ее умывали, тетушка заглянула ей в рот. Оказалось, что у новорожденной весь рот вплоть до горла усеян рядами крохотных острых зубиков. Отец новорожденной так и не объявился, так что решить проблему пришлось сестре роженицы. Она отнесла младенца в гараж и забила ее до смерти монтировкой по голове. Дело было страшное, и руки у нее тряслись, но не сделать этого они не могли. Она оставила девочку под ковриком, чтобы похоронить утром.

И такая девочка оказалась не единственной.

В небольшом доме близ берега в Лоисе черная женщина родила недоношенную девочку, у которой из правой части лба выступал рог длиной в три дюйма. Женщина удушила свое чадо, прижав его к потной груди, а отец тем временем плакал в углу и молился богу, который никогда не отвечал на его молитвы. Ветер разносил материнские крики над искалеченными тушами животных, загрязнявшими берег.

А в Гванике роженица погибла, когда младенец в ее чреве начал сам прогрызать себе путь наружу острыми, как бритва, зубами. Женщина, помогавшая роженице, была гораздо моложе ее, она схватила кухонный нож и убила новорожденного, потом взяла золотой крест, засунула его в окровавленный рот мальчика и сидела в темноте, дожидаясь утра.

Одна и та же история кочевала по острову. Новорожденные с маленькими зубами, как у пираньи. Рогатые дети. Ворочающиеся в утробе плоды с когтями такой же длины, как и крохотные розовые тела. Новорожденные, едва появившиеся из чрева и сразу же начинающие разговаривать на разных языках. Всех их убивали те, кто должен был их любить. Или, по крайней мере, любить их матерей. Многим набивали рты крестиками или четками. Другие были подвергнуты еще более кровавым ритуалам теми, кто знал, что сила, породившая этих младенцев, была старше господа бога, и те, кто набивал в детские рты четки и кресты, потом произносили другие молитвы.

Те, кто практиковал вуду, Меса Бланку, сантерию и Пало Майобе, осуществляли ритуалы, призванные сдержать, не допустить к ним демона, приходившего со штормами. Одни слышали его крики, другие – нет, но все ощущали его присутствие.

В Каролине одна женщина видела фигуру, стоявшую перед ее окном. Фигура эта напоминала очень крупного человека, словно нарисованного тушью. Семь ее собак взбесились и разорвали женщину на части. Она умерла, выкрикивая их клички, умоляя их остановиться, она чувствовала боль от их предательства сильнее, чем боль их укусов. Никто ее не услышал. Никто некоторое время не решался к ней заходить. Собаки успокоились, как только исчезла фигура, но останки доедали еще несколько дней.

То же самое происходило и с животными на фермах, эти животные погибали. Все, кто выжил после такого нападения, впоследствии вспоминали темную фигуру и странный пронзительный крик. В других частях острова люди, у которых не было домашних любимцев, тоже видели ту фигуру. Некоторые из них умерли. Кто-то потерял разум. Кто-то взял первый попавшийся под руку острый предмет и вонзил его себе в глазницу или разрезал себе горло.

Разрушение. Оно было повсюду. Повсюду слышались крики, рыдания, страх, кровь, убийство и жестокая смерть во многих домах.

Несчастные случаи стали массовым явлением. Плоть всюду расцветала глубокими ранами. Текла кровь. Правили боль, страх, скорбь и паника.

Завывал ветер.

Завывал и завывал.

20. Гейб

—

Ряды и ряды крохотных зубов

Снова в пути

Святой архангел Михаил

Ничего, кроме злости и дурацких планов

Иногда бог – твой второй пилот, но домой доставляет тебя Дьявол

Наконец ветер начал стихать. В какой-то момент Бимбо сказал, что ему нужно отдохнуть, и снова исчез где-то в глубине дома. Что касается меня, то я не мог спать. Сама эта мысль казалась мне нелепой, а потому я принялся размышлять о смерти, о том, как мы своими действиями приближаем ее. Один в темноте с телом Кимбо под боком, я чувствовал себя так, будто стою на краю моста и набиваю свои карманы камнями. Сердце у меня болело о Марии и Хавьере, но как бы я ни хотел думать, что мы идем верным путем, мне никак не удавалось убедить себя, что мы поступили правильно.

В конечном счете я задремал, глядя в окно. Мои руки покоились на столе, а на руках лежала моя голова. Мне снилась беременная Наталия в ее любимом платье, растянутом до предела животом. Она приветливо улыбается мне, потирает живот, ставший еще больше за считаные секунды. Потом ее прекрасная безмятежная улыбка исчезает. Ее глазницы спадают на опухшие щеки, и она передает мне что-то, завернутое в мягкое, окровавленное одеяло. Наш ребенок. Я смотрю на него, снимаю материю с лица малютки.

Поначалу глаза ребенка остаются закрытыми, натянутая кожа скрывает его черты. Я мягко глажу его щеки, потом перевожу руку на его красные губы, и они инстинктивно открываются. Но они не ищут материнский сосок, рот открывается шире, обнажая крохотные зубы, стоящие бессчетными рядами, и неестественно красные десны. А потом раздается безмолвный вскрик, и его окровавленный язык падает на пол.

* * *

Бимбо сказал что-то за моей спиной, и я проснулся. Я не мог понять, что он сказал.

– Что это было? – спросил я.

– Я сказал, что мы должны попытаться выбраться отсюда к чертям собачьим, – сказал он. – Дождь еще хлещет, но худшее уже позади, и если машина в порядке, то я бы не медлил, умотал отсюда, пока люди не начали выходить из домов, ты меня понимаешь?

Я поднялся. Убраться отсюда – это была лучшая из идей, какие я когда-либо слышал. Наши телефоны не принимали сигнала, а мне нужно было знать, что с матерью все в порядке. А еще моя челюсть требовала минимум шести таблеток аспирина.

Бимбо всучил мне спортивную сумку через стол и направился к двери, даже не взглянув на тело Кимбо. Я же не мог не оглянуться в последний раз. Отрезанный язык был похож на мертвого слизня.

Мы побежали к машине. Ветер повалил несколько деревьев и столбов, а потому я не сводил глаз с земли – не наступить бы на провод под напряжением.

Все вокруг было мокрым и пахло дождем, растениями и разрушением.

Машина Бимбо уцелела. В семи или восьми футах от нее упавшее дерево перекрывало половину улицы. Мы огляделись в последний раз, и Бимбо включил зажигание.

Нам пришлось ехать по разбитому миру, но мы все же пробрались в ту его часть, где деревья более не грозили упасть на тебя.

Я удивился, увидев, что мы не одни на дороге, и не мог понять, что заставило всех этих людей выехать из дома в хвост урагана. Их беспокоила судьба близких, до которых они не могли дозвониться? Или они убегали от чего-то? Какая отчаянная нужда вынудила их выйти из дома?

Я оглянулся, посмотрел в заднее окно. Маленький призрак у моего уха шептал мне, что если я повернусь, то увижу там красные и голубые огни, что полиция уже сидит у нас на хвосте, даже если Мария уничтожила все вокруг. Красно-белых фонарей там не было. Большой белый фургон. «Скорая» без фонарей и сирены. Маленькая синяя машинка с одним большим дворником, не справляющимся с потоками воды на лобовом стекле.

А потом я увидел.

За нами было всего семь или восемь машин. Мне не нужно было сильно вглядываться, чтобы рассмотреть, что это такое, потому что мой дружок Уильям несколько лет ездил на такой. На «Лумине» белого цвета. Я знал, что ее левый хвостовой габарит заполнен водой. Крохотный призрак в моем ухе отрастил руку размером с руку Кимбо и коснулся своими холодными пальцами моего сердца. Я обернулся.

Схватить пистолет? Сказать Бимбо, что за нами хвост? Напомнить ему, что Пол видел кого-то на лестнице, а потом кто-то разрезал горло Хавьеру и вырвал у него глаза? Но ничего этого я не сделал. Напротив, я повернул голову вперед, чтобы увидеть, осталась ли там прежняя машина. Ее не было. Крохотный призрак с писклявым голосом и длинной рукой не отпускал мое сердце.

Бимбо не отрывал взгляда от дороги. Его руки с такой силой держали и крутили баранку, будто он пытался выдавить из нее сок.

– Какой теперь план? – спросил я.

У меня было смутное представление о том, чего он хочет добиться. Но я не знал точно, как он собирается это сделать. Говорят, что неведение – благодать, но это не относится к тем временам, когда знание о том, что может случиться, означает, что ты можешь закончить жизнь, орошая своей кровью тротуар.

– Заляжем на несколько дней, – сказал Бимбо. Голос его зазвучал как-то иначе. Говорил он так, словно его рот был в салоне машины, а мозг улетел далеко вперед, может быть, в будущее, где он пускает пулю в очередную голову.

– Ну, прекрасно, – сказал я. – Мы переждем несколько дней... а что потом?

– Это я еще не придумал. Нужно поговорить с дядюшкой. Я тебе скоро сообщу.

Я снова повернул голову назад. За нами шел старый внедорожник и желтый грузовичок-пикап. И никакой белой «Лумины». Мне чуть полегчало, но крохотный призрак напевал песенку про тюрьму и говорил, что никакого плана у Бимбо нет. А еще он напоминал, что Кимбо сказал, как Мария хотела захватить площадку Папалоте. Могло ли это быть правдой? Если так оно и было, а Бимбо ничего не знал, то он вел всех нас в могилу, не имея ничего, кроме ярости и дерьмовых планов.

Может быть, настала моя очередь шевельнуть мозгами и предложить, что делать дальше. У нас были кое-какие сведения и два имени. Рауль и Брухо. А еще место: Ла-Перла. У нас было все необходимое, то, что, по словам Бимбо, ему и требовалось. Может быть, он и его дядюшка могли разобраться со всем этим вдвоем. Может быть, все уже почти закончилось. Я пытался убедить в этом себя, но Бимбо заехал в рытвину, и оружие в спортивной сумке загремело у моей правой лодыжки. Целая сумка смерти.

– Твои бусы все еще при тебе? – спросил Бимбо.

У меня ушло несколько секунд, прежде чем я понял, о чем он говорит. Я засунул руку под ворот рубашки и вытащил оттуда красные и белые бусины.

– Да.

– Хорошо, – сказал он. Потом снова шмыгнул носом и принялся доставать собственные бусы.

Я задумался об этом его боге. Об Элегуа. Если верить Бимбо, то это один из Ориша. Я его не знал, но я не знал и Бога. Некую более мощную силу, да? Тут все было возможно.

«Святой архангел Михаил». Молитва Бимбо возвращалась ко мне, пока я смотрел на мечущиеся по лобовому стеклу дворники.

– Слушай, а что за история была со Святым Михаилом?

– Я несколько дней назад разговаривал с Альтаграсией. Она знает эту историю. От бабушки. Я ей сказал, что мой дядюшка молился Святому архангелу Михаилу. Он сказала, что он командир всех ангельских сил Господа или какую-то другую лабуду. Если ты обращаешься к нему с молитвой, он приходит с мечом в руке и прогоняет тьму. Этот чувак защищает нас от зла. Ну, понимаешь, вроде как от всякой херни вроде призраков.

– Не Элегуа?

– Нет, Элегуа просто... расчищает дорогу, чувак. Я тебе говорил, он убирает препятствия с твоего пути и защищает тебя, но не борется со злом так, как с ним борются Альтаграсия и Святой архангел Михаил.

– Значит, Альтаграсия молится ангелам и святым из разных религий?

– Мы все так делаем, старина. Пуэрториканцы. Доминиканцы. Кубинцы. Вудуисты. Сантерия. Пало. Поверь, старина, все, что ты когда-либо слышал, правда. Бог. Элегуа. Шива. Кто угодно. Молись любому, у кого есть инструменты помочь тебе, выручить тебя.

– Разумно, – сказал я ему. Мне хотелось, чтобы так оно и было на самом деле.

Я бы с удовольствием сказал, что мы ехали в дождь, но ощущение было, что мы делаем что-то иное; возникало ощущение, будто дождь поглощает нас.

21. Гейб

—

Маленькие гробики

Всего шесть пуль

Крохотный призрак паранойи

И опять дождь

Estamos rodeados de fantasmas

Когда Бимбо высадил меня у дома, дождь все еще шел. Я открыл дверь, и Бимбо попросил меня взять с собой пистолет. Я отрицательно покачал головой. После того, через что мы прошли, я хотел держать смерть от себя на как можно большем расстоянии. И тогда Бимбо показал мне на дверь моего дома и сказал:

– Сделай это ради своей матери, чувак.

Мне не нужно было поворачивать голову: гробики с моей двери надежно отпечатались в моем мозгу.

Я поднял с пола спортивную сумку и открыл ее. Там было много чего. В большинстве своем оно было черное или темно-серое, но кое-где вспыхивала и чистая металлическая поверхность. Я схватил первое, что показалось мне удобным.

– Револьвер? – спросил Бимбо. – Ты уверен? Там есть другие фиговины, у них больше...

– Судя по виду, его легче освоить, – сказал я. Оружие, которое я взял, было тяжелым, имело длинный ствол с черной ручкой и красной линией на ней, проходившей по его задней части. Бимбо выхватил оружие из моей руки и минуту играл с ним. Я оглядывался, опасаясь, что нас с сумкой, полной оружия, увидят соседи, но на улице никого не было. На проезжей части лежало несколько поваленных деревьев, а еще больше их лежало на тротуарах. Я подумал о своем отце, и опять меня обуяло желание броситься к двери и проверить, как там моя мать.

– Смотри: чтобы открыть ствол, тебе нужно прикоснуться здесь и здесь. Si yo fuera tú, cogería algo más grande y con más balas, cabrón^[81]. Здесь всего шесть пуль – и точка. – Бимбо поставил себе на колени спортивную сумку и принялся рыскать в ней. – Ты уверен, что тебе именно это нужно?

Я кивнул.

– Меня устраивает, – сказал я. Эта штуковина была адски тяжелой. А не сказал я вот что: если мне понадобится больше шести пуль, то я уже покойник, так что, если их будет больше, это ничему не поможет. Я определенно не относился к оружию как к гарантии, я воспринимал его как нечто иное: – Оно... небезопасно или еще что-нибудь?

– Да нет, – сказал Бимбо. – Вероятно, для каждого выстрела тебе придется оттягивать боек. Потом вытаскивать гильзы и перезаряжать.

Я кивнул. Бимбо поставил сумку на пол.

– Нет, ты его перезаряди. Слушай меня и вытащи все пули. И не направляй ствол на себя, а то...

– Понял. Испытаю на своей матери. – Я сразу же пожалел о своих словах. Он-то возвращался в дом, где от его матери остался только призрак.

– Гляди в оба, Гейб, – сказал он. – Мать береги. Она наверняка всю ночь волновалась о твоей заднице. Я попытаюсь отправить эсэмэску, как только появится сигнал.

Хладнокровный убийца исчез, вернулся тот Бимбо, которого я знал. Потом я понял, что сижу здесь, держу в руках оружие, которое мы украли у человека, убитого Бимбо, – человека, который практически был непричастен к смерти Марии. Бимбо уже никогда не будет таким, как прежде. И я тоже. То же самое, вероятно, распространялось на Таво и Пола. Я тосковал по ним – и по Хавьеру, которого мне наверняка будет не хватать всю жизнь, – но какая-то моя часть радовалась, что их не было с нами во время убийства.

Бимбо тронулся с места, покрышки его машины двигались по мокрому асфальту, издавая гулкий звук.

Я вошел в дом, и вспомнив, что электричества нет, громко позвал мать, опасаясь, что она не ответит и я найду ее в новой луже крови, на этот раз в большой луже из крови рассеченной шеи или головы, пробитой пулей.

– Estoy en la cocina ^[82], – сказала она с кухни. Я подошел к ней, обнял и долго не отпускал. Она рассказала мне про дождь и ветер. Глаза у нее были усталыми. Я знал: она не спала всю ночь, беспокоилась обо мне, о доме и думала о моем отце. Иногда потерянная любовь похожа на болезнь, которая почти никак не проявляет себя, но время от времени вспыхивает, показывая, каким скучным стал этот мир, и заново раздувая пламя той долбаной боли, которая отказывается уходить.

Я мало что сказал ей – сказал, что пока новостей от Наталии не было, когда мать спросила. Потом она произнесла, что хочет приготовить кофе на ее маленькой газовой горелке. Я же сослался на то, что мне нужно отдохнуть.

Я прошел в свою комнату и спрятал револьвер в шкафу. Потом лег и уставился в потолок. Пытаясь уснуть, я думал о Кимбо, о разрушении, что царило в городе, о хаосе, который еще наступит, но больше всего преследовали меня мысли о револьвере. Я его не видел, но его присутствие ощущалось, как присутствие чего-то живого. И свидетельствовало оно вот о чем: нечто может случиться и случится, но чем больше времени я проведу с револьвером – совершая при этом поступки, которые заряжают меня мыслью о том, что револьвер мне нужен, – тем выше вероятность того, что я буду вынужден им воспользоваться. Я никого не хотел убивать, я не хотел, чтобы появился еще один призрак.

Estamos rodeados de fantasmas.

Дождь снова усилился, и я провалился в беспокойный сон, когда эти слова еще звучали в моей голове, как и дождь, молотивший усталыми кулаками в мое окно.

22. Гейб

—

Кофе

Коробочка, полная винтиков

Лицом к лицу с чудовищем

El ojo del Diablo ^[83]

Мы несем на себе травмы

Я проснулся в поту и сбитый с толку. Дождь все еще шел. Я отправился в ванную. Всего лишь слабая струйка воды. Но достаточно, чтобы смыть остатки сна, цеплявшиеся к моему лицу.

Моя мать все еще сидела за кухонным столом с кружкой кофе. Она возилась с маленьким радиоприемником, пытаясь найти какой-нибудь новостной канал. Запах кофе успокаивал. Я схватил кружку, налил немного из кофеварки. Я сделал глоток, и тепло достигло моего желудка и обманом внушило мне мысль, что все будет в порядке.

Я подтащил стул и присоединился к матери за столом. Выглядела она вполне нормально. Мой отец и она миллион раз беседовали за этим столом. Он купил ей этот маленький приемник, когда, намучившись со старым, так и не смог его починить. Винтики от старого, вероятно, до сих пор лежат в гараже. Мой отец всегда разбирал поломавшуюся вещь и пытался ее починить. А когда это ему не удавалось, что случалось почти каждый раз, он сохранял винтики. «Может подойдут для чего-нибудь по размеру, и тогда не придется покупать», – говорил он. Но он ни разу не воспользовался ими. После его смерти мы выбросили некоторые вещи – его одежду, несколько покрытых плесенью старых коробок в гараже, – но не могли заставить себя выбросить все эти коробочки и баночки с винтиками.

Моя мать было расстроена. В эфире осталась одна пустота. Радиостанции обычно возвращались к жизни довольно быстро, но все же для возобновления трансляции какое-то время требовалось и им. Глядя на свою мать, я вспомнил то облегчение, которое испытал, когда понял, что она не умерла. А это напомнило мне, что я должен закрасить рисунок на входной двери.

– Я видела, как он пришел сюда, Гейб, – сказала мать, не сводя глаз с приемника.

– Видела что?

– Ураган, – сказала она. – В новостях. Ведущая все говорила о том, что людям, живущим на берегу океана, нужно искать себе убежище подальше от воды. Показали фотографии пустых полок в магазинах и длинные очереди к кассам. Я знаю, мы все это видели и не раз, но у меня возникло такое чувство, будто сейчас мы имеем дело с монстром. Было что-то... что-то другое в этой Марии.

Моя мать замолчала и посмотрела на стену, словно то, что она собиралась добавить к сказанному, было написано там.

– Что-то другое в каком смысле?

– Не знаю. Форма. Размеры. Что-то. Он словно воплощал собой зло? Не знаю. El ojo del Diablo. Так это называла твоя бабушка. Помнишь, как она всегда приходила к нам, когда начинался ураган? Она всегда дожидалась, когда ты ляжешь спать, и садилась рядом с тревогой в глазах и старыми четками в своих искалеченных артритом руках. Она всегда говорила, что ураганы что-то приносят.

Я молчал, потому что сказать мне было нечего.

Каждый гребаный ураган оставляет на нас травмы. В Штатах, когда подросток приносит в школу оружие и устраивает там бойню, в правительстве начинаются разговоры о реформе законодательства, а потом ничего не происходит. Что-то похожее мы видим и в Пуэрто-Рико каждый раз, когда ураган уничтожает электрические сети, потому что они сделаны на соплях: правительство говорит о необходимости ремонта, а тем временем ставит заплаты и запускает в работу старые сети, а потом забывает эту историю до следующего урагана, который оставит нас на несколько месяцев в темноте. Я смотрел на лицо матери, зная, что она думает о температуре и проблемах с водой, о том, сколько еды у нас осталось, а еще о тех, кто умер этой ночью. Она думала о демонах, которые, по словам ее матери, живут в злобных ветрах. И я знал, что она, как и я, думает о моем отце.

23. Гейб

—

Небо в синяках

Кости ломаются на ветру

Безмолвные крики призрака

Внутри наказанной церкви

Boricuas de pura cepa ^[84]

Люди всегда говорят, что после урагана на небе остаются синяки, и небо после Марии именно так и выглядело. Допив кофе, я вышел из дома посмотреть на дверь и немного вокруг, может быть, обойти квартал. Одного взгляда на побитое небо хватило, чтобы я понял, что и мой разум тоже получил побои в ходе этой атаки, которую мы пережили, и моя душа тоже чувствовала себя побитой от напряжения и страха, которыми были полны недавние часы.

Я вообразил мать одну в доме с призраком моего отца, когда пришел ураган. Она наверняка слушала по телику дикторшу, которая говорила о заполняющихся укрытиях, о закрывающихся бизнесах и предупреждала людей, что они в любом случае категорически должны держаться подальше от океана.

Потом вырубилось электричество. Мою мать окутала абсолютная тьма. В отсутствие звука из телевизора буйство ветра наверняка поглотило весь мир вокруг нее. Я подумал, может быть, мысли об отце доставляли ей какое-то утешение, и ненавидел себя за то, что выбрал Бимбо, тогда как должен был оставаться с матерью.

Наш дом задней стеной выходит на мангровую рощу, и звук ломающихся ветвей всегда напоминал мне о драке, каждый треск – это чья-то сломанная кость на ветру. Узнать бы, что думает об этом моя мать.

В спешке и используя материал, который мы спасли из соседского мусора два или три года назад, мы с матерью успели прибить несколько досок, чтобы защитить наши окна до прихода Марии, но некоторые из них уже слишком подгнили, и она решила, что окна на кухне выстоят и без дополнительной защиты. Сколько же раз она, глядя в это окно, думала обо мне и молилась.

Я решил немного пройтись, чтобы заглушить мои мысли.

На нашей улице отвратительная дренажная система, как и во многих местах на острове, и перед нашим домом располагается небольшое озерцо, поверхность которого пребывает в постоянном движении, потому что дождь так и не прошел. За озерцом вдоль нашей улицы деревья казались голыми, что совершенно неестественно для мест, где лето не кончается, где все неустанно растет и все в постоянном цвету. Теперь все казалось мертвым или умирающим. Ветра урагана, в особенности ветра урагана пятой категории, ужасны, но еще хуже – раненая тишина, которая остается, когда они уходят. Я стоял и слушал. Я хотел услышать голоса перекрикивающихся соседей или что-то в этом роде, но молчали даже животные, словно недавняя злобная атака наполнила страхом их тоненькие кости и они боялись произвести какой-либо звук и вызвать тем самым назад ту херню, которая совсем недавно разрушала все вокруг них.

Дома на другой стороне улицы выглядели так, будто их исхлестали мокрыми тряпками. На некоторых стенах красовались прилипшие к ним листья, а в желтом доме, где жил старик, который никогда ни с кем не разговаривал, я увидел ветку, торчащую из разбитого окна. У тысяч людей на острове, живших в построенных без разрешения маленьких деревянных домиках, дела, вероятно, обстояли похуже, чем выбитое стекло в окне. Ураганы пятой категории разбивают цемент и смешивают краски, а деревянные дома попросту уничтожают. Бедные страдают сильнее остальных. Я подумал о Хавьере и его родителях. У их дома была жалкая крыша, протекавшая при любом дожде. Я не знал, выстоял ли их дом на ветрах Марии.

Вид мира был мне ненавистен, но я стоял под дождем, потому что жаждал чего-то иного, чем темнота в доме, и безмолвные крики призрака моего отца, и моей вины.

На земле повсюду валялись ветки и листья. Людей здесь не было видно. Мне хотелось кричать, вопить. Мне хотелось разбудить мир. Но я не мог заставить себя сделать это. Одно из последствий урагана – вбитое в тебя молчание, ты словно изъят из мира и помещен в качестве наказания в церковь, в место, где произнесение одного только слова будет сродни выкрикнутому оскорблению.

Я развернулся и пошел к дому. Приблизившись, я увидел дверь. Веве оставалось на прежнем месте, крохотные гробики по сторонам, словно незнакомые глаза, смотрели на меня. Они знали, что я совершил прошлой ночью. Они знали все. Может быть, они хотели донести до меня, что я – следующий. Странным образом револьвер в моем шкафу ощущался сейчас как проблеск надежды. Я вошел в дом и закрыл дверь.

Первое, что ты делаешь, когда во время шторма пропадает электричество, это начинаешь думать о том, когда оно вернется. Но после урагана вроде Марии люди ведут себя иначе. Нет, они знают, что электричества нет и вернется оно еще не скоро, так что лучше об этом не думать вовсе. Телефон показывал, что у меня остался 61 % аккумулятора, но сигнала не было. До возвращения сигнала может пройти несколько дней. Я хотел услышать голос Наталии, услышать, как она скажет мне, что все в порядке. Если сигнал вскоре не появится, то я попытаюсь доехать до нее.

На кухне покашливал водопроводный кран, производил звуки, какие издает умирающий от жажды. Ничего не случилось. Все было в порядке. Мы были живы. У нас все еще оставалась крыша над головой. Мы это уже проходили. Пройдем и теперь. Мы были boricuas de pura cepa, а это означало, что мы сделаем все, что потребуется.

24. Наталия

—

Лучше всего не выходить

Секреты в горах

Быстрые, милосердные смерти

Молотом по небу

Провинциал

Наталия сидела на своем балконе и размышляла о том, сколько людей, живущих в горах, роют со слезами на глазах ямы у себя на заднем дворе.

Hay cosas sin nombre que viajan con la tormenta. Después de que pasa un huracán, lo mejor es no salir. «Со штормом путешествуют безымянные существа. После урагана из дома лучше не выходить».

Наталия уставилась на полоску океана, вспоминая слова бабушки. За бензозаправкой виднелась линия глубокой синевы, обрамленная двумя высокими зданиями, богатые обитатели которых наверняка имели чудесный постоянный вид на Атлантику.

Переезд в это место с Кейлой был хорошим финансовым ходом. Отсюда до всего было близко – panadería ^[85], берега, ее матери, кладбища, на котором похоронили ее деда, – а вот эти здания, которые закрывали от нее берег, всегда вызывали у нее раздражение. Потому что напоминали ей о том, чем владеют другие и чего нет у нее. Мужчины, погоды, Бога, этих гребаных призраков.

«Есть безымянные существа, которые путешествуют вместе с бурей. После урагана из дома лучше не выходить».

Бабушка Наталии повторяла ей эти слова снова и снова. Фактически в каждый сезон ураганов. Да что говорить – она делала это каждый год между началом июня и концом ноября. Время от времени, если Наталия была занята чем-то иным или когда она стала тинейджером, а истории бабушки вызывали у нее скуку, и она закатывала глаза, слушая их, бабушка Айрис принималась рассказывать ей дополнительные истории, которые всегда звучали как предупреждения.

Люди после ураганов исчезали, говорила ей Айрис, их забирало нечто, не имеющее имени, оно приходило за ними с ветром и дождем. Старики и больные иногда открывали дверь и сами выходили на ветер и под дождь, и больше их никто не видел. На фермах по всему острову козы и овцы рожали двухголовое потомство или извивающуюся массу плоти и волос с лишними конечностями и внутренностями наружу. Ярость горных рек становилась богопротивной, она заглатывала маленькие лодки и дома, которые стояли слишком близко к берегу. Дети начинали говорить на разных языках. Старики пускались в разговоры с давно умершими друзьями и членами семьи так, словно стояли перед ними. Люди, жившие в одиночестве, умирали дома таинственной смертью, а то, что переломало их тела, не оставляло после себя никаких свидетельств. Кто-то из семьи или из соседей в конечном счете находил их окоченевшие тела, видел их лица, на которых застыла гримаса ужаса.

Наталия в детстве верила этим историям, но, став тинейджером, относилась к ним как к брехне, правда, она снова уверовала в них, когда наступила зрелость и она стала интересоваться историей ее семьи. В первый год ее учебы в колледже, когда она приехала домой, одна старая подруга пригласила ее перекусить. Они сидели за столом на заднем дворе ее подруги, когда Наталия увидела крохотный, битый непогодой деревянный крестик на земле. Подруга сказала ей, что здесь могила ее младшего братика. Он родился с рогом в середине лба во время урагана девять лет назад. Ее отец разбил его маленькую головку кирпичом, повязал четки на шею младенцу, сунул ему в рот бусинку и похоронил здесь в сырой земле, чтобы то существо, которое все еще оставалось здесь на другой день после урагана, могло забрать с собой свою несчастную некрещеную душу.

Эта история потрясла Наталию, но она не сказала подруге ни слова. Ее подруга, второкурсница афро-карибских кровей по имени Зои, многому научившая Наталию в колледже, увидела что-то в ее лице и прикоснулась к плечу подруги.

«Такие вещи есть во всех культурах. Ты понимаешь – такие вещи, которые другим народам кажутся... жестокими. У нас это есть. Всегда было. Это и вещи вроде рифа близ Ла-Перлы, и того, что обитает в пещере в Хаюйе, не случайно ведь правительство огородило и защитило вход туда. Это не многим хуже, чем немалая часть нашей истории, а история наша – настоящая уродина». Ее слова никак не соответствовали улыбке на ее лице.

После этого разговора у Наталии родилась идея проекта «Устная история», и шесть или семь уик-эндов она провела в горах, расспрашивая людей, которых знала с рождения, об их опыте во время и после ураганов. В конечном счете у нее появился список из тринадцати пропавших, что было немало для относительно маленького горного городка Хаюйе, и семи новорожденных, появившихся на свет с «порчей», проклятием. Или же это были, как сказал один старик, bebés de la lluvia, дети дождя.

События, о которых рассказывала ей бабушка и прежде казавшиеся Наталии стариковской выдумкой, все оказались правдой. И теперь, когда Наталия сидела на своем балконе и смотрела на разорванное небо и сердитое море между зданиями, эти истории вот-вот должны были продолжиться, как и после всех других ураганов, в газетах и на ее телефоне. Они начнут звучать и из маленьких динамиков ее радиоприемника, как только кто-то вернется в эфир, и все истории будут облачены в невинные слова вроде «пропал без вести», «исчез», «считается мертвым».

Все, что она выяснила, расспрашивая людей для своего проекта, пробудило в Наталии жажду знаний, которая привела ее в библиотеку интернета. Она стала глотать книги по фольклору, потом по магии, ритуалам и Карибской истории. И с тех пор «узнавать больше» стало ее одержимостью. Она хотела помогать, а потому довела дело до конца, закончила колледж со степенью бакалавра. А потом продолжила учиться, чтобы получить звание медсестры и получать жалованье, помогая при этом людям, но еще она изучала все, что ее заинтересовывало.

Поначалу это была история. Потом религии типа христианства, буддизма, вуду, индуизма, сантерии, пало, растафарианства и ислама. Потом она стала изучать философию и политику. Потом она влюбилась в философию, историю философии, в то, как человеческая мысль формировалась и переформировывалась бессчетное число раз. Потом она открыла феминизм, исследования диаспоры и темную, скрытую сторону колониализма, американской истории и послевкусия, известного как постколониализм.

Чем больше она узнавала, тем больше ей хотелось узнать. Пуэрто-Рико стал слишком мал для нее. Она хотела узнать, как живут люди в других краях. Она хотела накопить денег и посетить Мадрид, Венецию, Нью-Йорк, Таити, Париж, Сальвадор, Кубу, Шри-Ланку, Лондон, Токио, Найроби, Аргентину, Бразилию, Германию, Швейцарию и Уругвай. Она хотела посетить пирамиды и увидеть с высоты геоглифы Наски. Она хотела выпить мир и все, что в нем есть. И она хотела, чтобы Гейб был с нею, почувствовал другие миры и стал таким же любопытным, как она...

«Со штормом путешествуют безымянные существа. После урагана из дома лучше не выходить».

Наталия проверила телефон, зная, что сигнала еще нет. Она знала, что Гейб и его мать живы, но все равно хотела услышать его голос. И еще она знала, что, если сигнал вскоре не вернется, он приедет к ней. Таким уж он был.

Наталия продолжала смотреть на темный срез неба ровно над океаном. Она слышала разговоры о том, что небо после урагана выглядит так, будто оно побывало в драке, будто оно подобно человеку, который получил удар кувалдой, когда было темно, и ушел навсегда, искалеченный и злой. Они были правы. Наталия представила набухшее мертвое тело, висящее над островом, нечто поруганное в ожидании падения, которое сокрушит всех островитян. Хотя какая-то ее часть ждала возвращения солнца и восстановления подачи электричества, меньшая ее часть радовалась разрушениям, потому что оно напоминало ей, что все в Пуэрто-Рико было переломано, даже самые базовые вещи, казалось, постоянно выходят из строя и, конечно, что она должна бежать отсюда. Оставшись, она рискует потерять слишком многое. Чего еще лишится это место? Что еще они потеряют?

Она уедет отсюда с Гейбом или без него, хотя предпочла бы первое. Гейб был хороший парень, чистый на какой-то странный манер, что объяснялось его простотой и тем, как он заполнил собой пустоту, образовавшуюся после смерти его отца, – с любовью ко всем другим, кто был частью его жизни. Она знала, что такие люди, которые любят без границ – бесшабашно, – всем, что у них есть, большая редкость. Он любил ее идеально, глупо, так он любил свою мать и своих друзей. Он думал, что этого достаточно. Наталия знала, что это не так.

25. Гейб

—

Достать воды

Колониализм бьет больно

Тела встают

Новые основания для переезда

Ложь

Жара стояла ужасная. Она прилипала к моей коже, словно пыталась меня удушить. Я чувствовал пот, который струится по моему лицу и бокам. Несмотря ни на что, под открытым небом было хорошо.

– Они понятия не имеют, когда университет вернется к работе, – сказала Наталия. – Мы можем потерять семестр или передвинуть его окончание на несколько недель. И я ничего не слышала о моих занятиях по английскому.

Дама перед Наталией повернулась и оглядела ее с ног до головы, она явно разозлилась на Наталию за то, что та говорила по-английски в такой чисто пуэрториканской ситуации: мы стояли в очереди к цистерне с водой.

Наталия была информирована лучше, чем я. Маленький приемник моей матери поймал местную новостную станцию на третий день после урагана, но там предпочитали говорить об отсутствии какой-либо реакции со стороны правительства и о том, сколько пройдет времени, прежде чем Штаты окажут нам помощь, а не о чем другом. Их устами говорила жажда независимости, и я это понимал. Если ты маленькая республика и тебя ебут большие дяди, это почти можно понять, но если тебя ебут, когда ты – колония, то тебе больнее, чем в первом случае, потому что такое положение дел напоминает тебе, что колониализм – это некое подобие положению ребенка при нерадивом родителе.

– Что еще ты слышала? – Наталия перестала говорить, а мне хотелось, чтобы она продолжала.

– У меня на балконе приемник ловит две станции, – сказала Наталия. – Там говорят, что Мария поставила рекорд, такие ураганы приходят раз в тысячу лет. Многие погибли или пропали без вести. Все городки, что в горах, стали совершенно недоступными из-за оползней. Ураган повсюду уничтожал дома. Они просто... обрушались. Передают, что бригады электриков заняты восстановлением сети круглосуточно, но этого недостаточно. Воду, есть надежда, дадут быстрее. – Наталия огляделась. Дама, которая посмотрела на нее сердитым взглядом, выкрикивала в телефон мужское имя.

– Мы возрождались прежде, возродимся и теперь, – сказал я.

– Этот ураган не похож на прежние, – сказала Наталия. – Этот ураган... нечто большее. Больницы задыхаются, они переполнены, нет электричества, нет лекарств, много раненых. Для того числа больных, которые к ним поступили, у них просто нет места. Им не хватает еды и кроватей. Дождь принес ущерба не меньше ветра, всюду затопления. Ущерб оценивается в миллиарды, Гейб. По радио говорили, что на возвращение к прежнему состоянию уйдут годы.

Я отметил, что английский Наталии значительно улучшился. Когда она не сосредотачивалась на минимизации своего акцента, то говорила хорошо, ее речь просто лилась. Но, слушая ее, я почувствовал, как что-то крошится во мне. Меня охватила печаль, боль, чувство собственной бесполезности. Ураганы воспринимались как нападение лично на тебя, потому что они уничтожали такие вещи, как электричество или твою возможность передвигаться как вокруг твоего дома, так и куда подальше от него, но еще они воспринимались как нападение на весь народ. Мария убивала людей – моих сородичей – и уничтожала мою страну. Каждая сломанная пальма, каждый разрушенный дом, каждый пропавший человек вызывали боль в той части моего сердца, что была привязана к острову, который я называл своим домом, местом, которое видело мое появление на свет, наблюдало за моим взрослением. Все, о чем говорила Наталия, беспокоило меня. Но больше всего меня беспокоила та эгоистичная мысль, которая все время возвращалась ко мне со словами Бимбо. «Никто в течение некоторого времени не будет уделять внимание ничему, кроме себя самого». Все было разрушено, но я начал ощущать себя в безопасности, а оттого мое настроение улучшилось... а от того, что я почувствовал себя лучше, я стал чувствовать себя невыносимо плохо.

– Моя подруга Тамара вернулась в больницу, она там работает уже второй день после урагана, – сказала Наталия. – Ее назначили помогать в морге, потому что у них там кончились места. Возникли проблемы с системой аварийного электроснабжения – они не могли ее запустить целых три часа после выхода из строя общей сети. Много народу умерло. Как только ветер стих, стали поступать и новые – кто мертвый, кто умирающий. Морг быстро переполнился, а они знали, что будут поступать еще и еще...

Маленький параноидальный призрак нашептывал мне в ухо слова о Кимбо. Наталия, вероятно, заметила что-то на моем лице, потому что резко сменила тему. И ее слова мне совсем не понравились.

– Ты звонил родителям Хавьера?

Чувство вины сдавило мою грудь. Наталия могла бы спросить и о чем-нибудь другом, но она беспокоилась о людях, а потому спросила о тех, кого ударило кое-что пострашнее урагана. Я отрицательно покачал головой и не мог найти в себе силы сказать «нет» или посмотреть Наталии в глаза.

– Нужно позвонить, спросить, как они там.

Наталия в лучшие свои моменты говорила мягким, сипловатым голосом, навевавшим мне мысли о сигаретном дымке, перекатывающемся по бархатной ткани. В худшие моменты она говорила голосом моей гребаной совести. Я кивнул, страшась даже одной мысли о разговоре с матерью Хавьера по телефону.

– Ты так и не закончила свой рассказ о Тамаре, – сказал я, спеша сменить тему.

– Lo que pasa... ^[86] Не знаю, хочу ли я говорить об этом? – Это было необычно – слышать, как Наталия заканчивает повествовательное предложение вопросительным знаком. И это вызывало у меня беспокойство.

– Что бы это ни было, мне ты можешь рассказать. Помнишь – ты сама говорила, что иногда нужно перекладывать часть груза на другие плечи?

Она улыбнулась, потом огляделась. Подошла ко мне вплотную и сказала тихим голосом:

– Тамара сказала, что... ждала. Ну, ты понимаешь, ждала, когда дадут электричество или что там еще, а потом она стала слышать шумы.

– Шумы?

– Производимые... мертвецами. ¿Cadáveres ?^[87] – последнее слово она произнесла так тихо, словно делилась тайной.

– Умершими, – сказал я. – Пожалуй, можно сказать и телами.

– Она услышала шумы, издаваемые мертвецами. Они словно... словно жаловались ей или... ¿Gimiendo?

– Стонали.

– Жаловались, или стонали, или еще что. Их было так много. А потом они поднялись. Она сказала, что это случилось в одно мгновение, словно их кто-то подтолкнул. Только что они... ты понимаешь: лежали, и вот уже стоят. Она вскрикнула и услышала такие же крики – кричали люди где-то рядом, и тела тут же... улеглись на прежние места. Это случилось с мертвецами, которых еще не успели положить в морг. Не знаю, звучит как страшилка, но больше она в больницу не возвращалась.

Стояла жара, но в истории Наталии было что-то такое, отчего холодок пополз у меня по спине. Я понял, почему она не хотела об этом говорить. Я сочувствовал Тамаре, потому что, как бы я ни пытался убедить себя, что виденное ею есть следствие усталости ее мозга, а не реальность, в глубине души я знал, что это не так.

По глазам Наталии я видел, что она настроена продолжать, оставить эту историю в прошлом, нетронутой, в надежде на то, что, поделившись ею, она может ее позабыть, и потому я спросил ее о матери и о том, как они с Кейлой управляются на такой крохотной площади. Они управлялись прекрасно. Никакого ущерба от урагана они не понесли, разве что вода кое-где проникла внутрь. Во второй половине дня они отправлялись на прогулку вдоль берега Исла-Верда. Она сказала, что по вечерам дует прекрасный ветерок, и там гуляет много людей с детьми и собаками, все они пытаются воздерживаться от нервных срывов.

Наконец подошла наша очередь, и мы заполнили все принесенные нами контейнеры теплой водой из цистерны. После обработки хлором вода приобрела запашок воды в бассейне, но с этим приходилось мириться.

Мы уложили все емкости в мою машину, и я повез Наталию домой. В дороге мы разговаривали о наших любимых ресторанах. Я радовался, что она не хочет говорить о чем-то более серьезном. Или опять о Тамаре.

Я помог Наталии отнести ее воду к ней в жилье и сказал, что еду домой отвезти воду матери, чтобы она могла помыться. Потом я поцеловал ее. Кейлы дома не было, но если ты не мылся четыре дня, то страсти угасают сами собой.

– Mi amor, – сказала Наталия. Моя любовь. Это было ее единственное имя для меня, кроме Гейба. Эти два слова позволяли ей привлекать мое внимание. Всегда. Я заглянул в ее глаза и увидел в них сомнение. Мне это не понравилось.

– У тебя все в порядке?

У меня определенно не все было в порядке, но я не мог раскрыть ей правду.

– Я в порядке, – ответил я. – Ya estamos del otro lado. «Мы уже по другую сторону этой беды».

Я отвел глаза. Наталия двумя руками взяла меня за лицо и поцеловала еще раз.

– Ты хочешь сказать, что этот разрушитель ушел и еще несколько недель здесь будет спокойно? Это просто еще одна причина, по которой мы должны уехать отсюда, mi amor. Есть места, где ничего такого не случается. Мы можем уехать туда. У нас будет место для наших мам, когда тут начнется очередная заваруха. Помни об этом, хорошо?

Я снова кивнул, поцеловал ее еще раз и пошел к машине.

– Где ты пересидел шторм?

Я остановился как вкопанный, услышав этот вопрос. Я думал, что она поверила в историю о том, что я отсиживался у Бимбо.

– С Бимбо. А что?

– Я не возражаю. Не хочешь – не говори, но я хотела бы знать. Ты, наверно, был занят чем-то очень важным, если оставил мать одну и отправил мне лишь эсэмэску, – в голосе ее прозвучала сердитая нотка, но она пыталась контролировать себя. Мое нежелание злить ее было сильнее желания сохранить нашу с Бимбо тайну.

– Мы заехали к одному чуваку. Он назвал нам два имени.

– Dos nombres...

– Los tipos que mataron a María^[88].

– Они работают на Папалоте?

– Да.

– И вы собираетесь отомстить, так?

– Я не...

– Не лги мне, Габриэль. Пожалуйста.

– Да.

– Нет. Пожалуйста. Не делай этого.

Вот оно. Ее голос, моя гребаная совесть.

– Все будет хорошо. У Бимбо есть план. Да мне ничего не придется делать. Ну, ты меня понимаешь. Ничего не случится с...

Наталия покачала головой и закрыла дверь. Сердце мое разбилось. Я чувствовал себя как ребенок, который оставил в беде родителей. Я хотел было постучать еще раз в ее дверь, сказать ей, что я не собираюсь ни в чем участвовать. Ничего из этого не получится. Но она по моему лицу видит, если я лгу. Она только разозлится еще больше.

Как только завел машину, я поставил телефон на зарядку. Экран сразу же засветился, и я увидел сообщение от Бимбо, пришедшее семью минутами ранее: Я ЗА ТОБОЙ ЗАЕДУ В 7 ПОРЯДОК

Заболеть? Ну да, вся страна больна. Это еще далеко не закончилось. Я ехал, думая о десятках трупов, неожиданно вставших на ноги в темном морге.

26. Гейб

—

Снова веве

Разговор с Генри

Господь пастырь мой

La Garita del Diablo ^[89]

Нас всех преследуют призраки

Солнце на Карибах быстро падает в воду. Когда нет электричества, наступление вечера ощущается как угроза, потому что ты знаешь: жара так или иначе никуда не уйдет, животные учинят неизбежный погром, а тебе не остается ничего другого, как лечь и попытаться уснуть, и ждать восхода, потея всем телом до изнеможения. Губернатор на три дня после урагана ввел комендантский час, который начинается в шесть вечера. Три дня прошли, и мы получили возможность двигаться и по вечерам. Это заставило меня задуматься: неужели Бимбо запланировал дальнейшие действия и просто не мог их осуществить раньше? Или тут вмешалось еще что-то? Но не очень-то хотелось это узнать.

По прошествии семидесяти двух часов после окончания урагана я от всех получил весточки. В основном это были короткие эсэмэски, потому что все берегли аккумуляторы, но я хотя бы знал, что все мои близкие живы. Я предполагал, что все обменялись сообщениями, но все же удивился, когда увидел, что Бимбо приехал с Таво, который сидел на переднем пассажирском сиденье. Они вышли из машины, обняли меня и спросили, как поживает моя мать. Если Таво и увидел рисунок на двери, то не обмолвился ни словом на этот счет. Может, Бимбо уже все ему рассказал.

– Ну, и куда мы едем, чувак? – спросил я у Бимбо.

– Мы попытаемся отыскать старика Генри.

Какое-то смутное представление о том, для чего Бимбо понадобился этот наркоман, у меня было. Я надеялся, что нам не удастся его найти.

Сидя на заднем сиденье поносного цвета «Неона» Бимбо, рассекавшего улицы Старого города, я размышлял об истории о рифах, что рассказывал Генри. Насколько я знал, Генри был все еще жив, по крайней мере, был жив две или три недели назад, когда мы его видели, – он шел по калле Соль. А это означало, что он все это время продолжал выполнять все прихоти и желания Папалоте, если его история о том, что он последние три года таскает покойников на риф и привязывает там на корм морским тварям, была правдива.

Все, что я видел за окном, было ничуть не лучше размышлений о Генри и о том, что происходило на этом рифе. Старому Сан-Хуану всегда были свойственны некоторый блеск и немного дряхлости, немного загруженности туристами и немного обветшания. Это город, в котором смешано все самое плохое и самое хорошее, что имела предложить история. Теперь это смешение сместилось в худшую сторону, потому что ураган и здесь поработал на славу, ободрал краску с некоторых из новых домов, повсюду набросал мусор, уничтожил деревья, сорвал дорожные знаки, залепил стены листьями. Видя мои любимые места в таком ужасном состоянии, я испытывал боль, у меня возникали мысли о том, как же худо обстоят дела в городках поменьше, в местах посреди гор, потерявших связь с остальной страной, а также там, где дома строили из дощечек и цинковых листов.

Бимбо остановился и уже собирался сделать этот поворот, но вдруг сказал:

– Вот блядь.

Я посмотрел на него, потом перевел взгляд туда, куда смотрел он. Перед нами был дом, стоявший на этом углу. Он был окружен высокой стеной, когда-то выкрашенной в розовый цвет. На этой стене был нарисован и крупный веве Барона Самеди ^[90]. А чуть ниже красовались два глазных яблока. Это были такие шарообразные штуки с черными зрачками и хвостиками, как у головастиков, но в очевидности того, что это глаза, никто не сомневался. Кровь у меня застыла в жилах, но, прежде чем я успел обдумать увиденное, чей-то голос вернул меня к жизни.

– Вот он! – сказал Таво.

Генри нес на плече два пакета из продуктового магазина и направлялся на север по правой стороне улицы. Бимбо опустил стекло и заговорил с ним. Генри сказал ему, что идет к фургону, поставленному властями близ Эль-Морро. Они проводили медицинский осмотр и с третьего дня после урагана предлагали бесплатную еду и бутилированную воду. Генри сказал, что умирает от голода. И по его виду было ясно, что он вот-вот может рухнуть на землю.

– Давай, чувак, – сказал Бимбо. – Я тебя туда отвезу. Садись. У меня к тебе вопрос.

Генри забрался на заднее сиденье и сел рядом со мной. Он поздоровался со мной и Таво, выдавив из себя что-то похожее на улыбку. Его запах быстро заполнил салон машины. Состояние его рта, волос и кожи ухудшилось в сравнении с тем, каким оно было в прошлый раз, похоже, он похудел еще больше, хотя представить такое было сложно.

– Ну, как дела? – спросил он у Бимбо. – Все там живы? Вот ведь была жуть. Я немало повидал ураганов, но этот ни на какой другой не похож. Клянусь, я слышал завывание демонов в этом ебаном ветре. Бля буду. Лет шестнадцать назад я работал на яхте у одного музыкального продюсера. Мы были недалеко от побережья Лабади на Гаити. Собирался шторм, и я подошел как мог близко к берегу, чтобы найти для нашего суденышка хоть какую-то защиту. Все, кроме меня и команды, отправились в отель. Мы увидели огонь на берегу. Сильный такой. Вокруг него суетились какие-то люди. Танцевали или что. Так вот, вскоре начал дуть ветер, а дождь превратился в настоящий кошмар. За несколько минут видимость упала до нуля. Но огонь на берегу не гас. Его половину прикрывало что-то большое и темное. Что-то... похожее на человека. На очень большого человека. А потом мы все услышали. Вой. Он был громче ветра, а ветер выл адски громко. И вот я снова услышал такой же вой, уже здесь, в штормовую ночь.

Некоторые истории подобны холодным ночам в том смысле, что они высасывают из воздуха весь звук. После рассказа Генри никто из нас не сказал ни слова. Мы все думали о плавающих в океане близ того рифа телах мертвецов, втянутых в безумный, злобный танец океана.

«Со штормом путешествуют безымянные существа».

Где я это слышал? От Наталии? Ее бабушка рассказывала ей что-то подобное. Я вспомнил это, потому что оно перекликалось с историями, которые мне рассказывала моя собственная бабушка. Старушки обычно правы, когда говорят о самых важных вещах в жизни... и в смерти.

– Да, хреновые дела, – сказал Бимбо. Его голос вернул меня в салон машины, к сидевшему рядом Генри, которого переполняли истории, и боль, и пристрастие, которое когда-нибудь уничтожит его. – Но мы в порядке, – продолжил Бимбо. – Рад, что ты запасся едой и водой. Пора уже правительству сделать что-нибудь толковое. Ну да ладно. Ты вот что мне скажи – есть к тебе один вопрос. – Генри кивнул, а Бимбо продолжил: – Я ищу двух чуваков, которые работают с Папалоте: Эль Брухо и Рауль. Ты их знаешь? Или, может, знаешь, где их найти?

Генри заерзал на сиденье, будто ему стало некомфортно. Но я видел его в отключке на улице и знал, что комфорт для него не вопрос.

– Ты меня почему об этом спрашиваешь, чувак?

Бимбо остановил машину у тротуара и повернулся к Генри.

– Эти суки убили мою мать. Убили прямо здесь – в Старом городе.

Глаза Генри широко раскрылись, на мгновение в них вспыхнул зеленый огонек.

– Твоя мать... Эта она работала в «Лазере»?

Бимбо кивнул.

– Я знаю, ты не должен говорить о делах Папалоте. Ты умный человек. Поэтому и жив до сего дня, но мне только нужно знать, где их найти. Клянусь. Я тебе заплачу. Никто никогда не узнает о нашем с тобой разговоре.

Они продолжали смотреть в глаза друг другу, но никто не произнес ни слова в течение следующей минуты. Я подумал, что Генри ищет ложь в глазах Бимбо. Но там он мог увидеть только боль и злость.

– Мою мать звали Джудит, – сказал Генри. – Ее забрал рак через два года после того, как я начал работать на море. Когда это случилось, я был в Кюрасао, работал на одного богатого певца. Я не смог посетить ее похороны, и это разбило мое сердце. После того случая я много лет чувствовал себя виноватым. Я рад, что она никогда не видела меня... понимаешь – таким вот. Мы с ней не всегда ладили, и она хотела, чтобы я распорядился своей жизнью как-то иначе. Ну, типа стал адвокатом или еще какая хрень. Она не считала, что жить на яхтах и возить богачей на прекрасные пляжи и есть настоящая карьера. Но я все равно любил ее. И я знаю, что она любила меня. Матери, они такие особенные... они типа тюкают тебя по голове время от времени, но любовь никуда не уходит, потому что они принесли, блядь, тебя в этот мир. Убить чью-то мать? Хуже ничего быть не может. Прости.

– Спасибо, Генри, – сказал Бимбо. – Рак забрал твою мать, и я сочувствую тебе.

Генри сделал глубокий вдох, потом посмотрел на меня.

– Гейб, Хавьер и Таво здорово мне помогли года два назад. Они прогнали сукиных сынов, которые хотели избить меня до смерти. Я этого никогда не забуду. Не все готовы вот так рискнуть своей шеей, ты меня понимаешь.

Генри замолчал, сделал еще один глубокий вдох, огляделся, словно ожидая увидеть вокруг машины людей Папалоте, которые ждут, не скажет ли он чего-нибудь лишнего, чтобы тут же пустить пулю ему в голову.

Потом он закашлялся, но через некоторое время заговорил:

– Папалоте обычно проводит дни в «Ла Гарита дел Диаболо» – одном из двух его баров. Это тот бар, что побольше. Он расположен в Ла-Перле. Довольно популярное место по вечерам. Там можно выпить и получить все, что твоей душе угодно, и людям это нравится. Сам он живет совсем близко от этого бара. В большом белом доме, который там совсем не на месте. Этот хер даже туннель проложил под домом – ходит по нему до самого берега. Нас несколько раз просили принести какие-то пакеты с приплывавших лодок.

А Эль Брухо и Рауль всегда приходят и уходят из этого ебаного бара. Если хочешь их найти, это твой лучший вариант. Эль Брухо почти всегда там, следит, чтобы продажи проходили гладко. Он плохой парень. Никто даже не знает, как он приобрел свою кликуху ^[91]. Это мудло теперь даже пистолета при себе не носит, но никто не хочет с ним связываться.

Ну, так я тебе скажу: он живет рядом с маленькой церквушкой, что они там построили, потому что некоторые приходят в бар, чтобы получить его... услуги или что уж там. Разное колдовское говно. Люди приносят ему типа животных, фрукты и всякую дрянь. По вечерам оттуда доносятся и песнопения на языке, какого я даже и не знаю. Не хочу в этом участвовать. Может, я и живу на улице, но все еще верю в Иисуса. «Он водит меня к водам тихим, Он подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего» ^[92].

Генри глубоко вздохнул. Мы уже едва могли вынести его запах. Я подумал, говорит ли он с богом, когда под кайфом. Может быть, поэтому он и продолжает пользоваться героином, чтобы сидеть с богом на облаке и рассказывать ему обо всех своих горестях прямо в лицо. Или, может быть, это единственный для него способ снова видеть свою мать. И еще я подумал, как он оправдывает свою жизнь, будучи человеком религиозным, и не преследуют ли его ежедневно с утра до ночи те его деяния, что он совершает ради еще одной дозы, не наполняют ли его какой-то особой разновидностью чувства вины, которую часто испытывают религиозные люди, в особенности если их воспитывали религиозные родители. Конечно, многие люди совершают деяния похуже тех, что совершает Генри: оскорбляют своих партнеров или детей, набрасываются на людей за то, что они геи, за то, что у них кожа другого цвета, насилуют, продают наркотики... и в половине случаев они делают это именем Бога, пляшущим на их губах.

– В общем, – сказал Генри, – я... я думаю, что не знаю точно, где живет Рауль, но я видел его пикап припаркованным в разных местах на этой улице, так что, наверно, где-то там. Это он обычно отдает нам распоряжения, когда нужно очередную упаковку Папалоте доставить на риф.

– А что там – на рифе? – этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я успел подумать, стоит ли его задавать.

Генри посмотрел на меня. То, что светилось в его глазах, ушло довольно далеко от того, что называется страх.

– Там то, Гейб, что тебе точно не понравится, – сказал он.

– Значит, истории не врут? – спросил я.

– О тех, кто обитает за рифом? Да. Об этом истории не врут. И они работают на Папалоте, так что лучше делайте то, что вам нужно, и побыстрее съебывайте оттуда. Понял? А если все у вас получится, никогда не возвращайтесь.

– Мы сделаем это, – сказал Бимбо. – Слушай, последнее: Папалоте живет один? Есть в его доме армия? Несколько питбулей, которых он никогда не кормит, или что-то в этом роде?

– Нет, у него есть женщина – живет теперь с ним. Имени ее я не знаю. У нее есть дочь, и она не дочь Папалоте, как я думаю. Он их принял или что-то в этом роде. Женщину я видел – она выходит, потом возвращается, а вот дочку – ни разу, так что даже не знаю, существует ли она на самом деле или нет. Но я слышал, как Рауль о ней говорил.

– Ага, значит, женщина и, может, девочка, но ни одного мужчины, верно? Ты сказал, они больше...

– Я тебе сказал то, что знаю, из-за твоей матери, и потому что я в долгу перед этими чуваками. Это все, чем я могу вам помочь, братан. Больше я ничего не знаю. В доме этом я был один раз, крупная была поставка. Вот и все. Может, там есть несколько мужиков, может, нет. Больше с меня нечего взять. Eso es lo que trajo el barco ^[93], как говорят кубинцы, да? А теперь мне пора заняться кое-чем другим.

Генри откашлялся, открыл дверь и вышел из машины. Бимбо сказал, что отвезет его, куда ему нужно, но Генри отмахнулся от него, поправил мешок у себя на плече.

– Не хочу, чтобы меня видели с вами. При всем уважении. Делайте с тем, что я вам сказал, что вам нужно. Я надеюсь, ребята, что еще встречусь с вами по другую сторону этого. Удачи.

Знаете, дело совсем плохо, если даже ширяльщики не хотят, чтобы их видели с тобой.

27. Ребека

—

Человек, который был тьмой

Вознаграждение – святость

Древние молитвы темному богу

Кровавая жертва

Убить ангела

У этой женщины были темные глаза, которые, казалось, никогда не моргали. Выглядело это страшновато, придавало женщине какой-то нечеловеческий вид. Женщина не назвала ее по имени, но любезно пригласила Ребеку к себе – туда, где вела свой бизнес: в маленькую комнату рядом с аптекой, на двери комнаты было написано LECTURAS/LIMPIAS/AMARRES/TRABAJOS. Ребека нашла ее так, как все находят вещи, которых нелегко найти в этом мире. Эта женщина была подруга чьей-то подруги, которая, в свою очередь, была подругой подруги, с которой та то ли где-то познакомилась, то ли вместе работала, то ли еще что-то. Суть же сводилась к тому, что женщина, казалось, знала, что нужно Ребеке, как только та вошла в ее крохотный дом.

Женщина сидела за столом, ее руки лежали на обложке черной книги. Когда Ребека вошла, женщина повернула голову, посмотрела на нее, напомнив Ребеке, как собака ее детства смотрела на нее, когда она свистела. Это был всего лишь небольшой поворот головы, но означал он нечто гораздо большее.

– Вы пришли по поводу своей дочери, – сказала женщина по-испански с густым доминиканским акцентом.

Ребека кивнула, потому что простое согласие без слов – это единственный возможный ответ в ситуации, когда кто-то швыряет правду тебе прямо в лицо, в особенности если это такая правда, знание о которой никаким обычным путем не могло прийти к этой женщине. Приблизившись к черной женщине, Ребека попыталась найти этому какое-нибудь логическое объяснение. Возможно, что подруга подруги узнала от кого-то, что Ребека ищет что-то, и это что-то связано с ее дочерью. Или же на ее лице запечатлелось горе, и женщина смогла расшифровать морщины на нем, сухие русла рек, проложенные болью к уголкам ее глаз и рта за несколько коротких месяцев. Тихий голосок в затылке Ребеки твердил ей, чтобы она развернулась и ушла, перестала искать отмщение, потому что ничего хорошего из разговора с этой странной женщиной не выйдет, даже если та и может каким-то образом ей помочь.

– Расслабьтесь, – сказала женщина.

Ребека глубоко вздохнула и снова ответила кивком. В жизни мы можем удивляться как глупости наших сородичей, так и тому, что они вроде бы обладают знанием, которое позволяет им докапываться до самых потаенных ваших мыслей, до самых темных желаний, до самых глубоких болячек. Эта женщина могла заглянуть внутрь Ребеки, и Ребека знала это, чувствовала немигающий взгляд, проникающий сквозь ее кожу в глубину души.

– Покажите мне вашу историю. Подумайте о том, что вам пришлось испытать. Покажите мне, – сказала женщина.

– Показать вам?

– Не говорите. Думайте. Чувствуйте.

Ребека знала, что ее история не уникальная. Она знала, что страна – весь мир – погружена в неразбериху, что мир – безбожное место, где дети умирают от небрежения и ненадлежащего обращения, попадают в руки торговцев людьми, страдают от страшных болезней, которые забирают их во тьму, несмотря на то, что их можно легко спасти таблеткой и инъекцией, которых нет – или которых они не могут себе позволить – там, где они живут. Но не это было ее историей, историей ее дочери. Ребека знала, что она живет в стране, которая из кожи вон лезла, делая вид, что не принадлежит к Третьему миру. У ее дочери был прекрасный врач-педиатр, много игрушек, любящая семья, она ходила в приличную школу. Нет, история ее дочери стояла в ряду других историй. Девочка принадлежала к той группе детей, которых не болезнь или небрежение затягивают в темноту, а рука человеческая.

А может быть, эта рука принадлежала демону.

Воспоминания причиняли боль, хотя боль всегда была при ней, и Ребека позволила своим горестям заполнить ее мозг, снова разорвать на части ее внутренности. Женщина хотела, чтобы Ребека думала об этом, показала ей: вот что происходит внутри меня. Она закрыла глаза и пережила все случившееся заново.

Посреди ночи кто-то проник в дом Ребеки. Тень, злой дух, нечто, двигающееся во тьме, нечто, что можно было назвать тьмой. Как его ни назови, вел он себя как человек, выглядел как человек и бегал как человек.

Все случилось быстро. Раздался звук. Шаги за дверями ее спальни. Слишком тяжелые – это не могли быть шаги ее дочери. Они цеплялись за уголки сознания Ребеки. Шаги по полу. Движение. Ее пробуждало все необычное. Эту способность она неожиданно приобрела в тот момент, когда вернулась из больницы с новорожденной дочерью, завернутой в одеяльце и смотрящей на мир своими расфокусированными глазками.

За звуком шагов последовал скрип двери, ведущей в ее спальню. К тому времени, когда Ребека села в своей кровати, понимание уже пришло к ней, но было слишком поздно. В комнате появилась чья-то фигура. Половина ее была погружена в тень, другая половина стояла в свете, проникавшем в спальню из коридора. Фигура держала пистолет. Мужской голос начал выкрикивать приказы и задавать вопросы.

Не двигаться.

Не кричать.

Я убью вас обеих, если вы не подчинитесь.

Где вы храните деньги?

Где вы храните драгоценности?

Муж Ребеки лежал в кровати рядом с ней. Он рыдал. Его тело сотрясалось от страха. Грабитель не хотел их убивать, по крайней мере, так он сказал. Он хотел денег, драгоценностей, ноутбук, телефоны. Он хотел получить все, что можно обратить в деньги. После того как первоначальная волна страха схлынула, или после того, как Ребека перестала обращать внимание на звон в ее ушах, она поняла, что дела обстоят не так уж и плохо. От них требуется только отдать все, что у них есть, и он исчезнет, вернется в ночь насилия, откуда пришел. Но этого не случилось. Времени у них не было. В дверях появилась фигура, она отбрасывала маленькую тень на руку человека, позволяя темноте проглотить пистолет, но не его угрозу.

– Мамочка?

Одно только слово. Последнее слово. Человек, который был тьмой, повернулся. Раздался хлопок и вспышка, родившие кошмар. Маленькое тело упало на пол. Человек, который являл собой тьму, произнес что-то и побежал, его ноги перешагнули через маленькое тело. Ребека слышала, как он сбегает по лестнице. Она спрыгнула с кровати, вместе с ней и ее муж. Теперь оба вскрикнули. Оба плакали. Оба знали одно – нечто такое, что всей душой не хотели знать, потому что были уверены: это знание уничтожит их. Человек, который был тьмой, забрал у них то единственное, что имело значение, а все остальное не тронул, все остальное, что он только что требовал от них, – мелочь, которая ничего не значила.

Приехала полиция. Приехала «Скорая». Приехала пресса. Никто не знал ответов. Ничего нельзя было сделать. Их посетила смерь и унесла часть их жизни, и никто в мире не мог ничего сделать, чтобы помочь им.

Власти провели небольшое расследование, а потом Ребека и ее муж стояли под палящим дневным солнцем и снова плакали, опуская в землю дочь в маленьком гробу.

Шли недели, которые не приносили ничего, кроме молчания и боли. Мир вокруг нее рушился и терял всякий смысл. Ребека сосредоточилась на дыхании, она была убеждена, что боль в груди убьет ее, если она позволит боли взять верх, если допустит, чтобы боль вынудила ее остановить дыхание. Это все было неправильно. Слишком скоро. Реальность стала таким ужасающим кошмаром, что мозг Ребеки никогда не позволял себе задуматься над этим. Ребека и ее муж не переставали плакать и обнимать членов семьи, и молиться, и впадать в истерику. Их дом наполнился отсутствием таким громадным, что вынести его было невозможно. Они переехали в отель. Они пили. Они ругались. Они утешали друг друга. Они питались едой навынос, вкус которой был ни на что не похож, они ели, слушая по телевизору разговоры людей о вещах, которые не имели никакого значения. Все это не имело ни малейшего смысла. Полиции было насрать на их проблемы. Им сообщили номер их дела, но каждый раз, когда Ребека звонила в полицию, ответ был один и тот же: они работают по их делу, но пока никаких новостей нет, никаких новых зацепок, ничего. Никто ничего не видел. Мир продолжал крутиться. Новостники забыли про их дочь. Их семья и друзья погрузились в свои дела.

Ребека хотела найти человека, который убил ее дочь, но человек, который есть тьма, не представлял собой ничего, кроме жестокого среза ночи, и он в качестве такового и вернулся в ночь, исчез среди теней, чтобы больше никто не увидел его. Ребека и ее муж остались одни в водовороте злости и страха, утонули в последствиях глупого, бессмысленного акта насилия.

Как и большинство других преступлений в стране, смерть ее дочери потерялась среди других дел и так и не была раскрыта. В полиции это дело стали называть «замороженным», когда она звонила туда. А потом и вовсе перестали отвечать на ее звонки и реагировать на ее послания. И тогда Ребека поняла, что должна что-то делать. Она знала, что найти убийцу невозможно, это все равно что пытаться прогнать туман, который иногда по утрам опускался на задний двор дома ее матери в горах. И тогда она стала расспрашивать окружающих.

Она хотела вступить в контакт с дочерью, спросить у нее, что ей делать, получить помощь дочери из могилы. Она смотрела шоу о похожих случаях. Она прочла несколько книг о призраках, разговаривающих с людьми, отвечающих на вопросы. Ее мать сказала, что все это правда. Она сказала, что завеса между миром живых и миром мертвых очень тонка и многие обладают способностью приподнимать ее, что облегчает общение между двумя сторонами.

Кто-то на работе рассказал Ребеке про мужчину, который жил у побережья в Кондадо. Ей сказали, что этот человек совершал всякие необычные вещи и обладал сверхъестественными способностями, Ребеке дали номер его телефона. Она позвонила. Он ответил. Они встретились. Человек заставил ее выпить кофе, которое пахло горелыми сигаретами и водой из лужи, потом осмотрел осадок на донышке старой желтой чашки и сказал ей что-то о приближающейся финансовой возможности. Ребека встала и вышла, оставив мужчину, который требовал оплаты и говорил, что она связалась не с тем колдуном и еще пожалеет.

Но Ребека знала, что одна неудачная попытка не означает, что она должна прекратить поиски. Все в жизни так или иначе строится на попытках, неудачах, новых попытках, пока ты не найдешь правильного пути или не умрешь, а потому она продолжала задавать вопросы, переходила из одного магазина трав в другой, потом от спирита к гадателю по ладони, к колдуну, к следующему спириту, колесила по всему острову. Никто из них не умел говорить с мертвецами. Никто из них не мог помочь ей найти человека, которого никто не видел.

Наконец в одном магазине трав в Рио-Пиедрас, одна старая кубинка с сильным акцентом и сигарой, свисавшей с ее губы, рассказала Ребеке о темной женщине. Особой женщине. Она сказала, что эта женщина имеет дело с богами, которые старше самого этого острова. Она сказала, что за хорошую цену эта женщина добудет то, что нужно Ребеке. Ребека сказала, что за ценой не постоит. Ведь она могла позволить себе купить то единственное, что потеряла безвозвратно. Старуха записала по памяти номер телефона на задней стороне рецепта и, благословив Ребеку, отправила ее в путь.

За день до урагана Ребека позвонила этой женщине. Та не задала ей ни одного вопроса, только сказала, что будет ждать ее звонка через несколько дней после окончания урагана в зависимости от состояния дорог. Она сказала, что ураган будет сильный. Она оказалась права, и Ребека, усталая, потная и ничего не забывшая, появилась у нее четыре дня спустя после окончания урагана.

– А теперь расскажите мне о вашей дочери, – сказала женщина с темными глазами.

Ребека открыла глаза. Она только что была погружена в воспоминания и неожиданно поняла, что с того момента, как она вошла в крохотный дом этой женщины, могло пройти и десять секунд, и десять минут.

– Мою дочь убили, – сказала Ребека. – Какой-то мужчина. Он вломился в мой дом, чтобы обокрасть нас, и убил ее. Я хочу, чтобы он умер.

– Вы уже показали мне все это, – сказала женщина. – И я не убиваю людей. Расскажите мне что-нибудь про дочь. Что-нибудь из того, что вы мне не показали.

– Я не прошу вас убить этого человека, – сказала Ребека. – Я хочу, чтобы вы помогли мне связаться с дочерью. Я знаю, она поможет мне найти его.

– Вы не этого хотите. Не втягивайте девочку в вашу тьму и ненависть. Она уже перешла границу. Она там счастлива. Оставьте ее.

Ребека понятия не имела, что ее ждет, когда входила в этот дом, но слушать, как эта женщина говорит ей, чтобы она отказалась от своих планов, она не желала. Все говорили ей, как она должна действовать, что чувствовать, что носить. «Если ты родилась женщиной, то с этим приходится мириться», – говорила ей ее подруга Сандра всякий раз, когда Ребека сетовала на что-то. Но теперь она с этим покончила.

Женщина с темными глазами подняла руку. Слова ярости, готовые сорваться с языка Ребеки, умерли в ее рту. Их оболочка превратилась в прах. Она их проглотила.

– Я сказала, оставьте в покое ребенка, а не забудьте о возмездии, – сказала женщина. – Возмездие дело святое, и вы определенно имеете на него право.

У Ребеки возникло такое чувство, будто эта женщина побывала в ее мозгу, прочла ее мысли. От этого ей стало неловко. Жара, стоявшая в темном доме женщины, угнетала, к ее коже словно одновременно прикасался миллион крохотных ручек. Такая жара стояла теперь повсюду, после того как ураган обесточил страну. Ребеке это было ненавистно.

– Расскажите мне что-нибудь о вашей дочери, и я вам помогу.

Ребека сдалась.

– Моя дочь была всем для меня. Она была моим миром. Она наполняла меня радостью. Я любила ее больше всего на свете...

На ее глаза навернулись слезы, слова застряли в горле.

– Хорошо, – сказала женщина. – Вы хороший человек, и вы любили вашу дочь. Вы имеете право на возмездие.

– Как я могу... реализовать мое право, если я не знаю убийцу в лицо, не знаю его имени? – спросила Ребека.

– Это не обязательно, – ответила женщина. – Сильные ураганы всегда приносят с собой что-нибудь, сущность, которая передвигается с ветром и падает на землю с дождем. Эта сущность знает все. Если вы покормите ее и прочтете правильную молитву, то она исполнит ваше пожелание.

– И эта сущность... она убьет человека, которого я ищу?

– Может быть, – сказала женщина, ее глаза были невероятно темными и немигающими. – Эта сущность даст вам то, что вам нужно, или покажет вам то, что вы должны увидеть, если вы ее покормите. Смотря по обстоятельствам. Садитесь.

Ребека поняла, что она не сделала ни шага, словно войди она в этот дом чуть глубже, то оказалась бы в пределах досягаемости какого-то чудовища. Чудовище, которого она страшилась, было именно тем, что она искала. Она подошла к столу и села напротив женщины.

– Как накормить эту сущность?

– Эта сущность старше любого из нас, – сказала женщина. – Эта сущность появилась на свет, когда наши предки начали заполнять небо выдуманными ими богами. Чтобы покормить ее, вы должны предложить ей кровь. Кровь плоти. И должны прочесть старую молитву на языке, которым сегодня владеют лишь немногие, на языке, который был утерян во времени. Вы уверены, что хотите?..

– Да, уверена, – перебила женщину Ребека. – Подношение крови – насколько крупным оно должно быть?

– Чем больше подношение, тем больше и вознаграждение, – сказала женщина.

– Где его найти?

– Его не надо искать, – сказала женщина. – Его вызывают.

– И, если я его вызову, что оно сделает?

– Я уже сказала вам, если вы вызовете и оно придет, то никто не знает, что оно может вам показать или что сделать для вас. Старые боги капризны и переменчивы.

– Если он даст мне то, что мне нужно, то все остальное меня не волнует.

– Закройте глаза и снова подумайте о вашей дочери, – сказала женщина. Ребека подчинилась.

– А теперь повторяйте за мной. Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

Слова эти звучали непривычно, но женщина произнесла их громко и четко. Ребека повторила.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – слоги звучали необычно, словно она уже произносила их в одной из своих прошлых жизней. А может быть, этот набор звуков был знаком ее языку.

– Запомните их. Не записывайте. Никому их не говорите, иначе вы дорого заплатите за это. Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – повторила Ребека, игнорируя угрозу женщины. Она понятия не имела, как ей записать слова, которых она не слышала прежде, на языке, который давно стал мертвым, но она согласно кивнула, глаза ее оставались закрытыми.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – повторила женщина.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – эхом отозвалась Ребека.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

– Ehe maytubi Javasasgot igo...

Ребека почувствовала, как сотрясается стол, его деревянные ножки постукивали по полу рядом с ее туфлями. Она открыла глаза. Глаза женщины стали совершенно белыми. Ее руки лежали на столе, по-прежнему на обложке черной книги. За ее спиной в воздухе плавало нечто странное, темнота более глубокая, чем любая темнота, какую когда-либо видела Ребека, темнота, похожая на чернильную смесь жидкости и дыма. У нее возникло такое чувство, будто она смотрит в космическую дыру.

– Ваша боль очень сильна, – сказала женщина. Ребека посмотрела на нее. Женщина смотрела на нее обычными глазами и все так же не мигала. Тьма за ее спиной исчезла.

– Если вы его позовете, оно придет, – сказала женщина. – А теперь уходите. Запомните молитву и забудьте, что были здесь.

Ребеку удивило такое неожиданное и резкое окончание ее визита. Но в голосе женщины было что-то такое, чему Ребека не могла не то что возразить, но даже представить себе, как она это делает. Потому она встала.

– Сколько?..

– Никакой платы, – отрезала женщина. – Вы потеряли достаточно много, чтобы понять: самое главное невозможно купить за деньги.

На это Ребеке нечего было сказать. Женщина была права. Опять.

Ребека поблагодарила хозяйку, встала и вышла из дома. На улице она пересеклась с молодой женщиной с прекрасными кудрявыми волосами. Молодая женщина улыбнулась ей, и Ребека попыталась ответить ей тем же, но ее рот словно онемел, и странные слова в голове занимали все ее внимание, а потому она просто кивнула и двинулась дальше, а молодая женщина вошла в дом.

По пути домой, глядя на разорение, которое оставил после себя ураган, и размышляя, сколько времени понадобится деревьям, чтобы обрести полную крону и снова позеленеть, Ребека думала о подношении, про которое говорила женщина. «Чем больше подношение, тем больше и вознаграждение». Она же хотела одного: чтобы умер тот человек, который убил ее дочь. За эту малую долю космического правосудия она была готова пожертвовать всем миром. «Чем больше подношение, тем больше и вознаграждение». Ребека знала, куда ей отправиться за кровью.

Едва оказавшись дома, Ребека достала свой телефон и включила фонарик. Она прошла на кухню к набору ножей, который стоял нетронутым рядом с кофемашиной. Подставка под ножи была изготовлена из темного красноватого дерева, вероятно, очень дорогого, и появилась она откуда-то из джунглей, раздираемых в клочья теми, кто продал ей эту подставку. В подставке стояло несколько ножей, ни одним из них Ребека никогда не пользовалась. Эти ножи вовсе не были плохими, просто ей больше нравились ее старые.

Ребека потянулась к верхнему ножу с левой стороны подставки. Самое большое полотно было у ножа шеф-повара – оно отражало свет и имело хорошо заточенную режущую кромку. Они им ни разу не пользовались, так что кромка не должна была затупиться.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – произнесла Ребека, повернувшись и выключив фонарик телефона, потом она вернулась к двери.

Ребека вышла из дома с ножом в руке и повернула направо.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

Джулиана. Вот как ее звали. Соседку Ребеки. Ангела и спасителя Ребеки. Она обнимала Ребеку, когда та плакала. С тех пор Джулиана стала для нее чем-то вроде якоря. Она выслушивала Ребеку. По-прежнему обнимала ее, когда та кричала и плакала. Она молилась с ней. Приносила ей еду. Джулиана делала все то, что, как хотелось Ребеке, должен был делать ее муж.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

Ребека подошла к двери и ударила по ней левым кулаком. Было темно, и насекомые и лягушки coquíes сходили с ума, но в отсутствие электричества ничто в доме не работало, и она знала, что если Джулиана дома, то услышит стук в дверь.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro. Ehe maytubi Javasasgot igo...

Дверь распахнулась – в ней стояла Джулиана со свечой в руке. Несколько мгновений она смотрела с удивлением, потом улыбнулась. Ребека шагнула вперед, выбросила руку с ножом перед собой и вверх. Полотно ножа вонзилось в ее ангела, почти не встретив сопротивления, вошло в ее мягкий живот.

Джулиана издала какой-то низкий звук, потом втянула в себя воздух, словно в этот миг вытащила голову из-под воды после долгого погружения.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

Ребека не могла допустить ни малейшего крика Джулианы. Она вытащила нож. Джулиана согнулась пополам. Ребека ухватила ее за волосы, повернула нож в руке и полоснула им подругу по шее.

Журчание крови было слышно, несмотря на жужжание насекомых и кваканье лягушек.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro.

Ребека огляделась. Она сделала это. Принесла жертву. Крупную. Теперь у нее была кровь. Много крови. «Чем больше подношение, тем больше и вознаграждение».

Джулиана, свернувшись, лежала на земле, производя звуки, которые наводили Ребеку на мысли о маленьких птичках, моющихся в грязной луже.

– Ehe maytubi Javasasgot ig...

Вот оно. В конце короткой дорожки, ведущей к двери Джулианы. Тьма. Непроницаемая тьма. Она-таки сделала это.

– Ehe maytubi Javasasgot igomoro, – повторила Ребека, теперь с еще большим напором. Сколько ей нужно повторять эту странную молитву? Она не знала. Ей было все равно. Ведь женщина не сказала ей, когда остановиться. «Чем больше подношение, тем больше и вознаграждение».

– Ehe ma...

Существо шевельнулось и меньше чем за секунду преодолело расстояние между тем местом, в котором находилось, и Ребекой. Теперь оно стало больше и приобрело форму крупного человека.

Тьма приблизилась к Ребеке. Она забыла про молитву. Мир перед ней начал расплываться. Фигура смотрела на нее. Глаз у фигуры не было, но Ребека знала: та смотрит на нее. Она это чувствовала. Она подумала о своей дочери, о человеке, который уничтожил самое драгоценное, что у нее было, а потом исчез в ночи, подумала о луже крови у ее ног.

Существо, сотворенное из ночи, подняло что-то похожее на руку и коснулось лица Ребеки.

Ребека увидела свою комнату, мужчину, выстрел из пистолета. Она увидела мужчину, бегущего из ее дома, мужчину, просыпающегося в маленькой квартире, мужчину, проникающего в другой дом. Потом она увидела мужчину, входящего в здание. Фигура перед ней стояла за спиной этого мужчины. Он повернулся. Человек, состоящий из пустоты, подлетел к тому, кто убил дочь Ребеки, и проглотил его. Теперь тот был мертв. Ребека улыбнулась.

Ребека открыла глаза. Черная фигура исчезла. Ребека повернулась. Дверь так и оставалась открытой, а свеча, которую прежде держала ее подруга, погасла и лежала на полу, но сама Джулиана исчезла. И крови на полу не было. Фигура выпила кровь до последней капли. Ребеке полегчало. Боль осталась, но мужчина был мертв, и она исполнилась чувством восстановления справедливости, а немного справедливости подчас было достаточно, чтобы жизнь продолжалась.

28. Гейб

—

Страшные истории

Темная фигура

Призрак на тротуаре

Отмщение

Револьвера недостаточно

Считается, что нельзя верить наркоманам. Это всем известно. Но иногда ты попадаешь в такое отчаянное положение, что твое доверие становится всего лишь еще одним плохим решением в ряду других. Может быть, единственной твоей возможностью.

Старый Сан-Хуан оставался позади, весь город был погружен в темноту, подобную ночи, и темнота эта тянулась далеко за пределы достижимости света фар. Я не мог думать ни о чем другом – только о рассказе про существа, обитающие за рифом. Мы все выросли под страшные истории. Некоторые повествовали о похищенных детях и страшных случаях – их рассказывали родители и бабушки-дедушки, чтобы остеречь нас и научить бояться мира. Некоторые сочинялись нашими друзьями с целью напугать нас ради смеха. Некоторые истории всегда в ходу, вроде истории про паренька, который погиб, переходя улицу, не посмотрев ни в одну, ни в другую сторону, про ученика в твоей школе, исчезнувшего таинственным образом, об одном ветхом доме, какие есть в каждом районе, его либо посещают призраки, либо он принадлежит ведьме. С годами реальный мир вытесняет эти истории из твоей головы. Но иногда эти пугалки находят тебя и снова вторгаются в твою жизнь. И когда это случается во второй раз, ты уже достаточно умудрен, чтобы знать: это не просто выдумки. Страх был нашим постоянным спутником, и мы падали до уровня новых для нас улиц.

– Ну, что теперь? – спросил Таво.

– Прямо сейчас? Ничего, – ответил Бимбо. – Развезу вас по домам и делу конец. Завтра найдем тебе пистолет и посмотрим, удастся ли нам найти Рауля. Если Генри сказал нам правду, то сделать это будет нетрудно.

– И что произойдет, если мы его найдем? – спросил я. Я боялся, что ответ известен мне заранее.

– Если мы его найдем, то возьмем с собой покататься и зададим ему несколько вопросов.

Страх делает с человеком странные вещи, а меня страх переполнял. Они знали, где я живу. Они убили Хавьера. Список всякой дряни, от которой у меня мороз бежал по коже, устойчиво рос с самого начала этого дела. У каждого есть свой компенсаторный механизм, у меня таким механизмом была ярость. Услышав эту свинячью чушь из уст Бимбо, я просто взбесился.

– Слышь, Б, ты бы лучше заткнулся, – сказал я. – Ты, бля, просто хочешь сказать, что ты – мы все – будем мучить его, а потом прикончим нахер. Верно я говорю? Ничего не перепутал?

Таво открыл рот, словно собираясь сказать что-то, потом закрыл его, не произнеся ни слова.

Наконец Бимбо заговорил.

– Именно это мы и собираемся сделать, Гейб, – сказал он. – Но ты не обязан присутствовать при этом, если не хочешь. Нет вопросов. Это же относится и к тебе, Т.

Мир рухнул, но плохое не прекращается только потому, что отсутствует электричество и вода. Мы должны быть подобны этому плохому, как и те плохие люди, что совершают дурные дела. Если мы не положим этому конец, то нас погибнет еще больше. Сколько времени у нас осталось до того, как они придут за Бимбо? За Таво? За мной? А что, если они вновь решат прийти за моей матерью? Что, если они следили за мной и теперь знают, где живет Наталия? Для спасения кого-либо из нас недостаточно молитв о том, чтобы призраки перестали нас преследовать, а одному Бимбо ни хера с ними не справиться, тут и к бабке не ходи.

– Я в этом деле с тобой, и ты это прекрасно знаешь, – сказал я. Мы слишком глубоко копнули. Зашли слишком далеко. Папалоте может прикончить нас в любой момент. Он может прикончить любого из тех, кого мы любим. Не делать то, что мы должны сделать, означает подписать смертный приговор моей матери. Я не мог это допустить. – Я с тобой с самого начала этого дела, и я останусь с тобой, пока мы его не закончим, но давай обойдемся... обойдемся без всякой этой херни. Ты должен ставить нас в известность о том, что мы будем делать.

– Не вопрос, старик, – сказал он. – Я вижу – ты волнуешься. Все написано на твоей страшненькой морде. Ты переживаешь за свою мать, да?

Он меня уел. Он нас всех уел. Я кивнул,

– С ней все будет в порядке, – сказал Бимбо. – Мы об этом позаботимся. Мы позаботимся о том, чтобы у всех все было в порядке.

Дальше мы ехали молча. Мир вокруг нас был пуст. Нам попалось несколько машин, и нигде больше не было света. Я воображал всех людей по домам, воображал, как они пытаются уснуть в эту жару или собираются вокруг крохотных радиоприемников, как это делаем мы с матерью. Я думал о том, сколько людей на этом острове готовятся творить зло. Нам не попалось ни одной полицейской машины с того момента, как Бимбо подобрал меня.

Никто не сказал ни слова, когда мы подъехали к дому с веве на дверях и кое-как нарисованными глазными яблоками на стене.

Когда Бимбо остановился перед моим домом, я был готов выпрыгнуть из машины. Я не перестал любить ни Таво, ни его, но сидение вместе с ними в этом мрачном потрепанном мире повлияло на мое настроение. Я хотел быть в объятиях Наталии, хотел, чтобы работал кондиционер, хотел слушать, как она сочиняет для нас будущее, которое получше настоящего, будущее где-то в других местах, там, где все работает по-настоящему.

Я открыл дверь, и Бимбо попросил меня принести ему спортивную сумку из багажника. Я поверить не мог, что он все еще возит это оружие с собой. Я с таким трудом всего одну-то штуку сумел пристроить у себя в шкафу, а он разъезжает по городу с целым арсеналом в багажнике. Это было опасно и глупо, но я решил ничего не говорить, потому что знал: что я ни скажу, оно приведет к еще более худым последствиям, чем мне хотелось. К тому же оружие у меня уже было, а потому, вынуждая меня принести ему сумку на площадке перед моим домом вместо того, чтобы сделать это перед домом Таво, он словно проверял меня на вшивость.

– Не, мы уже поиграли пистолетами в этом месте. Во второй раз тебя кто-нибудь может увидеть. Займись этой сранью попозже, – сказал я. Я предполагал, что Бимбо скажет что-нибудь, возразит, но он ничего такого не сделал.

Он только улыбнулся в ответ.

– Ты прав, Гейб, – сказал он. – Я заеду за тобой завтра, лады?

– Конечно, Б, – ответил я, уже двигаясь к своему дому и пытаясь взглядом выжечь граффити на дверях. Ничего из этого не получалось.

Я открыл дверь моего дома и, не оборачиваясь, вошел внутрь, потом услышал, как отъехал автомобиль Бимбо. А когда звук двигателя стих, мир накрыли звуки карибской ночи. Какофония насекомых просто оглушала. Эти звуки говорили мне о существовании целого дикого мира, который поглотит меня, если я предоставлю ему для этого малейшую возможность. Потом я услышал какие-то звуки, доносящиеся из мангровой рощи за домом, мучительный вой, не похожий ни на что слышанное мной прежде.

Несмотря на удушающую жару, волоски у меня на загривке встали торчком. Я подошел к маленькому оконцу на кухне, посмотрел в него. Полная чернота. Какое-то мгновение я думал, что, возможно, это Таво и Бимбо валяют дурака, а потому вернулся к входной двери, открыл ее и выглянул наружу. На улице темень не была такой непроходимой, потому что здесь, в открытом пространстве, не все поглощалось побитыми деревьями, а еще благодаря лунному свету, прорвавшемуся сквозь тучи.

У соседа на другой стороне улицы перед домом было два пальмовых дерева, теперь лишь два толстых кола пронзали ночь, а кроны были унесены ураганом. Даже в темноте я их узнал, но что-то там было не так. Рядом с пальмовым деревом, которое справа, тем деревом, что располагалось дальше от моей двери, было что-то. Я стоял, давая моим глазам возможность приспособиться к темноте.

Я понял, что смотрю на человека. Кто-то стоял перед моим домом, он не двигался и смотрел в мою сторону. Больше там никого не было, и машин на улице не было видно. К тому же время было позднее. И тут в моей памяти вспыхнул гробик на дверях нашего дома. Кто-то – а может, и несколько человек – пришел к моему дому посреди ночи и нарисовал эту дрянь на дверях, пока моя мать спала в доме. Кто-то подстерег Хавьера прямо перед его домом. Они выкололи ему глаза, и впервые я проникся надеждой от всего моего сердца, что, когда они делали это, он был уже мертв. Я об этом не думал прежде, и всем сердцем ненавидел то, что они сделали. Еще я ненавидел себя за то, что не подумал об этом раньше. И за то, что меня не было там, когда они убили Хавьера.

Я закрыл дверь и пошел в свою комнату за револьвером. Я вознамерился убить человека, который стоял там. Пусть это станет для них посланием.

Револьвер лежал точно там, где я его оставил. Когда я взял его в руку, он показался мне тяжелее, чем в прошлый раз, словно кормился моими намерениями. Какое-то странное чувство испытываешь, когда держишь в руке предмет, который в одно мгновение может уничтожить чью-то жизнь. Револьвер в руке напугал меня, но еще и немного улучшил настроение. Он был моей единственной защитой. Я вспомнил, что говорил Бимбо о необходимости каждый раз взводить боек, чтобы эта хрень выстрелила. Я решил сделать это, перед тем как открою дверь.

Подойдя к двери, я взвел боек. Щелчок при этом раздался гораздо более громкий, чем я ожидал.

Как только я открыл дверь, то понял, что человек исчез. Но совсем недавно он стоял там. Мне это не приснилось. Темная фигура. Вроде той, что я видел перед смертью отца. То место, которое только что занимала эта фигура, теперь превратилось в зияющую пустоту рядом с побитым пальмовым деревом. Я вышел наружу, огляделся. Я мало что мог увидеть в такой темноте, а потому прошел дальше.

Пройдя полквартала, я повернул к дому и увидел человека на тротуаре футах в десяти от меня. Он собирался убить меня? Если так, то почему он еще не сделал этого? У меня появилось такое чувство, будто я смотрю в глаза Смерти, и я знал, мой револьвер его не остановит.

Я сделал шаг вперед. Если этот человек собирается меня убить, то я хотел посмотреть ему в глаза и прошептать проклятия в его адрес за миг до смерти. Если же я его убью, то пусть последним, что он увидит в этой жизни, будет мое лицо.

Было что-то необычное в том, как он держит голову – чуть наклонив ее влево, и форма его плеч показалась мне знакомой. Я словно смотрел на силуэт какой-то знаменитой персоны или персонажа из мультика; самого его нет здесь, но в твоем мозгу есть все необходимое, чтобы заполнить недостающие части.

Мой мозг вскрикнул. Мои ноги переместились вперед, словно одержимые желанием узнать иную истину, чем та, что наполняла меня. Я сделал еще два шага и с такого расстояния обманывать себя и дальше уже не мог.

Это был Хавьер.

Но Хавьер не мог быть человеком на тротуаре, потому что Хавьер был мертв. Я видел перед собой призрака Хавьера.

Todas las historias son historias de fantasmas.

Сердце мое забилось так громко, что все звуки карибской ночи отошли на второй план.

В этом был какой-то смысл. Хавьер стоял передо мной, молчал и смотрел на меня. Потом я моргнул – и он исчез, на тротуаре больше никого не было, место, где он только что стоял, теперь опустело.

Иногда смотришь в лужу, и вода в ней вроде кажется чистой. А потом кто-нибудь наступит в нее, или машины проедут по ней, и всякая дрянь, что лежала на дне, всплывает и мутит воду. То же самое случилось с моими мыслями, словно кто-то взял очень длинную палку и взбаламутил весь мусор на дне моего мозга, той части, которая ради собственного блага расположилась слишком близко к сердцу.

Смерть Хавьера – его убийство – снова обрушилась на меня. Этого хватило, чтобы я немного согнулся. Та моя часть, которой я не мог управлять, наконец примирялась с его смертью, отламывая кусок моего сердца, который всегда принадлежал Хавьеру, и бросая этот кусок ему по другую сторону занавеса. А потом на меня нахлынула волна страха. Я испугался за мать. Я боялся, что потеряю Наталию, если буду настаивать на том, что хочу оставаться мудаком и принимать дурные решения. Я боялся, что мое будущее убежит от меня, если я не выйду нахуй вперед и не ухвачу его за рога, не ухвачу его теми самыми руками, которыми я держался за предыдущий этап моей жизни... и за револьвер мертвеца. Я боялся, что мои друзья закончат жизнь, как Хавьер. Я боялся, что граффити на моих дверях – это знак для Барона Самеди, и он обязательно придет за мной. Я боялся, что как-нибудь в ближайшее время войду в мою душную темную комнату и увижу там Барона Самеди, его выбеленное лицо, безумные глаза, уставившиеся на меня, известят меня о том, что он пришел, чтобы забрать меня в страну мертвых.

Печаль заполнила пространство, где прежде было все остальное. Я увижу Хавьера, но никогда больше не смогу его обнять. Мы никогда больше не отправимся на несколько дней за город. Никогда больше не услышим о мечтах вслух друг друга. Мой брат мертв, и то, что я видел его призрака, не вернет его, а значит, его явление было неслучайно.

Месть.

Эта мысль в своем окончательном виде вдруг пришла мне в голову, и песни боли завыли в ее венах. Месть. Это то, чего мы все хотели, и то, что нам было нужно сделать. Призрак Хавьера требовал отмщения, и мы должны были преподнести это ему.

Ярость позволила мне распрямиться и направиться к дому. Говорят, что ярость – это яд для души, но я думаю, она питает другие наши органы. Она может быть горючим для твоей души, но еще и кокаином для твоего призрака.

К тому времени, когда я дошагал до дома и вошел внутрь, моя ярость сдулась, а мысли замедлились. Только я успел вернуть револьвер в шкаф, как услышал еще один нечеловеческий вопль из мангровой рощи. Я должен был беречь аккумулятор телефона, а потому сел в объятиях ночи, напрягая слух, пытаясь услышать и опознать все необычное, все, что было чуждым обычной какофонии ночи в мангровых зарослях. В течение нескольких минут каждое насекомое казалось монстром, каждая лягушка выквакивала тоненькое предупреждение, каждый звук был знаˊком, обещавшим смерть, которая наступит только после, того как кто-то вырежет мне глаза.

Неожиданно я почувствовал, что одного револьвера мне мало.

29. Гейб

—

Черные дыры вместо глаз

Ничто не работает

Любовь перевешивает ненависть

Новые гробики

Возвращение

По окончании урагана ожидание становится состоянием разума, а время теряет свое значение. Я жил в ожидании чего-то, но не ждал ничего хорошего. Мне нужно было уйти куда-то, сделать что-то, сосредоточиться на чем-то другом, не на Бимбо, не на тех, кого мы попытаемся убить, а на граффити на моей двери. Мне нужно было забыть странные звуки нескольких предыдущих ночей и маленький радиоприемник вместе с человеком, который говорил так, будто предпочел бы находиться в любом другом месте, чем говорить о пропавших и мертвецах.

Это был перебор, и потому я сел в машину и поехал к Наталии.

Наталию я воспринимал как еще один остров. Твердую землю. Ее голос прогонял из моей головы видение Хавьера с черными дырами вместо глаз, и Кимбо, разлагающегося в маленькой комнате. Мы устроились на ее крохотном балконе, ели печенье «Поп-Тартс» с клубникой, смотрели на людей, которые приезжали на заправку за бензином, пытались добыть молока для детей, разведывали – нельзя ли где добыть кубики льда.

Наталия грустила. Отсутствие занятий и работы угнетало ее. А еще этим утром она узнала, что кто-то убил дядю Кейлы. А человек этот был женат, имел ребенка, который совсем недавно перенес тяжелое заболевание. Дядя Кейлы купил новый генератор, потому что его ребенку требовался электрический дыхательный аппарат, а какие-то скоты застрелили отца на его собственном заднем дворе, чтобы украсть генератор. Они вытащили розетку из сети и подтащили генератор к стене, но на этом дело и кончилось, потому что генератор оказался тяжелее, чем они думали, или они просто испугались, а потому бросили его в десяти футах от тела дяди Кейлы.

Я понимал грусть Наталии, но чувство меня одолевало одно: ярость. Об убийстве дяди Кейлы даже в новостях не сообщили. Никто не собирался нас спасать. Но я продолжал держать рот на замке, когда Наталия начала говорить, что это еще один знак, что нам нужно уезжать в Штаты.

Наталия ошибочно приняла мое молчание за приглашение продолжать, будто отсутствие моих слов означало, что я готов слушать ее. И она не заставила себя ждать.

– Эта страна не предлагает ничего, mi amor ^[94], кроме боли сердечной, и с приходом очередного урагана вся дрянь, которую мы все время пытались упрятать поглубже, пузырями прорывается на поверхность и это... me encojona ^[95]. De verdad, ya no lo soporto ^[96].

Я знал, что она имеет в виду. Меня тоже одолевало это чувство. Страна пребывала в хаосе. Все, что говорила Наталия, было истинной правдой. Однако мысль об отъезде угнетала меня сильнее, чем все эти мерзости в целом. Дом оставался домом, и я не хотел уезжать. Я не мог бросить мою мать, моих друзей. Инфраструктура превратилась в хлам, уровень преступности бил все рекорды, и выбор для нас был невелик, но что-то в этом острове не отпускало меня. Не что-то... а многое. Старый Сан-Хуан. Гваника. Исла-Верде. Гора Эль-Юнкве. Те места, куда мы ездили оттянуться на лоне природы. Мои друзья. Наша музыка. Все здешнее – красивое смешение рас, давшее начало маленькому, рассерженному, мужественному народу уникальной породы. Я ненавидел все то, что ненавидела Наталия, но перевешивала моя любовь ко всему остальному.

Наш разговор привел меня в дурное настроение, к тому же день был чертовски жарким, а потому, поболтав с Наталией еще немного, я оставил ее печально смотреть на океан в пространство между зданиями, а сам отправился домой.

Я на ходу поставил на подзарядку телефон и положил его на пассажирское сиденье рядом с моим. Когда я, приехав к дому, вытащил шнур, на экране появились две новых эсэмэски. Обе от Пола. Я снова завел движок, вернул телефон в состояние зарядки, включил кондиционер и позвонил Полу. Он сразу же ответил.

– Привет, Гейб.

– Как дела, П?

– Я... в общем неважно, старина.

– Что случилось, братишка? Чем я могу помочь? – спросил я. И я действительно был готов броситься к нему на помощь. Моя злость немного растворилась во всем этом хаосе. Без электричества, без воды, когда семьи безуспешно пытались дозвониться до родни в горах. Миллион несчастий пришел мне в голову.

– Не знаю.

– Поговори со мной, старина. Что там у тебя?

– Кто-то... кто-то нарисовал какую-то хрень на моих дверях. Какой-то символ или еще что.

Я сидел в машине, а потому мне достаточно было поднять голову, чтобы своими глазами увидеть то, о чем он говорит. Но этого не требовалось, потому что рисунок на дверях крепко отпечатался у меня в мозгу. Пол был испуган, и я его понимал.

– Дай-ка я попробую догадаться, – сказал я. – Это крест с несколькими гробиками по сторонам и...

– Да! Так оно и есть. No tengo idea de qué es esa mierda ^[97]. Синтия говорит, что мой дом пометили, чтобы я знал, что им известно, где я живу, и что они за мной наблюдают. Она ушла пока жить к родителям, а мне сказала, чтобы я обзвонил всех и мы решили, как разобраться с той херней, которую ты затеял.

– С той херней, которую мы...

– Ну, ты же понимаешь – это ее слова, не мои.

– Да... Слушай, на моей двери нарисовали то же самое, – сказал я. Я решил не говорить ему о том, что такая же херня была и на входной двери дома Хавьера. Иначе у него совсем крыша поедет. Я вполне мог это себе представить.

– Так... ¿qué carajo está pasando? Что это такое? Что это за чертовщина такая? Синтия была права?

– Тебя сейчас должно беспокоить только одно: они знают, где ты живешь.

Молчание на той стороне линии говорило о многом. Я слышал дыхание Пола, почти слышал, как ворочаются шарики в его голове. У него наверняка были вопросы – обвинения, – но у него в мозгу стоял такой шум, что он никак не мог отделаться от своих мыслей. Я дал ему возможность сделать что-нибудь, чтобы почувствовать себя лучше.

– У нас есть два имени. Парней, которые убили мать Бимбо. Сегодня мы попробуем достать одного из них. Или узнаем, где он живет, а потом дождемся первого удобного случая. Сегодня вечером мы встречаемся с Бимбо. Хорошо бы и тебе появиться. А это говно, что они нарисовали на твоей двери, – оно называется веве. Бимбо знает кое-что о таких штуках. То, что у тебя – такое же и на моей двери, – это веве Барона Самеди. Он этот... в общем, он у них бог. Один из старых богов, что мы привезли из Африки, и с ним шутки плохи. Он имеет дело с мертвецами. Эти ребята посылают нам послание. Я не могу тебе точно сказать, что оно значит, но, думаю, ничего хорошего.

– Я... я не знаю, что мне с этим делать. Если им известно, где я живу, то они могут меня убить, как убили Хавьера. Они могут... ¡le pueden hacer algo a Cynthia, cabrón! ^[98] А мне нужно, чтобы она вернулась ко мне. Все шло так хорошо, а теперь это. Это... это говно.

Он был прав. Еще больше прав, чем я. Они определенно могли сделать что-нибудь с Синтией. То же самое распространялось на мою мать и Наталию. Они собирались сделать что-нибудь со всеми нами. Мы должны были закончить эти разборки раньше их.

– Ты прав. Именно поэтому мы и собираемся покончить с этим. Помоги нам. Единственное, как можно отделаться от этого говна, это убить их прежде, чем они убьют нас.

И опять на том конце воцарилось молчание. Я слышал дыхание Пола. Беспокойство. Метания. Вот он воображает, как плохие люди направляются к его Синтии, – так и я воображал, как они подходят к моему дому и делают что-нибудь ужасное с моей матерью. Еще раз. Как и я, Пол думал о Хавьере на тротуаре перед его домом, его шейное мясо переходит в глубокий красный беззубый рот, его глаза – пустые черные дыры, полные черного безмолвного крика смерти.

– Вы едете сегодня?

– Да. И Таво с нами, – сказал я.

– Ты можешь меня подхватить?

Его вопрос меня удивил, но на такую его реакцию я и надеялся. Возвращение Пола – правильная вещь. Он присоединялся к нам, потому что был испуган, потому что хотел вернуть Синтию в свой дом, но еще потому, что он ненавидел сволочей, которые убили Хавьера, ненавидел не меньше, чем все мы. Я злился на него, но он ведь тоже потерял брата.

– Будь готов к пяти. Я отпишусь, как только сяду за баранку.

30. Наталия

—

Женщина с темными глазами

Смерть делает что хочет

Загадочные слова

Разбитые окна и упавшие деревья

Будущее

Наталия сидела перед женщиной с темными глазами и в миллионный раз задавала себе вопрос: что может быть написано в книге в черной обложке, книге, которую женщина всегда держала при себе. Книга была толстой и по виду старой, но ни на обложке, ни на корешке не было названия.

– Сегодня вас привело сюда нечто большее, чем моя книга, – сказала женщина.

Встречаясь с женщиной в первые разы, Наталия чувствовала себе крайне неловко, как и все они, включая ее мать. Женщина была молода и говорила с сильным доминиканским акцентом. Она никогда не моргала и отвечала на вопросы прежде, чем их задавали. Со временем Наталия научилась принимать это точно так же, как она научилась принимать всякие странности, которые происходили в горах, где она родилась. И все же время от времени это беспокоило ее.

– Я хочу знать, не случится ли чего с моим парнем, – сказала Наталия.

– Думайте о нем, о том, во что он втянут в эту минуту. Вы никогда прежде не спрашивали меня о нем, значит, появилось что-то новое. Покажите мне.

«Покажите мне». Эта женщина всегда говорила одни и те же слова. Это действовало на нервы. Смысл ее слов был очевиден: я могу видеть, что происходит в вашей голове. И тем не менее люди – включая Наталию и ее мать, хотя теперь они приходили сюда по отдельности – шли к ней. Они шли к ней, потому что она могла им помочь, потому что многое знала. Они шли к ней, потому что она доискивалась до истины, открывала им ее и предлагала путеводитель по темным коридорам мира. Все это не имело смысла, но было правдой.

Наталия думала о том, что сказал ей Гейб. «Они убили Хавьера», она думала о страхе Гейба и о том, как он и его друзья вечно подвергают себя опасности, словно юность была дана им для сожжения, как нечто, подлежащее растрате. Она знала: что бы она ни говорила, ее слова не остановят Гейба, но она надеялась, что сумеет ему каким-то образом помочь. Если такое возможно, то эта женщина должна знать.

Наталия закрыла глаза и сосредоточилась на Гейбе и его страхе, на том, как его теплые слезы капали на солнце, вытатуированное на ее плече. Она думала о матери Бимбо, убитой близ клуба, где та работала. Она представляла себе желание Гейба помочь другу, она знала о его стремлении любой ценой добиваться справедливости.

– Молодой человек, которого вы любите, собирается вслепую войти в темную комнату, полную чудовищ, – сказала женщина.

Наталия подняла веки и посмотрела в немигающие глаза женщины. На лице женщины было написано беспокойство, даже, возможно, испуг. Страх начал обволакивать сердце Наталии, как холодная змея.

– Он?..

– Не спрашивайте об этом. Смерть делает то, что считает нужным, и будущее неизвестно. Мы можем только одно: попытаться проложить себе путь там, где безопаснее всего.

Наталия всю дорогу сюда обдумывала этот вопрос, а теперь ей не позволяли задать именно его.

– Не надо так уж волноваться за него, – сказала женщина. – Его что-то хранит. Может быть, дед, может быть, родитель. А еще темный игривый старый бог, у которого много имен. Все с ним будет хорошо. В особенности если вы ему поможете. Он слишком... доверчив. Волны чьей-то чужой жизни несут его. Но он будет делать то, что его душе угодно, так что вам следует волноваться за себя.

– За себя?

– Вы в беде. Вы думали о мертвеце. Вы чувствуете его присутствие. Вы чувствуете то существо, что явилось со штормом. Иногда мысли о чем-то призывают его, а вы не хотите вызывать это.

«Со штормом путешествуют безымянные существа. После урагана лучше всего не выходить из дома».

– Да, я думала. Я знаю... в горах во время шторма всякое случается. Дурные вещи.

– Дурные вещи случаются повсюду, мисс. Так уж устроен мир. Мы тратим много сил, чтобы принести добро в мир, потому что зло приходит само. Перестаньте слишком уж беспокоиться об этом. Вас ожидают большие изменения. Те изменения, которых вы хотите. Подготовьтесь к ним. А дела мертвецов лучше оставьте мертвым, дитя.

– Я могу чем-нибудь ему помочь?

– Это уже вам решать, – сказала женщина, ее глаза были открыты и расфокусированы. – Прислушайтесь к вашему внутреннему голосу. И слушайте своего парня. Может быть, он о многом не говорит вам, чтобы защитить вас от той тьмы, в которую погружен, но если вы будете внимательно слушать, что он говорит, то вы сможете услышать то, о чем он не говорит.

Слова женщины, как и всегда, звучали загадочно. Разговаривать с ней было все равно что пытаться разгадать головоломку, а Наталия уже знала, что слова женщины снова и снова ложатся на свои места как для нее, так и для ее матери. Она подумает над словами Гейба и непременно найдет способ помочь ему. Она хотела, чтобы он был рядом, когда начнутся перемены, о которых говорила эта женщина.

Наталия встала, поблагодарила женщину и ушла. Она научилась не спрашивать о платеже за услуги. Когда этой женщине что-то требовалось, она говорила об этом. Если нет, то после сеанса отправляла ее домой.

На обратном пути Наталия медленно вела машину, вглядываясь в повреждения, нанесенные Марией: разбитые окна, поваленные деревья. Повсюду лужи солоноватой воды. Уничтоженные растения. Лежащие на земле провода силовых линий. Все это сгниет к приходу следующего урагана. Наталия хотела уехать отсюда. Она хотела жить в чистом месте с ухоженными улицами и меньшей преступностью.

«После урагана лучше всего не выходить из дома».

Эти слова снова пришли к ней, как и всегда. Габи тоже советовал ей оставаться дома. А еще он сказал, что вечером едет в Ла-Перлу. И что они говорили с Генри.

Что-то щелкнуло в голове у Наталии. Она включила поворотник и свернула в какой-то переулок. Она объехала квартал, а потом направилась в Старый город. Она не знала, сможет ли помочь, но у нее родилась одна мысль.

31. Гейб

—

Воссоединение братьев

Мрачно и сыро

У кого яйца покруче

Неустойчивый желтый свет

Фургон

Я припарковался в двух кварталах от дома Бимбо. Баррио-Обреро не принадлежит к числу ухоженных районов, к тому же ураган и тут немало поработал. Улица Бимбо обычно выглядела как и все остальные в районе: узкая, грязная, застроенная маленькими домами, стоящими чуть не друг на друге, повсюду натянутые провода и ухабистые тротуары, по которым не пройти, потому что на них стоят машины. Мария в клочья разорвала электролинии, содрала старую краску с домов, уничтожила все растения, сорвала все матерчатые маркизы и много металлических, оставила их приколоченными к домам в путаном хаосе, напоминавшем свалку выброшенных скелетов странных животных.

Мы с Полом подошли к дому Бимбо, поднялись на крыльцо, чувствуя при этом, как ходит под ногами каждая расшатанная ступенька. Бимбо открыл нам дверь – мы и постучать не успели. Стенания ступенек предупредили его о нашем приходе.

Он замер, увидев Пола. Я был так рад, что Пол решил помогать нам, что даже не подумал, как на это прореагирует Бимбо.

Но на лице Бимбо не было видно ни злости, ни ненависти. Вместо них улыбка раскрыла его рот, и они обнялись. Они даже не стали вспоминать тот день на стене Эль-Морро. Как только мы вошли, они начали говорить об урагане, расспрашивать друг друга о пережитом.

Когда мы вошли в крохотную общую комнату дома Бимбо, там уже стоял Таво. Он слабо улыбнулся и сел на диван. Пол присоединился к ним. Бимбо взял один из трех стульев, стоявших под маленьким круглым столом между общей комнатой и кухней, и сел, присоединяясь к ним.

В комнате было мрачно и влажно, пахло немытыми телами и пропитавшим все сигаретным дымом. Я подумал, не курит ли Альтаграсия. Она явно сидела в комнате Бимбо, потому что дверь туда была закрыта и сквозь щель в пороге оттуда проникал желтоватый свет. Я хотел, чтобы здесь стоял ее запах, потому что, если это был запах матери Бимбо, то это означало, что мы вдыхаем дым, который когда-то побывал в легких мертвой женщины.

Мы сидели кружком, говорили о пустяках. Никто не хотел начинать серьезный разговор, потому что это ощущалось как прыжок в воды океана, где плавают акулы. Вот только на этот раз Бимбо был готов к вопросу.

– Я хочу сначала заняться Раулем, потому что с ним, кажется, будет попроще. Мы знаем, что он ошивается на крохотном берегу в конце Ла-Перлы и руководит там наркоманами, которые переносят тела на риф, чтобы... чтобы с ними случилось то, что приготовил для них этот ублюдок Папалоте. Нас тут четверо. Поэтому двое из нас должны ошиваться поблизости и искать неприятности на свою жопу, а двое других должны подстеречь Рауля и затащить его в одну из наших машин. Как только мы его захватим, нам придется уложить его на пол и уматывать оттуда нахер.

Я хотел спросить, как он собирается провернуть задуманное на заднем дворе Папалоте, если там дежурит вооруженный человек, который не замедлит воспользоваться своим оружием, к тому же в присутствии наркоманов, которые быстро опознают нас за стоимость одной дозы. Таво начал говорить, когда я и рот еще не успел раскрыть.

– Ты думаешь, он будет один? – спросил Таво. – Самый легкий способ найти его – это отправиться в Ла-Перлу, но ты не думаешь, что у них там есть какая-нибудь охрана? До них наверняка уже добрался бы кто-нибудь другой, не будь у них охраны. Мы же не какую-нибудь старушку похищаем с парковки торгового центра, да? Это...

– Я говорил об этом с моим дядюшкой, – сказал Бимбо. – Он считает, все будет в порядке, потому что никто не предполагает, что мы так вот заявимся в пасть льва. Nadie tiene los cojones que tenemos nosotros^[99].

Cojones. Яйца. Cojones – это здорово и все такое, но они нужны тебе, если ты хочешь осуществить продуманный план, а не что-то невнятное вместо него.

– Послушай меня, Бимбо, на хороший план это не тянет, – сказал я. Все уставились на меня. Таво согласно кивнул. И я почувствовал, что я не один. – Сначала мы должны проверить местность, и нам нужно знать, не наблюдает ли кто за действиями тех, кто ворочает тела. Если мы замкнемся на ублюдке, которого нужно затащить в машину, то это легкий способ получить пулю.

Бимбо не сводил с меня взгляда, но злости на его лице не было. Он словно ждал от меня продолжения. И я продолжил:

– Предлагаю разделиться. Две группы – этого мало. Нам нужно больше глаз в большем количестве мест. Кто-то должен остаться наверху и наблюдать за Ла-Перлой, смотреть, не появился ли кто следом за нами, когда мы приехали и пробрались к маленькому берегу, где, как мы предполагаем, должен находиться этот говнюк. Кто-то должен приглядывать за «Будкой Дьявола», чтобы знать, что они все там делают, пока двое других заняты этой сраной работенкой. И даже если на берегу все чисто, затащить этого типа в машину будет нелегко. Он же будет упаковывать трупы, ты же понимаешь, а мы не знаем, что случится, если чуваки, с которыми он...

– Мы дождемся, когда они выйдут на риф, – оборвал меня Бимбо. Было не похоже, что он пытается спорить со мной; просто заполнял пустое пространство и помогал мне.

– Отлично, – сказал я. – Еще мы должны убедиться, что никто нас не слышит и не видит. Оттуда недалеко до туннеля, который выходит на берег, а от туннеля до берега рукой подать. Но улочки там узкие, так что спешка вряд ли возможна. Как, черт побери, мы его закинем в машину и увезем, чтобы никто этого не заметил... борьбы или чего уж там?

– Я найду для нас фургон, – сказал Таво. Все повернулись к нему. За кухней Бимбо в темном коридоре появилась фигура. Альтаграсия. Дверь в комнату Бимбо за ее спиной была открыта. На маленьком кофейном столике в середине комнаты стояло несколько больших свечей, огонь которых заливал комнату неуверенным желтым сиянием, проникавшим в коридор и плясавшим там на стенах. Альтаграсия улыбнулась и застенчиво помахала нам рукой.

– Все в порядке? – спросил Бимбо.

– Да, – ответила она, и ее произношение навело меня на мысль о сочном манго. – Захотелось немного воды.

Альтаграсия взяла стакан, уже поставленный на стол, и наполнила его из одного из пяти- или шестигаллонных емкостей, стоявших у Бимбо на кухонном столе.

– А где, черт побери, ты возьмешь фургон? – спросил Бимбо.

– Об этом можешь не беспокоиться. Фургон за мной, – сказал Таво.

– Ты на нем приехал? – спросил я.

– Дайте мне... двадцать минут?

Мы продолжали смотреть на Таво в ожидании дальнейших объяснений, но он молчал. Он посмотрел на Альтаграсию, которая допила свою воду и теперь, прислонившись к кухонному столу, возилась со своим телефоном. Мгновение спустя Альтаграсия отошла от стола, не отрывая взгляда от телефона, и вернулась в комнату Бимбо.

– Окей, давай, валяй, – сказал Бимбо.

Таво встал, подошел к двери и исчез за ней. Мы слышали, как стонут ступеньки под его весом.

– Ну а теперь, кто хочет оставаться наверху, а кто хочет поошиваться в «Будке Дьявола»?

– Я пойду с тобой на берег, – сказал я. Так было правильно с моей стороны, главным образом по той причине, что у нас с Бимбо руки уже и без того были по локоть в крови. А еще я не вполне мог положиться на Пола, чтобы оставить его там с Бимбо, а какая-то моя часть хотела защитить Таво от той резни, которая может начаться. Я видел, как неловко орудовал кулаками Бимбо на гаражной парковке и в доме Кимбо, и прекрасно понимал, что ему нужен я. Злости и ненависти внутри него хватало для того, чтоб сделать дело, когда ему представляется такая возможность – двое убитых были тому доказательством, – но его навыков не хватало, чтобы без посторонней помощи довести дело до конца. Он был тяжеловат и неловок, и все составленные им планы были чистое говно. Да, у меня было достаточно оснований для того, чтобы постараться быть рядом с ним, но помимо них у меня имелись и свои причины. В какой-то момент простая поездка за компанию превратилась в жажду мести за Хавьера и мою мать. Хавьер умер в одиночестве, и чувство вины живьем поедало меня. Убить ту сволоту, которая оборвала его жизнь, – вот единственное, что может улучшить мне настроение. Защитить мою мать... да, это тоже было глубоко личным делом.

– Хорошо, – сказал Бимбо, посмотрев на меня и кивнув, его глаза благодарили меня и давали мне знать, почему идти с ним на дело должен был именно я.

– Я хочу остаться наверху, – сказал Пол. Меня это не удивило. В этом был смысл. В любое другое время желание Пола оставаться как можно дальше от опасности разозлило бы меня или по меньшей мере вынудило бы отпустить какую-нибудь жестокую шутку, но я все еще удивлялся тому, что он вообще решил вернуться, так что жестокая шутка умерла, а запах дымов Марии похоронил ее где-то в районе моего пищевода.

– Таво может взять на себя «Будку Дьявола», – сказал я. – Мы туда заходили несколько раз. Он может заказать себе пива и сделать вид, что кого-то ждет.

– Отлично, – сказал Бимбо. – Так тому и быть.

– Постойте, – сказал Пол. – Я приехал сюда с Гейбом. Если я останусь там в одиночестве, то мне может понадобиться машина.

– Можешь взять мою, – сказал Бимбо. – Я поеду с Габи в фургоне, если Таво его приведет.

– А если нет?

– Это же Таво, чудак. Приведет, не сомневайся, – сказал Бимбо. – И надеюсь, что сделает он это очень скоро. Если Рауль сегодня отправится на риф, то после захода солнца.

32. Гейб

—

Властелин перекрестков

Караульная будка Дьявола

В Ла-Перлу

Вырубить его нахер

Признание и обещание

Двадцать минут спустя мы получили эсэмэску от Таво. Он ждал нас на улице. В фургоне.

Фургон был белый и показался мне знакомым. Когда я забрался внутрь, меня осенило: этот фургон принадлежал Бето. Нужно будет спросить у Таво, как фургон попал к нему. Бето, наш общий друг, помогал подружке Таво перевозить ее ударные инструменты на музыкальные мероприятия, а также оборудование своего отца на собрания татуировщиков, проводившиеся в разных местах острова. Но пользоваться фургоном он никому не разрешал.

В машине пахло плесенью, и у нее не было рессор. Задняя часть фургона представляла собой пустое пространство, и я задумался: как мы сможем держать там Рауля под контролем. У нас не было ни веревок, ни клейкой ленты и ничего другого. Мы не подготовились, рассчитывая только на дерьмовый план и cojones, сочетание, которое превращало все это мероприятие в миссию с самоубийственным исходом. Что ж, по крайней мере, у нас будут наблюдатели не только на воде. Я был рад, что с нами на сей раз Таво и Пол.

Я вытащил телефон из кармана и отправил Таво сообщение: «Все в порядке? Где ты добыл эту хрень?»

Я смотрел на экран, пока он не потемнел. Ответа не последовало. Это ничего не означало. Или могло означать все. Я почувствовал, как что-то скользкое вкралось в мои мысли, что-то холодное и мокрое. Я помотал головой, зная, что всякие скользкости не по ее части, и посмотрел в окно, чтобы заполнить мою голову чем-нибудь иным. Не получилось. Эта вещь оставалась на прежнем месте. Почему я так перепугался? Мы затеяли глупое и опасное дело, но рядом находились мои братья. В какие только переделки мы не попадали. Мы...

Генри.

Блядь.

Все это происходило на основе информации, полученной нами от Генри. Я знаю, что в наркоманию существует немало путей. То же самое и с бездомными. Черт побери, любой человек в мире пребывает где-то между тремя и десятью плохими решениями, которые ведут его к потере всего. Нет, проблема была не в том, что Генри почти постоянно находился под кайфом и бродил по улицам с венами, наполненными теплыми видениями. Проблема состояла в том... нет, проблема именно в этом и состояла. Насколько можно было верить ему? Все, что упустил Генри, любая маленькая деталь, которую он мог забыть, могла привести к нашей гибели.

– Ты помалкиваешь, – сказал Бимбо. – А значит, ты о чем-то думаешь. О чем бы ты ни думал, забудь об этом. Мы здесь, чтобы сделать кое-что, а не думать об этом. –  Я не ответил, но его слова были просто нелепы. Бимбо помолчал с полминуты, потом снова заговорил.

– Слышь, чувак, – сказал он. – Извини, что подставил тебя. Это было глупо. Я хочу, чтобы все эти скоты сдохли, и иногда ничто другое мне просто не идет в голову, так что извини меня за отсутствие всех тех продуманных планов, которые, по твоему мнению, у меня должны быть. Хорошо?

– Не беспокойся на сей счет, – сказал я. Время для спора сейчас было неподходящее.

Я еще раз посмотрел на мой телефон. Ответа все не было.

На дороге в Старый город почти не было трафика. Всякого рода заведения там не изобиловали, а люди устали, чувствовали себя разбитыми, изнывали от жары и злости. Мария разрушила наш мир, и люди хотели сидеть по домам, чтобы им казалось, что разрушения где-то далеко. «Будка Дьявола» будет открыта, потому что бары в Сан-Хуане знали: чем хуже жизнь, тем чаще люди обращаются к алкоголю, чтобы демоны не подобрались к ним слишком близко... или чтобы пригласить их на танец. После каждого урагана первыми открывались заправочные станции, panaderías, и места, где продают алкоголь. Baile, botella, y baraja ^[100], верно?

Бимбо ехал быстро. Он сказал, что хочет добраться до места еще до захода. Фургон ехал, грохотал на каждой выбоине, в какую мы попадали. Я представлял себе, как он разваливается под нашими задницами, как мы прокалываем покрышку, уже приехав в Ла-Перлу, и это означает, что наши планы идут прахом. А это, в свою очередь, означает нашу смерть. Быструю. Я поднес руку к шее, прикоснулся к бусам, которые дал мне Бимбо. Бусы казались более действенными и живыми, чем тот бог, о котором часто говорила моя мать, – тот самый бог, которого она винила в смерти моего отца. Красота синкретизма состоит в том, что в трудные времена он предлагает много вариантов. Съездить на океан, думая о смерти и вероятности того, что за рифом обитает какое-то чудовище, идея о старом боге, которая претерпела изменения и сохранилась, невзирая на ужасный переезд из Африки, а потом отказалась ассимилироваться, – все это доставляло мне какое-то болезненное утешение. Я взял телефон, открыл Гугл, набрал «Elegguá» в поисковой строке. Потом прикоснулся к третьей ссылке и прочел:

Элегуа называют также «Властелином перекрестков», это старое африканское божество, которое иногда имеет обличье маленького чернокожего ребенка, а иногда – старика. Элегуа олицетворяет начало и конец жизни. Элегуа – это Ориша, ответственный за открытие и закрытие дорог жизни и за людей, которые хотят, чтобы трудные пути открылись для них и они могли молиться там и предлагать подношения Орише.

Элегуа любит, когда его прославляют дети, ему нравятся подношения в виде гуавы и свинины, иногда он известен как озорник, потому что у него замашки ребенка и он любит разыгрывать людей. Подобным же образом по причине своей детской природы этот Ориша, как известно, любит сласти и игрушки, принесенные в изобилии на его алтарь. Хотя некоторые люди считают, что детская природа Ориши означает, будто он не имеет власти или не является важным, на самом деле истинно обратное. Элегуа наделен огромной властью, он известен как один из воинов и...

– Ты что там читаешь?

Я посмотрел на Бимбо.

– Ерунду всякую, старик, – сказал я. – Рад был узнать, что Элегуа в этом деле на нашей стороне.

На лице Бимбо появилась улыбка, уголки его рта поднялись вверх, вытеснив злость и тревогу, запечатленные на его лице.

– И к бабке не ходи – на нашей, – сказал Бимбо. – Он поможет нам превратиться в акул, старина.

Дальше мы ехали в молчании. Вскоре мы уже были в Сан-Хуане и, проехав Castillo San Cristóbal ^[101], свернули направо. Сан-Кристобаль гораздо меньше Эль-Морро и представляет собой укрепление, воздвигнутое испанцами после того, как им надрали задницы англичане, а потом датчане; этот заˊмок предназначался для отражения атак на город с суши. Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я не смог бы вспомнить, в каком году случились эти сражения, хотя я запомнил ту часть, которая рассказывала о том, как досталось испанцам, и о том, что им требовалось защитить себя от нападения с суши. Сан-Кристобаль находился там, откуда пришла легенда о la garita del Diablo. Название «Будка Дьявола» принадлежало бару, в котором Таво будет вести для нас наблюдение, вероятно, пытаясь при этом не обращать внимания на звук генераторов, несомненно там установленных, чтобы можно было открыть бар, но, кроме того, garita, или караульная будка, была реальным местом с дьявольски зловещей историей.

Замок Сан-Кристобаль, как и Эль-Морро, окружен караульными будками. Одна из таких будок в Сан-Кристобале расположена глубже, чем все остальные, и в некотором роде не входит в систему фортификационных сооружений. Будка, которую можно увидеть с вершины замка, вклинивается в океан, нависает над какими-то черными скалами, на которые постоянно обрушиваются сердитые океанские волны. Согласно легенде, солдаты не хотели, чтобы их по ночам отправляли в караул на эту будку, потому что боялись жутковатых звуков, какие можно было услышать там после захода солнца.

У этой истории много вариантов, но основные факты остаются неизменными: испанский солдат как-то ночью зашел в эту будку, и больше его никто не видел. Те, кто хотел, чтобы в их словах был какой-то смысл, говорили, что у солдата в городе была любовница, черная женщина, и он решил, что убежать посреди ночи можно проще и быстрее, чем пытаться уволиться из армии. Хотя испанцы имели связи с черными женщинами – иными словами, регулярно их насиловали, – с тех времен, когда начали массово привозить на остров взятых в рабство африканцев, межрасовые связи были запрещены, так что история сбежавшего солдата звучала вполне правдоподобно.

Однако эта история не из тех, в которые верит большинство, в особенности те, кто побывал в той караульной будке ночью. Те, кто знал, что в мире есть вещи выше их понимания, верили, что мужчину забрал Дьявол. В некоторых версиях истории упоминалось, что несколько солдат слышали какие-то крики. Другие заявляли, что видели темных демонов, появлявшихся из воды по ночам, и того человека унесли, конечно, они. Этих слухов оказалось достаточно, чтобы дать этой караульной будке название «Караульная будка Дьявола» и навсегда закрепить эту историю в основном фольклоре.

Я думал об этой истории, когда мы поднимались по калле Норсагарай в Ла-Перлу, и в какой-то момент что-то щелкнуло в моей голове. История про Караульную будку Дьявола была типичной историей дьяволиады, рассказывавшей о темном, страшном, отдаленном месте, в котором, судя по всему, обитал Дьявол, но если к этому добавить слухи о демонах, появляющихся из океана – предполагалось, что близ одного из таких мест мы очень скоро окажемся, – то эта легенда начинала выглядеть как неправильно истолкованная реальность.

– Позвони Полу, – сказал Бимбо. – Пусть припаркуется у одного из этих бизнесов. Если он не найдет места, скажи ему, пусть паркуется у «Эль Тотем» или где угодно, а потом тащит свою задницу на другую сторону стены.

Я позвонил Полу, передал ему все, что сказал Бимбо. Он отключился, не сказав ни слова. Хотя Пол и оставался наверху, то есть как можно дальше от опасности, он явно был испуган. Мне в голову пришло веве на моей двери – на наших дверях. Моя уверенность немного пошатнулась, но мы двигались и совершали поступки, а это не позволяло мне слишком уж сосредотачиваться на том, что нас ожидает в будущем. Мысли об этом веве были подобны направлению набитого взрывчаткой фургона в подвальный гараж моей уверенности. Я просто ждал, когда случится взрыв.

– Что там с Таво? – спросил я. Я все еще ждал ответа от него, все еще беспокоился о том, что он думает о случившемся у Бето.

– Таво в порядке, он знает, что делать. Он умнее всех нас, взятых вместе. Ему инструкции не требуются.

Бимбо был прав. Хорошо, что Пол был с нами, поскольку это означало, что в нашей компании стало одной дырой меньше, но мысль о том, что с нами Таво, сильно улучшала и мое настроение, потому что он схватывал все на лету и, казалось, всегда умел находить решения любой проблемы. Фургон, в котором мы ехали, был тому доказательством.

Справа от нас домаˊ Ла-Перлы выглядели так, будто собирались соскользнуть в океан. Мария сильно ударила по ним, и они казались обреченными, их выгоревшие ядовитые цвета выглядели менее свежими, чем обычно. Желтеющий под ними океан протянулся в самую даль до заходящего солнца. По другую сторону воды расположился целый мир. Тот мир, к покорению которого призывала меня Наталия, мир, частью которого она хотела стать, но мой мозг не позволил мне задуматься над этим. Риф располагался к нам гораздо ближе горизонта, и, если там что-то было, мы собирались подобраться к нему еще ближе. А еще мы собирались подобраться очень близко к одному злобному и вооруженному чуваку.

– Значит, сейчас едем так, будто направляемся в бар или ширнуться, а потом... прямо до берега?

– Да, – сказал Бимбо. Я ждал от него большего. Но больше он ничего не сказал. Его темные глаза прилипли к дороге. Его правая рука сжимала баранку с такой силой, будто он пытался что-то выдавить из нее. – Ты взял свою пушку?

Я оставил револьвер дома. Какое-то время я чувствовал его присутствие, не мог прогнать мысли о нем, об этой неподвижной сущности, которая если что и говорит, то тихим голосом из тьмы моего шкафа. Я вспоминал о нем время от времени и собирался взять с собой, но потом поговорил с Полом и забыл о револьвере.

– Не. Я забыл.

– Ничего страшного. Я взял свой, – сказал Бимбо. – Но мы не должны им пользоваться.

Я согласился. Бабах! Шума много. Малое пространство. Плохая идея.

На память мне пришел Кимбо.

– Ты хочешь, чтобы я попытался вырубить этого ублюдка?

Бимбо плевать хотел на планирование и мордобой, так что вопрос повис в воздухе. Я уже подозревал, что в этом он положится на меня. Поэтому-то и вызвался добровольно идти с ним на исполнение самой опасной части нашей миссии.

– Только в том случае, если у тебя есть то, что для этого требуется, мудила, – сказал он, мельком взглянув на меня с озорной улыбкой на круглом лице. Тот факт, что этот сукин сын мог улыбаться, когда его мать и один из его лучших друзей лежали в земле, а сам он при этом был в пути, в конце которого собирался совершать ужасные вещи, было доказательством либо отсутствия у него нравственного компаса, либо его полным равнодушием к нашему здоровью, либо доказательством того, что некоторые люди рождаются с хорошими душами, и не имеет никакого значения, сколько всякой дряни, и крови, и погубленных жизней на их совести, они всегда остаются такими.

Фургон загрохотал, когда мы свернули направо к Кладбищенской улице и направились к короткому туннелю, который отделяет Ла-Перлу от остального Старого города. Бимбо опустил окна и положил левую руку на дверь машины, а правой ухватился за верхушку баранки. Я тоже высунул руку – правую – из машины, а левую положил на серый приборный щиток. В Ла-Перле существовал свой набор правил, и мы не хотели привлекать к себе излишнее внимание, а делали все, что в наших силах, чтобы этим правилам соответствовать и выглядеть как два чувака в фургоне, желающие выпить холодного пивка в жаркую ночь или выкурить сигарету с травкой, чтобы не чувствовать жару.

Туннель, по которому заезжают в Ла-Перлу, ведет к короткой улице, с которой можно свернуть налево, к кладбищу, или направо, в саму Ла-Перлу. Бимбо свернул направо, но ощущение было такое, будто мы едем в противоположном направлении.

Оказавшись в Ла-Перле, мы поехали по главной дороге, калле Сан-Мигель до самого конца этой улицы, где находился короткий каменистый участок берега с крохотной песчаной площадкой.

По дороге туда мы увидели всего трех прогуливающихся человек. Воздух заполнял рев работающих генераторов. Часть из них давала ток бизнесам, которые спешили в ближайшем будущем возобновить работу и снова принимать людей. Остальные грохотали для людей, борющихся с гибельными последствиями Марии. Солнце начало опускаться в воду, так что приехали мы как раз вовремя. Теперь нам оставалось только выждать время и узнать, повезло нам или нет. Я надеялся на удачу не ради того хаоса, который мы собирались обрушить на Рауля и на самих себя, а из-за нежелания вновь заставлять Таво проходить через прежние испытания.

Бимбо увидел заброшенный дом и припарковался перед ним, окна он оставил открытыми, а движок не заглушил. Я боялся, что тем самым мы выдадим себя, но рев океана заглушал звук двигателя, а треск генераторов наверняка способствовал сокрытию нашего появления.

– Ты готов? – спросил Бимбо.

– Нет, – ответ был готов. И честный ответ.

– Ты помнишь тот случай, когда Таво попал в беду?

– Ты имеешь в виду тот случай с детьми из другой школы? Заваруху на берегу?

– Да.

– И что?

– Мы уже собирались начать драку, а я повернулся к тебе, – теперь Бимбо посмотрел на меня. – Я спросил тебя, готов ли ты, потому что видок у тебя был испуганный. Ты тогда ответил точно так же, как сейчас: «Нет». Это было вранье. Ты в тот день надрал не одну жопу.

– Ты это к чему, Б?

– К тому, что ты вечно занят вычислениями, вечно что-то обдумываешь и все такое. Но ты всегда готов, потому что ты взвешиваешь варианты, как никто из нас.

– Я не взвешиваю...

– Когда умер твой отец и мы стали тусить вместе, я думал, что тебе нужна помощь. Думал, что ты мягкий, понимаешь? Но потом мы все стали гулять вместе, и я быстро понял, что никакой ты не мягкий. Ты готов к этому. Ты был готов к чему угодно.

– Ты к чему несешь эту херню, братан?

– Я про жизнь веду речь, Гейб, – сказал Бимбо. – Я думаю, Таво никуда не денется и будет делать, что ему поручено. Ну, ты меня понимаешь, найдет работу или что-нибудь и будет плыть по течению. Пол свяжет свою судьбу с Синтией. Они обзаведутся парой детишек и проведут всю оставшуюся жизнь, мотая друг другу нервы, но в этом нет ничего страшного, потому что они оба из богатых семей. Ты – другое дело. Ты слишком много думаешь, но, может, это и хорошо. Я думаю, ты будешь нарасхват.

Мы с Бимбо провели немало откровенных разговоров за последние годы, но этот был самым удивительным. Я понятия не имел, что он обо мне так думает. Ответить ему было нечего, поправить его, выблевать ему все мои страхи прямо в фургоне казалось мне неправильным. Когда-то у меня был план. Спорт. Игра с мячом. Это должно было привести меня из школы в колледж. Играл я неплохо. А потом тренер как-то вызвал меня к себе в кабинет, сел рядом со мной, начал говорить всякое. Я выбежал из его кабинета. С тех пор я со спортом завязал. Несколько недель спустя отец спросил у меня, почему я оставил команду. Я ему сказал. Он обнял меня. Не знаю, что он сделал. Но после того дня тренер в школе не появлялся. Через несколько недель после этого мой отец умер. И с тех пор я как неприкаянный. Просто плыву по течению. Бесцельно.

– А что насчет тебя, Б? Ты понимаешь – с тех времен, как ты вдруг начал видеть будущее и все такое.

Бимбо сделал минутную паузу, протянувшуюся до самого горизонта, потом вытащил ключ из замка зажигания. Я был уверен, что он не собирается отвечать, но он ответил.

– Вот это мое, – сказал он.

– «Это»? Ты это о чем?

– Улицы. Я, понимаешь, не слишком умен. Может, я и смог бы поступить в колледж, но ради чего? Чтобы потом сидеть в офисе и остаток жизни за жалкие деньги копаться во всяком ненавистном мне говне? Нет, я там чужой. А вот эта вот вся срань – она по мне. Мой дядюшка говорил мне об этом, пока его не убили. Он мне все повторял, что я должен кончить школу, что я...

– Погоди, черт возьми! – сказал я. – Твой дядюшка мертв? Когда это случилось?

Бимбо испустил звук ртом, и в этом звуке слышалось все разочарование мира. Он снова посмотрел на океан. Когда умер его дядюшка? Означало ли это, что он не окажет нам помощи? Связано ли это как-то с его матерью?

– Послушай...

Я слушал, но больше он ничего не сказал. Каждая секунда тянулась вечность.

– Да поговори уже со мной, идиотина, – сказал я. – Что случилось? Что произошло с твоим дядюшкой?

Бимбо глубоко вздохнул. Начав говорить, он смотрел на океан.

– Блядь, чувак. Просто... вырвалось. Понимаешь... четыре месяца назад кто-то застал моего дядюшку в одиночестве. Дома. Они искромсали его, а потом отрубили ему голову.

– Не пиздишь?

Бимбо посмотрел на меня. Ответил не он – ответили его глаза. А я за свой вопрос чувствовал себя последним говном.

– Они сфотографировали его голову на полу и отправили фотку моей матери с его телефона. Моя мать работала с ним много лет, она всех знала, и она... в общем, она заменила его. Сказала всем, чтобы занимались всем тем, чем занимались прежде, и делали вид, что дядюшка все еще жив. Она знала: тот, кто это сделал, будет пытаться донести это до всех. Она думала, что, если делать вид, будто он все еще жив, это превратит его в легенду или что-то такое. В призрака, с которым побоятся связываться.

– Значит, ты врал нам? Столько месяцев? И он не говорил тебе ни о трупе, ни обо всей остальной херне, что ты нес?

Бимбо потерял даже больше, чем я полагал, но все равно я чувствовал, что меня предали.

– Ни о чем он мне не говорил, Г, – сказал он. – Это все я сам. Прости. Я продолжал всю эту затею, потому что моя мать, заняв место дядюшки, просила меня об этом. Потом ее убили, и я решил, что имеет смысл продолжать...

– Постой, Бимбо. Так ее убили за то, что она заняла место твоего дядюшки?

Бимбо опять молчал, его глаза были на мокром месте.

Блядь!

Мы оказались здесь по неправильным причинам, но останавливаться было слишком поздно.

– Кто-нибудь еще знает?

Мой вопрос заставил Бимбо повернуться в мою сторону.

– Нет, только ты. Я собирался тебе сказать, но не знал...

– Забудь сейчас об этой хуйне, – сказал я. – Теперь дело касается твоей матери, Хавьера, а еще и моей матери – они чуть не убили ее. Я нашел ее в луже крови. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы на моей двери рисовали всякую хитроумную срань. Я не хочу ходить по городу, думая о том, что из тени в любой момент может появиться какой-то говнюк и убить меня. Я не хочу бояться за Таво, или Наталию, или Пола, или тебя. Я не...

– Я тебя понял. Тогда мы должны сделать то, что решили.

Я кивнул.

– Не стоит сейчас говорить об этом Таво и Полу, – сказал Бимбо. – Мы не знаем, как они отреагируют. Пусть это останется между нами. Как твоя история про тренера.

«Как твоя история про тренера».

Я почувствовал холодок внутри. И злость. И беспомощность. Откуда он узнал? Вероятно, мое лицо выдало все, что я почувствовал.

– Эй, чувак, тебе плохо? – спросил Бимбо.

– Нет. Откуда ты узнал?

– Про тренера?

– Да.

– Ты же сам мне рассказал, – ответил он.

– Когда? – Я ничего такого не помнил. Я помнил только, что эта тайна сидит во мне, поедает меня, причиняет боль, как ничто другое, вызывает во мне злость ко всему миру.

– Как-то вечером. Мы выпили. Или накололись. Может, и то, и другое. Не помню. Мы были у меня дома. По телевизору показывали матч «Янки» уж не помню с кем. Я хотел переключить программу, но ты попросил меня оставить. Я спросил, почему ты перестал играть в бейсбол, если он тебе так нравится. Ты покачал головой и сказал, что тренер оказался говном. Я сказал тебе, что все тренеры и должны быть говном. Я орал на тебя, оскорблял в надежде, что ты передумаешь. Ты сказал, что он хватал тебя. Мне этого было достаточно. Я никому не сказал об этом ни слова.

Он никому не сказал ни слова. Держал рот на замке и даже мимоходом не говорил об этом. Мой братишка хранил мою тайну, как свою собственную. Я сделаю для него то же самое.

– Мы им не скажем, – теперь я тоже хранил одну тайну, еще одна точно не упростит мою жизнь. – Пусть думают, что твой дядюшка собирается нам помочь. Они нам нужны. Я чувствую себя последним говнюком, обманывая их, но вдвоем у нас ничего не получится. Почему люди твоего дядюшки не помогают нам?

– Когда убили мою мать, они пришли ко мне и спросили, не займу ли я ее место. Некоторые из этих ребят знали меня с пеленок. Я сказал, что мне нужно время подумать. Потом меня упрятали в тюрьму, и часть из них уехала или открыла собственное дело. Те немногие, что еще здесь, не хотят в этом участвовать. Они думают, что Папалоте убил моего дядюшку и...

– Он и вправду его убил?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, будь это Папалоте, он забрал бы труп и растрезвонил об этом всем, прежде чем прибрать дело дядюшки к рукам. А я был бы уже мертв.

В его словах был смысл.

– Так кто же это сделал?

– Он пытался наладить дело с гаитянами. Кокаин. Видимо, они запросили больше, чем он готов был платить. Они стали давить, и мой дядюшка пригрозил им. Они много недель вели за ним наблюдение и пришли, только когда точно знали, что он один.

– Слушай, ты что-то говорил о веве на дверях его дома? Ты не считаешь, что тут есть связь между теми, кто убил Хавьера, и теми, кто напал на мою мать?

– Нет, – сказал Бимбо, глядя на меня. – Это вудуистская срань, но люди моего дядюшки разобрались с ними через несколько дней после его убийства. Моя мать об этом позаботилась. Эти вещи никак между собой не связаны.

– Дай бог, чтобы ты был прав. Нахер мы сюда приперлись, Б? Почему Папалоте убил твою мать?

Бимбо вздохнул.

– Я полагаю, она хотела подмять под себя Старый город. Или, по крайней мере, иметь здесь побольше дилеров.

Я не ожидал, что он ответит. Наконец-то Бимбо говорил со мной честно. Кимбо был прав и поэтому умер. Это вышло за все рамки, и мы увязли слишком глубоко.

– И что мы будем делать теперь? – спросил я.

– Мы сделаем то, что собирались, и больше никому из вас не придется об этом беспокоиться.

– Ты уверен?

– Гаитяне мертвы. Когда умрет Папалоте, вопрос будет исчерпан. Вы все будете в безопасности. Обещаю.

«Обещаю». Громкое заявление. Я хотел верить в Бимбо сильнее, чем когда-либо мне хотелось верить во что-то за всю мою жизнь.

33. Гейб

—

Появление Рауля

Молитва в кулаке

Странные фигуры на рифе

Рад всадить пулю в твою башку

Четыре идиота импровизируют

Мы вышли из фургона и прошлись немного, будто разминаем ноги или ждем кого-то. Ничего не делать не просто, когда ты не хочешь, чтобы люди думали, что ты что-то делаешь.

Таво отправил нам обоим эсэмэску, в которой сообщил, что он в «Будке Дьявола». Они выставили на улицу несколько столиков и скоро должны открыться. Я поднял голову, но Пола нигде на стене не увидел, тогда я отправил ему эсэмэску с вопросом – где он? Он ответил почти моментально – написал, что в пути.

– Что, по-твоему, они делают с телами? – спросил я наконец у Бимбо. Этот вопрос уже некоторое время просился у меня с языка. Уж слишком много историй ходило об этом, не могли они все быть выдумкой. Кроме того, и все, что нам рассказал Генри, казалось вполне вероятным. Мне хотелось узнать, что думает обо всем этом Бимбо.

– Я слышал те же истории, что и ты, но не знаю... Там, вероятно, есть что-то необычное, еще неизвестное миру животное или еще какая хрень, но я думаю, что Папалоте таким образом проще избавляться от трупов. Ты привязываешь тело, а там уж волны, ударяющие о риф, рыбы, крабы, морские ежи и солнце делают свое дело, и от трупа через день-другой наверняка ничего не остается. Кроме того, Ла-Перла чертовски мала, так что мест для захоронения тел немного, согласен? А риф решает эту проблему. Все дело в том, что люди не хотят знать правду, когда речь заходит про истории о рифе.

– Почему?

– Понимаешь, место маленькое, так?

– Да, ты только что это сказал.

– И это королевство Папалоте, так?

– Да.

Я начал понимать, к чему клонит Бимбо, но хотел, чтобы он договорил до конца. Я был идиотом, что не понял этого раньше, и от этого стал противен самому себе, но я продолжал слушать его, и другие мысли стали стучаться в мою голову.

– Понимаешь... я не думаю, что этот чувак убивает там людей, а это означает, что туда откуда-то привозят уже мертвых. Ну, ты понимаешь, его врагов или еще кого. Я задумался об этом, когда Генри говорил с нами в машине. Если он говорил правду, то они привозят туда тела каждые несколько дней, потом берут новые в каком-то другом месте, иначе здесь сейчас было бы пусто, как на кладбище.

– И?

– Понимаешь, от тел нелегко избавиться, – сказал он, переходя чуть не на шепот. – Я думаю, Папалоте придумал эту историю про чудовище, чтобы отпугнуть людей. Он убивает и скармливает тела каким-то чудовищам, которые живут на рифе. Слишком уж это удобно. Это ужасает. Даже если там есть всего толика правды, то этот хер моржовый неприкосновенен. Понимаешь? Он выдумал всю эту хуйню, чтобы сделать себя в некотором роде легендой.

Да, конечно, но у этой истории должно быть еще дополнение. Мы оба упустили некоторые стороны. Зачем тащить тела сюда в неблизкий путь? Зачем делать это с такой частотой, если никто не приходит проверять, так это или нет?

Я посмотрел на Бимбо. Он что-то бормотал и смотрел на свой телефон. Выглядел он крупнее и сквернее обычного. Его прозвище больше к нему не подходило. Он перестал быть Бимбо, сейчас он был похож на Андреса.

Бимбо много раз предлагал несбыточные планы, но сейчас он говорил мне об очевидном варианте, которого я даже не заметил, хотя во мне и развивалась некая мания толкования того, что за херня происходит на рифе. Ярость бушевала во мне, но меня вполне устраивало, что я нахожусь здесь рядом с ним. Океан без устали, как и всегда, делал свое дело. Его бесконечное пение обычно было музыкой для моих ушей, но на сей раз оно воспринималось мной иначе. На сей раз песня океана была угрозой, исходящей из его темного сердца.

Мы прогулялись еще немного. Минут десять или пятнадцать спустя к нам подъехал пикап и остановился близ нашего фургона. В кузове пикапа сидели четыре человека. Как только машина остановилась, один из них – высокий, изможденный, в драных джинсах, без футболки, с коричневым торсом, исписанным тюремными чернилами, – поднялся, спрыгнул на землю и сказал что-то о свете. Он говорил, не вынимая изо рта сигарету, прилипшую к его губам, отчего все им сказанное становилось неразборчивым.

Потом поднялся второй. Он оперся двумя руками о борт пикапа и выпрыгнул из кузова. Это был Генри. Он разговаривал с другим чуваком – неопрятным афро, который, казалось, не спешил выходить из кузова. Генри, не прекращая говорить, подошел к мужику, который выпрыгнул первым и теперь стоял по другую сторону пикапа. Он кинул взгляд в нашу сторону, установил со мной глазной контакт. Мое сердце остановилось. Потом Генри отвернулся и кивнул. Я сделал себе заметку на память: когда все это кончится, найти его, дать ему денег и купить еду. Потом я вспомнил имя его матери. Джудит. Она умерла от рака. Я всегда уважал Генри, потому что он был хороший мужик, но, услышав, что он говорил о своей матери в машине Бимбо, я изменил свое мнение о нем. Его наркомания не имела значения; он был человеческим существом, чья жизнь была полна скорбей, как и у всех нас. А еще мы оказались здесь благодаря ему. Мы были его должниками. Может быть.

Бимбо молча стоял рядом со мной, переводя взгляд с воды на пассажиров пикапа, на свой телефон, который он держал в правой руке и на который переводил взгляд каждые несколько секунд. Он ждал известий от Таво и Пола. Оба пугающе молчали.

Водительская дверь пикапа распахнулась, и из машины вышел высокий человек со свежей стрижкой фейд. Рауль. На нем были оранжевые бермудские шорты, теннисные кроссовки и просторная белая футболка, под которой скрывался пистолет. Он оказался гораздо выше, чем я предполагал, а лицо у него было до странности плоским. Нос сидел на его лице, словно какое-то сгорбившееся существо. На первый взгляд он напомнил мне лягушку.

Рауль не стал закрывать дверь и глушить двигатель, он подошел к машине сзади, опустил ее задний бортик. Черный человек поднялся на ноги, издав громкий стон и, держась за боковину кузова, словно у него что-то болело, спустился на землю. Наконец встал на ноги последний из тех, кто сидел в кузове. Он был более тощим, чем Генри, в почти черных от грязи джинсах, а цвет футболки на нем был камуфляжной смесью пятен, пота и того цвета или цветов, который она имела изначально. Его предплечья выглядели так, будто кто-то погасил о них сотню сигарет. Несмотря на состояние его одежды, он был чисто выбрит, а его волосы, хотя и непричесанные, видимо, стриглись не далее чем две-три недели назад.

Когда все пассажиры оставили кузов, Рауль сказал что-то и большим пальцем, повернутым вниз, показал на пикап. И тогда я заметил, что в кузове черный брезентовый сверток, дважды обмотанный белым шпагатом. Генри и человек, который выпрыгнул первым, ухватили брезент. Судя по размерам и по тому, какие усилия им приходилось прикладывать, стаскивая его, не говоря уже о том, что у нас имелись кое-какие предварительные знания на сей счет, в брезент было завернуто тело.

Услышать о чем-нибудь ужасном и увидеть это ужасное своими глазами – две самые полярные вещи в мире. Я не верил, что Генри нас обманывает, но при этом с трудом верил тому, о чем он рассказал нам в машине Бимбо. Я отчаянно пытался придумать объяснение, которое исключало бы трупы. Тут не могло быть никаких монстров, питающихся человеческим мясом. Эту теорию подкрепляли и слова Бимбо. Я хотел верить голосу разума и положиться на Бимбо, думать, что это всего лишь способ, выдуманный Папалоте: убить одним выстрелом двух зайцев – избавиться от улик и создать городскую легенду.

Мне это не удалось.

Все складывалось. Здесь были Рауль, Генри и другие. В пикапе привезли и тело.

В океане точно водились монстры.

Рауль прокричал что-то, и двое стоявших в стороне вернулись к пикапу, чтобы помочь с телом. Все вместе они вытащили его из кузова и понесли к воде. Подойдя к кромке берега, они остановились и положили тело на землю. Человек, который выпрыгнул первым, засеменил назад к пикапу, открыл пассажирскую дверь, отодвинул назад кресло, поискал что-то несколько секунд и появился с бухтой веревки. Он надел бухту на правую руку, накинул ее на плечо и вернулся к своим товарищам.

Не сказав больше ни слова и не совершив никаких церемоний, четверка подняла брезентовый сверток – в котором, как я не сомневался, находилось тело, – спустилась в воду и медленно двинулась в сторону рифа.

– Приглядывай за ним, – сказал Бимбо, глядя на Рауля. Голос его звучал тихо и был наполнен чем-то странным, чем-то, что не могло быть яростью, ненавистью, тревогой или страхом.

Рауль закурил сигарету и оперся спиной о пикап рядом с открытой дверью. Он смотрел на свой телефон, который держал в левой руке, в правой он держал сигарету. Он кинул короткий взгляд на тех, кто нес тело к рифу, а в нашу сторону даже не посмотрел. Он руководил утилизацией тела и больше походил на человека, стоящего в очереди в банк. Это много чего говорило о том, какими неприкосновенными считали себя Папалоте и его люди в Ла-Перле. А еще это свидетельствовало о том, что сюда не ступала нога ни одного полицейского, а уж тем более после урагана.

– И какой план?

Я повернулся спиной к Раулю, потому что если бы мы оба глазели на него, то это стопроцентно давало ему основания заподозрить что-то неладное.

– Я подберусь к нему с другой стороны машины, – сказал Бимбо. – Подойдем к нему с разных сторон. Это облегчит нашу задачу, если... ну, ты понимаешь, если что-то пойдет не по плану. Я буду делать вид, что говорю по телефону, и заведу с ним разговор. А ты подойдешь к нему с этой стороны. Скажи мне «привет», чтобы дело не выглядело так, будто ты подбираешься к нему. Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню. Черт побери, у него хватит ребят, чтобы без промедлений отнести тебя на риф.

Бимбо улыбнулся и повернул голову, словно переосмысливал свою шутку. Мысль о том, что Рауль пускает пулю в мой череп, ощущалась как обещание, и Бимбо был прав, когда говорил, что мужики из пикапа вполне могут убрать меня куда подальше... что уж они там понимают под этим словом – «подальше». Я представил себя на рифе с дырами в тех местах, где прежде были глаза, как у Хавьера, представил, как из моих глазниц вылезают маленькие крабики.

– Когда ты будешь достаточно близко, я отмочу какую-нибудь шутку или сделаю что-нибудь в этом роде, – сказал Бимбо. Изображение моего безглазого лица улетучилось. – Когда он посмотрит в мою сторону, ты его уложишь. Нам повезло, что он припарковался так близко к этому гребаному фургону.

«Ты его уложишь». Всего-то и делов. Блядь! «Ты его уложишь» – это из тех слов, которые легче произнести, чем воплотить в жизнь. Я представил, что нахожусь в спортивном зале. Моя осанка не производила особого впечатления, но невысокая, мощная фигура словно была создана для жима лежа. Это была одна из причин, по которой я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей. Для этой цели я был сложен лучше, чем для баскетбола. По крайней мере, это утешение было не столь болезненным для моего самолюбия.

Я вообразил, как подхожу к Раулю, распрямляя руку, чтобы мое тело подражало движениям жима лежа. Если мне в хороший день удавалось поднять 315 фунтов хотя бы пару раз, то, возможно, у меня в груди, плечах и трицепсах хватит силы уложить человека в нокаут с одного удара. А мое запястье и локоть выдержат такой удар. У меня немалый опыт крушения стен кувалдой на работе. Мне это по силам.

– Mira, dile a ese hijo de la gran puta que me llame ^[102], – сказал Бимбо. Я упустил его из вида, разглядывая пальмовое дерево и нанося воображаемый идеальный удар у себя в голове. Он шел в направлении пикапа, прижав телефон к уху. Я двинулся в том же направлении, не выпуская Рауля из поля зрения.

«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».

Я посмотрел в сторону береговой линии. У побережья Сан-Хуана Атлантический океан всегда злится на что-нибудь, словно после всего, что он видел на протяжении истории, он проникся ненавистью к людям и к самому себе. Четыре человека, казалось, сильно уменьшились в размерах. Они добрались до рифа. Я пропустил те места, где вода, вероятно, доходила им до шеи или, возможно, им пришлось немного плыть, если прилив был высок, но теперь они стояли, а вода доходила им до колен, их силуэты на фоне горизонта напомнили мне печальные кукольные шоу, в которых марионетки оказывались слишком тяжелыми для своих веревочек. Они стояли, согнувшись, и, видимо, распеленывали тело. Я понял, что никто из проезжающих вверх по улице Норсагарай не увидит, чем они заняты, потому что улица проходит таким образом, что риф с нее можно увидеть только после того, как ты проехал это место.

– Oye, hermano, tú sabes si hay algún negocito abierto por aquí pa’ uno darse una fría o algo... ^[103]

Бимбо спросил у Рауля, где здесь можно выпить холодного пива. Рауль оторвался от своего телефона и, прежде чем ответить, затянулся сигаретой. Выдувая дым из своего рта и носа, он показал рукой направление вверх по дороге и сказал:

– La Garita del Diablo. Cerveza fría, tragos con hielo y Medallas a peso. Lo que tú quieras, papi^[104].

– Bimbo, cuéntame qué te dijeron^[105], – спросил я, подойдя поближе.

Бимбо ответил, но я не разобрал его слов. Я шел в их сторону, и мой мозг мог сосредоточиться только на одном: на сокрушительном ударе. Я вообразил, что именно для таких ударов и натаскивают боксеров и бойцов смешанных единоборств, именно на них они надеются, пока их мозги полощутся в черепной коробке на ринге или в восьмиугольнике. Один нокаутирующий удар. Молитва в кулаке. Удачный выстрел.

«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».

Моя жизнь зависела от этого удара. Многое в жизни подобно этой ситуации. Один шанс и ничего больше. Я должен был сделать это.

Бимбо сказал что-то о нехватке льда. Рауль посмотрел на него и кивнул, экран его телефона освещал его лицо снизу. Я размахнулся. Нет, я не размахнулся. Я вообразил Хавьера на тротуаре, представил мучительную боль в его шее и глазах. Я представил крик, умерший в его рассеченном горле, крик, утонувший в крови моего братишки, я подумал о его семье, убитой горем. Я спрашивал себя, подумал ли он о них и о нас, может быть, пожалел, что нас не было рядом, не было для него. Кто-то убил его, а нас там не было, чтобы воздать должное убийце, не допустить, чтобы кровь Хавьера оставила его тело.

Я подумал о своей матери в луже крови.

Слезы просились мне на глаза. Мое сердце превратилось в горячий камень. Я вложил в свой кулак все свое горе до последней унции и нанес удар так, будто собирался пробить дыру в мире, которая позволит мне вернуться назад во времени. Но никакого мира передо мной не было, не было в чем пробивать дыру. Просто костяшки моих пальцев взлетели прямо в странно плоское лицо Рауля.

ХРЯСЬ!

От удара в челюсть Рауля боль из моего кулака передалась в локоть.

Я метил в его челюсть, потому что нос ему вроде бы кто-то уже сломал. Он напоминал неумелого боксера в конце изнурительной карьеры. Мне хотелось размазать его мозги, заставить его заткнуться. Я попал в цель, хотя он и был гораздо выше меня. Инерция удара грозила уронить меня на землю, но мне удалось сохранить горизонтальное положение. Костяшки моих пальцев взорвались от боли, словно кто-то сунул мою руку в огонь.

Ноги Рауля отказали, и он упал рядом со своим пикапом, словно остался без костей. Бимбо быстро наклонился над ним, приподнял футболку, провел рукой в поисках пистолета. Пистолет он нашел быстро, после чего спрятал его под собственной черной рубашкой. Несколько мгновений мы оглядывались, ожидая выстрелов в нашу сторону. Но ничего такого не случилось.

– Бери его за ноги, – сказал Бимбо, хватая Рауля за руки. – В фургон, быстро.

Я ухватил ноги Рауля, и мы потащили его в фургон. Рауль был не слишком тяжел, но моя рука все же стонала от боли. Удар получился знатный. Я радовался этому. А моя рука – нет. За все в жизни приходилось платить.

Мы с Бимбо неловко хромали к фургону, стреляя повсюду глазами – не грозит ли нам откуда-нибудь опасность. Мы вглядывались в воду. Осматривали улицу. Дома поблизости. Рауля. Его пикап. Мы смотрели, нет ли где людей, молились о том, чтобы никому не попасть на глаза. Меня не покидала мысль, что Рауль может в любую секунду прийти в себя, и все закончится тем, что меня и Бимбо привяжут к рифу, и крабы будут поедать наши лица, а крохотные рыбки – поклевывать нашу плоть. Это напомнило мне дом Кимбо, который странным образом вызвал в моей памяти то, что случилось лет пять назад. Ни крабы, ни рыбки не будут поедать его лицо, но природа жестока – этим займется множество других крошечных представителей фауны, которые будут откладывать яйца в его разлагающемся теле.

Мы уронили Рауля на землю, и Бимбо открыл задние двери.

– Давай-ка погрузим его, а потом сядешь ты, – сказал Бимбо. – Если он начнет шевелиться или стонать, шарахни его еще раз, лады? Чувак, это был удар века.

Я кивнул. Гордость распирала меня. Страх быстро сложил свои крылья. Бимбо наклонился, ухватил Рауля под руки и поднял, но только на половину высоты фургона. Я слышал, как он пыжится, а потому не стал снова хватать Рауля за ноги – помог Бимбо поднять туловище Рауля.

Не без труда, но нам удалось поднять и засунуть его верхнюю половину внутрь, а затем и всего его, используя его собственный вес нам в помощь. Его торс со стуком приземлился на пол фургона. Я схватил его ноги и затолкал их внутрь, одновременно развернув его тело так, чтобы оно лежало перпендикулярно движению.

Прежде чем залезть внутрь, я посмотрел на воду. Солнце быстро садилось, как это происходит всюду на Карибах. Фигуры на рифе все еще оставались там, теперь они почернели на оранжево-желтом фоне. Но что-то там было не так, и я не сразу сообразил, что вижу. Теперь там были не четыре фигуры – их там было шесть. Это было невозможно, наверно, это какая-то игра света, подумал я, положив руки на фургон и готовясь в любую секунду запрыгнуть внутрь, потом я прищурился и принялся считать еще раз.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Две новые фигуры были выше тех четырех, которых я провожал взглядом, когда они шли к рифу. Они находились далеко от меня, а свет быстро умирал, и потому я попытался выкинуть их из головы, объясняя мое видение игрой света. Я понимал: было что-то странное в появлении там новеньких. Их руки были гораздо длиннее в сравнении с руками четырех первых. И в плечах они казались более широкими, как баскетболисты, стоящие рядом с хлюпиками.

– Гейб, залезай нахер в машину!

– Постой, тут...

– Залезай!

Бимбо ухватил меня за плечо и подтолкнул к двери. Он был прав. Об этих двух я мог узнать позднее, задав вопрос Генри или, может, Раулю. Я залез в фургон сзади, услышал, как дверь за мной захлопнулась. Все погрузилось в черноту. Я остался один на один с Раулем в этой гребаной тьме.

Что-то звякнуло, и фургон двинулся с места. Бимбо сдал назад. Потом ударил по тормозам. Меня отбросило на боковую стенку фургона. Если он будет ехать как сумасшедший, то от меня тут, сзади, останется одна отбивная.

Мои глаза немного приспособились к темноте, и я оглянулся в поисках чего-нибудь, за что можно было ухватиться. Внутри фургона не осталось ничего – все было снято. Тут, правда, были две пластмассовые арки задних колес. Я положил ладони на пол и сосредоточился на движении машины, пытаясь сохранять равновесие. Рауль все еще лежал без сознания. Его тело на полу в темноте казалось валуном. Металлическая сетка отделяла заднюю часть фургона от сидений впереди. Эта сетка почти полностью перекрывала мне вид, тем не менее не было похоже – или не чувствовалось, – что Бимбо мчится из Ла-Перлы так, будто убегает от Дьявола.

Я отполз от Рауля поближе к передней части, где сел, вытянув ноги перед собой, а руками уперся в пол, чтобы не упасть.

Я услышал, что Бимбо разговаривает с кем-то, наверно, с Полом или Таво – торопит их убираться из Ла-Перлы ко всем чертям.

У меня разыгралось воображение.

Пули пробивают тонкий металл машины и вонзаются в мое тело.

Фургон виляет из стороны в сторону, Бимбо убит, лежит грудью на рулевом колесе.

Фургон ударяется о какой-то дом.

Моя мать рыдает на моих похоронах.

Наталия, поплакав, находит себе какого-нибудь придурка, который более чем рад сделать ее счастливой и переехать с ней в Штаты.

Снова эти чертовы крабы, на сей раз они появляются из моего рта, перебирают ногами по раздувшемуся обрубку моего языка.

Еще крабы, теперь они выползают изо рта Бимбо... а потом из ртов Таво и Пола.

Рауль застонал.

Из-за испуга я несколько секунд не мог понять, что этот звук издает он, а не какая-то часть моего мозга, которая пытается прогнать из моей головы все эти фантазии.

Мою систему заполнил панический страх, подобный тому, что я чувствовал в доме Кимбо, когда мы обматывали клейкой лентой его запястья и щиколотки. Я не хотел ничего этого. Я переместился, и когда голова Рауля оказалась в зоне досягаемости, выкинул перед собой правую ногу, целясь ему в висок, с силой ударил его один раз. Он перестал стонать.

Бимбо закончил разговор по телефону.

– Мы куда едем? – спросил я, почти прокричал.

– Ко мне домой, – сказал он. – Медленно. Никто нас не преследует, а четверка чуваков все еще не выбралась из воды. Я только что проехал мимо женщины, она толкала детскую коляску, а на углу разговаривали два мужика, больше никого, – он шмыгнул носом. – На улице слишком жарко, и люди хотят пережить этот кошмар обесточивания у себя дома. У нас все в порядке. Ты там только следи, чтобы этот мудак помалкивал. Таво и Пол уже едут ко мне домой.

Дом Бимбо. Еще одна дурная идея. Никто не задался вопросом, куда мы отвезем этого типа, если нам удастся его захватить. Добро пожаловать в час рукожопого. Мы были гребаными идиотами. Можно было только удивляться тому факту, что мы потеряли всего одного. Мы импровизировали на уровне улицы, где люди умирали каждый день за гораздо меньшее, чем уже совершили мы. А мы даже толком не знали, что происходит на самом деле. Дядюшка Бимбо был мертв, а это означало, что мы остались одни. Бимбо лгал нам. И очевидно, что его мать вовсе не была невинной жертвой, какой пытался выставить ее Бимбо, после того как ее убили. Мария и сама плела заговор, а Бимбо нам и об этом солгал. Мы не знали ничего, и это незнание непременно должно было убить нас.

Холодные пальцы сжали мой загривок, и дрожь пробрала меня, несмотря на влажный воздух в фургоне.

– Ты думаешь, везти его к тебе безопасно? – спросил я. – А если нас кто увидит?

– Мы припаркуемся рядом с дверью, к тому же, когда мы приедем, там будет темно, как в жопе. Фары включать не будем, телефоны будут лежать в карманах. Все в порядке. Мы его пронесем, как пьяного. А в доме мы его свяжем и заклеим ему рот – будет заклеенный, пока не поймет, что лучше не кричать.

– Ладно. – Моя реакция прозвучала глупо, но так уж я прореагировал. А Бимбо почувствовал что-то в крохотном сердце этого слова, что-то, вероятно, очень похожее на сомнение.

– Слушай, – сказал он. – Все будет в порядке. Мы же ночные акулы, помнишь? Элегуа на нашей стороне. Вот почему все прошло так гладко.

Гладко. До гладкости нам было, как до луны. Бимбо считал, что Элегуа на нашей стороне. Он думал, что этот бог бережет нас. Он ошибался. Мы были одни. Мы подвергались опасности. У нас не было плана. Один из людей Папалоте лежал в задней части нашего фургона. Мы были в жопе.

Фургон снова подпрыгнул. Я думал о двух новых фигурах на рифе. Фигуры у них были человеческие, но размеры – слишком крупные. Что за херня там происходила?

34. Гейб

—

Погруженные во тьму

Слишком много вопросов

Кровожадные мысли

Трус

Песня страждущего адского пса

Рауль снова пришел в себя, когда мы катили по мосту Дос-Эрманос. Мы выехали из Ла-Перлы живыми, и как только снова оказались на улице Норсагарай, Бимбо нажал на газ. Мое тело сильно потряхивало на неровностях. Что бы я ни делал, инерция швыряла меня туда-сюда.

Я снова устроился немного поудобнее, после того как Бимбо заехал в выбоину, и Рауль пришел в себя, раскинул руки и попытался немного приподняться. Я бросился вперед, схватил голову Рауля обеими руками и несколько раз ударил его затылком об пол. Удары были хороши.

– Не убей его, Гейб, – сказал Бимбо. – Пока он нужен нам живым.

Я не ответил. Этот сукин сын убивал людей направо и налево, а я должен с ним нежничать? Мне хотелось пнуть его посильнее, но я снова сел, придвинулся к стене и попытался прижаться спиной к углу фургона, чтобы мои руки и ноги оставались на полу. В этой позиции я мог оставаться на месте, когда Бимбо закладывал слишком крутой поворот или делал еще что-нибудь, отчего меня мотало туда-сюда.

– Вот ведь блядь, – сказал Бимбо спустя некоторое время, – никак не удается найти место, чтобы фургон туда влез. Я сделаю круг и остановлюсь на минуту перед домом, чтобы вы, ребята, перетащили его внутрь. Тогда я найду место для парковки где-нибудь поблизости и вернусь к вам.

Минуту спустя Бимбо остановил фургон. Задние двери распахнулись. У меня возникло ощущение, будто меня выпускают из тюрьмы. Тело устало от напряжения во время езды, когда я постоянно должен был прилагать усилия, чтобы не упасть – мышцы моих рук и ног ныли, как после тяжелой работы. А моя рука все еще пульсировала.

Таво и Пол ждали нас на тротуаре. Они подошли, пока я вылезал, и взяли Рауля, закинув его руки себе на плечи. Со спины они казались хорошими друзьями, не бросившими в беде перебравшего товарища. Я обратил внимание, что Рауль был даже выше Таво.

Как только мои ноги коснулись земли, Бимбо ухватил меня за правую руку и сунул ключи в мою ладонь, но ключи из пальцев не выпустил.

– Ключ, который я держу, от входной двери, – сказал он. Я сомкнул руку на его пальцах и ощутил ключ, который он отделил от остальных. – Внесите его внутрь и уложите, – сказал он. Потом похлопал меня по плечу и снова сел за баранку фургона.

Как только Бимбо отъехал, забрав с собой фары фургона, все изменилось. Ночь перестала быть угрозой и превратилась в союзника, который быстро накрыл тьмой все вокруг, защитив нас от любопытных глаз. Я снова подумал об Элегуа, который расчищает нам дорогу. Это слегка поубавило мои страхи. Я уже не думал, что кто-то может нас увидеть, а если кто и обратит внимание, то не поймет, что за чертовщина у нас творится, а уж в лицо опознать нас никто не сможет.

Таво и По направлялись к гнилым ступенькам крыльца. Я оглядывался. За одним из окон загорелся неуверенным желтым пламенем фитилек свечи. Свечи горели и еще в нескольких домах. Ночной воздух гудел ревом маленьких генераторов, но этот звук перекрывало жужжание насекомых. Этот шум напомнил мне дядюшку Кейлы, убитого из-за какого-то гребаного генератора, который был нужен ему для больного ребенка. Вероятно, этот случай был еще далек от того худшего, что принесла с собой Мария. Но его близость беспокоила меня. Сильно беспокоила. Мир – жестокое место, но видеть, насколько он может быть бездушным, было все равно что получить пощечину от бога.

Когда Таво и Пол подошли к крыльцу, я вспомнил о ключе в моей руке и трусцой посеменил к ним. Напоминание о моей борьбе в хвостовой части фургона слабым призраком поселилось в моих ногах. Я показал ключ Таво, который стоял на крыльце ближе к двери, и отдал ему, а сам чуть наклонился, проскользнул под руку Рауля – поддержать его, пока Таво открывает дверь.

В доме Бимбо было еще темнее, чем в мире вокруг. Когда мы вошли, я заметил свет под дверью в спальню Бимбо. Альтаграсия. Я не знал, что ей рассказал Бимбо, но если она выйдет и устроит шум, увидев нашу ношу, то ее действия могу погубить всю операцию. Я надеялся, что она не выйдет из спальни.

Таво достал телефон и включил фонарик. Лучом света он показал на диван, на котором сидел до нашего отъезда. Мы с Полом подошли к дивану и сбросили на него Рауля. Он упал на диван, не издав ни звука. Я подумал, уж не убили ли его удары по голове, но тут он шевельнулся.

Звук дыхания Бимбо, поднимавшегося на крыльцо, был громче скрипа ступенек. Он ввалился в дом с грацией новорожденного пьяного жирафа, развернулся и захлопнул за собой дверь.

– Что теперь, Бимбо? – спросил Пол высоким, обессиленным и отчаянным голосом.

– Давайте не будем тратить попусту время, пытаясь найти в темноте какую-нибудь срань, чтобы его связать, – сказал Бимбо. – Вы с Таво сядете у него по бокам и будете держать его за руки, а мы будем держать его под прицелом. Этого будет достаточно, чтобы он заговорил. Если нет, то Гейб вмажет ему пару раз, чтобы у него развязался язык.

– С какой целью? – спросил Таво.

– Ты что имеешь в виду? – спросил Бимбо.

– Он в твоих руках, а это значит, что Генри нам сказал правду, и ты к тому же знаешь, где найти Эль Брухо, верно?

– Верно. Но нам нужно знать больше. Я хочу больше знать про Эль Брухо, я хочу знать про планы Папалоте, а еще я хочу знать, что нам нужно сделать, чтобы вернуться туда и выйти живыми. А еще мы с Гейбом видели кое-что на том рифе и... – он шмыгнул носом и глубоко вздохнул. – Да, я думаю, этот чувак много чего знает такого, что следует знать и нам.

– Ладно, а если мы шарахнем ему по башке пару раз, а это не развяжет ему язык? – спросил Таво. У меня в голове крутился тот же вопрос. Кроме того, рука у меня дрожала, так что я надеялся, что одного вида оружия хватит, чтобы его разговорить.

– Я так устал от вопросов, братан, – сказал Бимбо. – Если мы его слегка поводим мордой о стол, а он не заговорит, я возьму какой-нибудь гребаный нож с кухни и заставлю его говорить. Время вопросов кончилось. Настало время ответов. Этот хуй убил мою мать. Он убил и Хавьера – помнишь?

Слова Бимбо перевернули что-то во мне. Я знал, что мы делаем, но нервное напряжение, сопровождавшее наши дела, в большей или меньшей мере блокировало их суть. Ублюдок полулежал на диване, человек, которого я вырубал дважды за последние полчаса или около того, убил моего брата и мать Бимбо. Мне хотелось схватить пистолет и выпустить все пули в голову Рауля. Но я понял, что время для этого еще не подошло. Бимбо говорил что-то про нож. С ножом дела пойдут гораздо лучше. Я сдеру с него кожу, заставляя произносить имя Хавьера. А потом я перережу ему глотку, выколю глаза, пока он будет давиться собственной кровью.

Эта мысль на секунду перепугала меня. Я стал бояться самого себя. Если тебя радуют страдания других, тебе нужно обратиться к психологу. Вошел Пол. Его движение вернуло меня на землю и открыло глаза: я увидел, насколько темны стали мои мысли и как я чувствую себя вполне в своей тарелке в наборе со всем этим. Я тряхнул головой. Нам предстояла работа. Месть была больше Рауля. И мы должны следить, чтобы наши поступки не переходили за край и мы все смогли остаться живыми.

В неуверенном свете телефона Таво я увидел, как Пол тянется к Бимбо. В темноте я не видел выражение лица Бимбо, но я видел, как он протянул руку к Полу и отдал ему пистолет Рауля. Тот пистолет, которым должен был воспользоваться я, пока он помогал держать Рауля на диване.

– Ты уверен? – спросил Бимбо.

– Гейб сильнее меня. От меня будет больше пользы, если я буду держать пистолет. Гейб разберется с ним куда как лучше, если он будет отказываться говорить или что-нибудь еще.

Чертов трус.

Вдалеке залаяла собака. Может, это было празднование, песня адского пса, уже почувствовавшего приближение крови. Может, это было предупреждение. Может быть, это призрак Марии сообщал нам, что она гордится нами.

Рауль застонал.

35. Гейб

—

Детство, похороненное в мусоре

Необычные зубы вокруг пистолета

Самый разрушительный балет в мире

Взрыв насилия

Дыра в его шее

Рауль открыл глаза и оглядел комнату. Судя по его виду, мыслительные способности вернулись к нему почти мгновенно. Он не закричал, только оглядывал комнату, впитывал знание.

Крохотное, темное жилье.

Два чувака с двух сторон держат его за руки. Я подумал – не узнал ли он во мне человека, который ударил его в челюсть и отправил в небытие получасом ранее.

Это было либо окончанием чего-то, или чем-то, что легко может стать окончанием, если он сделает неправильное движение. И он знал это. Как и Кимбо, он был профессионалом. Он не плакал, не кричал, не умолял. Как и в случае с Кимбо, ничто из этого не имело значения, потому что при любом раскладе он станет покойником. Огромная разница состояла в том, что на сей раз я ждал именно такого конца.

– Если закричишь, я выстрелю тебе в лицо, – сказал Бимбо по-испански. Он включил фонарик телефона и положил его не стол экраном вверх. Свет от телефона падал прямо на когда-то белый, в подтеках потолок в жилище Бимбо. Для нашей задумки и для того, чтобы не спотыкаться в темноте, этого было достаточно. – Если попытаешься встать, я тебя застрелю, – продолжил Бимбо. – Если не будешь отвечать на мои вопросы...

– Ты меня застрелишь, – сказал Рауль. – Я тебя понял.

– Нет, – сказал Бимбо без малейшего юмора в голосе. – Ты этого не заслужил, cabrón. Если ты не будешь мгновенно отвечать на мои вопросы, я начну отрезать от тебя маленькие кусочки, пока ты не сдохнешь, а когда сдохнешь, я скормлю тебя соседской собаке. И это будет длиться долго. Я буду посыпать солью каждую твою маленькую ранку. А когда соль кончится, буду ссать в каждый порез. Вот что ты заслужил, блядь, hijo de la gran puta ^[106]. Тебе ясно?

Рауль не ответил. Бимбо снова превратился в того иного мужчину, которого я уже видел, он теперь казался старше, сильнее и опаснее того парня, которого мы называли Бимбо. Это был человек по имени Андрес. Пока мы везли сюда Рауля, он держался, но теперь все, что было под спудом, прорвалось наружу. Жажда справедливости, которая уничтожала в нем представления о разнице между добром и злом. Потребность в отмщении такая сильная, что он становился совершенно спокойным и начисто слепым по отношению к последствиям. Бимбо был моим братом, но Андрес был злее, он был способен на всю ту ужасную хуйню, что он сейчас наговорил. Все следы детства Бимбо исчезли, были похоронены в мусоре всего того, что смерть Марии уничтожила в его жизни. Моя же юность, вероятно, была потеряна под грузом утраты отца, а потом потери Хавьера.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Бимбо.

– Нет, – ответил Рауль. Говорил он теперь, чуть понизив голос. Вероятно, он за свою жизнь слышал много чего плохого, но вполне возможно, что угрозы Бимбо вышли за пределы всего, что швыряли ему в лицо прежде. Я смотрел на Рауля, когда он говорил. Его зубы были слишком малы для его рта, и еще они были слишком острыми, он словно специально их спилил, чтобы казаться еще страшнее.

– Знаешь, почему ты здесь?

Рауль пожал плечами, его рука напряглась под моими пальцами. Я ухватил его еще крепче.

– Я каждый гребаный день занимаюсь всякой сранью вроде той, что привела меня в эту комнату. Ты думаешь, вы первые ублюдки, которые держат меня на мушке? – Он сделал глубокий вдох. – Я тебе вот что скажу: из всех тех, кто делал это, вы – единственные, кто все еще жив.

Это были громкие слова. Они звучали как некий монолог из фильма. Я никак не мог понять, кто же все-таки Рауль: хладнокровный убийца или профессиональный пиздабол. Я надеялся, что второе ближе к истине.

– Несколько месяцев назад ты убил женщину в «Лазере», – сказал Бимбо. – Ты помнишь эту работу?

– Нет, – сказал Рауль.

Бимбо сделал шаг к нему и потряс пистолетом, словно напоминая Раулю про это оружие. Пистолет повторял заданный вопрос. Рауль хранил молчание.

– Если ты не помнишь, то ты мне и нахер не нужен, – сказал Бимбо.

Рауль хранил молчание. Я посмотрел на Бимбо. Пол стоял рядом с ним с пистолетом Рауля в руке. Его рука немного дрожала.

Рядом с Полом кто-то стоял. Я сразу же опознал его. Это был Хавьер. Мое сердце на мгновение остановилось.

– Ты точно не помнишь женщину, которую убил близ «Лазера»? Если снова скажешь «нет», я вышибу тебе мозги, даже если после этого мне придется выкинуть диван, на котором ты сидишь.

Что-то вкралось в голос Бимбо и превратило его в нечто новое, словно его горло подпалили, погасили и почти не стали лечить, и все это за несколько последних минут. Я не сомневался: он готов был нажать на спусковой крючок. Я не горел желанием увидеть кровищу, которая последует за выстрелом, но возражений против самого убийства не имел.

Рауль молчал несколько секунд. Я видел его глаза в слабом свете фонарика, но он смотрел на Бимбо, или переводил взгляд с Бимбо на Пола и снова на Бимбо. Я сделал то же самое. Бимбо явно был полон решимости воплотить в жизнь все, что им было сказано, до последнего слова. Пол пытался сохранять спокойствие. Ему это не удавалось. Его выдавали капли пота на лице. Призрак Хавьера рядом с ним стоял спокойно, уставившись на Рауля, а я не мог заставить себя отвести глаза от призрака – все время смотрел на него, сквозь него.

– Да, помню ее, – сказал Рауль. Вероятно, он решил, что положительный ответ продлит ему жизнь на несколько минут. Может быть, этого времени ему хватит, чтобы придумать, как выпутаться из этой ситуации. – Жирная такая блядища – работала на входе.

Бимбо двигался быстрее, чем мне казалось возможным. Только что он стоял тут с пистолетом, нацеленным на Рауля, а секунду спустя уже набросился на него, одной рукой он ухватил футболку на его груди, а другой осыпал его ударами рукоятью пистолета, словно забивал гвоздь в деревянную чушку.

Рауль пытался освободить руки, чтобы защитить лицо, но мы с Таво крепко держали его. Бимбо продолжал молотить по нему рукоятью пистолета, и тогда Рауль оставил попытки освободить руки, он поднял повыше плечи, а голову опустил на грудь, защищая лицо. Он смещал голову то в одну, то в другую сторону, чтобы избежать ярости Бимбо, но тот реагировал быстро, он держал Рауля за футболку, и большинство его ударов достигали цели. Прошла еще секунда, и Бимбо остановился. Он отпрянул назад, тяжело и часто дыша. Рауль пробормотал что-то неразборчивое. Бимбо отпустил его футболку.

– Открой рот.

– Что? – спросил Рауль, он все еще пребывал в прострации после атаки Бимбо.

– Открой свой ебучий рот, блядь!

Рауль был уже готов подчиниться, но Бимбо снова бросился вперед, схватил лицо Рауля левой рукой, откинул назад его голову и сжал щеки. Прежде чем Рауль открыл рот, Бимбо попытался воткнуть туда ствол пистолета. Ствол ударился о заостренные зубы Рауля, а потом оказался внутри рта. Глубоко внутри. Рауль произвел какой-то рвотный звук и откинул голову назад. Мы с Таво еще сильнее вцепились в его руки. Губы Рауля широко разошлись, чтобы не прикасаться к металлу, и мне удалось получше разглядеть его зубы. Они все были одного размера.

– Я так, блядь, хочу убить тебя...

Рыдание прервало предложение Бимбо на середине. Все мое внимание было обращено на Бимбо, но одновременно вроде и не все, потому что Хавьер еще оставался здесь, стоял рядом с Полом, это было так же невероятно, как поцелуй какого-нибудь бога. Я не мог отвести от него глаз. Он не двигался и не говорил. Его присутствия было достаточно. Он был благодатью, ангелом-хранителем. Нет, и того лучше – ангелом-мстителем.

«Все истории – это истории о призраках».

Никто не сказал ни слова о Хавьере, а это означало, что его видел только я. Я понятия не имел, почему так. Кровь моей бабушки? Может, я сходил с ума. Я этого не знал, но меня это и не волновало. Снова рыдание сорвалось с губ Бимбо, и это заставило меня отвести взгляд от Хавьера и сосредоточиться на Бимбо и Рауле.

– Знаешь, ничто в мире не может помешать мне нажать на спусковой крючок прямо сейчас, – сказал Бимбо. Он шмыгнул носом и тыльной стороной левой ладони провел по своему лицу. Пистолет все еще оставался во рту Рауля. – Но я хочу услышать, как ты скажешь об этом. Я хочу услышать, что ты выполнил ту подлую работу, чтобы я мог с улыбкой на лице убить тебя.

Бимбо подался назад и вытащил пистолет изо рта Рауля. Я поймал взгляд Таво в темноте. Он был испуган, но оставался с нами. Он знал, что это должно случиться. В его глазах не было злости, только боль. Мне хотелось обнять его. Я хотел и Бимбо обнять. Мне хотелось отмутузить Пола за то, что он такой трус.

– У меня...есть дочь, – сказал Рауль.

– Меня это не ебет, гнида.

– У меня...

– Меня не ебет, кто у тебя еще есть! Ты убил мою мать. Ты сидишь тут и думаешь, почему это ты здесь, хотя я и спросил у тебя об убийстве у «Лазера», ты все еще не можешь понять очевидного, потому что ты идиот гребаный, поэтому-то ты и оказался здесь. Эта «жирная блядища» была моей матерью. Посмотри на меня. Она на моем лице. Ты мог бы ее увидеть, но ты не можешь, потому что ты даже не посмотрел на нее. Нажал на спусковой крючок из машины, потому что так поступают такие говнюки, как ты.

– Я не...

– Заткнись, блядь! Скажи мне, что ты сделал это. Скажи мне, блядь, что это ты!

Рауль подался назад на диване, его руки чуть расслабились. Это чертово испытание научило меня одному: как только Бимбо упоминал свою мать, ясность мгновенно осеняла этих мужиков, словно существовало некое космическое понимание одного из базовых правил жизни: матери священны, и если ты отправил на тот свет одну из них, то лучше уж тебе не попадаться, иначе тебе придется заплатить дорогую цену за содеянное.

– Я все знаю – это сделал ты и Эль Брухо. Я знаю...

– Я сидел за рулем, – сказал Рауль. Его голос снова зазвучал тихо и немного мягче. Он словно извинялся. Слова звучали так, будто их произносил кто-то другой. – На спусковой крючок нажимал Эль Брухо.

– То, что ты бросил под поезд эту гниду, тебя теперь не спасет, но я рад видеть, что ты готов оставаться мудаком до самого конца, – сказал Бимбо. – Но мне это все равно. Если кто-нибудь подвезет меня к твоему дому и я убью твою дочь, ты пощадишь водителя, если поймаешь нас? Ты?..

– Не примешивай к этим делам мою дочь! Если ты попытаешься подойти к ней, я...

– Что ты, мудила? Ты, блядь, ничто. Так что заткнись. Я и волоска на голове твоей дочери не трону, и знаешь почему? Потому что я не убиваю детей и женщин, я не стреляю в лицо матерям. Настоящие мужчины так не поступают. Это вы, бляди, так себя ведете. Ты убил мою мать, а теперь пытаешься разжалобить меня какой-то сраной грустной историей о дочери. Меня твоя дочь не интересует. Она может вырасти и без отца, как рос я. По крайней мере, у нее будет мать. Моя сестра стала наркоманкой, потому что такие мерзавцы, как...

Еще один всхлип прервал слова Бимбо. Его руки дрожали. Он опустил пистолет, словно сдаваясь. Он отвернулся и взял себя в руки.

Мария умерла на тротуаре, но ее смерть вызвала рябь на пруду жизни, и Бимбо с его сестрой все еще покачивались на волнах. Начать с того, что у них мало что было. Теперь у них не осталось ничего. Эта чертова рябь убила еще и Хавьера, повлияла на всех нас. То же самое скоро можно будет сказать про дочь Рауля. Она была невинным ребенком, оказавшимся вовлеченной в это действиями своего отца и отказом кое-кого выкинуть эти дела из головы. Стоило ли оно того? На самом деле?

Я снова посмотрел на призрак Хавьера. Он смотрел на меня. Я видел стену за ним. Я больше никогда не обниму его. Боль его матери была безмолвным криком, который навсегда останется со мной. Его отсутствие останется там, в месте, где обитало когда-то нечто любимое, которое больше никогда не вернется туда, потому что какой-то сукин сын решил, что Хавьер должен умереть.

Да, оно того стоило. Месть – это самый прекрасный, самый разрушительный балет в мире, и ты не можешь получить часть его так, чтобы не увидеть противоположной половины.

Бимбо шмыгнул носом. Я оторвал глаза от Хавьера и перевел взгляд на Бимбо.

– А теперь скажи мне, что ты сделал это.

Рауль снова ничего не сказал. Он оглядел комнату. Потом посмотрел на Таво, на меня. Рауль искал выход, разменную монету, оружие. Может быть, он искал бога, его мозг молился со скоростью тысячу миль в час, давал обещания, которые он никогда не выполнит, умолял божество (которое не слышало его) дать ему еще один день, еще один шанс увидеть дочь, еще одну дозу того, что двигало им, поддерживало его, вызывало улыбку на его лице. Он хотел иметь то, что был готов отбирать у других.

Бимбо подошел ко мне сбоку, наклонился, одной рукой ухватил запястье Рауля. Потом приставил пистолет к его виску.

– Объясни ему, почему ему лучше развязать язык, Гейб, – сказал он. – Я устал. Мне нужна минутка. – Потом он посмотрел на Рауля и сказал: – Если шевельнешь рукой или попытаешься выхватить мой пистолет, то я нажму спусковой крючок.

Я отпустил руку Рауля, встал, освободил место для Бимбо, который тут же сел на диван.

Я стоял, глядя на Рауля сверху вниз. Его глаза смотрели на меня. В них плавал вопрос. Я видел в них страх, немного вызова и, может быть, что-то вроде надежды, отчаяния. На мгновение я посмотрел на Хавьера. Он улыбался. Я повернул голову назад.

Моя позиция была не из лучших, но крутить головой всегда полезно. Голова Рауля вернулась в прежнее положение. Бимбо убрал пистолет. Боль взорвалась в моей руке. От этого я разозлился еще больше.

Я снова повернул голову.

Костяшки моих пальцев болели так сильно, что я всасывал внутрь себя воздух через зубы. Я не знал, зачем Бимбо вынуждает Рауля признаться. Он не задал ему больше ни одного вопроса ни про Эль Брухо, ни про Папалоте, ни про что другое. У него не было плана, а эмоции завладели им полностью. То же самое происходило и со мной.

Таво и Бимбо старались изо всех сил, чтобы удержать руки Рауля прижатыми к его телу.

Я подошел, положил левую руку на шею Рауля, прижал его спиной к дивану, как это сделал Бимбо, когда сунул пистолет ему в рот, и принялся отвешивать ему удары по лицу.

Я ударил его раз за Марию.

Еще раз я ударил его за Хавьера.

Я ударил его за мою мать.

Я ударил его за Бимбо.

Я ударил его за сестру Бимбо.

Я ударил его за ту пустоту, что он оставит в жизни своей дочери.

Я ударил его за ту боль, что он доставил родителям Хавьера.

Я припечатал его за то, что он отправил Генри на риф.

Я припечатал его за то гребаное веве, что они нарисовали на моей двери.

Я припечатал его и припечатал еще раз за то, что он был там и все испоганил, и это имело смысл.

Я припечатал его за то, что бог уничтожил нашу страну.

Я припечатал его за чертова тренера.

Я припечатал его, потому что боялся того, что мне готовит судьба.

Адреналин заполнил мою систему. Может быть, я хотел умереть. Боль в костяшках моих пальцев исчезла.

Я припечатывал его, пока у меня не заболела грудь, не устало предплечье, пока моя рука не онемела от боли.

Лицо Рауля сотрясалось под моими ударами. Под левой скулой у него вспоролась кожа, и кровь теперь стекала на его щеку. Его плоть неожиданно просела, и мой большой палец соскользнул на его шею. Я посмотрел – мой большой палец вонзился в его кожу. Я перестал молотить его и отпрыгнул назад. Темнота комнаты проникла на лицо Рауля. И тут я понял, что оно потемнело от крови.

– ...рати! Прекрати уже. Ты убьешь его к херам!

Голос Пола сверлами вошел в мои уши. Я понятия не имел, сколько времени он просит меня остановиться. Мне было все равно. Я сделал то, что должен был сделать. Справедливость кровавее, чем люди готовы это признать. Меня не беспокоило ничто из того, что я видел и чувствовал.

Рауль не шевелился. Он не пытался освободить свои руки или уклоняться от моих ударов. Звук донесся из его горла. Потом он подался вперед и закашлялся. Кровь лилась из его рта. Я не знал – то ли я чувствую облегчение оттого, что он еще жив, то ли злость оттого, что, как я ни старался, а не смог довести дело до конца.

Боль вернулась в мою руку и поползла наверх – к локтю.

Боль.

Моим легким не хватало кислорода.

Голос Пола.

Я не замечал этого, пока бил Рауля, но все мгновенно вернулось ко мне, а возвращение в реальность – это всегда как удар бейсбольной битой, независимо от того, как быстро он тебя находит.

Я посмотрел на свою руку. Зубы Рауля поранили мои пальцы. Костяшки у меня кровоточили. Я подумал, что мы теперь братья на некий ненормальный манер. Братья по крови. Я огляделся. Хавьер исчез. Я надеялся, что он гордится мной.

– Ты в порядке, Гейб? – спросил Таво.

– В полном, – сказал я, хотя все мы знали, что ничто тут не в порядке.

– У тебя кровь.

– Я знаю. Бог с ним. Подержи его.

Они уже держали его, но я хотел быть уверенным, что они его не отпустят. Я чуть наклонился и наклонил голову Рауля набок. Я удерживал ее в таком положении, прижимая Рауля к дивану своей массой, правой рукой я коснулся его шеи.

Мои пальцы нащупали в ней щель. Эта щель не кровоточила, не была красной, не походила на шрам. Она... просто была там, некий омерзительный небольшой кожный клапан.

– Блядь! – сказал Пол через мое плечо. – Cabrón, eso no es normal ^[107].

– Что это, Гейб? – спросил Бимбо.

– У этого чувака... отверстие в шее.

– Подержи-ка его еще раз, а я гляну, – сказал Бимбо. – А потом посмотрим, что сделать с твоей рукой. – Он отпустил Рауля, прежде чем я успел шевельнуться. Я устал, не мог отдышаться, но сел на прежнее место и ухватил руку Рауля. Телефонный фонарик на столе в смысле освещения был далек от идеала, но Рауль не двигался, а частота сердцебиения у меня вернулась к норме, и потому теперь я гораздо лучше видел его лицо. Губы у него распухли, под правым глазом появилась опухоль. Его левый глаз был почти не виден, а рассеченная кожа под ним обильно кровоточила. Мне не требовалось заглядывать ему в рот, чтобы знать: некоторые из его заостренных зубов сильно расшатаны. Но хуже всего дела обстояли с его носом. Он был искривлен, и это, казалось, придавало его чертам еще большее сходство с жабьими. Я подарил ему новое лицо.

Пока я разглядывал лицо Рауля, Бимбо проверял его шею. Голова Бимбо была так близко к шее Рауля, что возникало впечатление, будто Бимбо хочет его поцеловать или по-вампирски высосать из него кровь.

– Блядь! У этого чувака скважины по обе стороны шеи, – сказал Бимбо.

– Открой эту хрень еще раз, – сказал Таво. – Цвет такой, будто... почти похоже на...

– В жопу все это, – сказал Пол. – Нам пора выбираться отсюда.

В ответ Бимбо хлопнул Рауля по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы тот пришел в себя и сосредоточился. Прошла минута – и он вернулся. Он не стал говорить или оскорблять нас – он начал плакать.

– Прекрати, – сказал Бимбо, наводя на него пистолет. – Скажи мне, как проще всего добраться до Эль Брухо. Если не скажешь, я тебя порежу ножичком. Что ты знаешь? Считай, что все, что было, – это только разогрев.

Удары по лицу оказывают сильное воздействие на психику человека, и Рауль в этом смысле не отличался от других. Он был сломлен. Начинал он, как человек, который умеет себя контролировать, который много чего повидал, но мы превратили его в рыдающее, хнычущее фуфло с одним действующим глазом, разбитым носом и несколькими сломанными зубами. Эхо всех этих повреждений визжало в моей руке, чуть ли не вызывало слезу у меня на глазах и вынуждало сжимать руку Рауля моей левой, а правой легонько придерживать его предплечье.

– Перестань реветь и говори со мной, – сказал Бимбо.

Рауль сделал глубокий дрожащий вдох и издал какой-то звук между стоном и мокрым кашлем из его рта.

– Эль Брухо... – Голос Рауля звучал теперь иначе. Он говорил через распухшие губы. Я видел, что ему больно, что он пытается преодолеть боль и произносить слова. Рауль сглотнул, поморщился и продолжил: – Эль Брухо, он... говорил с твоей матерью. Он сказал, что она должна продавать товар в его пользу. Потому что «Лазер» расположен в Сан-Хуане. А Сан-Хуан принадлежит Папалоте.

– И за это вы ее убили.

– Нет, – сказал Рауль. – Мы ее убили за то, что она собиралась взять...

– Заткнись, нахуй!

Вот оно опять. Все в точности, как сказал Кимбо.

– О чем это он? – спросил Пол. Я забыл, что Бимбо так и не сказал Полу или Таво правду о том, что надумала Мария.

– Заткнитесь. Вы оба, заткнитесь, – сказал Бимбо.

Я услышал, как Рауль сглотнул и шмыгнул носом. Я слышал вдалеке стрекот генераторов и шипение покрышек по мокрой улице внизу. Поверх этого шума нос Рауля время от времени производил странный свистящий звук. Потом к этим добавился еще один звук – кто-то плакал.

Бимбо.

Рауль, как и просил Бимбо, сделал признание, так что слезы Бимбо не имели ни малейшего смысла. И тут меня осенило, и я понял суть того, что он собирается сделать, истина открылась мне. Он собирался востребовать то безмолвное обещание, что мы все дали, положив руки на Марию в похоронном доме. Тот бог, что смеялся над нами в тот день, теперь помалкивал.

Бимбо снова отер лицо, продолжая держать Рауля под прицелом, и откашлялся.

– Где живет Эль Брухо?

Изо рта Рауля донесся иной звук, который вовсе не отвечал происходящему, но Бимбо было все равно.

– Скажи мне, где он живет, или я возьмусь за нож. Больше я повторять не стану.

– Эль Брухо тебе не по зубам, чувак. Эль Брухо убьет тебя, – сказал Рауль. – Даже если ты убьешь меня, ты мертвец. Эль Брухо тебя найдет. Он все видит. Он не спит. У него нет тени. Он говорит со старыми богами так, будто они его дружки. Он...

Бимбо опустил пистолет и направился в кухню. Рауль напрягся. Он знал, что Бимбо пошел за ножом. Он намекнул, что Бимбо блефует, но эффект его слов был обратный.

– Послушай, – сказал Рауль. – Я тебе скажу! Скажу тебе нахуй все, окей? У Эль Брухо дом рядом с церковью, у него такой маленький красный двухэтажный дом. Там он... там он работает. Это все, что я знаю. Клянусь.

– Ты ведь только что говорил, что вы работаете на пару? – сказал я. Если Рауль лжет нам, а мы ему верим, то цену за нашу доверчивость нам придется платить немалую.

Рауль повернул голову. Его лицо выглядело еще хуже, если смотреть спереди. Я удивился, что он еще может говорить, что он не вырубился от боли, которую наверняка приносило ему его искалеченное лицо. Он плюнул в меня, но красная харкотина до меня и близко не долетела, она скатилась по его подбородку и смешалась с кровью, которая текла из его носа. Я хотел было ударить его, но тут запротестовала моя рука, завопила мне в уши, чтобы я и думать об этом не смел.

Пока Рауль говорил и плевал в меня, Бимбо дошел до кухни и открыл ящик, порылся в нем, вытащил нож и вернулся к нам. Он встал перед Раулем и поднял нож. Глядя на него, вполне можно было сказать, что он одержим смертью. На полотне ножа поигрывали лучи света от телефонного фонарика. У ножа было небольшое режущее зубчатое полотно длиной шесть или семь дюймов. До мачете ему было далеко, но все же нож оставался ножом, и все мышцы на теле Рауля напряглись от страха. В комнате стояла жара (все было дьявольски горячим, влажным, пахучим и чреватым призраком разрушения, а еще негативной энергией того, чем мы занимались), но я впервые ощутил телесное тепло от тела Рауля, оно поднималось густыми волнами и сильно затрудняло дыхание.

– Пожалуйста, чувак, не убивай меня, – сказал Рауль. Он снова зарыдал.

Бимбо поднял нож на несколько дюймов и шагнул вперед.

– Постой! – сказал я.

Бимбо посмотрел на меня. То же самое сделал Рауль. Надежда мелькнула на его лице. Надежда – это такая блядь. Я посмотрел на Рауля.

– Это ты убил Хавьера?

– Кто такой Хавьер?

– Хавьер, наш друг. Он провел вечер в Сан-Хуане, и кто-то выследил его, когда он возвращался. Они располосовали его шею и вырезали глаза. Это был ты?

– Клянусь, я ничего об этом не знаю. – Рауль отрицательно покачал головой. – Понятия не имею, о чем ты...

– Эль Брухо когда-нибудь работает один?

– Что? Нет. Эль Брухо ненавидит водить машину. Мы всегда едем на дело вместе. Я за рулем. Вашего друга мы не убивали, клянусь. Пожалуйста, не убивайте...

– Как скажешь, – сказал я. Я знал, что Рауль лжет через свои маленькие острые зубы, но, может быть, из него можно выудить какую-нибудь другую полезную инфу. – Скажи мне, что там в воде.

– Что?

– Что там в воде. Что я видел там сегодня? Кто забирает тела, которые там привязывают наркоманы?

– Не, об этом я сказать не могу.

Я услышал слова Рауля. Потом я услышал слова Генри в моей голове: «О таких вещах лучше тебе не знать, друг мой».

Я вдавил свой гребаный большой палец в маленькое отверстие в его шее. У него были ненормальные зубы. Я видел там чьи-то высокие фигуры. Мне нужно было знать.

– Бимбо, воткни-ка нож ему в бедро.

Бимбо с удовольствием сделал это. Мгновенно. Рауль вскрикнул. Пол запрыгнул на него и накрыл его рот. Это была самая отважная, самая полезная вещь, какую он сделал за весь вечер.

36. Гейб

—

Рыбы

Страшная история

Нож в бедре

Существо снаружи

Собака вытявкивает предупреждение

Ничто так не развязывает язык, как боль. Рауль посидел там около минуты со стенаниями и стонами, каждый клапан на его шее трепыхался при каждом его вдохе, как крохотный флажок на ветру. Когда он перестал стонать, Пол снял руку с его рта.

Я снова задал ему вопрос.

– Скажи мне, что таится в воде, иначе я вытащу из твоей ноги этот нож и всажу в другую ногу, – сказал я.

– Ладно! Блядь. Окей, – сказал Рауль. – Мы называем их рыбами, устраивает?

– Нет, не устраивает. Они стояли. Они были похожи на людей – высоких людей, – а не на рыб. Мне нужна вся история. Сейчас же.

– Вся история?

Рауль посмотрел на меня. Я подумал, уж не собирается ли он плюнуть в меня еще раз, и в ответ уставился на него, думая о Хавьере. «Они, бляди, вырезали ему глаза!» – слышал я полный боли голос Таво в моей голове. Именно такое топливо мне и требовалось.

– За каждую гребаную подробность, что ты пропускаешь, я буду вонзать в тебя этот нож. Если я решу, что ты врешь, я буду отрезать от тебя кусочек. И начну с твоих ушей. Но если расскажешь мне все, то, возможно, выйдешь отсюда.

– Вы меня отпустите?

Я кивнул. Бимбо дернул головой в моем направлении, но расслабился, увидев мое лицо. Он знал, что ждет Рауля.

Надежда и в самом деле жуткая блядища. Она проверяла вены Рауля, ища что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Я дал ей кое-что. Я дал ей целую спасательную лодку.

Рауль глубоко вздохнул, оглядел комнату, откинулся к спинке дивана и застонал.

– Можно мне сначала выпить воды?

Бимбо не ответил, но ушел на кухню, схватил там бутылку со стола и вернулся.

Бимбо открутил крышку.

– Отпусти его, Гейб. Если он попытается дернуться, я вышибу ему мозги.

Я отпустил запястье Рауля. Он медленно поднял дрожащую руку и схватил бутылку, принесенную Бимбо.

Рауль набрал в рот воды, прополоскал его, а потом сплюнул на пол. Бимбо ничего не сказал. Таво отодвинул ноги назад на несколько дюймов. Потом Рауль стал пить, остановился, выпил еще и вернул бутылку Бимбо. Он наклонил голову на грудь, опустил руки. Я снова ухватил его запястье.

– Удивлен, что вода не пролилась у тебя из шеи по бокам, – сказал Бимбо.

Рауль вскинул голову.

– Что ты сказал?

– Эти щели на твоей шее. Что... что ты такое?

Вместо ответа Рауль повернул голову ко мне.

– Воду ты получил, – сказал я. – Теперь валяй. Выкладывай всю историю. Если хочешь снова увидеть дочь, рассказывай все.

– Понял, – сказал Рауль. – Папалоте... его семья тысячу лет владеет Ла-Перлой. Ну, по меньшей мере... в трех поколениях. Дед Папалоте Игнасио торговал наркотой. Он родился в Ла-Перле, когда это место было вонючей дырой рядом с Сан-Хуаном, и все плевать на нее хотели. Он понял, почему они были в заднице, почему никто не хотел попасться на глаза туристам. Они были бедными, не говорили по-английски, а потому ничего не значили. Он устал от того, что его близкие голодали, и решил это дело изменить. Вот почему этот чувак стал настоящей легендой.

– И что же он сделал? И какое отношение это имеет к рыбам? – спросил я.

– Ты сказал, если я упущу что-нибудь, ты начнешь кромсать меня ножом, а если расскажу все, вы меня отпустите, так дай же мне рассказать эту долбаную историю!

– Говори, – сказал я и пнул ногу Рауля. Нож шевельнулся.

Он вскрикнул.

– Блядь! Все, чувак. На чем я остановился?

– Игнасио, – сказал Таво. Лицо Таво выдавало его интерес ко всему, что говорил Рауль. Мне пришло в голову, что мы все заходим на новую и, вероятно, очень опасную территорию.

– Игнасио... начал воровать вместе с друзьями, такими же бедняками, как и он. Потом он стал предлагать защиту бизнесам в Сан-Хуане и таким образом заработал какие-никакие деньги, оброс связями. Он немного овладел английским и теперь мог устраивать экскурсии по городу. Он, живя в Сан-Хуане, понял, что нужно гринго, и сообразил, как их заманить в Ла-Перлу, как на них зарабатывать, открыв бар и продавая там дешевую выпивку. Он много лет занимался этим. А потом пришла наркота.

В своем баре он встретился с несколькими гринго, которые хотели использовать Ла-Перлу, как... ну, понимаешь, как распределительный центр. Там никто никогда не видел полицию. Игнасио вошел в бизнес с ними, поставляя им людей, лодки, места хранения наркотиков, которые поступали из Южной Америки и Майами, чтобы потом отправиться в разные места на Карибах и в Штатах. А поняв, как нужно вести дело, он поубивал своих партнеров. Сохранил дилеров и связи, налаженные в Мексике, на Кубе, в Майами и Колумбии. Он принял в свои руки хороший бизнес и в короткое время кратно его увеличил, построил целую гребаную империю.

Именно благодаря Игнасио у нас нет конкурентов, когда речь заходит о героине и кокаине. Он сообразил, что береговая охрана по какой-то причине не очень-то любит опасные, переменчивые воды близ рифа. А потому стал делать поставки на малых суденышках. Маленькие – они более быстрые и на них удобнее обходить риф. Если же судно садилось на мель, он посылал туда людей на гидроциклах или каяках, чтобы принять груз и привезти его на берег. Он потратил немало времени, чтобы дела шли ровно, без помех, и тут ему пришла в голову одна идея. Если ты морочил яйца... Можно мне еще водички?

Я отпустил его, и Бимбо еще раз протянул ему бутылку. Он сделал несколько глотков. Из отверстий на его шее ничего не полилось. Они, казалось, исчезли. Может быть, он даже не знал про них.

Рауль вернул бутыль Бимбо и снова положил руки на диван.

– В общем... да, если ты мешал Игнасио, он убивал тебя, а его люди уносили тело на риф и привязывали там, чтобы рыбы и крабы полакомились. А потом он доставал тело и бросал где-нибудь, где его увидели бы люди. Вы когда-нибудь видели утопленника, извлеченного из воды после нескольких дней пребывания в океане? Тела опухают, а животные подъедают их лица. Видок тот еще, а запах... словами не описать. Игнасио всех запугал этими демонстрациями. Он превратился в короля. Никто не хотел вставать ему поперек дороги. Вот... а потом тела стали исчезать.

«Исчезать – потому что кто-то их забирал», – подумал я, вспомнив то, что видел на рифе.

– И тогда, – Рауль перевел дыхание, – Игнасио приказал своим людям использовать веревки получше, потому что хотел, чтобы его враги видели тела, а для этого ему нужно было доставать их и демонстрировать после того, как крабы и всякая другая срань подкормились ими. Для этого мертвецов и привязывали к рифу. Он знал, что слухи о его делишках широко распространяются по городу, а копы быстро поняли, что Ла-Перла – такое место, куда им лучше не соваться, и это позволяло Игнасио возглавлять его империю, не оглядываясь на копов. В его баре играли в азартные игры, гринго всегда могли найти там женщину, контрабандные сигареты – что угодно.

Его люди сделали то, что он приказал, и стали использовать веревки получше, но это ничего не дало. Тела продолжали исчезать. Игнасио приказал своим людям использовать цепи вместо веревок, но и это не помогло. Поначалу он думал, что это... акулы. Может быть, они приплывали к телам во время высокого прилива и поедали их, типа... вырывали их из цепей или как-то так. Большие акулы вполне способны на что-то подобное, и потому он приказал использовать больше цепей, но тела продолжали исчезать, как бы крепко их ни привязывали.

Тогда он подумал, что это могут делать люди. Типа враги или кто-то в таком роде делают это, чтобы показать ему: им насрать на все его ухищрения. Игнасио не мог допустить такого, а потому приказал своим людям остаться там на ночь вместе с ним, чтобы увидеть, кто... – Рауль поморщился. – Бля, у меня все лицо болит, очень сильно. Может, отпустите меня? Я достаточно рассказал. Мне нужно к врачу.

– Нет, – ответил я. – Ты только дошел до самого главного. Скажи нам, кто похищал тела, кто похищает их теперь? И тогда можешь уматывать отсюда нахер.

Я не чувствовал никаких угрызений совести, когда лгал ему, как не чувствовал угрызений и оттого, что измолотил его лицо. Но, слушая его, я думал обо всем, что слышал с детских лет. Легенда о garita del Diablo казалась куда зловещей.

Рауль глубоко вздохнул, снова огляделся вокруг, хотя и мог видеть только одним глазом. Его лицо было разбито в хлам, но вид у него был теперь очень злой. Надежда превратилась в ярость. Я хотел, чтобы он боялся, а не впадал в бешенство. Я держал его запястье правой рукой, а левой ударил по ножу. Он взвыл.

– Продолжай, а то сделаю это еще раз.

– Блядь! Прекрати! На чем там... на чем я остановился?

– Что-то уносило тела с рифа, и Игнасио, взяв своих людей и несколько лодок, вышел на ночное дежурство...

– Да. Значит, они привязали тело, дождались, когда стемнеет. Они сидели без огня, ждали, но так ни хера и не увидели. Они вернулись утром, а потом на следующий день, но тела уже не было. Они повторили свои вылазки с таким же результатом – тела продолжали исчезать. Игнасио стал приглядывать за берегом из окон своего бара, но никого так и не увидел. Он поставил своих людей, чтобы наблюдали за рифом с берега, но они... ни разу не видели вблизи рифа ни лодок, ни людей. Было очевидно, что под водой что-то происходит. Игнасио должен был докопаться, а потому решил отправиться туда в последний раз, взял своих людей, новое тело, еду. Они прождали всю ночь и следующее утро. Тогда он решил отойти немного подальше. На всякий случай. В середине следующей ночи он увидел движение в воде. Что-то пришло за этим гребаным мертвецом.

Все, кто сидел в двух лодках, видели всплески и каких-то существ, мельтешащих вокруг тел. Они подобрались поближе, действовали осторожно, чтобы не спугнуть, гребли, не доставая весел из воды. Они увидели тех, кто забирал тело, – двигались они как люди, но людьми не были. Его люди отказались подплывать ближе. Игнасио угрожал им, но потом отпустил их на берег. А потом он... не знаю, я думаю, в него бес вселился.

Папалоте любит рассказывать разные истории, чтобы люди строили догадки. Я слышал, как он рассказывал новенькому бойцу, что эти существа являлись его деду посреди ночи, что они проникали в его дом и говорили с ним, и так вот в конечном счете пришли к тому, что стали работать на него, но это неправда. Игнасио сам начал отправляться на риф с каждым новым телом. Его люди привязывали тела, но когда они возвращались на берег, он оставался в лодке один. Он хотел видеть, кто кормится телами, и сообразить, как их можно использовать. Он знал, что рыбы как-то связаны с тем, почему здесь никогда не бывает рыбаков, поэтому он может вести свое дело без помех.

Игнасио отправился туда на несколько дней, а дело тем временем оставил своему верному помощнику. Несколько недель спустя он вернулся и сказал, что говорил с рыбами по-английски, которому научился, чтобы вести бизнес с гринго. Он сам вывозил тела, сам привязывал их, а потом ждал, когда приплывут рыбы. С каждым разом он подплывал все ближе к рифу. В одну из ночей одна из рыб запрыгнула к нему в лодку и начала разговаривать с ним. Так вот. Вот вам и вся история. Игнасио и рыбы стали работать вместе. Игнасио отдавал им тела, а они защищали его бизнес в воде и время от времени помогали ему получать товар...

– Это не вся история, – сказал Таво, показывая на Рауля. – У тебя рыбьи жабры. Мы все их видели.

Что-то вроде этого плясало на периферии моего мозга, но теперь оно заняло центральное положение. Это было отвратительно и невероятно, но все, что я слышал и видел, как и нож, загнанный по рукоятку в ногу Рауля, говорило мне, что так оно и есть.

– Ты говорил, как ребенок, который в общих чертах представляет другим нечто, известное ему в мельчайших подробностях. –  Я снова ударил его ножом.

На сей раз Рауль не закричал, он произвел какой-то звук, будто у него в горле застряла птичка, он простонал, как газонокосилка, которая пытается завестись. Он посмотрел на меня, и я увидел ненависть в его единственном открытом глазу. Отек стал еще больше, когда кровь залила его рот и нос. И все эти повреждения нанес ему я. Боль в моих костяшках напоминала мне о твердости костей сразу под кожей лица Рауля, о его заостренных зубах, о губах, не похожих на губы. Я уставился на него, я хотел, чтобы он знал, что я готов измордовать его еще сильнее. Я еще раз ударил по ножу. На сей раз он закричал.

– Что они делают с телами? –  Я знал ответ, я вовсе не думал, что эти рыболюди совершают какие-то похоронные ритуалы в океане, но мне нужно было, чтобы об этом сказал Рауль. – Говори!

– Посмотри наружу, – спокойным голосом сказал Рауль; он словно устал от разговора со мной.

– Что? – спросил Таво.

– Наружу, – сказал Рауль. – Подойди к окну и выгляни наружу прямо сейчас.

Я посмотрел на Пола. Этот сукин сын смотрел куда угодно, только не на меня. Другое дело Бимбо. Он направился к окну.

– Кто-то стоит на другой стороне улицы, – сказал Бимбо. – Блядь.

Рауль фыркнул от смеха.

Залаяла собака, сейчас она лаяла где-то ближе. Это явно было предупреждением.

37. Гейб

—

Возня на диване

Угроза за дверью

Видеть, как приходит смерть

Исчезающий призрак

Пожиратель душ

Я думал, что боли будет достаточно, чтобы держать Рауля в узде. К тому же нас было четверо с двумя пистолетами и одним ножом, загнанным в его бедро. Преимущество было на нашей стороне. Я не стал больше ударять по ножу, а вытащил его из ноги Рауля и вонзил в другом месте – на несколько дюймов ближе к колену. Он закричал, наклонился, обхватил ногу рукой, которую отпустил я. Таво оттянул его туловище назад. Я вытащил нож, проскользнув между его рук, и вонзил в него снова – на сей раз в ногу сбоку. Нож я там и оставил и принялся обеими руками снова выворачивать его предплечье.

Возня на диване. Я надеялся, что Хавьеру это понравилось бы.

– Ты что это за хуйню надумал, Гейб? – спросил Пол. У меня возникло желание и ему вонзить нож в ногу. Я ему не ответил. Он находился здесь, но это больше его не касалось.

Рука Рауля стала скользкой от крови. Я подтянул ее поближе ко мне и снова сжал изо всех сил.

– Кто это там? – спросил я его.

– Я... я же вам говорил... блядь! – я вам, мудакам, говорил, вы понятия не имеете, во что ввязываетесь. Это рыбы. Они живут в воде, но некоторое время могут оставаться на суше. Они все видят. Я знал, что они пришлют кого-нибудь. Они заботятся о нас, живущих на суше.

– Живущих на суше? – спросил Таво, паника широко раскрыла его глаза. – И ты?.. Ты – одно из этих существ?

Рауль усмехнулся. Его заостренные зубы были покрыты кровью.

Это не могло быть правдой. Он принадлежал роду человеческому. Или нет? У него же были эти гребаные жабры. Мой большой палец исчезал в его шее. Бимбо это подтвердил. Мы все это видели. Может, он был каким-то гибридом, этаким монстром, который жил близ того, что обитало на рифе.

– Нам нужно немедленно убить этого говнюка, – сказал Бимбо. – А потом я сойду вниз и застрелю того, кто там есть.

– Нет! Пусть заканчивает свою гребаную историю. Быстро!

– Историю? – Рауль снова хихикнул. – История стоит там, на улице, и готова убить вас всех. Отпустите меня, и я замолвлю за вас словечко, попрошу, чтобы вас убили быстро. Без мучений.

Я вспомнил фигуру перед моим домом – фигуру, стоявшую между двумя облезлыми пальмами. Фигура эта исчезла, но теперь я не сомневался: она там была. Я хотел увидеть, кто стоит на другой стороне улицы, но в то же время хотел остаться здесь, как можно дальше от этого гребаного окна.

Я не хотел ничего этого.

Я хотел машину времени.

Я хотел, чтобы мы все, вместе с Хавьером, выпивали где-нибудь сейчас.

Я хотел, чтобы Наталия обнимала меня.

Я хотел знать конец этой истории.

– Историю! Да побыстрее. Откуда они взялись? Что... что ты такое?

Рауль снова улыбнулся. Я протянул руку к ножу.

– Ладно! Ладно тебе, чувак. Получай. Прощальный подарок вам, ребята. Они с Массачусетского берега. Они жили там много поколений. Потом что-то случилось, что-то серьезное, и им пришлось искать новое место обитания. Так они оказались здесь, на рифах близ Ла-Перлы. И еще в некоторых других местах. На Кубе. В Доминиканской Республике. На Ямайке. Вода вокруг рифов всегда бурлит, так что любителей прокатиться там на лодке мало. Долгое время они жили тут без всяких происшествий.

С появлением Игнасио все изменилось. Он стал часто там появляться, приносил им тела. Потом дело... стало расти. Они попали в зависимость от него. Еда там отнюдь не в избытке из-за загрязнения воды, вымирания рифов, грабительской добычи рыбы и всякого такого. В какой-то момент люди из Ла-Перлы и рыбы стали перемешиваться. Моя мать умерла от рака. Он родилась и выросла в Ла-Перле. Мой отец все еще там. Я уже сказал, это продолжается не одно поколение. Вот и все. Клянусь. Вот и вся... «история».

– И ты, значит, одно из этих существ? – спросил я.

– Нет, – ответил Рауль. – Я помесь. Во мне обе крови. Некоторые из нас живут на земле, некоторые в воде, а некоторые посредине.

– Эти штуки у тебя на шее – это жабры? – спросил Таво. Он любил воду. Я подумал, что он, может быть, завидует, может быть, мечтает о жизни в воде.

– Это совершенно бесполезная вещь, у некоторых из нас их даже нет вовсе, но... да, это жабры.

Несколько секунд мы все молчали. Это было что-то уж слишком несусветное. Больше и необычнее, чем я себе представлял, и если у Папалоте была армия рыб в дополнение к его людям, то мы были даже глубже, чем в жопе.

– А что за тип стоит перед домом? – спросил Таво.

– Это не тип. Это рыба. И вы все в жопе. К нему, вероятно, вскоре придет подмога. Или же он выследит вас. С удовольствием посмотрю, как вы...

– Хватит, – сказал Бимбо.

– Так вы меня отпустите или как?

Бимбо отошел от окна, приблизился к дивану, наклонился, вытащил нож из ноги Рауля. Тот снова вскрикнул, на этот раз звук был сиплый, с мокротой, нечто хлюпающее, казалось, тонуло в нем. Бимбо забрался на диван, типа оседлал Рауля. За волосы Рауля с его короткой стрижкой было не схватить, а потому Бимбо переложил пистолет в левую руку и предплечьем прижал голову Рауля к спинке. Рауль попытался сбросить его, но мы с Таво ухватили его руки еще крепче.

– Посмотри на меня, – сказал Бимбо. Рауль посмотрел на него, его единственный видящий глаз был широко раскрыт и полон паники. Он дышал, как загнанное животное, и пытался освободить руки. Из его носа снова вырывался свистящий звук. Я с трудом справлялся с ним. У меня болела рука, а адреналин давал преимущество Раулю.

– Я думал заставить тебя произнести имя моей матери, но ты, блядь, не заслужил этого. Но я хочу, чтобы ее имя было последнее, что ты услышишь. Мария.

Нож произвел странный звук, вонзившись в горло Рауля, словно кто-то отрывал кусок от мокрой футболки. Рауль издал какой-то хлюпающий звук. Кровь, подобно черной материи, хлынула из его горла. Бимбо еще мгновение оставался в прежней позе, его предплечье по-прежнему прижимало голову Рауля к стенке. Потом он поднялся на ноги.

Таво отпустил руку Рауля и тоже встал так быстро, будто диван загорелся. Я его не винил. Держать Рауля теперь было глупо. Я тоже отпустил его руку и встал. Рауль не предпринял попыток встать или прыгнуть на нас. Он пытался остановить кровь, совершил несколько бесполезных инстинктивных движений, следуя врожденному рефлексу пытаться продлить жизнь. Кровь продолжала литься, придавала его рукам в полумраке комнаты темный цвет и, возможно, пятная нас всех каким-то невысказанным проклятием.

Бимбо стоял, наблюдая, как умирает Рауль, на его бледном лице застыло нечитаемое выражение. Рауль попытался вскрикнуть или послать последнюю молитву – или последнее «ебал я вас» – своему избранному богу. Из его горла вырывался нечеловеческий звук.

Судя по виду Таво, его охватил ужас. Мне было легче смотреть на Рауля, чья голова упала на грудь, руки без толку, словно крылья птицы, порхали в воздухе, пытаясь остановить кровь из его шеи. Куда делась моя душа, задавал я себе вопрос.

Снаружи.

Там все еще кто-то находился.

Рыба.

Я должен был проверить.

Я повернулся к окну. Хавьер оказался на прежнем месте, стоял рядом со столом. На его лице играла улыбка. Он словно гордился нами. На миг и мною овладело это чувство. Я надеялся, что и Мария наблюдает за нами. Мы изгадили ее диван, но Рауль заплатил за это немалую цену, и в этом мире, где все несет с собой боль. Иногда причинение боли другим – это все воздаяние. Какое мы имеем.

Я моргнул, и Хавьер исчез. А был ли он здесь вообще? Может быть, он не был призраком. Может быть, его создал мой мозг, может, он был видением, чтобы помочь мне отделаться от чувства вины, которое могло сокрушить меня, детским оправданием моего жестокого поведения.

Я отошел от Рауля, изо всех сил стараясь не замечать звуки, которые он издавал, хотя и знал, что они будут преследовать меня. Пол что-то бормотал. Кажется, задавал какой-то вопрос.

Я подошел к окну, посмотрел на противоположную сторону улицы. Тротуар был пуст. Может быть, рыба ушла за подкреплением, как говорил Рауль. Мурашки побежали у меня по позвоночнику.

– Он все еще там? – спросил Таво.

– Там никого нет, – ответил я.

– Если этот сукин сын говорил правду, то мы должны быстро поменять наши планы.

– Наши планы? Да у нас никакого плана и не было никогда! – сказал Пол. – Вы бегали, как курицы с отрезанными головами, а теперь у нас еще мертвец на диване и какие-то гребаные твари, пожирающие трупы. Это не...

– Заткнись нахуй! – сказал я.

– Нет, Гейб, сам заткнись. Ты сказал, что мы доберемся до этих ребят прежде, чем они до нас. Ты сказал, что мы закроем этот вопрос. И каким образом это случится после всей сегодняшней херни? Мы убили одного чувака, потом вот этого – кто уж он, рыба или человек, а теперь мы что – ждем в гости монстров? И это если Папалоте не найдет нас первым. Или этот... как его – Брухо. Нет, это так не работает...

Я набросился на Пола, даже не отдавая себе в этом отчета. Я схватил его за футболку и придвинул спиной к стене. В каждом моем кулаке было по комку материи его футболки. Боль в моей правой руке подкармливала мою злость, молила меня о том, чтобы я ударил кого-нибудь и облегчил ее.

– Заткнись нахуй! – сказал я.

– Отпусти меня, чувак, – сказал Пол до странности спокойным голосом. Он поднял руку с пистолетом и приложил металл к моей левой щеке.

– Что, яйца отрастил? Ты не хотел в этом участвовать. Ты трясся, как лист на ветру, пока мы улаживали дела, а теперь ты посмелел? Давай, спусти курок. Ну!

– Убери пистолет, П, – раздался голос Таво за моей спиной.

– Скажи Гейбу, чтобы отпустил меня, и я уберу пистолет, – сказал Пол.

Тут подошел Бимбо и направил свой пистолет в лицо Пола.

Нас по-прежнему было четверо, и на четверых два пистолета, только уравнение изменилось, сломалось, перепуталось до неузнаваемости.

– Таво попросил тебя вежливо, но от меня вежливости не жди.

Лицо Пола исказила гримаса плача. Я онемел. Неужели мы пересекли черту и назад пути для нас уже нет? У меня не было времени, чтобы обдумать это. На диване лежал мертвец, призрак, который пришел и ушел, Эль Брухо и Папалоте все еще были где-то там, и по наши души должны были прийти какие-то существа, живущие за рифом. А одно из них ждало где-то рядом с домом Бимбо.

Пол убрал пистолет от моего лица, медленно опустил его, не сводя глаз с Бимбо.

– Ну, теперь ты счастлив? – спросил Бимбо.

– Нет, – сказал Пол. – Ваши идиотские решения меня вовсе не радуют. А что это была за херня про твою мать, которая имела дела с Папалоте? Ты сказал нам, что она...

– Кончай болтать, – сказал Бимбо, слегка надавив на пистолет.

Я отпустил футболку Пола и попытался подавить в себе желание ударить его.

– Я больше в этом не участвую, – сказал Пол.

– Пол, не делай этого...

– Нет, Т, даже не пытайся. На сей раз это окончательно. Вы, спятившее с ума мудачье, затеяли нечто такое, чего не сможете закончить. Вы с самого начала были по уши в говне, а теперь залезли туда еще глубже. La única opción es desaparecernos y ustedes lo saben^[108]. Забудьте об убийстве Папалоте, единственный вариант... исчезнуть. Ustedes están locos pa’l carajo^[109].

– Исчезнуть уже не вариант, – спокойным голосом сказал Таво. – Мы только что убили человека...

– Нет-нет-нет, – сказал Пол. – Перестань повторять это чертово «мы». Человека убил Бимбо. Он убил еще одного человека. Он убивает, а мы подсаживаемся к нему, чтобы прокатиться вместе, и подвергаем себя опасности, а что мы получаем за это, мудила? Ничего. Единственное, что нам удалось, чувак, так это подставить под пулю Хавьера.

– Не имеет значения, кто нажимает на спусковой крючок, – сказал Таво громким голосом. – Мы здесь ради Марии и Хавьера.

– Ради них? Да они уже мертвы, Т! Están muertos, cabrón. No podemos cambiar eso^[110]. Этим мы их не вернем. Хоть сотню чуваков убей – это их не вернет. Это может вам дорого обойтись, но ваших чувств никак не изменит. Суть в том, что никто до этого не доходит, пока в своих поисках не зайдет слишком далеко. Я не...

– Мы здесь для того, чтобы восторжествовала справедливость, потому что никто другой не добудет ее для нас, – сказал Таво.

– Про себя говори! Я пытаюсь сделать все возможное, чтобы мы с Синтией остались живыми и нам не приходилось иметь дел с...

Даже в темноте я видел тектонические сдвиги, которые превращали лицо Пола в карту вины и стыда. «Мы с Синтией». Вот оно. Их двое. Нас в этом списке не было. Как не было Марии или Хавьера. Или кого-нибудь из его братьев, живущих в мире; это все было про него.

– Лучше проваливай, чувак, – сказал Бимбо.

– Нет, послушай, нам нужно, блядь, успокоиться и поговорить об этом, – сказал Таво.

– Я не хочу слышать ничего, что скажет этот эгоистичный трус, – сказал я.

Пол поднял руки, развернулся и направился к двери, шел он так, будто ожидал, что Бимбо выстрелит в него или я ударю его в любой момент. Подойдя к двери, он посмотрел на тело Рауля на диване, потом снова повернулся к нам.

– Se los dije una vez y se los voy a decir una vez más: ustedes están locos pa’l carajo. Dejen esta mierda quieta o van a acabar seis pies bajo tierra^[111].

Ответа Пол не стал дожидаться. Он развернулся и открыл дверь. Ночь поглотила его за секунду до того, как он закрыл за собой дверь.

Пока Пол спускался, я слышал стоны ступенек, ведущих к крыльцу Бимбо, и задавал себе вопрос: сколько людей слышали крики Рауля. Потом я вспомнил, что всем на такие дела насрать. Людей убивали в их домах за какой-нибудь гребаный генератор. Люди умирали десятками. Кимбо не давал о себе знать. Страна была сломана, ее потрясенная душа застряла во тьме. Ночные крики были всего лишь частью фоновых шумов.

– Что теперь? – спросил Таво.

Мы посмотрели на Рауля. Он не шевелился. Руки его находились близ шеи, они словно пара черных пауков замерли на завесе ночи. Его грудь не поднималась. Из перерезанного горла и разбитого носа не доносилось ни звука. Он был мертв.

Бимбо не ответил. Я не знал, что сказать, а потому вернулся к окну и посмотрел в темноту. Улица была пуста. Рауль уже перешагнул границу, за которой у людей может быть какое-то мнение.

– Мы должны решить, что делать дальше, – сказал Таво.

– Черт, мне нужно сделать кое-что, – сказал Бимбо и направился в свою комнату. Он открыл дверь, шагнул в темноту, закрыл дверь.

Минуту спустя дверь снова открылась и он появился с Альтаграсией, которая шла рядом с ним.

– Что происходит? – спросил Таво.

Альтаграсия не ответила. Она просто подошла к Раулю, наклонилась над телом, взяла обеими руками голову и сунула пальцы правой руки в окровавленный рот. Потом начала что-то шептать.

– Что она?..

– Пусть делает свое дело, Гейб, – сказал Бимбо. – Она знает, что делает. Это вроде как с молитвой архангелу святому Михаилу.

Губы Альтаграсии шевелились, но звук ее слов, произносимых на языке, которого я никогда не слышал, доносился отовсюду, словно их произносила дюжина призраков вокруг нас. Кровь застыла у меня в жилах.

Чувак в гаражной парковке.

Кимбо.

Рауль.

Мы были в глубокой воде. И я вовсе не чувствовал себя акулой.

Все истории – это истории про призраков, а некоторые истории превращают в призраков нас.

Рауль начал трястись. Мы отступили на шаг. Бимбо поднял пистолет. Альтаграсия, продолжая шептать, еще глубже засунула пальцы в рот трупу. Звук ее странных слов кружился вокруг нас, как нечто живое. Она ухватила что-то и принялась тащить. Мгновение спустя ее пальцы лишь наполовину оставались во рту Рауля, и они вытаскивали что-то оттуда, и это что-то раздвигало его челюсти.

Бимбо, Таво и я молча смотрели на происходящее, наши мозги пытались понять, что творится на наших глазах.

Еще секунда – и Альтаграсия вытащила изо рта Рауля нечто похожее на черного кальмара. Кальмар испускал чернильного цвета дымок. Он двигался, его крохотные ручки шевелились. Рауль перестал сотрясаться. Она поднесла корчащееся существо к своему рту, продолжая нашептывать что-то. Потом она открыла рот и проглотила его. На ее лице появилась гримаса, она пробурчала что-то, когда существо продвигалось по ее горлу, расширяя его. Она походила на змею, проглотившую яйцо.

В комнате запахло палеными волосами.

Альтаграсия выпрямилась и обратилась к нам.

– Desháganse del cuerpo^[112], – сказала она. Потом посмотрела на стол и, казалось, прислушалась на мгновение, прежде чем продолжить. – Su amigo quiere que sepan que los quiere y que va a quedarse con ustedes hasta el final^[113].

«Избавьтесь от тела».

«Ваш друг хочет, чтобы вы знали, что он останется с вами до конца».

Хавьер. Она видела его. Он останется с нами. Какой-то комок застрял у меня в горле, и слезы подступили к моим глазам. Я сморгнул их.

Альтаграсия развернулась и ушла в комнату Бимбо. В тот момент, когда она открыла дверь, снова залаяла собака. Судя по звуку, лаяла она внизу шаткой лестницы Бимбо. Когда дверь закрылась, Таво сказал:

– Что это была за херня?

– Она сделала все, чтобы его призрак не преследовал нас, – сказал Бимбо.

– И она... она говорила о Хавьере, да? – Голос Таво надломился, когда он произнес это имя.

– Да, – сказал я.

– Откуда ты?.. Знаешь что? Выкинь это из головы.

Таво подошел и обнял меня. Я ответил ему тем же. Еще мгновение, и к нам подошел Бимбо, обнял нас обоих. Это было подобно тому, как мы собрались после Марии, вот только нас было трое, а не пятеро. Обе потери причиняли боль.

– Что это за херня? Откуда она знает?.. – спросил Таво, разрывая объятия.

– Не знаю, – прервал его Бимбо. – У нее есть дар. Достался в наследство от бабушки. Больше я ничего не знаю.

– Ладно... ну его в жопу! Что теперь? Как я сказал, нам нужно избавиться от тела.

– Я знаю. У тебя есть план? – спросил Бимбо.

Таво простоял молча несколько секунд, потом сказал:

– Есть.

В тот момент мне показалось, что я в жизни не слышал ничего прекраснее этого слова.

38. Альтаграсия

—

Спрятаться в темноте

Жуткие крики

Лягушачьи лица

Проглотить душу

Телефонный звонок

Она знала, что смерть повсюду. Смерть была близ дома Альтаграсии и выгнала из страны ее и ее брата. Смерть проглотила ее бабушку. Смерть присутствовала почти во всем плохом, что делал ее брат. Теперь смерть последовала за ней в этот дом. И снаружи тоже была смерть. Она повсюду чувствовала присутствие Хавасасгота, темного старого бога, который появился в ее священной книге. Этот бог был голоден. Альтаграсия думала о сломленной женщине, которая потеряла дочь. Эта женщина сказала ей, что Хавасасгота нужно подкармливать, но она знала, что сильные призраки всегда голодны.

Бимбо принес в дом тьму. У него были слабые стороны и неумирающая любовь к его покойной матери и проблемной сестре. Это она знала. А еще он все время говорил о своих друзьях. Он говорил, что они – невинные души, и рассказывал истории об их совместных проказах, о драках, в которые они ввязывались, защищая друг друга. Его лицо смягчалось, когда он говорил о них. Потом снова суровело, когда он говорил о матери и о сестре. Альтаграсия знала, что боль сильно влияет на таких людей: укрепляет их, когда они мягчают, наносит им раны в те места, где раньше обитал смех.

Альтаграсия была внимательным наблюдателем. Этот дар не раз спасал ей жизнь, защищая ее от плохих людей. Люди, с которыми общался Бимбо, не были плохими людьми. Один из них, высокий блондин, который говорил только по-английски, был особенно невинен. Альтаграсия видела это, из его груди словно исходил теплый свет. Ангелы редко ходят по земле, но если все же ходят, то вот именно с таким отсветом.

Да, Бимбо был хорошим, и его друзья были хорошими ребятами, но они отдавали себя тьме. Альтаграсия знала, что люди часто бывают вынуждены совершать ужасные вещи ради праведных дел. Но одно дело знать об этом и совсем другое – видеть, как оно происходит. Она поощряла Бимбо, потому что об этом ее просил брат, но теперь она была сбита с толку, а незнание целей, которые преследует ее брат, еще больше ухудшало ее настроение, порождало в ней неуверенность в том, что, помогая Бимбо и его друзьям, она совершает благое дело.

Когда они появились в доме этим вечером, Альтаграсия осталась в своей комнате, сидела в темноте рядом с дверью и мечтала о сигарете. Она слышала их голоса, они задавали какому-то человеку вопрос за вопросом о матери Бимбо. И били его. Сильно били. Его крики вызывали у нее ужас. Она знала: если они убьют его, то он будет являться всем им. Когда ситуация стала ухудшаться, любопытство Альтаграсии взяло верх, она загасила свечи, которые горели в ее комнате, медленно открыла дверь и тихонько вышла из комнаты. Она села, прижавшись спиной к стене, прячась в темноте и за холодильником, отсюда она могла видеть Бимбо и его друзей. Позвонить или отправить сообщение брату она не могла, потому что они сразу же заметили бы свет от телефонного экрана, а потому она знала, что должна сидеть и слушать.

Когда Бимбо пошел за ножом, Альтаграсия запаниковала, испугавшись, что Бимбо заметит ее и спросит, зачем она шпионит за ними, но он даже не посмотрел в коридор, где она сидела. Она видела, как они вонзают нож в ногу того человека, а потом, накрыв ладонью рот и с трудом сдерживая рвущийся из нее наружу крик, она увидела, как Бимбо тем же ножом, что они добывали информацию у этого человека, разрезал ему горло. Она увидела достаточно и бесшумно вернулась в свою комнату.

История, рассказанная человеком, была в новинку для Альтаграсии, а вот о существах, о которых он говорил, она знала. Альтаграсия выросла в Харабакоа, вдали от океана, но у нее были родственники, жившие на берегу в местечке, называвшемся Пальмар-де-Окоа. Несколько раз в течение года они приезжали погостить, потратив три часа на дорогу, а когда они собирались вместе, родня с берега непременно рассказывала Альтаграсии истории о существах, которые живут на рифах Бахиа-де-Окоа. Они ходили как люди, имели руки и ноги, но обитали в океане, и у них были лягушачьи лица. Эти существа по ночам вылезали на берег, чтобы поменяться какими-либо вещичками с людьми, обитающими на берегу, а то и переспать с кем-нибудь из них. Они были той причиной, по которой туда никогда не приезжали рыбаки из других городков неподалеку, а если верить тому, что рассказывала родня Альтаграсии, то иногда молодые люди загадочно исчезали, и ходили слухи, что причина этого в достижении ими зрелого возраста – времени, когда они должны соединиться с другими, живущими за рифом.

Альтаграсия все еще думала об этих существах и о том ужасе, который видела, когда к ней пришел Бимбо. Он смотрел на нее бешеными глазами. Она рассказала ему достаточно, чтобы уберечь его от опасности, но по большому счету он не знал о ее способностях. Что-то в его голосе вызвало у нее желание помочь им, изолировать тьму, обитавшую в человеке, которого они убили, не позволить этой тьме уничтожить их жизни. Она вышла вместе с ним из комнаты и сделала то, что должна была сделать. У души убитого был вкус садовой земли, но она все равно проглотила ее.

Потом она увидела призрака, стоявшего у стола. Этот призрак был похож на сон, на картинку, нарисованную воображением какого-нибудь человека, но никак не на реального призрака. Это был друг, которого они потеряли. Он поговорил с ней, но его голос звучал как голос взрослого человека в очках. Альтаграсия даже подумала, что друг Бимбо каким-то колдовством сочиняет этого призрака, чье послание она передала, прежде чем вернуться в свою комнату.

Как только Бимбо и его друзья ушли, Альтаграсия позвонила брату и все ему рассказала. Потом она закурила сигарету и собиралась уже сесть у окна, когда услышала чьи-то шаги на лестнице.

39. Гейб

—

Ночь знает все

Застрявший на заднем сиденье

Добавляя трупы в список

История братства

Гордись, Мария

На улице потемнело в сравнении с тем временем, когда мы вернулись в дом Бимбо с похищенным Раулем, ночь словно знала, что мы опять выходим в нее, и хотела что-то доказать. Я один раз слышал от кого-то, что мы вовсе не боимся оставаться одни в темноте, напротив, в темноте мы боимся вовсе не того, что мы одни, а того, что мы не одни; именно это я и чувствовал, несмотря на ту помощь, которую мы вроде бы должны были получить благодаря тем молитвам и Альтаграсии. Я не боялся призраков, но знание о существах, обитающих на рифе, и о том, что эти существа могут переходить на землю, вовсе не радовало воображение. Меня одолевало то чувство, которое я испытывал каждый раз с приближением урагана: я заперт с каким-то злом в одном крохотном помещении, и мне негде укрыться от него, некуда бежать. Ничто не дает тебе такого чувства свободы, как возможность взглянуть на океан, и ничто не вызовет у тебя большего ощущения ограничения твоей свободы землей, чем знание того, что ты намертво привязан к пятачку зелени в окружении бескрайней голубизны.

Бимбо сидел за рулем, Таво – на переднем пассажирском сиденье. Я был затиснут на крохотное заднее сиденье. Бимбо был полным, а Таво – высоким, а потому им обоим приходилось сдвигать свои сиденья назад, отчего у тебя сзади начиналась клаустрофобия. Здесь было получше, чем в самом фургоне, но ненамного.

Мы уже пересекли мост Дос-Эрманос, а никто еще не сказал ни слова.

– Ты и в самом деле думаешь, что это сработает? – наконец спросил Бимбо.

Таво кивнул.

– Я думаю, это единственное, что может сработать, а если мы будем выжидать, эти твари нас достанут. Если не они, так за нами придет Эль Брухо. Однако если мы нанесем удар прямо сейчас и дадим знать этим... рыбам, что ситуация изменилась, – это единственный путь вперед.

Когда Таво сказал, что у него есть план, я почувствовал себя счастливым... или как еще можно назвать то чувство облегчения, которое ты испытываешь, сидя в комнате с мертвецом, имеющим жабры, и в ожидании, что к тебе вот-вот заявятся обитающие за рифом монстры, жаждущие полакомиться твоей плотью.

Все планы Бимбо с треском проваливались, но то, что предложил Таво, его воодушевило.

Таво сказал, что единственный способ не допустить, чтобы эти существа и Эль Брухо закопали нас на шесть футов под землю, это вернуться в Ла-Перлу, убить Эль Брухо, а потом – устранить Папалоте. Таво сказал, что Эль Брухо будет искать своего напарника, и если он хоть вполовину стоит того, что о нем говорят, то быстро найдет нас. Убить Папалоте, а потом увезти его на риф – это единственный способ для нас не допустить, чтобы живущие там монстры пришли за нами.

Это был выбор. Хотя к этому моменту выбора у нас уже не оставалось.

У нас с Бимбо на двоих было три мертвеца, три призрака, готовых преследовать нас, пока мы живы. Таво же говорил, что единственный для нас способ выйти из этой заварухи состоит в том, чтобы добавить к этому списку еще два трупа, и я подумал, что этот сукин сын прав. Я пытался напомнить себе, что мы считаемся ночными акулами, а акулы делают то, что должны делать, чтобы выжить, и делают это без всяких колебаний или чувства вины.

Бимбо дал мне свой пистолет, а себе достал другой из спортивной сумки, которая все еще лежала у него в багажнике. Еще один он вытащил для Таво, но, когда попытался всучить ему, тот покачал головой и сказал, что в жизни не держал пистолета в руке, потому что он слишком нервный и может случайно убить кого-нибудь из нас. При этом он залез в свой передний карман и вытащил оттуда небольшой складной нож. Мне было интересно, что он будет делать со своим ножиком, когда ситуация сведется к тому, кто быстрее нажмет на спусковой крючок и точнее прицелится.

Мы ехали, а я все оглядывался – не увижу ли там, сзади, машину, которая несется за нами с сумасшедшей скоростью. Окна у машины опущены, из них высовываются люди с автоматами и стреляют в нас. Каждая новая машина, которую я видел, заставляла мое сердце переходить в панический режим. Меня не оставляли мысли о белой «Лумине», которую я видел, – ту, что с водой в заднем габаритном фонаре.

Если Рауль не врал, говоря, что ни его, ни Эль Бурхо в этой машине не было, то кто же тогда был? Неужели Папалоте посадил нам на хвост кого-то другого? Может быть, именно они убили Хавьера и нарисовали веве на наших дверях. Черт побери, а может, эти существа с рифа уже какое-то время приглядывают за нами? Во всем этом не было никакого смысла, но оно вызывало у меня желание покончить с этой хуйней как можно скорее.

Мы поднялись на Норсагарай и уже приближались к повороту в туннель, ведущий к Ла-Перле, когда Бимбо притормозил и съехал на обочину.

– Отсюда пойдем пешком, – сказал он.

– Пешком? – переспросил Таво. – Если хочешь, можешь выключить габаритники, но нам нужна машина, чтобы как можно быстрее умотать оттуда, когда мы сделаем дело.

– Если мы заедем туда на машине ночью, на нас непременно обратят внимание, а если я еще выключу нахер габариты, то нам прилетит пуля, как только мы появимся, а до дела так и не дойдет.

– Да знаю, Б, но, если мы попытаемся просто туда войти, случится все равно то же самое, но только в этом случае у нас не будет ни малейшего шанса на спасение. Ты не на этой тачке приезжал за Раулем, так что она ни у кого не вызовет подозрений, верно? Кроме того, если Генри и другие ширяльщики закончили свою часть работы, то они, вероятно, получили за это бабки, а это означает, что они лежат где-то, свернувшись, и будут лежать, пока им не понадобится новая доза. А если мы увидим кого другого, то скажем, что ищем, где бы выпить чего-нибудь прохладительного, а?

Бимбо не ответил, но выехал на дорогу и повел машину к туннелю и в Ла-Перлу, при этом наши окна были опущены, а он еще и руку наружу высунул.

Город был пуст. Ни в одном из домов не горел свет, несмотря на наличие генераторов, которые были слышны прежде. У тишины было собственное оглушительное эхо. Что, если нас поджидает засада? Что могли увидеть ширяльщики? Что увидели рыбы? Пистолет, который поначалу, когда Бимбо только дал его мне, показался солидным и нужным, теперь ощущался как бесполезная пустышка.

Мы снова выехали на улицу Сан-Мигель.

– Ты знаешь, куда ехать? – спросил я.

– Знаю, – ответил Бимбо. – Я знаю этот район. Мы раньше проезжали мимо него. За несколько метров того места, где мы парковали фургон, есть улочка. Там и находится церковь. Рауль сказал, что Эль Брухо живет рядом с ней в красном двухэтажном доме, так? Найти такой дом будет нетрудно.

– А где ты собираешься оставить тачку? – спросил Таво.

– На том же месте, где мы уже парковались, – сказал Бимбо. – Я развернусь так, чтобы можно было сесть в нее и сразу ехать.

– Похоже, это хороший план, – согласился я. – Но что мы будем делать, когда найдем этот дом?

– Мы подойдем к двери и...

– Нет, – сказал я. – Нет, нет, нет, Б. Хватит с нас этого говна. Хватило и одного Кимбо. Нам нужно...

– Кто такой Кимбо? – спросил Таво.

Моя правая рука словно по команде заныла, напоминая, как сильно я ее повредил, вымещая всю мою ярость и скорбь на лице Рауля.

– Об этом позднее, – сказал Бимбо. – У тебя есть предложения получше, Гейб?

У меня таковых не было. У меня вообще ничего не было.

– Ты, Б, подходишь к двери, – сказал я. – Мы с Таво прячемся рядом с дверью, или за машиной, или еще за чем. Если он открывает дверь, мы врываемся внутрь и приканчиваем его.

– Нет, быстро мы его не прикончим, – сказал Бимбо.

– Почему? – спросил Таво, прежде чем я успел задать тот же вопрос.

– Эль Брухо убил мою мать. Эта мразь нажимала на спусковой крючок. Он изрешетил ее пулями. Он за это заплатит. Я сделаю ему больно. Он...

Последнее слово прозвучало под выхлоп воздуха. Это был не то чтобы всхлип, но что-то на него похожее. Рауль имел значение, потому что присутствовал, вел машину, из которой вылетали пули. Эль Брухо был другой историей. Он нажимал на спусковой крючок. Вина Эль Брухо в смерти Марии была второй по тяжести после вины Папалоте. Я не мог себе вообразить, что чувствует Бимбо. Я не мог вообразить, что чувствовал бы я – или что бы делал, – если бы нашел скота, который убил мою мать, выпустив ей две пули в лицо и оставив на грязном тротуаре истекать кровью.

– Я с тобой, Б, – сказал я. Я имел в виду нечто гораздо большее, чем вытекало из этих слов, и он знал это.

– И я тоже, братишка, – сказал Таво, положив руку на плечо Бимбо. – Мы заставим его заплатить. Я в долгу перед тобой. И в большем долгу, чем могу заплатить сейчас.

– В долгу передо мной? Что за херню ты несешь?

Мы подъехали к той площадке, на которой парковались днем. Бимбо развернулся, потом сдал назад и остановился почти на том же самом месте. Пикапа Рауля здесь не было. Его могли угнать, подумал я, или его могли увести люди Папалоте, когда стало ясно, что Рауль куда-то пропал, а ключ остался в замке. Это не имело значения. Он исчез, и на данный момент его люди уже знали об этом. Нам нужно было поспешать.

– Ни в каком ты не долгу, – сказал Бимбо. – Мы братья. Мы тебя любим, чувак. Запомни наше единственное правило: если кто-то делает пакость одному из нас...

– То он делает пакость всем нам.

Бимбо посмотрел на меня и улыбнулся. Мы собирались убить человека, который застрелил его мать, и он обманывал нас, добиваясь нашей помощи, и при этом, вот ведь сукин сын, продолжал улыбаться. Улыбаться искренне. Он попал в жопу, тут не было сомнений, но какая прекрасная у него была душа, черт побери.

Я положил руку ему на плечо, другую руку на плечо Таво.

– Слушайте, я люблю вас, сукины вы дети, но мне очень здесь не нравится. Давайте ближе к делу. Чтобы Мария гордилась нами.

40. Гейб

—

Ночные акулы

Исчезающий человек

Танцующие веве

Плывущая голова

У него даже тени нет

Бимбо развернул машину капотом в ту сторону, откуда мы приехали, и мы вышли. Запах океана с силой ударил мне в нос. Улица была пуста. Густые тучи плыли перед обрубком висевшей в небе луны.

Бимбо, не сказав ни слова, тронулся с места. Мы пошли следом.

Если современный мир лишают электричества, умолкает все, что производит звуки. Холодильники, кондиционеры, телевизоры, радио, динамики компьютеров, старые потолочные вентиляторы. Войдя на улочку, где стояла церквушка, мы слышали только звук океана, жужжание насекомых, кваканье лягушек, наши собственные шаги по земле. Это был послеураганный саундтрек, упрощенная партитура, напомнившая мне о том, насколько мы близки к нашему первобытному состоянию, сколько внимания мы уделяем тем мелочам, благодаря которым мы чувствуем себя частью продвинутой цивилизации, а не двуногими млекопитающими, которые постоянно ищут способ наебать и угробить друг друга.

Свет автомобильных фар прорезал темноту и осветил наш путь, когда мы свернули на последнюю улицу. Мое сердце остановилось. Я ждал грохота выстрелов, удара пуль, разрывающих мое тело.

– Не останавливаемся, – сказал Таво. – Держим себя в руках. «Будка Дьявола» находится в той стороне, куда мы идем. Если машина продолжит свой путь в нашем направлении...

Машина свернула на одну из улиц, не доехав до нас нескольких кварталов, огромные тени, нащупанные ее фарами, мелькнули и исчезли за мгновение до ее поворота. Машина была белая. Я подумал, не полны ли водыˊ ее задние габаритные фонари.

– Ну, вот и пришли, – сказал Бимбо. Мы добрались до нужной нам улицы.

Мы постояли секунду, оглядываясь, впитывая подробности окружающего нас мрачного мира, давая своим глазам время привыкнуть к формам этого места. В глубине улицы дома наезжали друг на друга, образовывая массивное черное скопление углов и кривых, которые выглядели как единственный сосед, пытающийся сожрать самого себя. По обеим сторонам улицы стояли машины, как и в Барио-Обреро, вот только на этой улице для тротуаров не хватило места. Машины отражали толику лунного света, и это было кстати для нас. Улица постепенно уходила вверх, как и все улицы Ла-Перлы. Все здесь было накрыто тьмой, которая на некоторых отрезках была такой непроницаемой, что кто-нибудь – или что-нибудь – мог спрятаться в ней и наблюдать за нами, а мы бы даже не подозревали об этом.

Прежняя мысль вернулась ко мне: мы не боимся оказаться одни в темноте, мы боимся оказаться в темноте не одни.

Бимбо снова сделал несколько шагов, но вскоре остановился и оглянулся, словно потерял нас. Мы с Таво сделали то же самое. За нами никого не было. Мы словно были актерами, выступающими перед пустым залом. Я пытался разглядеть океан, надеясь увидеть какую-нибудь рыбу, стоящую на рифе и готовую броситься вдогонку за нами, но ничего такого не увидел.

Бимбо повернулся и вошел в узкую улочку, и вид у него вдруг стал такой, будто он знает, куда идти. Мы пошли следом.

Церковь была вторым зданием слева. Над ее дверью висел крашенный от руки знак. Он был черный с белыми буквами, которые можно было разглядеть в скудном лунном свете: CAPILLA SAN GABRIEL.

Дом слева от церкви казался заброшенным, там, где должны были быть окна с шелушащейся краской на рамах, зияли черные провалы, заляпанные стены, вероятно, когда-то были желтыми, но теперь наводили меня на мысль о коже на разлагающемся теле. Справа от церкви расположился небольшой красный дом. Перед ним стояла небольшая синяя машина. Из-под двери пробивался неуверенный желтый свет. Побольше света проникало наружу через бежевые занавески, прикрывавшие только одно окно на первом этаже. Свечи. Там кто-то был.

– Что теперь? – спросил Таво голосом на полдецибела громче шепота.

– Гейб, приготовь пистолет, – сказал Бимбо голосом такой же громкости, как у Таво. – Найди, где спрятаться. Я постучу в дверь.

Страх ухватил мои легкие, сжал их, но я стал искать место, где можно было бы укрыться.

Я послал молитву богу моей матери.

Я послал молитву Хавьеру.

Я послал молитву Элегуа.

Бимбо подошел к двери и постучал три раза. Он не стал ждать, когда мы спрячемся, и не оглянулся, чтобы посмотреть, нашли ли мы подходящее место. Никаких дальнейших указаний от него не последовало. Ну и прекрасно.

Таво встал слева от дверей, вжался в стену, словно это могло сделать его невидимым. Я отступил на несколько шагов и спрятался за синей машиной, присел, чтобы никто не мог меня увидеть за ней.

Мгновение спустя дверь распахнулась. Из дома на улицу пролился желтоватый свет, вытатуировался во мраке улицы.

На пороге стояла женщина со свечой в руке. Она была темнокожей с огромным черным венцом волос вокруг ее головы. Ее угловатые черты слегка двигались под неровную пляску света на ее лице. На ней была длиннополая черно-белая рубаха. Это все, что я успел разглядеть до первого движения Бимбо.

Он затолкал женщину в дом. Горящая свеча исчезла.

Что-то сломалось.

Женщина вскрикнула.

– Заткнись, блядь! – сказал Бимбо.

Я вытащил пистолет из-за брючного ремня сзади, сжал его в взвизгнувшей от боли руке.

Пошел вперед.

Когда я добрался до двери, Таво уже был там, перегородив проем своей крупной фигурой. Но он чуть потеснился, и я прошел в дом, на ходу пытаясь оценить каждую подробность, потому что в мелочах, как говорят, и кроется Дьявол.

Бимбо стоял недалеко от двери с пистолетом в руке, направленным на лежащую на полу женщину. Ее глаза были широко раскрыты и полны страха. Она, не сводя глаз с Бимбо, отползала от него бочком, словно краб.

Нет, события развивались не так, как нужно.

Таво посмотрел на меня. В руке он держал нож. Дверь позади была открыта. Любой прохожий мог нас увидеть.

Я затолкнул Таво поглубже в дом, освобождая для себя пространство за порогом, встал рядом с Бимбо и закрыл дверь. Запах разложения тут же ударил мне в нос, заставив меня поморщиться.

Мы находились в небольшой гостиной, в которой горели шесть или семь свечей на прямоугольном столе, заполненном разными предметами. Я увидел череп коровы с сохранившимися на нем хрящами и статуэтку стоящего мужчины. Тут же были фрукты и несколько бутылок. Над всем этим кружили мухи. Я повернул голову и принялся разглядывать комнату.

Небольшой коричневый диван.

Шесть барабанов конга, стоящих в ряд близ дивана.

Два стула.

Маленький столик с огромным телевизором на нем.

Стены, увешанные темными рисунками.

Куда мы, черт побери, попали?

– ¿Quién carajo son ustedes? – спросила женщина голосом тонким, как полотно ножа. «Вы что еще за мудачье?»

– Cállate ^[114], – сказал Бимбо. – ¿Dónde está El Brujo? «Где Брухо?»

– ¿Quién pregunta? – спросил низкий голос, приходящий, казалось, со всех сторон сразу. «Кто спрашивает?»

Эль Брухо стоял справа от стола. За его спиной виднелся коридор. Свечи горели по обе стороны от него. Он был trigueño ^[115] – так в Пуэрто-Рико называют людей с довольно темной кожей, которую не назовешь коричневой, но в то же время довольно светлой, чтобы назвать ее черной. Он был высоким и тощим, с бритой головой и похожим на крючок носом, сидевшим на его лице под неловким углом. На нем были черные баскетбольные шорты и больше ничего. Его тело было покрыто татуировками, гораздо более темными, чем его кожа. На ней были лица, слова, фигуры и странные знаки, похожие на те, что висели на стенах. И тут я понял: на многих рисунках были те же линии, что присутствовали на граффити на моих дверях. Этот человек был изрисован веве. Он был живым проклятием смерти.

– Pregunto yo, cabrón^[116], – сказал Бимбо.

– ¿Y quién eres tú? ^[117] – голос Эль Брухо доносился из его рта, но еще и откуда-то из-за моей спины и из пола.

– Yo soy el hijo de María^[118].

Эль Брухо в один миг оказался перед Бимбо, он стоял так близко к Бимбо, что пистолет упирался в низ его живота.

Я не видел, как он двигался, хотя он и находился не более чем в десяти футах от меня. Нет, он не сделал ни одного шага, и именно поэтому Бимбо не нажал спусковой крючок.

– Какого х?.. – сказал Таво.

Эль Брухо одной рукой ухватил запястье Бимбо, потянул его вверх, а другой рукой оттолкнул. Бимбо отлетел назад, ударился о Таво, что разделило его вопрос пополам, прежде чем тот успел сорваться с его языка. Они оба отлетели назад и упали.

Пистолет. Я вспомнил про пистолет и навел его на Эль Брухо.

БАХ!

Звук выстрела ударился о стену, отрикошетил назад и ударил в мои перепонки, а стена за столом взорвалась крохотным облачком серой цементной пыли.

Пуля прошла мимо Эль Брухо.

Его там уже не было.

Я заметил движение рядом с собой. Женщина поднялась с пола и направлялась к двери мимо Таво и Бимбо. Они должны были остановить ее. Я уже собирался крикнуть им, но краем глаза увидел какое-то движение, и тут же Эль Брухо оказался рядом со мной. Он стал еще выше.

Как только я его увидел, он ударил по моему предплечью, и пистолет выпал из моей руки. Я попытался ударить Эль Брухо, но он опередил меня, врезав мне в живот. Мне показалось, что на меня, прямо на солнечное сплетение упал бетонный блок с проезжавшего мимо грузовика.

Кто-то отдернул меня назад. Боль проникла внутрь меня, добралась до сердца и легких. Звук, похожий на кашель, вырвался из моего рта, когда я отлетел назад. Мои легкие сдулись, как проколотые воздушные шарики. Мои ноги ударились о стул, и я свалился на пол. Мои очки наконец упали на пол. Мое тело инстинктивно свернулось калачиком вокруг себя самого, вероятно, пытаясь защитить мои внутренности. Я попытался вдохнуть воздуха и не смог. В ушах у меня стоял высокий звон, словно электрический ток проходил где-то рядом с моей головой. Я не знал, что произвело на свет этот звук, – то ли выстрел, то ли удар в живот.

Я попытался встать на ноги, растянуть тело и сделать вдох, но сумел только встать на четвереньки. Мои легкие стонали от боли. Я не мог втянуть в себя воздух. Я оглянулся в отчаянии – кричать я не мог, не мог попросить о помощи.

Комната вращалась.

Дверь была открыта.

Женщина исчезла.

Я не знал – к добру это или к худу, но времени допрашивать свои чувства у меня не было.

Таво уже поднялся на ноги. Эль Брухо стоял рядом с ним. Бимбо все еще лежал на полу, схватившись за грудь, а боль искажала его лицо. Я знал, что он чувствует. В моей крови закипала беспримесная паника.

Тьма задрожала и поглотила края комнаты. Мир завертелся быстрее. Я упал на бок. Все упростилось до предела. Я умирал.

Воздух. Мне был нужен воздух. Слеза выкатилась из уголка моего правого глаза, заскользила вниз, прокатилась по переносице, она была прохладнее пота на моем лице. Я не хотел умереть вот так.

Наталия.

Я хотел увидеть Наталию.

Моя диафрагма совершила какое-то странное действие у меня под грудью, словно пробку вышибло из бутылки. Я снова смог дышать. Я жадно засасывал кислород в мое тело. Сердце колотилось в ушах, издавая звук чуть ниже пронзительного воя. Я вдруг увидел мои очки – прямо передо мной, схватил их, надел.

Я чуть распрямился и оглядел комнату. Она перестала вращаться. Вокруг все посветлело. Эль Брухо не было видно. Веве на стене за столом пришли в движение, они принимали различные формы того, чем были прежде. Я увидел что-то похожее на сердце, а потом – несколько пересекающихся треугольников. А потом некоторые фигуры соединились и образовали веве, нарисованное на двери моего дома, после чего они сложились в некое подобие пирамиды с двумя флагами, торчащими из ее верхушки.

Тахо вытаскивал свой нож из пустоты. Глаза его были широко раскрыты, он лихорадочно оглядывался по сторонам. За его спиной стоял Бимбо, он наконец поднялся на ноги и смотрел на пол, вероятно, искал свой пистолет.

Эль Брухо снова оказался у стола.

Я развернулся, подтянул колени под тело, оттолкнулся от пола руками, чтобы подняться. Но меня все же пошатывало от слабости. Я все еще всасывал в себя воздух, а мое сердце готово было взорваться. Я попытался прогнать эти ощущения.

Мой пистолет. Я должен найти мой пистолет.

Я провел взглядом по полу, но пистолета не увидел.

На столе рядом с Эль Брухо запорхало пламя свечей, словно ветерок прошел по комнате. Потом стала сотрясаться голова коровы, отчего задрожал стол. Все мухи одновременно взлетели в воздух, они напоминали собой жужжащий дымок. Но мое внимание больше привлекало другое – я сквозь подошвы чувствовал вибрации ножек стола на полу. В моих ушах стоял скрежет, он ударял по моим перепонкам, где-то чуть ниже билось мое сердце.

Таво двинулся в направлении Эль Брухо, держа перед собой нож. Он был испуган, но еще и зол. Эль Брухо распростер руки, потом широко раскрыл рот.

Изо рта Эль Брухо вырвался крик сотни людей, варящихся и умирающих в кипятке. Это было похуже того звука, что доносился до меня перед этим. Я закрыл уши руками. Таво согнулся пополам и сделал то же самое. Потом этот звук прекратился, но вернулся и заполнил пустоту недавний пронзительный шум, который напомнил сигнал тревоги – одна вызывающая раздражение нота.

Эль Брухо по-прежнему находился у стола, но теперь его ноги не касались пола, над которым он витал на расстоянии в несколько дюймов, его ноги висели свободно и расслабленно. Его глаза обрели совершенно черный цвет, а рот продолжал оставаться открытым, и теперь казалось, что он, замерший в безмолвном крике, гораздо больше всех допустимых размеров.

В моем поле зрения появился Бимбо. В руке у него был пистолет, он навел его на Эль Брухо и нажал на спусковой крючок один раз, второй.

БАХ! БАХ!

Бимбо стрелял с близкого расстояния. Обе пули попали в цель. Небольшие отверстия появились – одна прямо над сердцем Эль Брухо, а вторая близ середины его ребер с той же стороны. Из отверстий потекла черная жидкость. Эль Брухо опустил голову, пошевелил руками, словно отпугивая муху, и рука Бимбо взлетела вверх. Пистолет выскользнул из пальцев.

Бимбо вскрикнул и бросился на Эль Брухо, но, когда он прыгнул, перед ним не оказалось ничего, кроме ночного воздуха.

Потом Эль Брухо появился за Бимбо.

Я бросился в их сторону.

Эль Брухо встретил его тяжелым контрударом, отправив Бимбо прямо на стол. Бимбо сбросил несколько свечей и другой ерунды на пол, а сам упал на стул. Выглядел он мертвым, как сломанная кукла.

Коровья голова не упала вместе с другими предметами, а взмыла в воздух и осталась там, подергиваясь. Свет пламени заставил тень головы плясать на стене.

Громадный содрогающийся кошмар. Черные линии и веве на стене вокруг головы продолжали сближаться и расходиться только для того, чтобы образовать какую-нибудь новую конфигурацию.

Эль Брухо неподвижно висел в воздухе. Его разинутый рот достиг таких размеров, что вполне мог поглотить человеческую голову.

Эль Брухо не был человеком. Эль Брухо парил в воздухе рядом со столиком в свете горящих фитилей, выделявшем татуировки на его теле, но его тени не было ни на стене, ни на полу под его ногами. Его тени не было нигде.

Таво бросился на Эль Брухо, обхватил его, как футбольный игрок, и уложил на пол. Над двумя телами вспорхнули конечности.

Через секунду я был там. Эль Брухо выскальзывал из хватки Таво, а Таво отчаянно пытался его удержать. Рот Эль Брухо снова обрел нормальные размеры. Таво приподнялся и оседлал Эль Брухо, замер на мгновение, а потом вонзил нож чуть ниже правой ключицы. Полотно ножа вошло в тело. Эль Брухо взвыл. Это был обычный, человеческий крик.

Я наклонился и ударил его по лицу. Я словно ударил по стене. На мгновение я забыл, что сделало с моей рукой лицо Рауля, но боль тут же напомнила мне об этом.

Одной рукой Эль Брухо оттолкнул Таво, и тот отлетел назад, словно им выстрелили из пушки. Невероятная сила. Тело Таво обрело в полете невероятную скорость. Мы должны были убить этого урода. Если мы этого не сделаем, ни один из нас не выйдет из этого дома живым.

Я замахнулся еще раз, хотя все кости моего тела требовали, чтобы я это прекратил и защитил свою руку. Мой кулак ударил по полу, на котором никого не было. Боль разрывала мою руку до самого плеча. Звук стал громче.

Эль Брухо ухватил мою футболку сзади и развернул меня, обвив мою шею. Он поднял меня. Мои ноги оторвались от пола. Его глаза были абсолютно черными, рот снова открылся. Я слышал, как он растягивается, потрескивает. Его зубы вроде бы увеличились в размерах.

Я пытался разогнуть один из его пальцев и сломать его, но его рука стала подобна тискам. Весил он едва ли вполовину меньше меня, но удерживал меня в воздухе за шею одной рукой как пушинку. Я ударил было его по предплечью, но моя рука была сломана. Я замахнулся левой. Впустую.

Я ударился спиной о стену. Что-то двигалось позади Эль Брухо. Таво. Он размахнулся, целясь в голову Эль Брухо. Та от удара наклонилась так сильно, что мне показалось, будто шея у него сломалась, и он развернулся, не отпуская меня. Потом он выбросил перед собой другую руку, и она обвилась вокруг шеи Таво, приподняла его и швырнула в другой конец комнаты.

Таво пролетел по комнате, ударился о другую стену у самого дивана, а потом приземлился на пол с таким звуком, с каким падают мертвые тела.

Эль Брухо развернулся и снова отбросил меня к стене. Мой затылок ударился о цемент. В комнате взорвалась тысяча звезд. Столько света ночью я не видел много дней.

Дышать я не мог. Я умирал. В очередной раз.

Я пытался бить, тащить и раздирать ногтями руку Эль Брухо, чтобы он отпустил мою шею, но это ни к чему не привело. Потом я вспомнил, как он взвыл, когда Таво ударил его ножом. Я ухватил рукоять ножа, которая все еще торчала из его тела рядом с ключицей. Эль Брухо закряхтел. Брови над его черными глазами сошлись на переносице. Я ударил его еще раз, теперь ближе к шее. Он отбил мою руку. Его удар был настолько силен, что нож отлетел в сторону, а моя рука онемела.

Эль Брухо приблизился к моему лицу. Теперь я видел только его заостренные зубы и черные глаза. Глаза акулы. Поле моего зрения сужалось, темнота сочилась из углов, комната чернела. Звук оставался громким, как прежде, и в его единственной ноте тонул мир. Грудь у меня болела, как в тот момент, когда я лежал на полу. Ее сжимало так, что я думал, мои глаза вот-вот взорвутся. Я лягнул Эль Брухо обеими ногами. Безрезультатно. Черная кровь текла из его ран в шее и над ключицей, но он, казалось, не терял от этого силы, даже не замечал этих ран.

А я не хотел умирать. Я не хотел уходить из мира, не отомстив за Хавьера и Марию. Я не хотел умереть, глядя в черные глаза Эль Брухо. Я не хотел, чтобы этот гребаный раздражающий звук оказался последним, что я слышал.

Я подумал о Наталии.

Улыбка Наталии была лучом света в темном мире, который быстро темнел еще сильнее.

Рот Эль Брухо снова открылся, он был слишком широк – у людей не бывает таких ртов, и зубы в нем были слишком крупными и заостренными. Я подумал, уж не собирается ли он сожрать меня.

Пистолет.

Пистолет появился рядом с головой Брухо справа от меня.

БАХ!

Голова Эль Брухо взорвалась с противоположной стороны. Его тело упало на бок. Я рухнул на пол, хватая ртом воздух. Я услышал, как коровья голова ударилась о стол, и все, что еще оставалось на нем, громко задребезжало. Передо мной на моих глазах увеличивалась в размерах черная лужа под головой Эль Брухо. Его глаза стали нормальными. Рот сжался до обычных размеров, зубы соскользнули в его череп. Я с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену. Я не хотел прикасаться к этой черной крови.

Я был жив. Звук в моих ушах прекратился. Символические знаки на стене перестали двигаться. Я повернул голову, и у меня ушла целая секунда на то, чтобы опознать того, кто стоит рядом со мной, все еще держа пистолет в руке.

Пол.

41. Гейб

—

Полдюжины чудес

Страх и смятение

Ураган в человеческом теле

Полный рот глазных яблок

Сломанный нож

Времени для разговоров или вопросов не было. Я подбежал к Таво. Пол отправился проверять Бимбо.

Таво дышал так, как несколько секунд назад дышал я. Тысячи вопросов пробегали по его лицу, когда он смотрел на тело Эль Брухо, но наступившее облегчение уже смывало их. Потом он увидел Пола, который пытался развернуть Бимбо на стуле.

– Пол, – выкашлял Таво, его голос напоминал кваканье усталой лягушки.

– Не сейчас, – сказал я. – Женщина исчезла. Они в любую минуту будут здесь. Нам нужно как можно скорее убираться отсюда.

– Нет... – простонал Бимбо. – Нет, нет, нет. Блядь!

Бимбо подошел к мертвому телу Эль Брухо. Он уперся рукой в стену, вскрикнул и принялся наносить удары ногой по его голове. С каждым ударом голова подпрыгивала. Черная лужа под ней увеличивалась в размерах. Бимбо наступал в нее ногами. Меня беспокоило – чем это может кончиться для него. Иногда то, что кажется нам мертвым, еще может сильно нам навредить. Я вспомнил чувака в гаражной парковке, Кимбо, Рауля. А теперь еще Эль Брухо. Все они теперь призраки и будут преследовать нас.

Нам требовались защитные молитвы. Нам требовалась Альтаграсия. Нам требовались несколько богов и с полдюжины чудес.

Кряхтение Бимбо стало громче. Боль, скорбь, ненависть и что-то еще превратились в это рычание, которое он больше не мог контролировать. Он продолжал лупить по голове Эль Брухо. Он словно пытался выколотить что-то из собственной души, выбивая все потроха из мертвого тела.

Бимбо нанес голове еще несколько ударов, потом согнулся и начал плакать. Несколько секунд спустя он выпрямился и посмотрел на нас.

– Он должен был страдать. А он, блядь, умер слишком легкой смертью.

Бимбо снова наклонился и перевернул тело Эль Брухо на спину. Потом он огляделся, увидел нож на полу, подобрал его.

Я обшаривал пол глазами, пока не нашел свой пистолет. Пол, увидев пистолет в моей руке, приподнял свой пистолет, словно давая мне знать, что готов применить его.

Этот же пистолет он немногим ранее наводил на мою голову. Пистолет Рауля.

Каждая моя унция гнева по отношению к Полу неожиданно схлопнулась, освободилась из моего тела и исчезла в темном соленом воздухе. Он спас нас. Вся та срань, что накопилась между нами, теперь не имела значения.

Бимбо опустился на колени рядом с Эль Брухо, повернулся к нам, показывая ножом на стены.

– Вы посмотрите на это говно, – сказал он. – Гейб, это похоже на рисунок на твоей двери. На ту срань на стене, что мы видели, когда уезжали от тебя. Этот ублюдок убил Хавьера и нарисовал эту срань на твоей двери. Он убил мою мать. Он заслужил худшего.

Бимбо снова заплакал. Он наклонился, открыл пальцами рот Эль Брухо. Гигантские зубы исчезли. Бимбо сунул палец в рот мертвеца.

Я вспомнил Кимбо и понял, что сейчас будет.

– Ты что творишь? – спросил Пол.

– Он отрезает его язык, – сказал я. – Чтобы его призрак не преследовал нас.

– Что ты несешь?..

Я поднял руку. Пол замолчал.

– Пусть он... сделает это.

То, что Бимбо вытащил изо рта Эль Брухо, напоминало в большей степени жирную коричневую змею, чем язык. Бимбо отрезал его, не прекращая плакать. Я посмотрел на стену. Пол и Таво произнесли что-то, ни к кому не обращенное.

Закончив, Бимбо встал, бросил язык на пол и наступил на него. Он молился, но слов его молитвы я не различал.

Мгновение спустя Бимбо снова опустился на колени и положил левую руку на лоб Эль Брухо. Ладонью и большим пальцем он открыл правый глаз Эль Брухо и вонзил в него нож. Мы услышали хлопок. Бимбо передвинул нож в сторону и резко дернул его на себя. Глазное яблоко и какие-то болтавшиеся на нем лохмотья повисли на кончике ножа. Мой желудок совершил кульбит. Бимбо переместил руку, чтобы открыть рот Эль Брухо, скинул в него глазное яблоко, закрыл рот мертвеца и вытащил нож. Скрежет металла о зубы был громче нашего коллективного дыхания.

Пол отвернулся, и его вырвало. Я был рад, что не могу почувствовать вони его блевотины – ее заглушал запах разложения. Я отвернулся от Пола, и мой взгляд остановился на Таво. Он оглядывался, рассматривал стены, вероятно, хотел найти объяснение тому, что мы только что видели. Потом, по той простой причине, что мне хотелось знать, когда мы выберемся отсюда нахер, я посмотрел на Бимбо. Он смотрел на меня. Он хотел, чтобы я был рядом. Он хотел знать, что не один.

Одно дело быть свидетелем действия, пусть и самого отвратительного, но совсем другое, более тяжелое дело было видеть моего друга. Бимбо спрашивал меня, может ли он продолжать. Я кивнул. Бимбо пальцами открыл левый глаз Эль Брухо и повторил то, что сделал с его правым глазным яблоком. Я оглядел комнату, будучи уверен, что где-то тут мелькнул Хавьер, он улыбался, давая нам понять, что счастлив видеть содеянное нами. Но Хавьера здесь не было. Таво осмысливал случившееся. Пол стоял, согнувшись пополам, пытаясь отделаться от вкуса блевотины во рту.

Теперь, когда он засунул оба глазных яблока в рот Эль Брухо, настало время уходить.

– Бимбо, дело сделано, – сказал я. – Он мертв. Нам пора убираться отсюда. Немедленно.

Дальнейшее насилие не дало бы нам ничего.

Вместо ответа Бимбо принялся вонзать нож в лицо Эль Брухо. Нож поднимался и опускался снова и снова, черная кровь на лице улавливала мерцание немногих оставшихся свечей на столе.

– Мария, – Бимбо плакал, но я слышал его голос. Мгновение спустя он повторил: – Мария, – это была молитва. Звучание священного имени матери в этом месте было для него важнее молитвы, слова которой он бормотал, наступая на язык.

Полотно ножа со звоном сломалось, упало на пол, издав слабый звук. Бимбо наконец поднялся и безмолвно двинулся к двери.

42. Гейб

—

Ошарашенные

Бесконечная песня океана

Врата в ад

Эти гребаные зубы

Рассеять ночь

На улице никого не было. Ни любопытных соседей, ни вооруженных чуваков, ни черной женщины с длинной черной косой, ни каннибалов-русалов.

Но это мало что значило. Возможно, все они были на пути сюда.

Мы двинулись к машине Бимбо, шли бок о бок и оглядывались по сторонам, стараясь сохранять спокойствие и не срываться на бег. У Бимбо еще оставались какие-то силы, и он шел, не опираясь на Пола. В слабом лунном свете он выглядел ошеломленным. То, что мы сейчас сделали, останется с нами до конца дней, но боˊльшая часть ляжет на плечи Бимбо. Я не мог себе представить, как можно жить, зная, что такое размозжить чей-то череп баллонным ключом, или каково это – дробить на части лицо монстра.

На полпути к машине заговорил Таво, голос его звучал напряженно, испуганно.

– Может быть, женщина просто скрылась, – сказал он. – Ну, просто испугалась? Так что у нас неплохие шансы.

– Ты это о чем? – спросил Бимбо, оглядываясь.

– Мы спешим выбраться отсюда, так как уверены, что люди Папалоте вот-вот должны появиться, потому что эта женщина, вероятно, известила кого-то. Но, может, она никому ничего не сказала. Может быть, никто не идет по наши души. А если и идет, то они уже опоздали.

– Постой... худенькая женщина в темной юбке? – уточнил Пол.

– Да, черная юбка, это она, – ответил я.

– Она пробежала мимо меня, когда я шел к вам, – сказал Пол. – Она не сказала ни слова. Перехватила мой взгляд, потому что никого больше на улице не было, а она давала деру. Машина ее стояла на той самой улице, где припарковался я, потому что она свернула за угол, а через несколько секунд я услышал, как хлопнула дверь. Машина у нее, как мне показалось, «Селика». Como el que tiene Javi^[119]. Если она присутствовала, когда все это началось, то ей, вероятно, хотелось уехать как можно дальше от вас, ребята. Сомневаюсь, что она останавливалась, чтобы поболтать с кем-нибудь.

В его словах был резон. Это согласовывалось с тем, что мы знали про нашу страну: никто никогда ничего не видел, никто ничего не говорил, если это было чревато неприятностями для него, и всем на все было наплевать, если его собственная жизнь подвергалась опасности. Может быть, женщина добежала до своей машины и уехала куда подальше. Это было бы идеально. Если она никому ничего не сказала – а люди, слышавшие выстрелы, спешили повернуть голову в другую сторону, – то у нас все еще есть шанс. Шанс – это не так уж и много, но если ты оказался в отчаянном положении, то ты готов верить во что угодно.

Мы остановились у машины Бимбо. Стояли, тяжело дыша и прислушиваясь, ждали пули, или крика, или рыбы, которая появится вдруг из темноты и швырнет ад к нашим ногам.

Океан пел свою нескончаемую песню, похожую на шепот, несущий в себе обещание насилия, характер которого не вполне тебе понятен. Где-то залаяла собака, наверняка еще одно предупреждение, которое приходит к нам слишком поздно или по меньшей мере слишком поздно для того, чтобы мы особо переживали по этому поводу.

Где-то неподалеку включили генератор. Его звук напоминал жужжание крупного насекомого. Света ни за одним из окон я не видел. Я подумал, что, может, где-то рядом еще один больной ребятенок, еще одна семья в тяжелом положении пытается предотвратить разрушение, пытается сохранить жизнь ребенку, потому что это гребаное правительство никак не может проложить электросети, которые не будут рушиться с каждым ураганом, оставляя нас на несколько месяцев в темноте.

Сверчки сходили с ума, генератора за их треском почти не было слышно.

Все это страшно угнетало, но в то же время напоминало, что мы живы. Я сделал глубокий вдох. Океанский воздух творил чудеса.

– Думаешь, нам стоит попробовать? – спросил Бимбо голосом едва громче шепота. Он обращался ко мне. Что-то в событиях с Кимбо, Раулем, а теперь еще и Эль Брухо укрепило нашу дружбу. Он считался с моим мнением, но еще он знал, что я не отвечу «нет».

– Не знаю, – сказал я. – Меня удивляет, что сюда не подоспели тридцать уродов с автоматами и не разнесли нас в клочья. Если эта женщина умотала, никому не сказав ни слова, и никто...

– Генри говорил, что из дома Эль Брухо все время доносятся какие-то звуки, – сказал Бимбо. – Бог знает, какие звуки он имел в виду. У него там даже барабаны конга были. Может, живущие здесь люди привыкли к тому, что в этом ебаном доме, который вполне можно назвать воротами ада или еще чем-то в этом роде, постоянно какая-нибудь бойня. Ты... ты видел летающую коровью голову? Да меня после этой хуйни до конца дней будут преследовать кошмары.

«По вечерам оттуда доносятся и песнопения на языке, какого я даже и не знаю».

Бимбо был прав, Генри об этом говорил. Я забыл.

– Я думаю, нам не следует останавливаться, нужно все закончить сегодня, – сказал Пол. Вот ведь гребаный Пол. Слова с его языка вызывали у меня неприятие, я словно слышал вдруг от близкого человека, которого любишь, что-то ужасно глупое или расистское. Он дважды уходил от нас, но при этом именно он стоял с нами в темноте сразу после и спасал наши задницы. Может быть, в нем уживалось несколько человек. Может быть, все мы такие.

– Слушай... а чего ты вообще решил объявиться, П? – спросил я.

– Потому что вы все мудаки, – сказал он. – Я знал, что вы – психованные ублюдки, что вы со мной или без меня пойдете на дело, и меня это тревожило, потому что, как я уже сказал, вы все идиоты, ясно?

Никто ему не возразил.

– Шучу, – сказал Пол. – Нет, вы, конечно, дураки, это кроме шуток, – к тому же выгляжу я получше, чем все вы, вместе взятые, – но, сидя в машине, я вспомнил случай, когда шесть ублюдков в том клубе, что похож на корабль, наехали на меня. Я думал, они меня сильно покалечат, но тут вы, ребята, появились словно ниоткуда, принялись молотить кулаками направо и налево и... все вместе меня спасли.

А потом я вспомнил, как я злился, когда этот чувак никак не хотел отстать от Синтии, звонил ей, посылал эсэмэски, приносил ей кофе, приглашал, даже когда она ему сказала, что у нее есть бойфренд. Моя мать сказала, что я дурак, что если Синтия хочет погулять с тем парнем, то уж лучше, если я буду знать об этом, чем узнаю после. Вы все выслушали меня и расхуячили его машину. Так его напугали, что он исчез и с тех пор ни одного звонка, ни одного сообщения. Это было глупо, но вы пошли на это ради меня. А тут сзади остановилась машина и...

– Постой, белая машина? – оборвал я его.

– Белая?

– Машина, которая ехала за тобой.

– Нет, та была темная. А что?

– Потом расскажу. Так значит, остановилась машина, и?

– И я испугался. После того, что мы видели там, на другой стороне улицы, и всего, что этот чувак нам рассказал... не знаю, я чувствовал, что мы должны держаться друг за друга. Я решил, что должен на всякий случай поехать за вами, потому что если вы приедете сюда, то кто-то непременно нападет на вас, а если кто-то нападает на одного из нас...

– То он нападет на всех нас, – в один голос сказали мы.

Пол улыбнулся.

– Именно, – сказал он. – А они уже убили Хавьера, а потому... era lo que tenía que hacer y punto ^[120]. Может быть, та машина ехала за нами, может быть, нет, но я не мог себе представить, что проживу остальную жизнь, каждый раз помирая от страха при виде машины, паркующейся рядом со мной, или каждую минуту буду на всякий случай выглядывать в окно.

Найти вас не составило труда, потому что дверь была открыта, а изнутри доносились чертовски громкие звуки. Словно сирену включили или что-то такое. Я не мог просто ворваться туда с пистолетом, потому что он... ну, сами знаете, исчезал и все такое. Потому я стал ждать удобного момента. Когда он стал надирать вам задницы, я приступил к делу, но старался быть незаметным. Он был целиком занят вами двумя, и тогда я вошел и застрелил его и... да, это практически все.

– После всего, через что мы прошли, и после того, что ты сказал после парковочного гаража, ты выглядишь довольно добродушным для человека, который только что совершил убийство, – с улыбкой сказал Таво.

– Нет, – сказал Пол. – Меня ничто не тревожит, ведь то, что я убил, было родом из другого мира. Ты видел, какие у него зубы, cabrón? Пусть себе возвращается в ту жопу, из которой явился.

– Хорошая мысль, – сказал я. – Но в одном ты все же ошибаешься.

– И в чем?

– Ни один человек в мире никогда не скажет, что ты выглядишь лучше Таво, – сказал я.

– Ха! – сказал Бимбо.

– Гейб прав, – сказал Таво, все еще улыбаясь.

Все вроде бы шло прекрасно. Мы были живы и обменивались шутками. Этого было почти достаточно, чтобы рассеять ночь.

43. Гейб

—

Наплюй на их ненависть и не позволяй их зависти прикасаться ко мне

Езда в темноте

Существа из-за рифа

Тишина подобна бездонной пещере

Тайны

Бимбо достал из кармана ключи и отпер машину. Таво уселся спереди. Мы с Полом затиснулись сзади.

– Езжай назад тем путем, которым мы приехали, я тебе скажу, где свернуть, – сказал Таво. Бимбо кивнул и включил зажигание.

Звук был подобен воплю демона, и у меня возникло опасение, что те, кто стреляет без колебаний, услышат в работе движка приглашение прийти и закрыть наш вопрос.

Бимбо опустил стекло и тронулся с места. Музыка ночи проникла в машину. И Бимбо аккуратно нажал на тормозную педаль и остановился.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответил он. – Сначала нужно кое-что сделать.

Он засунул руку в карман и вытащил телефон, включил его, набрал что-то и несколько секунд двигал пальцем по экрану.

– Склоните головы, – сказал он. Мы сделали то, что он сказал, потому что после всего произошедшего мы уже ничего не могли оспаривать.

– Я взываю к тебе, о Ориша Элегуа, – прочел Бимбо. – Ты, кто есть господин всех дорог, выслушай меня, пожалуйста, и помоги мне изменить путь врагов моих. Убери их с моего пути или помоги мне сделать это, о Элегуа. Пусть их путь разминется с моим, о святейший, и если они желают мне дурного, пусть они сами получат то, что желают мне.

Не допусти, о Святейший, чтобы мои враги нанесли вред моей семье. Отврати их ненависть и не позволь их зависти коснуться меня. Если они ненавидят меня, то пусть их энергия рассеется, не успев коснуться меня.

Единственное, о чем я прошу тебя, о Элегуа, это защитить меня и спасти от врагов и плохих друзей, чтобы все, что они насылают, возвращалось к ним с удвоенной силой, а ты чтобы всегда был рядом. Спасибо тебе за все твои услуги, оказанные мне, о Элегуа. Аминь.

– Аминь, – сказали мы все хором.

Что-то шевельнулось в моей крови. Началось это как легкий зуд, как это бывает, если ты много и алчно куришь травку, и волна тепла накатывает на тебя, когда ты начинаешь ловить кайф. Элегуа был спасителем. Он был с нами. Рядом с нами был океан, который доставил Элегуа из Африки, тот океан, что видел явление традиций йоруба и боль, горе и ярость их украденного, униженного и перемещенного народа. После этой молитвы я почувствовал себя получше. Я поднял руку и притронулся к подаренным мне Бимбо бусам. Когда все это закончится, я постараюсь узнать побольше об Элегуа. Я найду способ отблагодарить его.

Бимбо убрал телефон и снова тронулся в путь. Ни габариты, ни фары он не включал, ехал по улицам, слегка подсвеченным луной и двумя непрерывными разделительными линиями абсолютной тьмы по обеим сторонам улицы.

Это может стать концом. Концом этой истории, концом для Папалоте или концом для нас. Я подумал о Наталии, о том, как ее лицо явилось мне в тот момент, когда я был близок к смерти, как никогда прежде. Я думал о том, сколько горя и негодования испытала бы она, если бы я умер здесь. Я подумал о том, как я все придумывал извинения, чтобы не отдавать ей столько же, сколько она всегда отдавала мне.

Я любил ее достаточно сильно, чтобы повзрослеть и сказать ей, что буду с ней на ее пути, что я уеду с ней, если она попадет в программу. Я мог сказать ей, что найду работу или попытаюсь продолжить учебу там, куда она захочет поехать, но что-то внутри меня противилось этому. А теперь я хотел сказать ей все это и исполнить обещанное. Близость смерти изменила меня. Страх извлекает на поверхность самые сокровенные истины.

Папалоте.

Убийство.

Существа за рифом.

Эти мысли вырвались на передний план, они и вытолкнули оттуда Наталию. Я им позволил. Это сработал механизм выживания. Я размышлял над парящей в воздухе коровьей головой, над длинными заостренными зубами Эль Брухо, но лицо Наталии оставалось со мной, так солнце остается в наших глазах, когда мы отворачиваемся от него. Я непременно поговорю с ней обо всем позднее. Сейчас на повестке дня стояли Мария и Хавьер, и я должен был быть начеку.

Все молчали. Это молчание напомнило мне о том, как все не открыли рта в доме Бимбо, когда он сказал, что мы будем убивать людей. Это молчание было таким темным и глубоким, что я увидел в нем рваный вход в бескрайнюю пещеру, в которой обитало нечто ужасное. А теперь это нечто выпущено на свободу, оно находится между нашей машиной и океаном и преследует нас.

– Сверни на улочку слева, – сказал Таво. – Там она и есть – «Будка Дьявола». Как только свернешь туда, паркуйся и глуши двигатель. Машин рядом со столами там будет немного. Если мы никого не увидим, можно продолжать.

Бимбо сделал то, что сказал Таво. А что будет, если мы кого-то там увидим, подумал я. Бимбо перебросил селектор в режим «парковка» – это все, что нам требовалось, чтобы вывалиться из машины.

В кино существуют два типа массовых сцен. На одной происходит взрыв хаоса, и ты с трудом успеваешь следить за развитием событий, поскольку пули и удары летят во все стороны, люди перемещаются, монтажные вставки перебрасывают зрителя с одного места на другое. В другой разновидности события замедляются, после того как кто-то достает пистолет, или выпрыгивает из горящего здания, или пристреливает кого-то.

В реальной жизни события развиваются по первому варианту, в особенности если сцена подразумевает опасность и насилие. Основное различие сводится к тому, что, в зависимости от того, что преподнес вам фильм, вы можете сказать, выживет ли герой, спасет ли он вселенную, доживет ли последняя девушка до неизбежного сиквела. В реальной жизни вы ни хрена не знаете, не имеете никаких гарантий, вы перепуганы, а плохие ребята в большинстве случаев побеждают.

Мы смотрели кино, где события развивались слишком быстро, а мы слишком медлили, и конец мог поджидать нас сразу за углом. Хорошо, хоть с плохим парнем все было ясно.

Мой мозг вернул меня назад.

Чувак в парковочном гараже.

Кимбо.

Рауль.

Эль Брухо.

Пошли они все в жопу. Берись за дело. Делай что должно, а потом выходи из игры – такому плану мы и следовали. Я шел бок о бок с моими братьями. У нас было три пистолета и нож. А за нашими спинами стояли Мария, Хавьер и Элегуа.

Мы вышли из машины и теперь двигались к тротуару, впереди шел Бимбо. Потом он остановился, повернулся к нам. Мы все остановились.

– Нужно обойти дом, – сказал Бимбо. – Там есть небольшое строение, которое Папалоте построил для тех клиентов, кто хотел уединиться с одной из женщин, работающих в баре. Они начали его перестраивать перед самым ураганом. Добавляли новые комнаты или еще что. Так вот, сейчас этот дом пустует. Мы можем пройти в него, а оттуда незаметно для всех перебраться в дом Папалоте. Ну, вы понимаете, если никто не увидит, как мы входим в это маленькое сооружение между стенами.

– Ты откуда это знаешь? Ты когда был здесь? – спросил Таво.

– На третий день после урагана, – сказал Бимбо. – Так вот, у Папалоте система безопасности – это несколько камер наблюдения, да и те без электричества не работают. Никто не хочет связываться с Папалоте из-за тех слухов, что ходят о рифе. Сейчас идеальное время его убрать.

– Так ты начал все это планировать еще до урагана? – спросил Таво.

– Да, – сказал Бимбо. – Ну, не совсем. Я принял решение после разговора с Генри. Мне понравилось соображение об отключенных камерах, но потом я понял, что время сейчас идеальное, потому что Генри сказал про переезд к нему той женщины с ребенком, помнишь? Он вышвырнул людей из своего дома, потому что у него появилась курочка или кто уж она ему. Может быть, никто не пытался его убрать, потому что все были уверены: в этом доме полно готовых умереть ублюдков с оружием. А сейчас Папалоте там один с той женщиной.

Вот ведь сукин сын. Бимбо побывал здесь раньше. Провел разведку. Может быть, ночную. В одиночестве. Вот как сильно важно это было для него. Он был готов умереть, но, по крайней мере, он подготовился.

Он обманул всех нас и подставил Хавьера.

Бимбо оказался умнее, чем я думал, и это меня беспокоило. А еще он был храбрее... а может, даже глупее, чем я думал.

– Ладно, я согласен, – сказал Пол. – А твой дядюшка не собирался нам помочь?

Бимбо посмотрел на меня. Я молчал. Сейчас последует новая ложь.

Но новой лжи не последовало.

– Мой дядюшка мертв.

– Его убил Папалоте? – мгновенно спросил Таво.

– Нет, это...

– А почему здесь нет его людей? Ты просил у них помощи? – спросил Пол голосом более высоким, чем следовало бы.

– Нет, – сказал Бимбо. – Послушайте, это личное. Это не имеет никакого отношения к моему дя...

– Нахуя ты нам лгал? – спросил Пол. Он, казалось, снова был готов хлопнуть дверью.

– Я был испуган. Я был зол и сбит с толку, а говорить вам всем, что мы сами справимся, было... Вы все отказались бы. Я прошу прощения.

– Ладно, – сказал Пол. – Мы так или иначе уже здесь. Давайте закончим с этим.

Лицо Бимбо дернулось в темноте. Я увидел на нем счастье. И облегчение. Может быть, любовь.

– Давайте шевелиться, – сказал Таво. – Если мы будем тут торчать и шептаться, как в церкви, то нас просто перестреляют.

Мы двинулись к «Будке Дьявола». Сооружение это имело красный цвет, а перед ним под открытым небом стояли пять или шесть столов, на которых лежали стулья. Странно было видеть это место пустым. Ведь это заведение было единственным, которое работало и продавало алкоголь, а это означало, что клиенты не должны иссякать. Бар пустовал, а значит, было позднеˊе, чем я думал. Я вытащил телефон из кармана проверить время. 03:18 ночи. Вероятно, они закрывались около полуночи, а если кончался бензин в генераторе, или лед, или бог знает что, то и еще раньше. Я пропустил пять эсэмэсок от Наталии, а теперь сунул телефон в карман, не читая их.

Справа от бара стояло приземистое здание, вероятно, когда-то выкрашенное в синий цвет, а теперь казалось, что у него цвет ночного неба за минусом облаков и звезд. С другой стороны расположилось большое двухэтажное здание белого цвета. Единственный белый дом на всей улице. Дом Папалоте. Бимбо направился к его правой стороне. Мы последовали за ним.

Дома в Ла-Перле стояли чуть ли не вплотную друг к другу. Мы остановились около стены, огляделись. Никого не увидели. Бимбо завел руку за спину и достал пистолет. Мы с Полом сделали то же самое. Таво не произнес ни слова.

Бимбо едва втиснулся в узкую улочку. Я понятия не имел, как он собирается перебраться через стену в задний двор Папалоте. При других обстоятельствах мы бы вволю посмеялись над ним. Я был готов вознести молитву Элегуа, или богу, или кому угодно, кто был готов меня слушать, но потом я вспомнил, как они отмалчивались, пока мы были в доме Эль Брухо.

Впрочем, отмалчивались ли?

Пол. Пол появился вовремя, словно какой-то гребаный ангел с пистолетом. Я вознес молитву, вложив в нее огромную благодарность. Молитва была покороче той, что читал Бимбо, но она шла от моего сердца, а не от интернета, и я решил, что на что-то мы все-таки можем положиться.

Мы молча преодолели пространство между двумя домами. Если мир был погружен во тьму, то это пространство принадлежало тому, что приходит с наступлением темноты. Бимбо вытащил свой телефон и пошел дальше, используя свет от экрана блокировки. Я сделал то же самое. Польза от света была такая огромная, что я даже не сильно возражал против необходимости поглаживать экран каждые несколько секунд, чтобы он не погас.

Мы дошли до самого конца. Дома с противоположной стороны улицы в этом месте сходились, так что идти дальше мы не могли. Нас окружали мусор и буйная растительность. Судя по запаху, здесь могла быть свалка дохлых крыс.

– Ну-ка, протяни мне руку помощи, – сказал Бимбо.

Я подумал, он шутит. Этакий юмор висельника. Но он не шутил.

Я убрал телефон в карман, прижался спиной к стене и сплел пальцы обеих рук, чтобы Бимбо было куда поставить ногу.

Таво увидел, что мы делаем, и подошел поближе.

Бимбо крякнул, подняв правую ногу. Его подошва не дотянулась до моей руки. Он выпрямился, подтянул на себе джинсы и попробовал еще раз. Теперь неожиданно для меня ему удалось использовать мои руки как ступеньку. Пальцы моей правой застонали в агонии. Я крепко закрыл глаза.

Я думал, Бимбо хочет дотянуться до верхушки стены и подтащить туда свое тело. Но он поднял свою левую ногу и поставил ее на мое плечо. От этого я чуть не свалился на бок. Таво увидел это и поддержал меня за предплечье.

Бимбо крякнул еще раз, и я ощутил, что его нога убралась с моего плеча. Он пыхтел и отдувался, перебираясь через стену. Мы услышали глухой удар, когда он, перевалив на другую сторону, спрыгнул на землю.

– П, подходи, мы тебе поможем, – сказал Таво. После Бимбо Пол показался нам просто конфеткой, и это было кстати, потому что моя рука болела уже невыносимо, а на ладонях была куча грязи от подошв Бимбо. Мне оставалось только надеяться, что на дохлых крыс он не наступал.

Когда Пол перевалил за стену, Таво предложил мне свои руки.

– А ты? – спросил я.

– Я и сам смогу, – сказал он. – Давай.

Конечно, ему это не составляло труда. Я поставил ногу на ступеньку его рук и выпрямился. Потом ухватился за верхушку стены и стал подтягиваться, имея в виду перекинуть ногу на другую сторону, когда подтянусь достаточно. Но в моих руках не осталось сил. Человек не знает, сколько энергии потратил он за день, пока не попытается посреди ночи подтянуть свое тело на стену.

Руки у меня болели, но мне удалось закинуть ногу наверх и подтянуть туда все тело. Потом я перенес центр тяжести на другую сторону и соскользнул вниз, держась руками за верх, чтобы не разбиться при падении с большой высоты.

Пол и Бимбо ждали на другой стороне. Таво приземлился рядом со мной, потер ладони одна о другую, чтобы стряхнуть с них грязь. Он даже не запыхался. Мы использовали свет от телефонов, чтобы сориентироваться.

Задний двор Папалоте представлял собой прямоугольное пространство с естественным каменным покрытием, с бассейном в форме печени и небольшим белым столом и двумя стульями к нему. Бассейн был наполнен соленой водой. В больших горшках здесь и там стояли ухоженные растения. Эти растения явно были занесены сюда до урагана, останься они в открытом пространстве, ураган наверняка уничтожил бы их.

В задней части дома мы увидели двойную сдвижную дверь и два окна на втором этаже. Свет нигде не горел, здесь стояла полная тишина.

– Что теперь? – спросил Пол голосом более тихим, чем тишина.

– Можно этими стульями разбить...

– Нет, – прервал я Бимбо. Я видел такие двери прежде. Даже установил больше десятка, когда участвовал в ремонтных работах. Двери эти были прочные, стекло на них тяжелое, но их приходилось приносить, устанавливать в ползунки и фиксировать после установки рамы. Замок представлял собой металлический крючок, который соскальзывал в отверстие на двери, когда крутили маленькую ручку с внутренней стороны. Если два человека брались за края двери со стороны замка и приподнимали дверь, насколько это позволяла конструкция, металлический крючок выходил из отверстия на двери, и ее можно было сдвинуть в открытое положение.

– Мы сможем ее открыть. Таво, подойди-ка, положи руки вот сюда, как я. Вы двое встаньте с этой стороны и толкайте дверь наверх, когда и мы станем ее толкать. Нам нужно ее поднять, выталкивая стекло вверх.

Мы с Таво подошли к двери и встали у ее середины, чтобы можно было ее приподнять близ края.

– Нажимайте на нее, а потом, когда я скажу, резко поднимайте ее вверх.

Наши голоса приспособились к шепоту, и я даже перестал об этом думать – говорил, как говорилось. Я кивнул, и мы начали медленно толкать дверь вверх. Все хранили молчание. Мы толкали дверь вверх, пока она не перестала поддаваться.

– Теперь возьмитесь за кромку одной рукой и тащите назад, только не дайте ей упасть. – Дверь отошла назад, и мы с негромким щелчком освободили замок. Теперь мы могли войти. Проникнуть в лежбище льва.

44. Гейб

—

В волчьей пасти

Звуки в темноте

Гордыня убивает

Весы

Одержимый

Внутри дома Папалоте стояла полная тьма – увидеть что-либо было невозможно. Мы стояли вплотную друг к другу и не могли разглядеть лиц.

Из бассейна донесся какой-то звук. Мы повернулись. Там что-то двигалось. Рябь, которую подняло это что-то, все еще была видна в лунном свете.

Бимбо включил фонарик. Словно солнце пробралось в комнату и ослепило меня. Я закрыл лицо руками и попытался проморгаться. Бимбо направил фонарик в пол. Белые плитки отражали свет фонарика и освещали все ровным светом, не ослепляя нас.

– Ты уверен, что это?..

– Нет, Т, – сказал Бимбо. – Но иначе я ни хера не вижу.

Мы находились в столовой, где стоял большой стол с дюжиной стульев и большой люстрой над ними. По углам и вдоль стены за столом здесь тоже стояли растения. Бимбо посветил фонариком вглубь дома. Столовая переходила в пространство, где лежал бежевый ковер, на котором посредине стоял черный кофейный столик. На кофейном столике расположилась странная стеклянная фигура, напоминавшая балерину со щупальцами вместо рук и ног.

В комнате стояли три дивана разных размеров, телевизионный кабинет расположился у стены справа, а сам телевизор на стене был даже больше, чем тот, что мы видели в доме Эль Брухо. На столике в телевизионном кабинете некоторое место занимали другие стеклянные фигурки и несколько растений.

– Включите телефоны и подготовьте оружие, – сказал Бимбо.

Мы с Полом сделали то, что он сказал, телефоны мы держали в левых руках, а в правых – пистолеты, целясь в темноту за пределами досягаемости лучей фонариков. Мне было не по себе, чувствовал я себя неуютно. Мне требовался душ и ночь полноценного сна с кондиционером, работающим на полную катушку. Но я прошел вглубь дома, пытаясь ступать бесшумно.

Дом казался пустым. Если они спали, то, вероятно, на втором этаже. Трудно было поверить, что дом набит вооруженными людьми. Бимбо в конечном счете был прав. Время мы выбрали идеально. Все были усталыми, злыми, потными, раздраженными. Все сидели по домам, старались не напрягаться, потому что даже воды принять душ не было. Люди заперлись в своих домах, ждали, когда страна очухается, когда восстановит хоть жалкое подобие нормальности. Тот факт, что здесь мы никого не увидели, имел резонные основания. К тому же Папалоте унаследовал империю, которую построили его дед и отец. Люди боялись его империи и уважали ее. Сюда даже копы не заглядывали. Ла-Перла была государством со своими законами, и никто не осмеливался прийти в нее и совершить что-либо подобное тому, что собирались совершить мы. Иными словами, никто еще не доходил до такой грани безрассудства и глупости.

Soberbia. Гордыня. Возможно, она была самым большим грехом Папалоте. Или его слабостью. Время от времени моя абуэла говорила об этом, когда рассказывала про призраков и демонов. La soberbia mata ^[121], говорила она каждый раз, видя по телевизору какого-нибудь богача, выставляющего напоказ cвой дом. Или кого-нибудь на улице с шеей, запястьями, пальцами, увешанными драгоценностями. Гордыня убивает. Надеюсь, она была права.

Мы прошли по просторной кухне. В раковине лежали груды грязной посуды, на маленьком столике – стопка газет. Рядом с диваном стояла пара кроссовок для тенниса. Если не считать этих мелочей, то в остальном на кухне ничего больше не было – жилище человека, который редко бывает дома.

Лестница находилась слева от кухни. Если Папалоте оставался дома, то он сейчас был именно там – наверху. Идти больше некуда. Бимбо начал подниматься первым. Потом остановился, выключил телефон и повернулся к нам.

– Никакого света. Мы не хотим, чтобы он подготовился к нашему приходу. Я намерен подняться туда, найти его и застрелить, – сказал он. – Идите за мной. Убивайте все, что движется.

Мое сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Я выключил телефонный фонарик. Мы погрузились в полную темноту. Мы остановились в ожидании, когда наши глаза приспособятся. Несколько секунд – и Бимбо продолжил движение, его грузное тело медленно, крадучись, поднималось по ступенькам.

Я держал в одной руке телефон, пистолет в другой. С лестницы можно было видеть то место, которое мы только что пересекли, и задний двор. Вода в бассейне все еще двигалась, из нее высовывалось что-то темное и округлое. Я надеялся, что выходить отсюда мы будем не тем путем, которым пришли.

Бимбо поднялся до самого верха лестницы. Мы все замерли, прислушиваясь, пытаясь сфокусировать внимание. Сквозь окно в дом проникало достаточно лунного света, в котором мы могли видеть. Слева был коридор. Мы не знали, сколько здесь комнат, но в одной из них, вероятно, находился Папалоте.

Я понял, что звуки ночи сюда едва доходят, и потому нам стал слышен новый звук, который смешивался с последствиями наших попыток дышать бесшумно и шагать по ступеням: гул двигателя. Это было подобно непрекращающейся вибрации где-то вдали. Генератор. Тихий. Может быть, на крыше, чтобы никому не пришло в голову его украсть. Негромкий генератор – это имело смысл. Папалоте мог себе позволить генератор высшего класса, который производил шума не больше, чем триммер для выравнивания бороды. Вот почему мы услышали его только сейчас. Вот почему двери были закрыты. Вероятно, кондиционер у него работал. Черт побери, эта хрень, вероятно, имела достаточную мощность, чтобы подавать ток в кондиционер, холодильник, на пару ноутбуков и громадные телевизоры, что мы видели.

Но двери были закрыты – вот что имело значение. Элегуа устранил еще одно препятствие.

Мы стояли, не двигаясь, прислушивались.

Раздался еще один звук. Поначалу слабый, потом он исчез. Потом вернулся. Мы ждали. Звук повторялся ритмически.

– Храп, – сказал Таво. Он был прав.

– Он доносится оттуда, – прошептал Бимбо, показывая в конец коридора, в его голосе слышалось ликование.

На разговоры или составление плана у нас не имелось времени – а когда он у нас был, этот план? – как не было его и на то, чтобы посмотреть друг на друга и довериться коммуникационным способностям наших глаз.

Бимбо тронулся с места. Двигался он медленно. Мы пошли следом.

Храп стал громче.

Мы подошли к закрытой двери справа.

Бимбо приложил к ней ухо, потом отпрянул.

Пошел дальше.

Следующая дверь была на другой стороне коридора. Бимбо подошел, приложил к ней ухо. Он оставался в этой позе, казалось, целую вечность.

Наконец Бимбо отодвинулся от двери, поднес руки к животу и снова включил фонарик телефона. Целую секунду фонарик горел без помех, потом Бимбо приложил экран к своей футболке, подался к нам.

– Включите фонарики, – сказал Бимбо таким тихим голосом, что мне даже показалось, что это игра моего воображения. – Нам нужно его увидеть, а свет его ослепит и собьет с толку. Идем.

Вот оно.

Бимбо повернулся к первой двери. Таво и Пол сделали то же самое. Мы прижали телефоны к нашим телам, а я послал еще одну молитву всем, кто был в моем списке.

Бимбо открыл дверь, и мы бросились внутрь, вспышка хаотичного света наполнила комнату. Комната оказалась больше, чем я предполагал. В ту первую секунду я увидел большую кровать с высоким черным оголовником, чьи-то фигуры на кровати, на стене телевизор, два прикроватных столика и две двери. Фотографии на стене. Несколько ламп. Шевеление на большой кровати. Легкие голубые простыни взлетели в воздух.

Из-под простыни появилось лицо Папалоте, удивленное, с прищуренными глазами.

Бимбо нажал спусковой крючок. Звук эхом отдался от стен спальни. Папалоте нырнул и притворился маленьким. Щепы отлетели от оголовника слева от него. Он остался невредим.

Папалоте хватал что-то с ночного столика. Мы с Полом одновременно нажали спусковые крючки, оголовник взорвался прямо над его головой. Его тело рывком подалось назад. Все вокруг было в хаосе.

Спальня погрузилась в хаос. Свет наших фонариков повсюду. Мир превратился во фрагментированный ад. Я старался направлять свет на кровать и одновременно держать под прицелом Папалоте.

Кто-то шевельнулся на другой стороне кровати.

Я увидел длинные черные волосы и большие глаза.

Женщина.

Проклятье.

Бимбо сместился в сторону, сделал несколько шагов к кровати и три раза нажал спусковой крючок. Он целился в тело на кровати. Ни один из его выстрелов не пришелся в оголовник. Кто-то вскрикнул, и раздался еще один выстрел.

– Хватай ее! – крикнул Пол. Таво бросился на другую сторону кровати. Женщина отпрянула назад. Ее крик не был похож ни на что слышанное мною прежде. Он напомнил мне тот звук, что раздавался в доме Эль Брухо, но здесь звук исходил изо рта женщины. Я боялся, что она исчезнет, а потом появится рядом со мной с широко раскрытым ртом, полным крупных зубов. Таво ухватил ее, стащил с кровати. Ее тело было исполосовано темными шрамами.

Бимбо подошел к кровати, сделал еще два выстрела, таких же громких, как и предыдущие. Кто-то наверняка слышал их. Нам нужно было уходить.

Я двинулся к Бимбо. Он протянул руку к кровати, стащил с нее простыни. Я направил на кровать свет фонарика, пистолет по-прежнему был передо мной.

Папалоте был ранен несколько раз. Темная кровь пятнала голубую простыню. Его кожа на груди была смесью чернил и крови. Он посмотрел на Бимбо.

– Te voy...

– ¡María, hijo de puta! ^[122] – сказал Бимбо. Он засунул пистолет за пояс джинсов на спине и принялся молотить Папалоте.

Бимбо двигался, как одержимый, он словно хотел уничтожить Папалоте голыми руками. Он бил кулаком, царапал ногтями, покряхтывал. Папалоте пытался защититься, но в нем уже сидели несколько пуль, а Бимбо был безжалостен.

Папалоте пытался развернуться, уползти. Бимбо ухватил его, швырнул на кровать. Папалоте скатился на пол. На нем были только трусы. Бимбо принялся пинать его ногой. Папалоте свернулся в мяч.

Я думал о Марии и Хавьере. Я вспомнил мою мать в луже крови. Я подошел и тоже принялся пинать Папалоте.

К нам присоединился Пол.

Женщина снова вскрикнула. Пронзительный звук надрывал мои уши, вынуждал морщиться, но сейчас важнее всего была месть Папалоте. Речь шла о том, что он должен заплатить за все.

Мы собирались забить его до смерти. Меня это вполне устраивало.

Бимбо перестал пинать Папалоте и снова вытащил пистолет. Он тяжело дышал. А теперь он наклонился и приставил пистолет к голове Папалоте.

– Ты убил мою мать, ублюдок. А теперь назови ее имя, прежде чем я пошлю тебе пулю в голову.

Папалоте лежал, обхватив голову руками. Теперь он опустил их и повернулся лицом к Бимбо.

– Кто ты?

– Я сын Марии, – сказал Бимбо.

– Кто?..

– Сын Марии! Назови ее имя.

Бимбо подался вперед и надавил стволом пистолета на лоб Папалоте, словно пытался пробить его. Папалоте застонал.

– Сядь, – сказал Бимбо. – Быстро!

Папалоте оттолкнулся от пола, принял сидячее положение. Лицо его превратилось в кусок мяса. Он был красивым человеком со сломанной скулой и разорванной губой.

– Мария. Назови ее имя. – Бимбо держал пистолет перед лицом Папалоте.

Папалоте пребывал в недоумении. Потом что-то щелкнуло в его голове. Он понял, о чем идет речь.

– Это та глупая сука из «Лазера», которая хотела захватить...

Бимбо нажал спусковой крючок.

Первая пуля отбросила голову Папалоте на матрас. Бимбо выстрелил еще раз. Пуля попала Папалоте в лицо близ рта. Кровь полилась ручьем. Я отвернулся, но Бимбо продолжал нажимать спусковой крючок. Еще два выстрела. Потом щелчок. Еще один щелчок. Бимбо остановился. Магазин был пуст. Он нажал крючок еще раз. Я услышал отчаянный щелчок и понял, что будь у него сотня пуль, он бы все их выпустил в лицо Папалоте, но и этого ему было бы мало.

Таво держал женщину на другой стороне кровати. У них обоих на лицах застыло выражение ужаса. Папалоте превратился в помятую фигуру на полу, а его лицо – в залитый кровью фарш со сквозными черными дырами.

Женщина снова вскрикнула. От этого крика меня согнуло почти пополам.

Таво закрывал ладонью ее рот.

Бимбо плюнул в лицо Папалоте, потом ударил его рукоятью пистолета.

– María, cabrón! María!

Он плакал.

Я ожидал, что он запрыгнет на бездвижное тело и начнет его топтать. Или попросит пистолет у меня или Пола, чтобы продолжить стрельбу в лицо Папалоте. Но он остановился, встал над человеком, ответственным за смерть его матери, и еще раз назвал ее имя.

– Мария.

Ее имя было ритуалом, который он не мог прервать, молитвой, призванной дать знать призраку Папалоте, почему его убили.

– ¡En la puerta! ^[123] – вскрикнул Пол, показывая рукой на дверь. Мы все повернулись в ту сторону. А вместе с нами и огоньки наших фонариков. Крупные тени парили над всеми поверхностями. Мир наклонился, а потом лучи наших фонариков, подрагивая, остановились на двери. Наши пистолеты нацелились на маленькую фигурку, стоящую там.

На пороге стояла девочка, она поднесла руку к глазам, защищаясь от света. За ее маленькой ручкой были видны ее невероятно большие и совершенно черные глаза. Вид у нее был испуганный, но, судя по всему, убегать она никуда не собиралась.

– Мама? – Голос ее прозвучал тихо, приглушенный звоном, все еще стоявшим в моих ушах.

Таво отпустил женщину. Она подбежала к девочке, взяла ее на руки.

– Если ты попытаешься убежать, я тебя застрелю, – сказал Пол.

Она оглядела всех нас. Глаза у нее были черны, как и глаза ее дочери. Благодаря включенным фонарикам мы смогли получше разглядеть цвет ее кожи. Темные пятна, покрывавшие ее, не были шрамами, это были участки кожи, покрытые чешуей.

– Что это с ней за херня? – спросил Пол.

– Ничего, – сказал Таво. – Просто она рыба.

– Нифигасе, – сказал Пол.

У женщины было обычное человеческое тело, если не считать чешуи. Она выглядела как существо, медленно замещающее части своего тела кусками плоти большой серой рыбы. У нее было широкое лицо, а ее полные губы и маленький приплюснутый нос не укладывались в привычные рамки. Она показалась мне чем-то похожей на Рауля. Она наклонила голову, чтобы обнять девочку и прошептать успокоительные слова ей в ухо, при этом ее волосы упали ей на плечо, а шея сбоку обнажилась, и на ней стала видна розоватая линия. Когда она двигалась, концы этой линии двигались вместе с ней.

Жабры.

Бимбо прошел мимо Пола, выхватил его пистолет, потом направился к женщине и приложил пистолет к ее виску.

– Он убил мою мать, понимаешь? – спросил Бимбо.

Женщина посмотрела на него.

– Опусти ты чертов пистолет, Б, – сказал Таво.

Бимбо еще крепче прижал пистолет к ее голове.

– Понимаю, – ответила женщина по-английски. Голос ее не был похож ни на один из тех, что я слышал прежде. Он был сипловатый, не мужской и не женский, отчего я подумал, что она говорит, одновременно глотая что-то влажное, не пережевывая его.

– Мне насрать на Ла-Перлу и на бизнес Папалоте, – сказал Бимбо. – Ты можешь занять его место. Взять себе его деньги. Ты понимаешь, что я говорю?

Женщина кивнула.

– А я заберу его, хорошо? – Бимбо опустил пистолет и показал на тело Папалоте. Женщина опять кивнула.

– Ты это о чем? – спросил у Бимбо Пол.

– Нам нужно уходить.

Бимбо повернулся ко мне.

– Вот в чем план, Гейб. Как Таво сказал. Нам нужно его забрать. Только так мы сможем сбросить со своих плеч все эти дела.

Женщина выпрямилась, продолжая прижимать дочку к себе.

– Все эти дела?

Бимбо несколько секунд молча поедал ее взглядом, потом ответил:

– Рыбы. Там, на рифе?

– Там? – произнесла женщина.

– Ты одна из них, да? – спросил Таво.

Она повернулась к нему, посмотрела своими черными глазами, шагнула в его сторону. Мы одновременно вскинули пистолеты, но никто не выстрелил.

Таво стоял на месте, словно прикованный к нему. Женщина подняла правую руку и обхватила Таво за шею. Потом подалась вперед, легонько притянув Таво к себе, прижала к его лбу свой. Таво охнул.

– Отпусти его! – сказал Пол.

Женщина убрала руку с шеи Таво. Он посмотрел на нас. В его глазах стояли слезы.

– Она... не знаю, – сказал Таво. – В смысле я знаю. Она... она показала мне. Она показала мне.

Женщина посмотрела на меня.

– Подойди, – сказала она. Ее губы не шевелились. Я приблизился к ней.

Я встал рядом с Таво и опустил пистолет. Она снова подняла руку. Это не было похоже на угрозу.

Я чувствовал ее холодные пальцы у себя на затылке. Шершавые пальцы. Сильные и влажные.

Женщине не пришлось притягивать к себе мою голову, как она притягивала голову Таво. Она сама подалась вперед. Как только наши лбы соприкоснулись, окружающий мир исчез.

Я увидел плавающих рыб. Плавали они по лабиринтам огромного подводного города. Из океанского дна поднимались высокие зеленые здания. Эта циклопическая архитектура уходила в недоступную для глаза даль, сооружения просто исчезали из вида в воде.

Счастье обуяло меня. Я чувствовал, как проходят миллионы лет. Рыбы жили с океаном в идеальной гармонии. Смотреть на них было одно удовольствие.

Потом – взрыв. Рыбы стали плавать быстрее. Я почувствовал их страх.

Знание пришло мгновенно, очевидное, как божий день: это сделали люди. Человечество.

Высокие здания стали рушиться. Последовали новые взрывы. Все вокруг сотрясалось. Многие рыбы погибали. Небольшие группы уплывали в разных направлениях, их сообщество разделилось, разбилось на небольшие отряды выживших, которые спешили покинуть это место.

Я видел рифы, видел красочные существа, плавающие вокруг. Рыбы восстановили свое сообщество, расселились теперь по всем морям. Они разделились. Они были обозлены. Они боялись. Вода стала теплее, чем была на протяжении многих веков. Они пытались приспособиться к новым условиям.

Потом я увидел старика в лодке. На левой стороне лица у него был шрам. Он ждал рыб. Он привез им тела.

Игнасио.

Потом дела продвинулись. Они заключили договор. Но удовлетворить людей было нелегко. Они хотели большего. Всегда большего.

Я увидел Папалоте в лодке. Он хотел, чтобы его люди могли приходить и уходить. Он хотел править на земле и на море. Он хотел иметь возможность привозить больше продуктов, чем всегда. Гибриды. Вот чего он хотел. Люди и рыбы стали смешиваться. Он потребовал себе жену.

Женщину.

Аклира.

Потом я увидел себя в парковочном гараже. И в доме Кимбо, где я сидел рядом с его телом в крохотной темной комнатке. Я видел себя вглядывающегося в пустую улицу из окна моей комнаты, стоящего в одиночестве на тротуаре в темноте. Я видел себя в доме Бимбо, где на диване лежало окровавленное тело Рауля.

Хавьера тут не было. Я его выдумал. Я вызвал призрака, чтобы он дал мне оправдание делать то, что я делал.

Я получил от Аклиры подарок в виде ясновидения, и мне захотелось умереть.

Я открыл глаза. В глубине моей груди обосновалась печаль. Таво все еще рыдал у меня за спиной.

Я оглядел комнату.

– Сколько... сколько это длилось? – спросил я.

– Сколько длилось что? – спросил Бимбо.

– Сколько я... отсутствовал?

– Не знаю, о чем ты говоришь, – сказал Пол. – Она только что коснулась тебя. Секунду назад.

– Позволь ей... позволь ей прикоснуться к тебе, – сказал я.

Бимбо, не сказав ни слова, подошел к Аклире.

Минуту спустя мы все стояли кружком, наши жизни изменились навсегда.

– Как тебя зовут? – спросил Таво.

– Аклира. – Губы ее даже не шевельнулись, но мы все слышали ее имя.

– Аклира, – сказал Бимбо. – Ты... пришла из воды.

Аклира шевельнула головой.

– Нет. Я родилась на земле. Я изменилась. Я могу приходить и уходить.

– Вы все изменились? – этот вопрос задал Таво.

– Нет. Кто-то изменился, кто-то – нет. – Ее странный голос громко и ясно доходил до моих ушей, но ее губы по-прежнему не шевелились.

– Нам пора уходить, – сказал Таво.

– Постой, – сказал Бимбо. – Еще рано.

Он отошел от женщины и приблизился к телу Папалоте, потом затолкал пистолет за пояс джинсов на спине и, засунув обе руки в шейный вырез футболки, снял свои бусы с шеи, стащил с себя через голову, потом скатал их двумя руками, наклонился над Папалоте и сунул бусы ему в рот. Я думал, на этом все и закончится, но он с помощью пальцев заталкивал их все глубже, до горла Папалоте. Я вспомнил истории о детях, которых убивали, а в рот им засовывали четки.

Я хотел надеяться, что до отрезания языка дело не дойдет.

По лицу Бимбо катились слезы. Это зрелище – плачущий Бимбо, засовывающий пальцы в рот Папалоте, – потрясло меня, как ничто другое, а ведь мы немало повидали в жизни.

Женщина заплакала. Должен признаться, ее плач звучал прекрасно.

Бимбо остановился, отер лицо от слез и повернулся к нам.

– Завернем его в простыни и отнесем в мою машину, – сказал он. Возражать ему никто не стал. Даже Пол.

Заворачивать покойника в простыни нелегкий труд, но восемь рук могут это сделать довольно быстро. Завернув тело, мы с Таво подняли его, как старый ковер, и забросили себе на плечи.

Когда мы выходили из комнаты, женщина с девочкой на руках направилась к кровати.

– Оставайтесь здесь, – сказал Бимбо, – пожалуйста, – она кивнула. Ее сверкающие черные глаза были устремлены на нас. Когда мы выходили из комнаты с включенными фонариками, серые чешуйки стали казаться более темными.

Аклира.

Рыба. Существо. Еще одна невероятная душа.

Я вообразил себе целый мир под волнами, место с высокими зданиями из кораллов или камней, стены, покрытые водорослями. От этих мыслей дрожь прошла по моему телу.

Спустить Папалоте по лестнице было непросто, но Пол и Бимбо помогли, и мы все сделали как надо. Потом мы вышли из дома и направились к машине Бимбо.

Мы были не одни.

Мое сердце остановилось. Около машины Бимбо стояли две фигуры.

Мужчина. Бородатый.

Генри.

И женщина.

Наталия.

– Значит, вы, ублюдки, все-таки сделали это, – сказал Генри, глядя на тело на земле.

– Сделали, – сказал Бимбо.

– Наталия, ты что здесь делаешь? – спросил Таво, опередив меня.

– Помогаю, – сказала она. – Я...

– Да, – оборвал ее Генри. – Помогает. Это была ее идея. Я видел, как вы, ребята, разобрались с Раулем. Я сообразил, что он заговорит, и вы вернетесь. Вы совсем нахер ебанутые, но, когда Бимбо сказал мне, что они убили его мать, я понял, что вы все пойдете. А тут появилась она, нашла меня и... сказала им.

– Я знала, что вы говорили с Генри, а потому отправилась его искать, – сказала Наталия. – Он знал, что...

– Да, Наталия нашла меня близ Ковадонги. У нее родилась идея, – сказал Генри. Глаза Наталии поедали мои. Отвернуться я не мог. – Когда вы все появились и увезли Рауля, мы вышли из воды, и я понял, что никто другой не видел, как вы это сделали, потому что они все были сбиты с толку. Я изобразил дурачка. Мы не стали задерживаться – вдруг еще Папалоте начнет сходить с ума, ну, вы же понимаете.

В общем, мы отправились на Норсагарай, и я позвонил в бар с ее телефона. Я им сказал, что два человека увезли куда-то Рауля, а я ушел, потому что испугался. Я даже про фургон им сказал, только я сказал, что фургон был красным, а чуваки были белее снега и блондины. Сказал им, что вы все были нездешние, но если я увижу вас еще раз, то узнаю.

Потом я сказал, что я был в благотворительной столовой близ Кондадо и видел двух чудаков, которые там прогуливались, а еще фургон близ этой столовки. Они там шлялись, а потом мы видели, как они вдруг умотали оттуда в спешке. Все, кроме Эль Брухо. Он, как только начался ураган, из дома не выходил, занимался какой-то херней – черной магией. В любом случае это...

– Вот почему тут никого нет, – сказала Наталия. – Я сообразила, что если вы так или иначе придете, то сможете совершить задуманное, только если здесь никого не будет.

Я наклонился и положил тело Папалоте на землю, потом подошел к Наталии и обнял ее. Она была такой теплой. Я хотел раствориться в ней. Я поблагодарил ее. Она мне не ответила. Я слышал голоса Таво и Бимбо у меня за спиной – они тоже благодарили ее. Потом я спиной почувствовал, что они тоже обнимают Наталию.

Дело было не в Элегуа, нас спасли умная женщина и наркоман.

Мы разорвали объятия. Я посмотрел на Генри.

– Мы тебя найдем, когда...

– Нет нужды. Мы квиты, – оборвал меня Генри. – Теперь нам нужно убираться отсюда. И вам всем тоже.

Он повернулся к Наталии.

– Спасибо, – сказал я еще раз.

В глазах Наталии сверкали слезы. Внутри нее бушевал шторм, а она пыталась держать его в узде.

– Что с тобой?

– Я... я так больше не могу, Гейб. Еще бы чуть-чуть – и тебя убили бы. И ты лгал мне.

Я сделал к ней шаг, а она отступила, ее тело говорило даже больше, чем ее рот.

– Не...

– Не говори, – сказала она и подняла руку, останавливая меня. – Я не буду тебя ждать, Гейб. Не буду, не буду... я... я получила письмо.

Извещение о том, что ее приняли. Наталия уезжала. Без меня.

– Гейб, пора! – это был голос Бимбо. Я повернулся. А когда снова посмотрел на Наталию, она уходила.

– Нет, правда, тебе пора, – сказал Генри, кладя руку мне на предплечье.

Блядь. Я должен был исправить это. Догнать Наталию. Но время и место выяснять отношения были неподходящие. Я развернулся и поспешил к ребятам.

– Давайте его в машину, – я даже не понял, кто это сказал – Бимбо или Пол.

Бимбо открыл багажник. Мы с Таво подняли тело Папалоте и положили его туда. Размеров багажника не хватало, но это не имело значения.

Я повернулся. Наталия и Генри уже дошли до конца улицы. Я подбежал к ней.

– Ты доберешься? Где твоя машина?

Она повернулась ко мне.

– Доберусь. Машину я оставила возле кладбища. Понимаешь? – Она улыбнулась печальной улыбкой, и это потрясло мою душу. – Тебе пора заканчивать с этим, Габриэль. Тебе это уже и так многого стоило. Заканчивай.

45. Гейб

—

В воде

Дремлющий морской монстр

Ожидание

Прибытие рыб

Разговор

У нас ушло две бесконечных минуты, чтобы вернуться на бережок в конце Ла-Перлы. Бимбо припарковался максимально близко к воде, насколько это было возможно. На улице по-прежнему не было ни души. Люди Папалоте были где-то в других местах, искали двух светловолосых призраков и красный фургон, навязанный им Генри. Ах, Генри, Генри. Мы были в долгу перед ним по гроб жизни. Перед Наталией мы были в еще большем долгу.

– Ты хочешь бросить его в воду или что? – спросил Пол, когда мы двинулись к багажнику машины.

– Оставайся здесь, если хочешь, – сказал Бимбо. – Я хочу увезти этого ублюдка и показать его им, сказать, что мы покончили с этим. Может быть, они появятся, а может, нет. Если я не вернусь, ты можешь...

– Я с тобой, – сказал Таво.

– Это вовсе не обязательно...

– Сейчас темно, как в жопе. Один ты его туда не донесешь. Утонешь, как идиот, и все это будет впустую. А кроме того, я из всех нас лучший пловец.

– Я тоже пойду, – сказал я. Я вовсе не хотел, но у меня не было выбора. Я должен был увидеть конец этой истории.

– Значит, нас четверо – полный комплект, – сказал Пол. – Оружие будет при нас? На всякий случай, если эти существа не захотят, чтобы все на этом и закончилось.

– Там неблизкий путь, – сказал Бимбо. – Пистолет можно уронить в воду, но он все равно еще будет стрелять, но я не думаю, что если его так долго держать под водой, то от него будет какая-то польза. Я свой оставлю в машине. Он все равно пустой.

Я подошел к задней двери, открыл ее, достал свой пистолет и бросил его на заднее сиденье. Странным было это ощущение, я словно оставлял позади свою собственную историю. Когда я увидел вместе эти три пистолета, мне вспомнился Бимбо в день поминок, наши руки на его пистолете, лежащем на груди его матери в гробу. Мы выполнили свое обещание. И в жопу этого смеющегося бога. Таво бросил телефон на наши пистолеты, и мы все тоже вспомнили про телефоны и сделали то же самое.

Бимбо и Таво вытащили Папалоте из багажника. Простыни, в которые мы его завернули, пропитались кровью. Ну и что с того? Мы тоже вскоре все будем мокрые. Атлантика выпьет его кровь.

– А его кровь не привлечет акул? – спросил я.

– По эту сторону рифа – нет, – сказал Таво. – Но если мы доберемся до рифа и перейдем на другую его сторону, то это уже другая история.

Другая сторона. Глубокая сторона. Там живут рыбы. Они где живут – в пещерах, как мурены? Или они построили подземный город вроде того, что уничтожили белые люди? Была ли Аклира счастлива, что может обитать в двух мирах? Были ли рыбы злы на мир за то, что он сделал с ними? Я пообещал себе провести много времени с Наталией, а потом, когда все закончится, заняться кое-каким расследованием.

Мы ухватили края простыней, подняли тело и пошли к кромке воды. И тут мой мозг принялся выделывать фортеля. Мы тащили тело Папалоте к рифу, а я видел существо, плывущее на меня под водой.

В моем воображении рыба ухватила меня и потащила вниз, а океан проглотил мой крик. Я воображал, что это существо тащит меня за ногу до самого рифа, а потом на глубину по другую сторону. Мои руки были в крови Папалоте. Я это чувствовал, липкое ощущение, которое пытался не замечать. Я воображал, что кровь течет из моих рук, потому что я пытаюсь удержаться за риф, тогда как рыба тащит меня на глубину. Я воображал искалеченные руки Генри. Я оглянулся. Берег был пуст.

– Ну, давайте уже закончим с этим, – сказал Бимбо, ступая в воду. Левой рукой он держал уголок окровавленных простыней. Мы не остановились, чтобы снять обувь, потому что знали: обувь нам понадобится на рифе.

Я подумал о моем пистолете, оставшемся на заднем сиденье. Что на самом деле оставил я позади?

Мы вошли в воду вместе и двигались, пока она не дошла нам до груди. В воде тело Папалоте стало легким, но простыни затрудняли нашу задачу.

– Давайте развернем его, – сказал я.

На это не ушло много времени.

Когда мы оказались в воде по шею и мягкие волны принялись ласкать мочки моих ушей, я уже не сомневался: сейчас что-то ухватит меня и перетащит на другую сторону рифа. Простыни, в которые был завернут Папалоте, плыли рядом с нами, подобно какому-нибудь спящему морскому чудовищу, извивающемуся ежом.

– Далеко нам придется плыть? Я плохой пловец, а туфли на мне, как камни, – сказал Пол.

– Вроде не долго, – сказал Таво. – Я слышу, как вода плещется о риф. Если ты устал или что – отпусти его. Я потащу за двоих.

Дно океана ушло из-под ног, и мы волей-неволей поплыли. Джинсы замедляли мое движение, а кроссовки стали тяжелыми, как кирпичи. Я почувствовал руку на моей ноге, прежде чем она ухватила меня. Мое дыхание участилось, сердце колотилось в груди не только от физических усилий, но и от страха.

Смерть утопленника – страшная смерть. Я представил себе рыб, терзающих мое тело там, за острыми камнями рифа, представил, как кровь сочится из ран и быстро растворяется в океане, проникающем в мои раны.

Все тяжело дышали, но этот звук заглушало биение волн о риф. Мы были уже у цели. Я двигал ногами под водой, греб правой рукой, ухватив Папалоте за правую руку. Держать голову над водой мне удавалось с трудом.

– Приплыли! – сказал Таво.

Я опустил ноги. Они снова коснулись песка. Моя левая нога нащупала камень. Риф. Теперь нам предстояло подняться. Перед моим мысленным взором снова возникли руки Генри, словно в оспенных пятнах.

– Постойте, – сказал Таво. Он отпустил руку Папалоте и двинулся вперед. Его голова оставалась темным шаром поверх воды, отражавшей лунный свет. Неожиданно Таво остановился, половина его тела возвышалась над поверхностью воды.

– Дай мне руку, Гейб.

Я вытянул руку, и Таво медленно подтащил меня к себе, я нащупал риф ногами и поднялся на него, подтащив за собой и Папалоте. Когда я встал рядом с Таво, он ухватил другую руку Папалоте, и мы вытащили его на те камни, на которых стояли.

Я удерживал Папалоте, пока Таво помогал Полу и Бимбо забраться на риф. Потом мы по очереди принялись тащить тело дальше. Когда вода дошла нам до коленей, мы остановились.

– Что теперь? – спросил Пол.

– Этого должно быть достаточно, – сказал Бимбо.

Мы стояли на рифе, а наши уши наполнялись звуками наката воды на риф. Мы слышали насекомых или лягушек. Я посмотрел на машину и увидел, что она кажется ближе, чем я предполагал. Кто-нибудь мог подойти и начать стрелять в нас.

– Ты думаешь, эти существа появятся?

– Не сомневайся, они уже на подходе. Они знают, что мы здесь, они с самого начала приглядывали за нами.

Прошло несколько минут. Мы не сводили глаз с поверхности воды, прислушивались к звукам океана и поглядывали на берег.

– Мы не можем оставаться здесь слишком долго, – сказал Таво.

– Да и похер, – сказал Бимбо. – Эй! Аклира жива и здорова. – Его голос звучал слишком громко. Он был слышен на берегу, а это могло кончиться плохо для всех нас. Бимбо наклонился и еще немного подтащил тело Папалоте.

Футах в десяти от нас на поверхность всплыла фигура. Большая темная голова возникла над поверхностью воды, и сердце у меня ёкнуло. Остальная часть этого существа поднималась медленно. Оно было выше Таво и гораздо шире меня.

– Блядь, – пробормотал Пол.

Над водой появилась еще одна фигура в нескольких футах слева от первой. А следом – еще одна. Потом еще. Вскоре их уже было двенадцать, а то и пятнадцать темных фигур. Их силуэты были хорошо видны на фоне ночного неба.

– Аклира жива и здорова, – сказал Бимбо. – Она... она показала нам. Всё.

Рыба, появившаяся первой, подошла к Бимбо, который все еще держал Папалоте. Я почувствовал, что все мускулы моего тела напряглись. Рыба была даже больше, чем я думал. Она легко могла бы разорвать Бимбо на две части.

– Он мертв? – Существо смотрело на тело Папалоте. Его голос донесся до меня не через уши – он прозвучал внутри моей головы. Он был чище голоса Аклиры. И громче. Влажный и рваный, как остатки воды в дренажной канаве. И все же у меня разрывало мозг, когда я слышал голос, исходящий из этого существа и попадающий сразу внутрь моей головы. Эти чертовы твари могли общаться.

– Да, Папалоте мертв, – сказал Бимбо нетвердым голосом. – Он убил мою мать, и за это я убил его. Аклира в порядке. И девочка в порядке. Она просила меня передать вам...

– Кто будет нас кормить?

– Теперь за это отвечает Аклира, – сказал Бимбо. – У нас к вам никаких претензий. Вы меня понимаете?

– Ты убил того, кто нас кормил.

– Он должен был умереть. Как и Эль Брухо. Мы и его убили. У меня были вопросы к ним, но не к вам. Вы меня понимаете? Я пришел, чтобы сказать...

– Вы убили высокого?

– Да, – сказал Бимбо.

Рыба произвела ряд кликающих звуков, ничуть не похожих на слова. И эти щелчки исходили из ее рта. Различие было очевидным. Другие рыбы отвечали собственными кликами.

– Он молился. Одному старому богу, – сказала рыба. – Старше нас. Он приходит со штормами. Он уничтожает все.

– Ну... вообще-то это я его застрелил, – сказал Пол.

Пол оставался Полом. Я чуть не рассмеялся.

Рыба хранила молчание. Как и мы. Океану все это было по барабану, и он продолжал делать с рифом то, что делал всегда. Я не знал, собирается ли рыба убить нас, но судя по всему – нет.

Рыба, которая говорила с нами, чуть продвинулась вперед. Мы отступили на несколько шагов. Рыба наклонилась и ухватила тело Папалоте за ногу, развернулась и начала удаляться.

– Могу я... могу я пойти с вами? – спросил Таво. Мы все повернулись к нему.

Рыба повернула к нему голову.

В моей голове не раздалось ни звука, но Таво кивнул и отвернулся. Они сказали «нет».

– Я понимаю, – сказал Таво. – Правда.

Рыба развернулась и продолжила движение, ее крупное тело исчезло под темной водой. Остальные присоединились к первой. Мы стояли, не двигаясь, смотрели им вслед и чувствовали облегчение. Рыбы одна за другой исчезали в воде. С исчезновением каждой мне становилось лучше, мои легкие словно могли вмещать больше кислорода, когда я делал вдох.

– Что это была за хуйня? – спросил Пол.

– Не знаю, но нам пора уходить, – сказал я. Мне хотелось выбраться из воды. Я хотел иметь при себе пистолет и держаться как можно дальше от воды.

Мы осторожно дошли до края рифа и спрыгнули в воду, мы плыли, как сумасшедшие, пока не нащупали ногами дно.

Мы были живы, и рыбы оставили нас в покое, но мой мозг продолжал кричать мне, что кто-то в океане вот-вот утянет меня под воду и потащит к месту моей смерти. Джинсы мешали мне двигать ногами, а я воображал вокруг синюю темноту, в которой глохнут мои крики, а мой призрак присоединяется к бессчетному числу жертв, забранных Атлантикой с тех пор, как люди стали заниматься в ней своими мелкими делишками, с ней, на ней. Я дышал с трудом, а это наводило меня на мысли о том, что чувствует тонущий, когда его грудь разрывается от боли и он не в силах вдохнуть в себя кислород. Я вообразил, что пытаюсь дышать, как делал это на полу в доме Эль Брухо, но мои легкие вместо воздуха наполняются водой, ее соленый привкус щекочет мои ноздри и глубину глотки.

Мои ноги коснулись песка. Утонуть мне было не суждено. По крайней мере, без посторонней помощи.

Мы выбрались на берег и остановились, дожидаясь, когда вода стечет с нас. Таво снял с себя футболку. То же самое сделал Пол. Я был слишком ошарашен, чтобы что-то делать.

– Идем, – сказал Бимбо.

Возражать никто не стал.

46. Гейб

—

Картина насилия

Телефонный звонок отчаяния

Обряд очищения

Три тысячи мертвецов

Неловкое присутствие

В машину Бимбо мы вернулись сами не свои. У меня накопилась такая куча вопросов, что, как только один появлялся из сумерек моего мозга, следующий, несформировавшийся и туманный, уже начинал выталкивать еще сырую мысль, грозившую вот-вот материализоваться. Вне машины мир продолжал быть темной свалкой сломанных деревьев, мусора, проводов и упавших столбов.

Через пятнадцать минут мы вошли в дом Бимбо. Диван был в пятнах крови в том месте, где находилось тело.

– А где Рауль? – спросил я у Бимбо.

– Исчез, – сказал он. – Я кое-кому написал. Не хотел, чтобы труп тут смердел, пока мы заняты делом.

Бимбо больше не был похож на более крупную, более злую, более старую версию себя самого. Теперь он был похож на Бимбо. Что-то внутри меня признало необходимость испытать радость в связи с возвращением моего друга, но вместо ликования я чувствовал опустошение.

Бимбо словно сдулся. Таво был сама грусть. Пол, казалось, жаждал исчезнуть.

Все, как и я, чувствовали опустошение.

Месть может быть самым мощным движителем в мире, но, если тебе сопутствует успех, ты глушишь этот движитель и остаешься ни с чем.

* * *

Бимбо дал нам по галлону воды, кинул кипу трусов и футболок на стол, чтобы мы могли смыть соленую воду с наших тел и снять слишком тесные, просоленные джинсы с наших уставших ног.

В какой-то момент появилась Альтаграсия, вид у нее был сонный, а волосы собраны в какой-то немыслимый пучок. На ней была одна из футболок Бимбо. Бимбо подошел к ней, сказал несколько слов и проводил назад, придерживая ее рукой за спину.

Я позвонил Наталии – хотел убедиться, что она добралась до дома. Она ответила на второй гудок.

– Послушай меня, детка, я тебя люблю, – сказал я, как только услышал ее голос. – Я поеду с тобой хоть на край света. Я просто... я хочу быть с тобой.

Коротко и ясно. Она заплакала.

– Я столько времени ждала от тебя этих слов, Гейб, – сказала она. – Но ты их не говорил. Ты предпочитал лгать. Ты рисковал своей жизнью. Ты рисковал жизнью матери и моей тоже. Ты делал все то, что я просила тебя не делать, – она тяжело вздохнула. – Меня приняли на курсы медсестер в Техасский университет в Остине. Завтра я уезжаю.

Я не знал, что ей сказать, а потому не сказал ничего. Наталия отключилась. Я перезвонил. Она не ответила.

Я сидел и думал обо всем на свете. Туман уже затягивал все, что случилось этой ночью. Травма делает такое с людьми. Я надеялся, что со временем это будет так же, как с признанием личности в человечке-огуречике – минимальных признаков для этого вполне достаточно. Я подумал о Поле и Синтии. Я подумал о Бимбо, который вечно ищет что-то, чтобы не застояться. Я подумал о Таво, который находит кого-то. Все и всё постоянно пребывало в движении. Я не мог это остановить, не мог цепляться за осколки того, что я любил, по мере того как оно меняется и время берет свое. Наталия была моим планом, моим убежищем, моим будущим. А теперь она ушла. Я сделал много чего плохого и потому потерял ее.

* * *

Утренний свет показался нам замечательным даром, какой мы когда-либо получали. Пол очень рано получил эсэмэску. Он ушел, когда небо над домом Бимбо приобрело вид лужи из дешевого апельсинового сока с крапинками черных облаков. Я отправил матери сообщение, в котором написал, что со мной все в порядке, что я с ребятами, что мы тут развлекаем друг друга.

Таво ушел через несколько минут после Пола. Сказал, что хочет принять душ и спать до завтрашнего дня.

– Пойдешь на берег, когда проснешься? – спросил я него.

– Ты же знаешь, – сказал он. У него появилась такая широкая улыбка на лице, что я почти забыл, какую ночь мы пережили. Я хотел спросить у него, что ему сказала рыба, но это показалось мне чем-то сугубо его личным делом.

Бимбо обнял меня, когда мы остались вдвоем.

– Ты все это время был со мной, старик, – сказал он. – Я твой должник.

– Ты ничего мне не должен, Б, – сказал я. – Ты сделал бы то же самое для меня.

– Уверяю тебя, ни хера подобного я бы не сделал.

Мы рассмеялись. Потом Бимбо сказал:

– Да нет, сделал бы. Для любого из вас. Даже для Пола.

* * *

Бимбо был в ванной, а я уже собирался ехать домой, когда на кухне появилась Альтаграсия.

– Ты можешь провести обряд очищения? – спросил я по-испански. Я в первый раз разговаривал с ней. После того, что она сделала с Раулем, очищение не казалось делом таким уж немыслимым.

Альтаграсия кивнула, подошла к маленькой морозильной камере, стоявшей у них на кухне. В ней было полно льда, а хранилось то, что лежало в холодильнике, когда по проводам шел ток. Альтаграсия достала яйцо из камеры и подошла ко мне.

Я сидел на кухонном стуле. Альтаграсия встала сзади и принялась бормотать молитву. Слов я не мог разобрать, но они были утешительными. Она круговыми движениями потерла яйцо о мою макушку, потом о щеки и шею.

Когда она закончила, я почувствовал, что мне стало легче.

– Sácalo de aquí que está lleno, – сказала она. – Tíralo afuera.

«Унеси его отсюда, оно переполнено».

Я поблагодарил ее, и она вернулась в свою комнату. Когда появился Бимбо, я обнял его на прощанье и вышел.

Яйцо я выбросил в сточную канаву перед домом Бимбо. Оно треснуло. Вместо прозрачного белка и желтка, какие ожидаешь увидеть в яйце, из скорлупы пролилась какая-то клейкая черная жидкость. Черная клейкая жидкость шевелилась, отражая солнечные зайчики. Я наклонился, чтобы лучше видеть. В темной массе двигались черви. Я хотел было раздавить каблуком этих червей, но желание не прикасаться к ним было сильнее. Я открыл дверь моей машины, сел за руль и поехал домой.

* * *

Некоторое время я спал, потом меня разбудил кошмар, в котором темные существа тащили меня в океан, калечили мое тело о безжалостный риф. Вода в моем кошмаре была окрашена моей кровью. Но прежде чем сон почернел, я увидел верхушки какого-то циклопического места. Я знал, что мир сна реален. Я проснулся испуганным и в поту.

Внизу моя мать слушала маленький радиоприемник и попивала кофе. Увидев ее, я словно вернулся в свою жизнь, в ту, в которой жил, прежде чем случилось все это, в жизнь до Марии.

Я собирался спуститься вниз и выпить немного кофе, когда пришло сообщение от Бимбо: У МЕНЯ ЕСТЬ КОЕ ЧТО ДЛЯ ВСЕХ ВАС И ГЕНРИ ВСТРЕТИМСЯ

Я не стал отвечать ему, а сразу позвонил, потому что хотел узнать, чем была его жизнь (его разум) в те часы, что прошли, когда мы разъехались по домам. Он ответил, голос у него был счастливый.

– Привет, Г, – сказал он.

– Научись писать эсэмэски, старик. Они у тебя такие, будто ты набираешь текст с закрытыми глазами и костяшками пальцев.

– Как насчет встретиться у меня в три часа? Тогда я смогу отдать тебе твое, а потом мы сможем пойти куда-нибудь и устроить праздник живота.

– Отлично. Пол и Таво в курсе?

– Сейчас я им напишу. А чем им еще заняться, кроме как сидеть, наслаждаться собственной вонью и ждать, когда вернут электричество.

Я отключился, посмотрел новости по телефону. Аккумулятор у меня садился. Придется ехать к Бимбо помедленнее, чтобы успеть подзарядить его в машине. В Ла-Перле ничто не работало. Погибло почти три тысячи человек, а еще больше народу пропало без вести. Больницы и морги были переполнены, никто не знал, что делать с телами, потому что рефрижераторы были переполнены уже на второй день Марии, а потом покойников клали куда угодно, где находилось свободное место. Вода, которую мы получали, была грязной и не предназначалась для питья. Лекарства во всех аптеках острова кончились. Открывшиеся магазины были вычищены за несколько часов. Автозаправки задирали цены, а лавчонки при них были закрыты, потому что в них ничего не осталось.

Никто не знал, когда дадут электричество.

Я бросил чтение и оделся. Я мог заново покрасить нашу дверь. Я мог избавиться от этого пистолета. Я мог посидеть с матерью. Но все это могло подождать. Прежде всего я должен был помириться с Наталией.

47. Гейб

—

Краткое воссоединение

Выстрелы

Самая тяжелая вещь во вселенной

Угроза

Выстрел наугад

Мы снова сидели за столом у Бимбо. Ужасный диван исчез.

– Я тут увидел своего соседа через три дома – он спиливал ветки с деревьев, и попросил у него его ручную пилу, – сказал Бимбо. – Время какое-то потратил, но распилил эту херню на куски достаточно мелкие, чтобы растолкать по мешкам, которые лежат у меня под раковиной. Потом уложил все это в багажник моей тачки и избавился от этого мусора. Проспал всего пару часов, но оно того стоило. Я не хотел, чтобы эта хрень стояла тут.

На кухне появилась Альтаграсия с телефоном в руке. На ней, как и всегда, была одна из футболок Бимбо. Она помахала нам, по ее лицу гуляла печальная улыбка. Бимбо спросил у нее, не привезти ли ей риса и парочки рулетов с яйцом и свининой. Она отрицательно покачала головой, Бимбо приник к ней и соблазнительным голосом сказал:

– Ну, хорошо. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я привез тебе хоть что-нибудь?

Альтаграсия снова отрицательно покачала головой, взяла воду и исчезла в комнате Бимбо.

– Давайте поедем на моей, – сказал Пол. – Без обид, Б, но я больше никогда не хочу ездить в твоей машине.

Пол припарковался в двух кварталах от дома Бимбо, так что нам пришлось идти до машины на своих двоих. Вдруг за нашими спинами раздался рев двигателя. А потом послышались выстрелы.

БАХ! БАХ! БАХ! БАХ!

Я рухнул на тротуар. От удара у меня перехватило дыхание. Задребезжали стекла в окнах. Рядом с моей головой оторвался кусок от тротуара и отлетел в сторону, подняв серую пыль. Часть ее осела на меня. Это было что-то.

Мое сердце взорвалось.

Блядь.

Прозвучали еще два выстрела, словно сердитая запоздалая мысль, а движок добавил еще обороты.

Я поднял голову. Я должен был видеть.

Машина мчалась к концу улицы.

Белая «Лумина».

– Таво! – услышал я крик Пола. Он был в нескольких футах от меня, стоял на коленях за синей машиной. Смотрел куда-то мимо меня. Бимбо сидел в нескольких футах от него ближе ко мне, оглядывался, обхватив голову руками, словно в любую секунду ожидал новых выстрелов.

В ушах у меня звенело.

Я оглянулся, поискал глазами Таво. Он лежал лицом вниз на асфальте. В луже крови.

Невзирая на жару, холод окутал меня. Я подбежал к Таво, опустился рядом с ним на колени. Ухватил его за плечо, перевернул на спину, выкрикивая его имя, хотя у меня и в мыслях не было кричать.

Нижняя часть лица Таво была залита кровью. На его лице справа от носа была дыра. Его футболка напиталась кровью. Его глаза бешено вращались, смотрели сразу и туда, и сюда.

– Я с тобой, Т, я с тобой, – сказал я. Он услышал. Посмотрел на меня. – Таво! Таво.

Таво издал какой-то звук и затих. Его глаза помутнели. Я вскрикнул. Пол оказался рядом, он наклонился, поправил футболку на Таво.

Воздух вокруг меня сгустился до такой степени, что я не мог дышать.

Прекрасная душа Таво ушла, его тело превратилось в дряблый мешок костей.

Я снова закричал, прижал Таво к себе, пытаясь удержать его с нами.

Утрата стала самой тяжелой вещью во вселенной. Бимбо и Пол разговаривали о чем-то, но их голоса звучали как неразборчивый шум, который плавал в воздухе вокруг меня. Я не мог дышать. Горячий камень ненависти образовался у меня в животе, выпустил что-то вроде недоразвитых ног и принялся карабкаться к моему горлу.

Я поднял голову в поисках чего-то. Ответа. Выхода. Возможности вернуть время назад. Я не нашел ничего, кроме домов, шелушащейся краски, сорванных маркиз, голых растений.

И Хавьера.

Он стоял здесь в десяти футах от меня, одетый, как тогда у моего дома и у Бимбо. На этот раз он явился не таким прозрачным. Улица за его спиной была почти не видна, словно он стал массивнее, однако его подошвы висели в нескольких дюймах над тротуаром, очередным гребано-серым, грязным, потрескавшимся тротуаром, вроде того, что он окрестил своей смертью. Вроде того, на котором умерла Мария. Вроде того, что вот сейчас впитывал кровь Таво.

В глазах у Хавьера стояли слезы. Они поблескивали под солнцем. Плачущий призрак. Это не имело никакого смысла и несло в себе все смыслы мира.

Ощущение, что мы два раза предали Хавьера, так сильно ударило меня, что мне пришлось отвернуться. Моя грудь треснула, мое больное сердце раскрошилось в кучку преследуемых призраками руин.

Мое сердце, такое радостное всего день назад, превратилось в игровую площадку мертвецов.

Моя душа стала местом для выращивания ненависти.

Моя вина стала седой древностью, отягощающей тело молодого мужчины.

Хавьер открыл рот, я услышал его голос, который был чище всего, что доводилось мне слышать прежде, звук проникавший непосредственно в мой мозг так же, как голос рыбы: Mátalos a todos.

Убей их всех.

– ...сейчас же! Идем!

Бимбо. Рядом с моим ухом. Показывает куда-то рукой. Я посмотрел в ту сторону. Он показывал на свой дом.

Он побежал. Пол побежал следом за ним. Я чувствовал себя потерянным. Я опустил голову Таво на тротуар и побежал за ними, мир вокруг помутнел от слез, легкие разрывались от боли. Потом я повернулся. Я не мог оставить там Таво. Я вернулся и начал поднимать его. Рядом со мной оказался Пол, который ухватил Таво за другую руку. Мы понесли его, закинув его руки себе на плечи, как несли Рауля.

Бимбо поднимался по ступенькам крыльца в свой дом. Мы подошли к крыльцу в тот момент, когда Бимбо вошел в дверь. Я услышал крик. Мы не могли двигаться быстрее. Таво был тяжелый. Мы с Полом с трудом поднимали его на крыльцо. Когда поднялись до половины, я оглянулся на улицу и увидел старуху, которая стояла перед одним из домов. На ней был пеньюар и шлепанцы. Она смотрела на нас. Я надеялся, что она не будет лезть в чужие дела, как и все остальные в этой гребаной стране.

Мы вошли в дом Бимбо, и у меня ушло несколько секунд, чтобы понять, что я вижу перед собой. Бимбо находился у стены коридора, который вел в его комнату. Перед ним стояла Альтаграсия, которую он прижимал к стене. Они кричали друг на друга.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Она была у окна! – сказал Бимбо.

Я понятия не имел, что он хочет этим сказать. Все это было какой-то бессмыслицей.

Бимбо, ухватив Альтаграсию за футболку, оттащил ее от стены к столу, где с силой усадил на стул. Мы с Полом опустили Таво на пол там, где прежде стоял диван, и его кровь потекла на засохшую кровь Рауля.

– Dame tu teléfono, cabrona^[124], – сказал Бимбо. Из его глаз текли слезы.

– Да что?..

– Она, сука, сделала это! – сказал Пол, стоявший рядом со мной.

– Что?

Бимбо кричал, требовал, чтобы Альтаграсия разблокировала свой телефон. Она пыталась расцарапать его руку, трясла головой, издавая какой-то утробный звук. Бимбо бросил ее на пол и принялся пинать.

Нет. Я подошел к Бимбо, оттолкнул его.

Пол схватил меня со спины и оттащил назад.

– Ты что делаешь?

– Я посмотрел вверх, – сказал Пол. – Ну, как в Ла-Перле. Я услышал выстрелы и подумал, что стрелкиˊ могут сидеть на крыше или где-то на высоте, и потому посмотрел наверх. Альтаграсия стояла у окна, смотрела на нас. Она знала, что сейчас будет.

Альтаграсия рыдала, пыталась заговорить, она назвала какие-то цифры. Бимбо схватил ее телефон, разблокировал его. Она-таки назвала ему код разблокировки.

– Ее брат, – сказал Бимбо. – Ее ебаный брательник – вот кто это сделал. – Он повернул телефон экраном к нам. Последняя эсэмэска, отправленная минуту назад, сообщала: estan saliendo. «Они уходят». А перед этим: van a salir a comer. «Они хотят поесть где-нибудь». Наверху экрана стояло имя. Рафа.

– Она сообщила своему братцу, что мы выходим, – сказал Бимбо. – Вот как они узнали!

Это не имело никакого отношения к Папалоте. Или к рыбам. Эта гребаная машина. Белая «Лумина» с водой в габаритнике. Это было что-то другое, что-то такое, что мы совсем не замечали.

Бимбо ухватил Альтаграсию за волосы и спросил, где найти ее брата. Она не ответила. Бимбо отпустил ее и ушел на кухню. Альтаграсия принялась говорить нам, что мы сошли с ума, что мы должны отпустить ее. Бимбо вернулся с ножом. Этот нож был больше, чем тот, которым резали Рауля.

Мы с Полом поставили Альтаграсию на ноги, держали ее с двух сторон. С ней было проще, чем с Раулем или парнем в парковочном гараже. Гораздо проще, чем с Кимбо. Я устал держать людей, но еще больше я устал терять друзей, а если она имела какое-то отношение к смерти Таво, то заслуживала гораздо большего, чем было на уме у Бимбо.

Она была перепугана, но в глубине души наверняка считала, что Бимбо у нее в кармане, что он не сможет выплеснуть на нее всю таящуюся внутри него жестокость. Она ошибалась.

Бимбо ухватил Альтаграсию за шею, приставил нож к ее коже ниже правого глаза и потребовал, чтобы она рассказала нам о ее брате, иначе он начнет отрезать ей пальцы сначала на руках, а потом на ногах. Альтаграсия не была отморозком; ее, как и нас, охватило отчаяние. Она заговорила.

Хосе Луис, чувак, с которым Бимбо познакомился в тюрьме, был дружком Рафы, брата Альтаграсии. Хосе Луис знал, что Бимбо жаждет мести, и сочинил ложь о его браке с Альтаграсией, чтобы она могла получить гражданство, а он – немного денег. Если Бимбо провернет то, что задумал, то Рафу нужно будет всего лишь убрать Бимбо, а потом на недельку уехать в Ла-Перлу с какими-нибудь другими доминиканцами. Ему только нужен был человек, который следил бы за Бимбо. Альтаграсия.

А Бимбо был только рад взять ее к себе и сам шел в раскинутую для него ловушку. Но с самого начала их связи она ничего не знала. Она клялась в этом. Рафа сказал ей, что речь идет только о наследстве. Они собирались взять только часть денег. Это не казалось таким уж кошмарным. Но он ей лгал. Он поделился с ней планом только несколькими днями ранее, чтобы Альтаграсия внимательнее следила за Бимбо и сообщала Рафе обо всем, что происходит.

А потом, когда в это дело вовлеклись все мы, все сильно усложнилось, но когда ты планируешь убить человека, пригласить друзей дело не такое уж и необычное. Рафа убил Хавьера, чтобы напугать нас, внушить нам мысль, что Папалоте открыл на нас охоту, чтобы побудить нас действовать. Когда я услышал слова Альтаграсии о том, что ее брат убил Хавьера, меня снова стало ломать. То, что мы делали, чтобы отомстить за него, было ужасно, а мы даже мстили не тем, кому надо было.

– Она... с самого начала подначивала меня, – сказал Бимбо. – Говорила мне, что нам это по силам, что все силы зла придут нам на помощь. Она даже сказала мне, что знает: моей матери это понравилось бы.

Бимбо, казалось, сдулся после нашего возвращения из Ла-Перлы, но теперь он увеличивался в размерах, становился старше и злее.

– Таво... нам нужно...

– Ждать недолго, – сказал Бимбо. Он дал телефон Альтаграсии и сказал, чтобы она сообщила брату о возвращении Бимбо, что Бимбо ранен и истекает кровью. Он умер на своей кровати. Он хотел, чтобы она поторопила их приехать как можно скорее, что ей страшно, а деньги, полученные по материнской страховке, где-то в доме, но она не может их найти. Когда она говорила со своим братом, ее слезы были искренние. Дрожь в голосе оттого, что Бимбо прижимал нож к шее, тоже была настоящая. Он поверил всему сказанному. Он даже не спросил об остальных нас. Наверно, решил, что мы разбежались или умираем где-то.

– Приглядывайте за ней, – сказал Бимбо.

Бимбо ушел в свою комнату и вернулся с пистолетом.

– Это все, что у меня есть, – сказал он. Он знал, что мы не носим оружие. В мои планы на этот день входило избавиться от пистолета и покрасить дверь. Того, что произошло, никто не ожидал. Я посмотрел назад. Рядом с Таво стоял призрак Хавьера. Я знал, чего хочет он.

«Все истории – это истории о призраках».

– Нам нужно застать этого ублюдка врасплох, – сказал Бимбо. – И вам двоим нужно быть готовыми, потому что один он не придет ни в коем разе.

– У тебя есть план? – спросил Пол. Боже, как я ненавидел это слово.

– Есть, – сказал Бимбо. – Поднимите ее и подержите еще раз.

Мы подошли к Альтаграсии, ухватили ее за руки, подняли в стоячее положение. Наверно, она была слишком испугана, чтобы сопротивляться.

Бимбо подошел к Альтаграсии и показал ей нож.

Tu hermano mató a mi hermano y le sacó los ojos. Ahora yo le voy a hacer lo mismo.

«Твой брат убил моего брата и выскоблил ему глаза. Теперь я хочу сделать то же самое с ним».

Бимбо замахнулся ножом. Он был готов ударить Альтаграсию в живот.

Пол отпустил руку Альтаграсии и встал перед ней.

– Ты что собираешься делать, чувак? Мы так не поступаем. Мы не убиваем женщин!

Бимбо стал монстром. Я был готов позволить ему сделать это, значит, я тоже принадлежал к этим выродкам. Подтолкни кого-нибудь, и либо уничтожишь его, либо выпустишь на свободу чудовище, которое живет внутри.

Альтаграсия принялась скулить. Пол вернулся на прежнее место и снова взял ее за руку. Мы усадили ее назад на стул. Она сложилась пополам, обхватила себя руками.

Бимбо встал за стулом и повернул его так, чтобы Альтаграсия сидела лицом к двери.

– Пусть он войдет и увидит ее, – сказал он. Говорил он низким голосом, что напомнило мне голос рыбы. Мне это не понравилось.

Мы с Полом отправились на кухню, выбрали ножи для себя. Если ты знаешь, что у того, кто войдет в дверь, будет пистолет, то нож в руке кажется несостоятельным, бесполезным. Эта ситуация дала мне понимание того, что говорят люди о применении ножей в перестрелке.

Мы внимательно смотрели в окно. Из окна мы могли видеть кровь Таво на тротуаре в полуквартале от нас. У меня снова слезы навернулись на глаза. День стоял жаркий, на улице никого не было. И за это спасибо.

– А что будет, если?..

– Не думай о том, что будет, – сказал Бимбо Полу. – Вообще ни о чем не думай. Сосредоточься на том, чтобы убить того, кто войдет в дверь. А теперь давайте помолчим, чтобы они не услышали нас... и закрой ее долбаный рот. Я хочу, чтобы она и пискнуть не могла.

Пол встал за Альтаграсией и накрыл ее рот ладонью. Мы с Бимбо стояли по разные стороны двери. До нас откуда-то издалека доносились звуки трафика. Приглушенный плач Альтаграсии был едва слышен под рукой Пола. Я посмотрел в окно и увидел собаку, вылизывающую кровь Таво.

Потом мы услышали стон лестничных ступенек. Громкий. И голоса. Они спешили. Их было минимум трое.

– Альтаграсия?

Это наверняка был голос Рафы. Брата Альтаграсии. Человека, который убил Хавьера и вырезал его глаза. Человека, который нарисовал веве на моей двери и оставил мою мать лежать в луже крови на полу. Он наверняка войдет первым. Я был готов всадить в него мой нож. Этот ублюдок заслужил это и много чего похуже.

– Альтаграсия?

Они подошли еще ближе. Конечно, это мудло сообщает о своем прибытии. Он был любителем. Он даже на все дела ездил на одной и той же машине.

Дверь открылась. В комнату вошел чернокожий человек с бритой головой. Следом за ним шли еще двое. Первый человек поднял пистолет, навел его на Пола.

– Отпусти ее! – В его голосе слышались паника и злость.

Пол присел, спрятался за Альтаграсией, используя ее, как щит. Рука человека задрожала, но через секунду он нажал на спусковой крючок. Звук выстрела заполнил дом. В ушах у меня зазвенело.

Мгновение спустя на крючок нажал Бимбо. Левая часть головы чернокожего выпала в сумрак вокруг нее.

Двое других смотрели на Бимбо широко раскрытыми глазами с искаженных страхом лиц.

Бимбо нажал на крючок еще два раза. Два новых взрыва, каждый следующий звучал тише для моих ушей. Я не видел, в каком месте пули вошли в плоть, но в цель они попали. С такой близкой дистанции промахнуться было невозможно. Один из них упал, и его молчание говорило о многом. Другой согнулся пополам, выкрикнул что-то и ухватил себя за левое плечо.

Рядом с этим человеком появился Пол. Как и в прошлый раз. Привидение. Безмолвный призрак. Сверкнувшее на миг полотно ножа вошло в шею человека. Он снова попытался вскрикнуть, но этот звук утонул, словно в засоренном водостоке. Я посмотрел вниз. Лицо лежащего человека наполовину было покрыто кровью. Пуля попала ему в голову.

Я посмотрел на Рафу. В височной части его головы виднелась дыра. Он был мертв. Отрада для души. Правую руку он выкинул перед собой, словно тянулся к сестре. А может быть, он тянулся ко всем нам, как это делают умирающие, пытаясь всех забрать с собой в поглощающую их темноту. На внутренней стороне его вытянутой руки я увидел татуировку, парящие символы. Я сразу же узнал их. Веве барона Самеди. Тот самый, что нарисован на моей двери. Тот же, что на стене. Тот же на гаражной двери Хавьера. На двери Пола. Определенно все это было делом его рук, и я радовался тому, что он мертв.

– Он... он убил ее, – сказал Пол. Я не сразу понял смысл сказанного им. Потом я посмотрел на Альтаграсию. Она сидела, ссутулившись на стуле, руки ее висели по бокам. Кровь впитывалась в футболку Бимбо, темнила ее.

Она не заслужила такой смерти.

– Уебывайте отсюда, – сказал Бимбо.

– Что? – переспросил я.

– Мы стоим в гребаной комнате, где лежат пять трупов. Никакое объяснение случившегося не позволит всем нам избежать тюрьмы, Гейб.

– А ты? – спросил я.

Бимбо навел на нас пистолет. Он улыбался.

– Идите, а то перестреляю вас нахер, – сказал он. – Пяти тел более чем достаточно.

Пол ухватил меня за плечо. Крепко ухватил. Я тронулся с места. Мы вышли из дома Бимбо.

Кровь Таво оставила след на лестнице. Но след на тротуаре был заметнее. Я снова отвернулся, чтобы не видеть его.

– Я тебе напишу, – сказал Пол и обнял меня на прощанье.

Дальше мы пошли каждый своим путем. Быстро пошли. Я ждал, что вот-вот раздастся вой полицейских сирен. Но никакого воя не раздалось. Всем было насрать.

48. Гейб

—

Мучительный звонок

Все будет хорошо

Лучший из нас

Надлежащие похороны

Громадный пугающий знак вопроса

Сообщение пришло в 22:01. ВСЕ ВОПРОСЫ РЕШИЛ ПОМОГЛИ ЛЮДИ ДЯДЮШКИ РЫБЫ СЫТЫ БЕРУ ПОД СВОЙ КОНТРОЛЬ

Я позвонил ему. Он не ответил. Я позвонил еще раз. Ответил он на третью попытку.

– Я у сеструхи, Г, – сказал он. Я слышал на заднем плане стрекот кузнечиков и кваканье лягушек. Он был на природе – не в доме.

– Ты отвез Таво рыбам?

– Да. Я взял...

– Ты спятил?

– Я поехал туда с... парой ребят моего дядюшки. Мы какое-то время не встречались, не видели друг друга. Может, они еще даже не знают про Папалоте. Мы быстро все провернули. В фургоне. Я забрал всех. Я сказал им, что Таво – не еда. Я попросил их взять его к себе домой и сделать все то, что они делают со своими мертвецами. Я думаю, Таво это понравилось бы. Все будет в порядке, чувак, – сказал Бимбо. – Всем насрать. Помнишь? Им было насрать, когда речь шла о моей матери. Или о Хавьере или о Кимбо, помнишь? Им насрать на Ла-Перлу или на каких-то исчезнувших доминиканцев. Исчезнувшие были призраками, а люди особенно безразличны к призракам. Ты читал последние новости? Пропали сотни людей. Тысячи мертвы. Больницы переполнены. Никто не будет этим заниматься.

Может быть, нам эта история сойдет с рук.

А может быть, и нет.

Время покажет.

– А что, если нас спросят про Таво?

– Чувак, ты настоящий пуэрториканец! – сказал Бимбо.

– И?

– Просто играй по правилам: ты ничего не знаешь, ты ничего не видел и не знаешь никого, кто мог бы знать. Тела у них нет, а значит, нет ничего. Все будет в порядке. Я... старик, я любил Таво.

Бимбо отвел телефон от лица, но звук сотрясших его рыданий был громок и очевиден.

Таво. Мой брат. Мой друг. Лучший из нас.

Что-то хрустнуло в моей груди, что-то много раз напоминавшее о себе в последнее время, и больше оно никогда не будет таким, как прежде.

Я не отводил телефон от лица и не скрывал моих рыданий.

Я хотел, чтобы эти слова Бимбо отвечали действительности, и это было самое сильное желание в моей жизни. Разве что кроме желания о возвращении отца.

– В общем, – сказал Бимбо, шмыгнув носом и вздохнув. – Мне нужно уходить, Г. Собираюсь разобраться со своей сеструхой, а там мы встретимся или что. Вы все должны мне ланч.

– Береги себя, Б.

Я отключился.

Вскоре после этого звонка небо посуровело. Потом пошел дождь. Я посмотрел в окно. Думал, увижу там темную фигуру, которая смотрит на меня. Но там никого не было.

49. Гейб

—

Две недели спустя

Прекрасная вещь, которая была разбита

Вопросы

Темнота глотает тебя целиком

Воспоминание о двух призраках

У меня ушло две недели на то, чтобы купить билет до Остина. Наталия не отвечала на мои сообщения. Кейла в конечном счете дала мне ее новый адрес, а потом сказала мне, что мужчины – идиоты, они всегда ждут, когда будет поздно признавать, что они владели драгоценностью. Таво сказал бы мне то же самое.

Моя мать отпустила меня. Электричества так пока и не дали, и я чувствовал себя ужасно, оставляя ее одну, но я должен был поговорить с Наталией и починить все то прекрасное, что сломал своими руками.

Самолет, конечно, был набит под завязку, и в салоне стояла жара. Чувак, сидевший рядом со мной, уснул еще до взлета. Я пытался уснуть, одновременно задаваясь вопросом, а смогу ли я теперь спать вообще. Мы слишком много потеряли. Мы слишком много чего наделали. Мне понадобится пройти еще несколько обрядов очищения, прежде чем я почувствую себя очищенным. Сколько призраков может быть в одном человеке? Сколько зла можешь ты принести в мир, прежде чем темнота схватит и поглотит тебя целиком? Месть подобна любому другому наркотику, она уничтожает твою жизнь, хотя и дает на бесполезное мгновение ощущение удовлетворенности.

Я снова услышал голос моей абуэлы, тот самый голос, который снова и снова посещал меня в несколько последних дней. «Все истории – это истории о призраках».

Я подумал об океане под нами. Я вообразил призрак Таво, плывущего под волнами. Представил себе улыбающихся Марию и Хавьера. Мы победили. Отомстили за всех. Но потерпели поражение. И они исчезли.

Если я смогу вернуть Наталию, то, по крайней мере, у меня будет что-то хорошее в жизни, но мне казалось, что этому не бывать. Может быть, мои глупые решения означали, что остаток жизни меня в моем одиночестве будут преследовать призраки, что у меня будет какая-нибудь грязная работа, и я буду видеть, как стареет моя мать, а в конечном счете останусь один с призраками моих родителей.

Я поднялся, чтобы воспользоваться уборной. Возле тонкой двери в туалет стояли две фигуры. Таво и Хавьер. Были ли они настоящими? Или их кто-то наколдовал? Это не важно. Ведь они были моими. Все истории – это истории о призраках. Я сморгнул, и они исчезли. Я слабо улыбнулся и смахнул слезы с глаз.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить мою семью, которая терпела меня, пока я писал эту книгу, закапываясь в прошлое, посещая воспоминания, которые, вероятно, лучше было бы оставить в покое, я печалился, злился, впадал в прострацию, возбуждался и со мной случались приступы бешенства, хотя умственно я оставался в этом мире.

Вы никогда не прочли бы эту книгу, если бы два человека не поверили в меня, а потому спасибо Мелиссе Данацко (она мой добрый друг, учитель, удивительный литературный агент, незаменимый человек, когда у меня возникает вопрос о публикации) и Джошу Кендаллу, доброму другу и необыкновенному редактору, который всегда понимает, что я хочу сделать, прежде чем мне самому это приходит в голову. Моя жизнь без вас была бы совсем иной, а потому миллион благодарностей сейчас и навсегда.

Хочу поблагодарить Алиссу Персонс, Лив Райан, Пэт Джалберт-Левайн, Анну Брил, Брайана Кристиана, Крейга Янга и всех остальных членов удивительной команды издательства «Мулхолланд», которые умеют сделать так, чтобы сложная писанина казалась легкой. Еще мои благодарности Греггу Кулику за очередную фантастическую обложку.

Хочу поблагодарить Пуэрто-Рико. Borikén. Mi tierra. Mi casa. Mi madre. Mi patria. La tierra que me vió nacer y que me hizo^[125]. Место, где бьется мое сердце. Место, где я научился выживать, пробиваться, не сдаваться. Прекрасная земля призраков и злости, сложной политики и бесконечного запаса прочности. Te veo pronto^[126].

Я хочу поблагодарить всех, кто читал, покупал, писал рецензии или рекомендовал книгу «Домой приведет тебя Дьявол». Эта книга изменила мою жизнь. Мы с Дьяволом вместе писали историю: я – первый латиноамериканец, получивший премию Брэма Стокера в категории «роман», второй автор в мире и первый латиноамериканец, получивший Стокера и премию Ширли Джексон за одну книгу, et cetera. И я не думаю, что это случилось бы без вас, читателей, которые прочли эту книгу, говорили о ней, рекомендовали ее и голосовали за нее. Откровенное вам спасибо. Не могу дождаться дня, когда узнаю, что вы сделали для этой моей книги!

Мне повезло в жизни стать частью удивительного пишущего сообщества. Членов это сообщества так много, что перечислить всех здесь невозможно, и я наверняка кого-нибудь упущу, но знайте, что сделал я это не по умыслу, просто вас слишком много. Спасибо тем, кто вдохновил меня своей работой. Спасибо тем, кто прочел хоть одну мою книгу. Спасибо тем, кто высказал мне свое мнение в этот раз, кто позвонил в прошлый. Спасибо Полу Тремблею, Алме Катсу, Беки Спрэтфорд, Синтии Пелайо, Стивену Грэму Джонсу, Брайану Эвенсону, Чаку Вендингу, Джошу Малерману, Шону Косби, Майклу Корите, Брайану Кину, Рэйчел Харрисон, Стивену Кингу, Мариане Энрикес, Ричарду Чизмару, Дэниэлу Краусу, Мэг Гардинер, Адаму Сизару, Джереми Роберту Джонсону, Тананариве Дью, Тоду Голдбергу, Ронде Джексон Гарсия, Реду Лаго, Кимберли Дэвису Бассо, Кристоферу Голдену и всем остальным. Вы знаете, о ком я говорю. Благодарю также все сообщество Твиттера и тех из вас, кто добросовестно участвует во #FridayReads. И одно огромное спасибо всем местным книготорговцам и библиотекарям. Вы сделали это шоу гораздо привлекательнее. Моя любовь всем вам.

Я начал писать этот роман еще дома, летом 1999 года. Мне тогда не хватало умения изложить все, что я хотел, на бумаге – иногда мне кажется, что мне не хватает этого умения и сейчас! – но я помню одинокие прогулки по Старому городу тем поздним летом, воспоминания, а потом посещения кладбища с мыслью «Настанет день, и я напишу об этом». Команде, которая была там со мной, тем, кто выпивал со мной, сражался бок о бок со мной и вместе со мной истекал кровью, я шлю эти слова: Los llevo, cabrones^[127].

Спасибо музыке, что сопровождала меня столько дней и ночей. Хоакин Сабина. Боб Марли. Эль Гран Комбо. Том Уэйтс. Пако де Лусия. Фито Паес. Исмаэль Серрано. Роберто Роэна. Спасибо призракам за то, что делились со мной своими историями, иногда не произнося ни слова. Грасиас и Хулиа де Бургос, Луиза Капетилло и Педро Альбису Кампосу. Спасибо авторам, чьи книги были со мной все это время. Горасио Квирога. Стивен Кинг. Ричард Леймон. Бентли Литтл. Марио Бенедетти. Оливерио Хирондо. Гарри Круз. Педро Хуан Гутьеррес. Джек Кетчам. Многие, многие другие...

И последнее, но не менее важное, спасибо еще раз mi tierra ^[128], Пуэрто-Рико. Эта книга рождена тобой и написана для тебя, Борикен. Это вам и для вас, берега, жаркие ночи, удивительное искусство, ураганы и сила. Yo, como Juan Antonio Corretjer ^[129], sería borincano aunque naciera en la luna^[130].