Глава 1. Глаза, полные слез

Трое пухлых синиц сновали с ветки на ветку. Еще одна, помельче, отставала от них на полсекунды, и, когда троица взмывала в воздух, капли с листьев лились на крошечную головку четвертой пташки. Она то и дело отряхивалась и оттого отставала еще больше.

Она, должно быть, тоже отстала. Отбилась от стаи. Ее ноги были босыми, и между пальцами забилась дорожная грязь. Неровные ногти – она стесала их о бетонные стенки пересушенного канала – ныли и цеплялись за одежду. Черное полотно, в которое она завернулась, тащилось за ней по земле.

Люди шарахались – не то от запутанных темных волос, не то от опухших покрасневших век. Автомобили проносились мимо с пугающим гулом, будто рой демонических пчел свил гнездо прямо над ее головой. Пожалуй, так выглядел бы ее дамоклов меч, если бы... если бы он был. Она обернулась. Свет фар выделил ее фигуру: крепко сбитое тело прирожденной выживальщицы, и еще – ее белые зубы. Она улыбалась.

Стена дождя оборвалась во вторник, но маленькие капельки заставали ее тут и там до самой субботы. Среди ясного неба – раз, – и упала капля. Она думала, что, должно быть, небо плакало, но не знала почему. Сама-то она не плакала. А ей приходилось увидеть много всего грустного – или пугающего. Часто – пол, порой грязь, а иногда и сухой горячий асфальт. Еще – канализацию, два или три раза, когда чужое дыхание смешивалось с парами алкоголя. И никогда она не плакала.

Вот и сейчас.

Солнце собиралось с силами за низкими облаками – готовилось испепелять. Ветер бросал в воздух то, что люди называют мусором: крошечные частички самых разных предметов и сухих листьев в обертке из горячей летней пыли. Следы колес интересовали ее больше всего.

Ее имя было – Хёураки.

Она быстро пробежала по мостку и нырнула в лабиринт деревьев. Здесь ей было лучше, чем среди стен. И еще можно было следить за теми, кто сновал мимо.

Этим она и занялась.

Невысокий юноша в мягком свитере, запыхавшись, вскочил на подножку рейсового автобуса. Хёураки склонила голову. Она не понимала, зачем бежать за автобусом. Не понимала, к чему спешка.

Зато он понимал.

Следом за заполонившей улицы водой пришла мрачная тишина. Облака, нависавшие над городом, цеплялись за острые углы крыш и водосточных труб, капли дождя сменились отдаленным гулом в низких желобах. Пятна на асфальте просохли; на их месте появились трещины, из которых показали носы новые побеги сорняков. Шепот деревьев звучал теперь тише, и листья укрыла придорожная пыль.

Запах гари стал отчетливее. Хотя прошло время после того, как верхние этажи Ичису охватил огонь, город ничего не забыл. Черный провал, оставшийся на месте окон, глядел на любого прохожего и погожим утром, и темной ночью. Он не отставал ни на секунду, будто от одного взгляда на него воспоминание становилось реальностью. От этого Камо бросало в дрожь. Он знал больше прочих, больше, чем случайные прохожие хотели бы знать, и все же этот вид наводил на него смутную тревогу. Оплавившийся крест демонтировали, но следы сажи отпечатались на стене прямо позади него. Они заглядывали в глаза, спрашивая верующих о греховности, а неверующих – о границах их защищенности. Камо, в отличие от взрослых, не питал надежд на «безопасность» и «контроль». В его совсем еще юном мире это было не более чем иллюзией. Он плотнее закутался в свитер.

Хотя дождь и закончился, холод еще не отступил. Держал позиции до крайнего рубежа. Это были последние деньки, которые Камо приходилось переживать в детстве, прежде чем мама наконец переставала волноваться и стала отпускать его играть на улицу в одной футболке. Теперь никто больше не хмурил брови и не качал головой – и он, пожалуй, впервые понял, почему взрослые так любят все контролировать. Его взгляд мельком коснулся огарка креста. Он не мог бы сказать, был ли он верующим. Теперь он слабо понимал, во что ему верить.

Он свернул на запад и юркнул в тени лабиринта мелких улочек. Запах сырости теперь сменился ароматом выпечки и розовых пионов. Следом за ним ветер принес вонь бетонных коробок в двух кварталах к югу. Именно туда он и направлялся.

Покосившийся старый дорожный храм располагался в переулке между двумя сияющими неоном постройками, всякая из них стремилась уговорить случайного путника оставить деньги или хотя бы зацепиться взглядом за зазывающие витрины. Телевизоры за стеклом мигали и шли рябью.

Камо не обратил на них никакого внимания. Он пробежал под низкими ветками ивы и завернул на бетонную дорожку.

В баре было тихо. Едва он оглянулся, прикрыв за собой дверь, как Джа приложил палец к губам. Камо знал этот жест наизусть: в последний месяц это стало для них чем-то вроде приветствия. Он кивнул, снял свитер и осторожно пробрался к барной стойке. Сэншу спал в откидном кресле, скрестив ноги; его волосы почти полностью опали еще в тот самый день, и вместо них Камо видел короткую жесткую мочалку. Одежда – мятая, чумазая у воротника – висела на его похудевшем теле. Ему снился дурной сон – Камо догадывался по беспокойному дыханию и подрагивающим векам.

Он закрывал собой часть дивана, но Камо не нужно было видеть, чтобы знать, кто неподвижно лежит на нем.

– Месяц прошел, – шепнул Камо. Он порылся в сумке через плечо и выложил на стойку несколько новых выпусков газеты.

– Я знаю. – Джа пожал плечами.

Они помолчали.

– Совсем никаких новостей?

Сэншу заерзал в кресле. Камо бросил на него быстрый взгляд. И этот момент был ему знаком – ничего нового, ровным счетом ничего. На первой полосе «Невидимых бед» больше не было черных росчерков. Огненного креста тоже не было: потерянные собаки, импортная газировка, вор нижнего белья. Целый месяц мир не делал ничего, и не было на свете того, что изводило бы Камо больше, чем этот факт.

Даже группа Букими не казала носу.

Джа не ответил. Он уже давно не отвечал. Камо глубоко вздохнул и слез с барного стула, так и не притронувшись к расписной чашке. Никто не говорил и об этом тоже – вещи Рофутонина все еще валялись тут и там, будто нарочно попадаясь на глаза всякий раз, когда... Камо шмыгнул носом. Потом фыркнул. Кёичиро... Эйхо тоже больше не было.

Не было того, кто обещал быть его другом. Взрослые так часто бросали слова на ветер.

Он перекинул лямку сумки через голову. Сотня сказала ему – не прямо, очень осторожно, но сказала – «смирись и живи дальше». Сделай то же, что остальные. Найди что-то, что наполнит твою жизнь вместо ушедшего. Сезон дождей прошел, и новая реальность принесла с собой первые ноты иссушающей жары, но внутри Камо продолжал неистовствовать туман.

Едва заметное движение привлекло его внимание. Он остановился и зашарил взглядом по стене – теперь пустой, местами выгоревшей – и столикам, по дивану и креслу, на котором спал Сэншу. Нет. Это был не он.

Это был Якко.

Камо фыркнул, припоминая, как помогал тащить его бездыханное тело. Он был... мертвым, но и не мертвым в то же время. Будто замершим во времени. Окровавленные пятна украшали рубашку, но под дырками в ткани не было ран. Прическа застыла и не реагировала на ветер или силу притяжения. Он был... твердым, как труп, но в то же время каким-то... теплым.

Это точно был Якко.

Движение, которое Камо заметил. Средний палец дрогнул. Следом за ним в движение пришли указательный и безымянный. Мизинец безвольно повторил за ними. Камо напряженно отступил на шаг назад.

– Джа...

Джа приложил палец к губам, но Камо не смотрел на него. Веки Якко дрогнули. Разомкнулись губы.

– Джа, он... С ним что-то происходит.

Его слова прервал гул шагов.

Сэншу должен был проснуться. Но его не разбудили ни протяжный, сквозь зубы, стон, ни неловкое барахтанье. Даже испуганный вздох Камо. Якко с трудом перевернулся на бок. Слабые руки дрожали, ноги не слушались, а взгляд... Камо показалось, будто вся огненная мощь Якко собралась в его глазах. Они горели, хаотично блестя в тихом свете когда-то стильных ламп.

Якко дернулся и захлебнулся кашлем. Джа присел перед ним и потряс Сэншу за колено. Не сразу, но тот разомкнул веки.

Картинка казалась смазанной – Якко с трудом узнал это место. Глаза, пересохшие, зудели; каленым маревом боль пульсировала в груди, поднимаясь по горлу. Болели ребра: точки между ними, ровные, как нотные отступы, отзывались жжением и запахом паленого мяса. Он будто был заперт внутри горящего человека, которым сам и являлся.

Крепко сбитые ладони Джа протянули стакан воды, но это сделало только хуже. С кожи сорвался пар: он кружил голову ароматом ягод и тлеющей травы. Боль стихла, но стала хронической, тупой. Якко сел на диване и склонился между колен, тяжело дыша.

– Позови ее, – бросил Джа, и Камо сорвался с места, точно сурок, на ходу натягивая свитер.

Ну нет, так не пойдет. Якко затравленно огляделся. Сэншу сохранял молчание: его пересохшие губы будто не решались выпустить ни слова. Он был бледным, очень бледным. Под глазами залегли тени, а в уголках глаз собрались морщины. Он будто... стал старше на добрый десяток лет за тот день, что Якко был в отключке.

Постойте. Один день?

– Как... давно?.. – выдавил Якко, тяжело дыша. Комната кружилась, будто Якко зацепился макушкой за лопасти люстры-вертолета. Он расстегнул пару пуговиц на рубашке. Руки тряслись; это заняло время.

Бесконечное время, в которое Джа не издал ни звука.

– Как давно?! – Якко рявкнул. Горло обожгло плохо сдерживаемой рвотой. Из желудка в голову поднялась желчная мысль: сжечь бы все к чертям. О, это всегда успокаивало его.

– Месяц, – фыркнул Джа. Он стоял подле кресла, в котором тяжело, словно в толще воды, ворочался Сэншу.

– Вы продержали меня здесь... месяц? – Якко озадаченно потряс головой. Мгновенная вспышка ярости, как молния, промчалась мимо за секунду, и на смену ей пришла тяжелая толща непонимания. Если он здесь месяц, то где?..

Букими. Он осмотрелся. Букими не было. Не было и двух клоунов с неудержимой любовью к тряпкам и топорам, а еще – не было, черт бы его побрал, Эйхо, из-за которого это все и случилось. Он во всем виноват. Он и Сэншу, этот вонючий железный дровосек с одной извилиной. Якко взглянул на него украдкой. Ну ладно, может быть, Сэншу виноват чуть меньше. Самую малость. Может быть, только Эйхо был тем говнюком, который все это затеял. А ведь Якко еще думал разделить с ним веселье. Неужели он так плохо разбирается в людях?

Он хотел спросить. Его рот уже почти выронил этот вопрос, но Джа, будто учуяв собирающиеся в предложение слова, ответил раньше:

– Твой приятель бросил тебя. Забрал наших друзей, и...

Сэншу глубоко вдохнул и закашлялся, бессильно откинувшись на спинку. Джа присел возле него; руки вложили платок в его ладони.

– Он?.. – Якко нахмурился. Его глаза, широко раскрытые, тяжело шарили по этой зале, в которой он когда-то здорово проводил время. Ох, что были за деньки! Якко с трудом мог бы вспомнить, когда и где он проводил бы время невесело.

– Никого из них здесь нет, – проговорил Сэншу. Его голос, звучавший так слабо, немощно, заставил сердце Якко пропустить удар, отчего он лишь сильнее сжал зубы. – Никого, кроме нас. Они ушли.

В этом брошенном будто между делом «ушли» было так много чувств, что Якко отшатнулся. Как бы увернулся. Ни к чему лепить на себя чужие наклейки, знаете ли. Особенно если это на самом деле пластыри.

Он тяжело сглотнул. Этот мерзкий ком под самым горлом кружил, точно диско-шар, и никак не желал проваливать восвояси.

– А... Эйхо? – Он не узнал свой голос. Обычно тот струился, точно луч света сквозь грозовые тучи, – летел вперед хищной куницей, прорывался так далеко, как ни один голос до него. Сейчас же... он оборвался. К щекам прихлынула кровь. Она стучала в уголках глаз.

Сэншу опустил взгляд.

Джа, посмотрев на Якко, покачал головой.

Пф. Какая дурость. Да кому он вообще сдался? Якко сделал пробный шаг. А ничего, не так уж и плохо. Боль прострелила его от стоп до макушки, но и что с того? Он сильнее своего дурацкого тела, сильнее всех тел на свете, которым он, если спросите, совершенно в состоянии надрать зад без особых усилий.

Темная фигура Эйхо шевельнулась в дальнем углу – не то бара, не то сознания. Якко дернулся в сторону, глядя на темный провал, ведущий в общий коридор. Грудь быстро качала воздух. Кончики пальцев никак не желали замирать в одном положении.

– Как бы там ни было, – не глядя, сообщил Якко настороженному Джа, – мне пора. Постарайтесь не скучать. И не сильно напрягайте почту работой. Адьё!

– Якко! – выплюнул Сэншу и, подавшись вперед, едва не повалился на пол. Джа успел подхватить его под плечи и бережно усадил назад в кресло. Где-то поодаль, поблескивая, покоилось еще одно кресло – на колесах.

Когда Джа смог подняться, вытянувшись гончей перед броском, Якко уже и след простыл: дверь медленно сомкнула створки, пожирая остатки солнечных лучей на потертом кафеле.

Оказавшись снаружи, Якко с трудом сумел удержать крик. Солнце прильнуло к его коже, как кошка, и затем, точно кошка же, вонзило в него острые когти. Руки свело судорогой; через тоненькую ткань рубашки свет жадно добирался до его тела. Хуже всего пришлось глазам. От навязчивой яркости их точно полоснуло лезвием бритвы: с большим трудом ему удалось разлепить правый и двинуться вперед навстречу тонущему в разводах городу.

Якко пересек улицу. Затопленные стоки еще не просохли после сезона дождей, и оттого теплый воздух становился неподъемным. Давил на плечи, как две гири. Якко приходилось раскачиваться для нового шага.

Люди сновали туда-сюда: они были шуршанием одежд и дрожанием асфальта, он слышал в приближающемся-отдаляющемся эхе голосов, ощущал носом и языком головокружительную смесь парфюмов. Ему удавалось отогнать эти разрозненные признаки человечества острыми плечами. Руки покоились под мышками. Согнувшись, Якко продолжал путь.

Жгучая боль не уходила; о, напротив, ей, кажется, было очень весело кататься по его ребрам! Там, где солнце касалось тела, будто вздымались пузыри или расползалась кожа, но нет же – внешне ничего не происходило. Он не знал, в чем дело, но старался не думать об этом – солнце и раньше бывало к нему суровым. Не выдерживало конкурента. Хех.

Он добрался до перекрестка и осмотрелся. Четкости в прогнозе погоды не обещали: мир сливался в яркую картинку, и Якко с трудом ее смаргивал. Проносящаяся мимо машина попала в колею, и, о, если бы только Якко мог запомнить водителя! Увы, автомобиль пронесся мимо, и Якко с ног до головы окатило застарелой водой. Она была тут и там – он чуял это, как кошка, чующая собаку. Она капала с крыш, переливалась ручьями в сточных канавах, сияла бликами в чужих стаканах.

Когда вода попала на его кожу, он сжал зубы. Крик застрял в горле, потому что у Якко была такая сильная воля. Ах, как хорош он был и как несправедливо жизнь наносила ему удар за ударом!

Или, может, этот удар был посильнее прочих. Якко повалился на землю. Несколько долгих секунд он хватал ртом воздух, точно выброшенная на сушу рыба, и прохожие, подходившие к переходу, отстранялись и продолжали движение, не задерживаясь рядом. Чертовы бесчувственные мерзавцы. Якко оперся о землю дрожащими руками и со второго раза смог подняться на ноги.

Мир танцевал. Пошел бы он к черту.

Он шагнул вперед по переходу. Гудки машин и громкие охи сопровождали его кривую походку. Ему едва удалось уйти от столкновения, колени подогнулись, но он, подавшись вбок, сумел устоять. Все равно. Он продолжал идти. Якко – это непрерывное продолжение. Бесконечный апдейт.

Полицейский на углу забеспокоился. Якко поддал скорости. Он исчез где-то между узких тропинок малюсенького парка, забился в угол, чтобы немного перевести дыхание. Он не знал толком, куда идет. Не к Букими же. Может, ему бы и хотелось – взглянуть в его лицо, например. Увы, он изучил Букими достаточно хорошо, чтобы понять – у того нет совести, так что в эти безжизненные глаза можно хоть обзаглядываться – толку ноль целых ноль десятых.

Он поднялся через пару минут и продолжил одиноко блуждать среди серого камня, бетона и ярких огоньков, не гаснущих даже днем. С его губ срывался горячий пар: он собирался у уголков и затем рассеивался. Жар постепенно вытеснял майскую прохладу.

В раскаленном клубке воздуха он чувствовал себя воодушевленно, но тело... тело едва могло дышать. Он подался вперед, но сомкнувшиеся на воротнике пальцы остановили его. Его рванули в сторону; спина впечаталась в шершавый камень, и ткань натянулась на горле, едва давая доступ воздуху. И без того плохо дышится, кретин! Якко увидел его: темные волосы и бегущие по смуглой коже строчки. А затем – затем весь его мир окрасился болью.

Джа перевернул ведро воды над его головой. Якко заорал, забился в его руках; его тело объяло невидимым огнем, и он рвал голосовые связки и продирался сквозь чужую стальную хватку. Джа зарычал и с силой ударил его о стену. Якко заскулил и обмяк.

– Слушай сюда. – Голос Джа, полновесный, низкий, срывался в свист из-за тяжелого дыхания. – Сэншу был с тобой очень добр. Слишком добр. Мне надоело смотреть, как ты, ублюдок, относишься к этому как к должному. Я устал разгребать ваше дерьмо, тебе понятно?

Он поднял его за ворот и хорошенько встряхнул. Якко, затихший, с трудом встал на подкашивающиеся ноги.

– Теперь главный я. И ты будешь делать так, как я сказал, иначе, – он приблизил свое лицо к лицу Якко, – ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Якко нащупал точку опоры. Скосил взгляд куда-то вбок. Ах, эти маленькие бутылочки возле дверей. Ну такие, чтобы отпугивать глупых кошек. Якко и сам отпугивался, честно говоря, да и шипеть умел. Интересная ведь мысль, разве нет? Самое время обдумать ее со всех сторон.

Джа усилил хватку на горле. Якко затоптался на месте, уцепившись за его запястья.

– Ого, какой ты страшный. И такой сильный! Проводишь вечера в качалке?

К бару его отволокли в полубессознательном состоянии.

Он пришел в себя на том же диване. Мир теперь кружился по часовой стрелке, а не против. Как мило! Якко тяжело закашлялся и согнулся, склонив голову между коленей. Слипшиеся патлы упали на взмокший лоб. Джа стоял у столика, привалившись к нему задницей. Он напоминал древнего стража забытой гробницы – стоило обрядить его в золото и дать в руки какой-нибудь разукрашенный гуаньдао^[1]. Рядом с ним сидела женщина, и, когда Якко наконец смог сфокусировать на ней взгляд, недовольный вой вырвался из горла против воли.

– Только тебя тут не хватало. – Он состроил мученическую гримасу. Сотня изогнула бровь.

– Я тоже рада встрече. Что за вид? Так страдаешь, что аж месяц никого не убивал?

Якко подался к ней, подняв указательный палец. Ну, чтобы выговорить этой кошелке все, что пришло в его бедовую голову по этому поводу. Но – промолчал. Оборвал голос. Прижал палец к губам, а после поднял на Сотню взгляд.

– Так я и знал. Судить меня пришла?

– Это не входит в мои обязанности. Хотя, будь моя воля, я бы обмотала тебя сетью и сбросила с моста прямо навстречу волнам Кимагуруми.

– А говорила, что рада встрече. – Якко скуксился. Он взглянул направо: у стены, обклеенной фирменными подстаканниками, спал в кресле Сэншу. Он был укрыт по плечи каким-то забавным пледом с далматинцами. Первый раз, когда кто-то в этом месте проявил вкус.

– Это ты его так? – Он кивнул в сторону Сэншу. – Новая прическа просто преступление против моды.

– Справедливо. Только нет, не я. Ты.

Якко невольно подался назад:

– Вот уж не надо приписывать мне все подряд. Я ничего такого не делал.

– Как ты выжил? – Сотня сложила руки в замок.

– Я? Ну... кожа толстая, наверное? Или Эйхо косой. Знаю! Меня спас особый вещевой бог. Кажется, я даже видел его, пока был в отключке.

– Правду говорят, что истина интереснее вымысла. – Она улыбнулась губами, но глаза – это были два раскаленных уголька, подожженных пламенем самой преисподней. Уж в пламени-то Якко разбирался.

– Не согласен.

– Сэншу остановил время. Я бы даже сказала, что почти отмотал его назад, чтобы спасти твою паршивую садистскую задницу. Свой невероятно важный модный приговор ты поставил тому, что стало последствием этого решения.

Якко помотал головой. Брови поползли к переносице.

– Он отдал тебе так много сил, что смог вернуть тебя с того света. Ценой здоровенного куска своей жизни. Браво, Якко. (Он сморщился.)

– Хотел бы я, чтобы мама любила меня хотя бы наполовину так сильно, – задумчиво протянул Джа.

– Разве у тебя есть мама? – улыбнулась Сотня.

– Херня собачья! – воскликнул Якко. – Что вы пытаетесь мне скормить?! Во всех бедах меня обвинить решила? Может, и этот идиотский берет тебе я купил?!

Он сам не заметил, как вскочил на ноги. Джа подался вперед, но Сотня остановила его одним коротким движением. Ее ладошка была такой маленькой. Она вся была совсем малюсенькой. Ей совершенно не шло это возмутительно спокойное, строгое лицо. И эти горящие глаза, в которых Якко прочитал приказ немедленно сесть назад.

Он подчинился – на каком-то инстинктивном уровне, – и сам себя за это возненавидел.

– Принимаешь ты правду или нет – не моя забота, – сказала она. Голос звучал еще холоднее. Якко обнял себя за плечи. – Моя забота – это планы твоего дурковатого приятеля с тростью. Припоминаешь?

Букими. Зубы сжались сами собой. Так сильно, что побелели щеки. Якко взглянул на Сотню как затравленный зверь. Его глаза тоже были угольками – но против воли потухшими.

– У меня есть для тебя кое-что получше. – Он дернулся, взмахнув рукой. Пальцы расчертили воздух. Сотню обдало волной жара, как если бы она резко выступила под солнце в середине июля. Но больше – ничего. Ни искорки. Якко с ужасом взглянул на дрожащие ладони. Сотня покачала головой:

– Значит, добровольного сотрудничества от тебя можно не ждать?

– Что вы со мной сделали? – Якко не сводил взгляда с ладоней. Импульс. Еще один. Он посылал их раз за разом, но ничего не работало. Миллионы раз он с легкостью вышибал огонь из этих пальцев, а теперь...

Теперь он осиротел.

– Подумай лучше о том, что ты с собой сделал. Тебе вроде бы не три года. Пора понять значение слова «последствия».

– Я могу просто достать из него показания, – Джа склонился к ее уху.

– Не уподобляйся им. Помахать кулаками успеешь. – Она похлопала его по предплечью. Затем повернулась к Якко: – Значит, так. Мы, бесспорно, полны сочувствия, и все такое. Но чем быстрее ты сообщишь все, что знаешь о Букими, тем лучше будет. Для нас всех.

– Я ничего не знаю. Он просто... Говорил: «Время веселиться, Ко-кун». Думаешь, он посвящал меня в свои планы?

– Именно так я и думаю.

– Ага, выложил все как на духу, чтобы потом предать, бросив умирать в этом идиотском небоскребе! – Он вдруг осекся и подался вперед с такой силой, что сдвинул стол. – Эйхо у него?!

Над крышей бара промчался громовой раскат. Сотня неуютно поежилась: ее плечи обнимал мягкий свитер крупной вязки, но сами они были холодными и острыми. Джа не обратил внимания в первый раз – он был слишком занят игрой в гляделки с несчастным сломленным духом на диване. Однако второй заставил его нахмуриться.

– Что это?

– Если бы я знала. Что там по прогнозу погоды?

Джа не успел ответить. Третий раскат взорвался совсем близко; он будто залез в эти искусственные, заклеенные рисовой бумагой окна и прокатился по стенам, точно маленький невидимый клоун на своем маленьком невидимом байсиклете. Якко оскалил зубы.

– Это не гром, идиоты.

Оба они: и Сотня, и Джа – посмотрели на него как на сумасшедшего. Это было довольно привычно. Привычнее, чем видеть на их отталкивающих рожах маски превосходства. Якко выпрямился. Взял себя в руки. Стал чуточку красивее, сделал миру одолжение. И сказал:

– Если вы еще не научились отличать раскаты грома от взрывов, то у меня плохие новости для вашего учителя по основам безопасности.

Сотня уронила голову. Джа подхватил пиджак со спинки стула. Якко сложил руки на груди. Засуетились, крысы. Так-то.

Вопреки его ожиданиям, они не сбежали сразу. Не раньше, чем Джа до боли сжал пальцы на локте Якко и сказал: «Ты с нами». Якко посопротивлялся для приличия. Если уж взрослый мальчик так не хочет расставаться с новой игрушкой, кто ж ему запретит?

Глава 2. Рот, болтающий без умолку

Бенни исполнилось тридцать два ровно десять дней назад. Все это время она редко покидала южные каналы. Порой в середине ночи или, может, перед самым рассветом она вдруг открывала глаза. В ее голове будто прорывало плотину. Что, если они чего-то не заметили? Что, если пропустили какой-то важный след?

Она накидывала джинсовку на растянувшуюся майку и влезала в тряпичные сапоги. Прикуривала прямо на лестничной клетке. Ей не нужно было думать: ноги сами знали дорогу.

Она останавливала машину в паре десятков шагов. Редкие попутчики даже не глядели в ее сторону. Дорога по мосту была тяжелой, а спуск – еще тяжелее, но она перебирала ногами и скользила истертыми подошвами по бетонным желобам.

Здесь всегда было холодно. Каждый шаг, каждое дуновение промозглого ветра, каждая рябь по воде – все сплеталось в унылую песню недопрощания. Маленькая француженка на маленьком месте преступления.

Порой ей казалось, что преступление тоже было маленьким. Во всяком случае, для всех, кроме нее. Лицо Киона теперь украшало доску почета. Черная ленточка пересекала левый угол. Выглядел он как из задницы, честное слово. Улыбался по-дурацки.

Губы Бенни скривились. Ну вот, снова подступило. Она сплюнула под ноги и втянула запах сырости полной грудью. Три вдоха – самообладание возвращается, в отличие от смысла. Снова за полночь. Она снова здесь.

На голову упала капля. Гибко протиснувшись между волос, она сбежала по затылку и нырнула за шиворот. Бенни присела под мостом и осмотрела бетон: он больше не хранил ничьих следов. Фонарик замигал. Она врезала ему, чтобы не жаловался.

Белый очаг света показал неровности. Тут они нашли смолянистые отпечатки его подошв. Чуть дальше – пару белых ниток, какими на западе вязали кружева. Несколько волосков упали с его головы и повисли на низких проржавелых балках. Полицейские ощупали здесь каждый сантиметр. Но из дальнего угла на нее смотрел призрак «что, если», которого нельзя было убедить ни доводами, ни мольбами.

Она прошла немного дальше. Канал заворачивал, пряча за поворотом нечто ужасное; во всяком случае, ее кожа покрывалась мурашками, и прислушивались уши. Она всегда притормаживала здесь. Ничего не изменилось и в этот раз.

Или изменилось?

Луч света, разрезав прохладный ночной воздух, вырвал из тьмы ошметки листвы и огибающего мостки зяблика. Бенни замерла, невольно подбираясь, как собака. Мышцы затвердели; натянулась кожа. Бенни потонула в звуке своего дыхания.

А затем услышала голоса.

Акцент говорящего был еще хуже, чем ее собственный. Ему отвечал спокойный женский голос самой взаправдашней японки. Бенни немного стушевалась: ее занесенная нога повисла, упираясь мыском в дно канала. Она никак не могла решиться сделать что-либо: шагнуть навстречу ночным сталкерам или дать деру на случай, если это никакие не ночные сталкеры, а очень даже люди с удостоверениями.

Случай все решил за нее.

Прямо над головой пронесся звук крыльев: перья мазнули по макушке, и она порывисто отступила, на ходу выплевывая ругательства. В волосах застряло ощущение когтистых пальцев. Черт бы побрал этих ворон, вечно они...

Силуэт ее тени пополз по бетону, удлиняясь, становясь все более и более тонким. Как будто ее лепили из воска – только фитиля не хватало. Бенни на секунду зажмурилась, ослепленная светом направленного фонарика.

– У нас гости, – сказал иностранец. Это был высокий широкоплечий господин с вытянутым английским лицом. Он был в легкой рубашке.

«Приехал недавно», – подумалось Бенни, уже адаптировавшейся к местной жаре.

– Приветствую вас. Будьте любезны, представьтесь. – Леди, сопровождавшая английского господина, была совсем худой. Бенни пришлось бы сложить в полтора раза, чтобы она могла влезть в этот строгий темно-синий костюм с узкой юбчонкой. Она фыркнула и достала удостоверение.

– О. Вы находитесь здесь в такое время? Бесспорно, на это есть полномочия. – Женщина улыбнулась, и Бенни натянула «просто отвали»-улыбку в ответ.

– Действительно есть? – спросил мужчина.

Женщина улыбнулась шире.

– Бесспорно, иначе зачем бы полицейской находиться на месте преступления в такое время?

– Но она... – он перевел взгляд на Бенни. Та с трудом сдерживала желание пнуть камень в их сторону, – не похожа на гражданку Японии.

– О, до этого мне осталось всего каких-то двести лет. – Бенни фыркнула и вскинула брови.

Между ними повисло неловкое молчание, которое нарушил господин англичанин. Смех прорвался сквозь сомкнутые губы, и он склонился над землей, упиваясь мгновениями веселья. Бенни могла бы поклясться, что видела, как японка закатила глаза.

– Мое имя Диана Бенуа. Коллеги зовут меня Бенни – так всем проще.

– Я Китахара Инэко, старший следователь Министерства обороны. А мой коллега, – она перевела взгляд на мужчину, утирающего невидимую слезинку, – мистер Филипп Уайтблад, инспектор международной организации, о которой мы ради безопасности не будем распространяться.

Бенни поняла: «мы» включает и ее тоже. Вот же влипла.

– Вы обязаны указывать в отчете факт нашей встречи? – спросил мистер Уайтблад, и Бенни нахмурилась. Усталый мозг с трудом ворочался; мысли текли медленно, паузы становились все более длинными и нелепыми.

– Слушайте. Скажу начистоту, ладно? Мой начальник не знает, что я здесь, а если узнает – спустит с меня три шкуры. Я пожалею, что не исполнила мамину мечту стать балериной. Мне, – она подняла руку, указывая пальцами на Китахару, чтобы та не открывала рот, – положить сто раз на все эти протоколы. Они для ссыкунов, которые боятся пойти против очередного японского деда в управлении города.

Мистер Уайтблад изогнул бровь. Губы его тронула улыбка. Он не перебивал; не перебивала и Китахара, однако ее лицо все больше вытягивалось по мере того, как из Бенни изливался словесный водопад.

– Мой коллега умер здесь. Нет, не так. Мой друг умер здесь. Умер друг каждого копа по эту сторону канала. В каждом из нас, даже в тихонях, которые на обеде закрываются в туалетных кабинках с фривольными журналами, – в каждом горит жажда поймать убийцу. Я здесь, потому что там, наверху, никто не чешется. И вам, при всем уважении, меня не остановить.

Уайтблад присвистнул. Китахара не поднимала головы. Бенни переступила с ноги на ногу; неудачный шаг – и в пальцы будто впились иглы. Боль вылилась из сапога. Лицо сковало гримасой. Уайтблад протянул руки:

– Прошу, не беспокойтесь об этом. Уверен, никто не намерен чинить препятствия справедливости.

Бенни вспыхнула точно пожар, позабыв о всякой боли. И еще – о субординации.

– Эти ублюдки запаролили от меня комп. Держат его в маленькой комнатке на последнем этаже, а на двери навесили замок размером с Китахару-сан. Все улики засекречены. Уж кто-кто, а они, – она кивнула наверх, – еще как чинят препятствия.

– Некоторые вещи могут представлять угрозу безопасности страны, – сказала Китахара.

– Угрозу безопасности представляют твари, которые убили Киона. Твари, которые ломают пистолеты силой мысли, которые ходят в рюшечках и стреляют в полицейских.

Уайтблад и Китахара переглянулись. Затем вторая вздохнула.

Бенни было жарко, несмотря на то что воздух был холодным и неприветливым, а от мокрого бетона несло сыростью. Сердце стучало в кончиках ее пальцев. Казалось, будто оно утекает как вода.

– Что еще вам известно об этом деле?

– Что? – Она встрепенулась, как птица. Горели лицо и уши.

Забитые как можно дальше чувства вышли на свет, и теперь на их месте образовалась тупая пустота.

– Что еще вам известно об объектах под кодовым названием «цукумогами»?

Бенни покачала головой. Каких, к черту, объектах? Она говорила о Кионе! В ее черепной коробке вдруг шевельнулось что-то, о чем она не имела ни малейшего представления. Что-то, что могло увязать то, что никак не получалось увязать. Она подняла взгляд на Уайтблада:

– Знаете, почему людей с именем Уэда Кёичиро двое?

Бенни открыла дверцу автомобиля. Это была свежая версия «Лансера», взятая напрокат. Ее автомобиль остался спящим в зоне запрета на парковку, но ее это не беспокоило. Гораздо больше ее волновал взгляд Уайтблада, услышавшего имя Уэды Кёичиро.

Она понимала эти чувства как никто другой. Уайтблад напоминал мальчишку, чей кораблик унесло водой. Имя Уэды звучало для него не так давно – Бенни же оно успело влезть под кожу. Уже не взвинчивало и не дразнило.

Уайтблад, сидящий на водительском сиденье, повернул руль направо.

– Приятно, что у вас тоже удобная разметка, – сказал он. Над городом занимался рассвет. Бессонная ночь брала свое, и Бенни приходилось прилагать усилия, чтобы не закрывать глаза.

У нее не вышло.

Когда Уайтблад осторожно коснулся ее плеча, стало уже совсем светло. Бенни огляделась. За пределами салона почти не было зелени; низкие здания жались друг к другу, будто были напуганы. Территория была обнесена высоким забором. Асфальт просел и показывал пешеходам скрытые внутри углы гравия.

Она выбралась наружу и, едва ее спутники отвернулись, с удовольствием потянулась. Они двинулись по правой стороне дороги против хода движения. Китахара шла впереди: ее ноги быстро мелькали, когда она делала свои маленькие шажки. Уайтблад шел следом. Он немного притормозил на повороте и взглянул на подошедшую Бенни. Его губы тронула улыбка.

– Здесь нетрудно потеряться.

– Где мы? – Она обернулась. В отдалении шла пара человек в костюмах. Бенни не видела наверняка, но что-то подсказывало ей, что у них есть оружие.

– Это частный институт одного из высокопоставленных членов Министерства обороны. Непосредственного начальника Китахары.

– Чем он занимается?

– Отвечает на вопросы, которые вы задаете. У здешних рабочих больше полномочий, чем у вас.

– Значит, я получу ответы?

Уайтблад упер взгляд куда-то в горизонт. Его губы оставались неподвижны некоторое время.

– Не думаю, что так.

– Тогда зачем вы меня привезли?

Он повернулся к ней, и Бенни увидела самые добрые глаза на свете. Будто сам Будда явил лик сквозь кластер облаков.

– Поймите нас правильно – несмотря на то что мы выполняем свою работу со всей ответственностью, мы еще и люди.

Бенни проследила взгляд Уайтблада до Китахары. Та не оборачивалась. В свете встающего солнца ее фигура истончалась; казалось, будто она вот-вот распустит собранные в пучок волосы и, скинув узкие туфли, зайдет по колено в воду. Асфальт походил на мираж. После полудня он обещал засиять.

– И что же вы решили делать со мной?

– Ничего особенного. Поставим вас на учет. Опросим на предмет своеобразных знаний. Если они не представляют угрозы – а я уверен, что это так, – вернем вас на службу не позже половины десятого.

– Вот как. Будет ли установлена слежка?

Уайтблад вскинул брови:

– Я похож на агента ЦРУ?

– Вы похожи на человека, который похож на агента ЦРУ.

Они поглядели друг на друга выжидающе, а после зашлись смехом. Это помогло сбросить напряжение, как хороший массаж – избавить мышцы от молочной кислоты.

– Значит, я могу рассчитывать на ваше сотрудничество? – Теперь он говорил так, будто они были давними друзьями. Этакий теплый вежливый вечер в баре за бокальчиком мартини.

– Я сделаю все, чтобы найти убийцу Киона. Пообещайте мне, что дадите мне увидеть его, и я окажу всю помощь, которую смогу.

Уайтблад отчего-то вздохнул. Китахара остановилась у низкого строения на металлических ногах и, повернувшись, взглянула на них из-под очков. Бенни покачала головой. Ладно уж. Что теперь – придется отвечать за свою глупость. Ей уже за тридцать, пора бы научиться держать язык за зубами.

Уайтблад поравнялся с Китахарой и поднял ладонь.

– Мы будем ждать вас здесь.

– Рассчитываю, что мы заедем за парочкой бургеров, когда поедем домой. – Бенни махнула рукой.

– За мой счет, – ответил Уайтблад, и Бенни открыла дверь.

Здание внутри походило на офисное. Стены, отделанные пластиковыми панелями, были украшены плакатами: «Не пей на производстве!», «Береги инвентарь» – и еще парой китайских, которые Бенни не смогла прочитать. Когда она делала шаг, линолеум под ногой скрипел песком.

– Доброе утро, – сказала она мужчине в рубашке и галстуке. Он поднял взгляд из-за стойки. Стекло, за которым он сидел, было старым и мутным.

– Присядьте, пожалуйста. Инспектор Куджо Фуюта скоро прибудет.

– Спасибо, – на автомате отозвалась Бенни.

Куджо-сан напоминал клерка так сильно, что Бенни начало казаться, будто ее разыгрывают. Увезли куда-то за черту города, отвели на самый отшиб, и теперь ее допрашивает человек, которому она могла бы разбить нос в средней школе. Немыслимо.

– Что вам известно о человеке по имени Уэде Кёичиро? – спросил Куджо-сан. Его пальцы медленно листали страницы какой-то тетради, напоминающей школьный ежегодник. В крови Бенни запротестовал ген хулиганки.

– О котором?

Куджо тяжело вздохнул. Этот день обещал быть очень длинным.

«Известно ли вам, покидал ли человек с именем Уэда Кёичиро город?»

Значит, эти идиоты потеряли его из виду.

«Известно ли вам, кто виноват в происшествии на верхнем этаже небоскреба Ичису?»

Значит, это событие связано со смертью Киона.

«Встречали ли вы людей, выглядящих не совсем обычно?»

Значит, эти ублюдки выделяются из толпы.

«С какой целью вы и офицер Макото Кион разыскивали Уэду Кёичиро?»

Удар под дых. Бенни закашлялась, и инспектор Куджо дал ей стакан воды. В закрытом кабинете без окон, где трудно было понять, вошел ли в свои права день или наступила ночь, висела одинокая лампочка. Она отражалась в прозрачной воде, кружилась, как новогодний фонарик. Бенни закрыла лицо руками.

Где-то в южной части города на работу выходили прачки, официанты мелких забегаловок и сигналисты со стрелочными переключателями наперевес. Вчерашние бандиты сворачивались калачиками на гостевых футонах. Город начинал открывать глаза с юга; север просыпался позже всех. Бенни вдруг ощутила, насколько незначительным может быть человек в огромной системе переплетенных проводов и стеклянных глаз в огранке из оконных рам.

– Макото Кион помогал мне разобраться в сути дела Уэды Кёичиро. Я полагаю, будто и не было там никакой сути.

Инспектор Куджо внимательно смотрел на нее. Шарик из автоматической ручки остановился на третьей клетке от края страницы.

– Скажите мне. – Она подняла взгляд. Он был острым, глубоким и очень, очень усталым. – Тот, кто его убил, – за что?

– Люди часто убивают друг друга. На то есть самые разные причины.

От Куджо веяло холодом. Холодом же веяло от стен, пола и стола. Из теплого тут оставалась только Бенни да проклятущая лампочка.

– Почему бы тогда не убить кого-нибудь другого? – спросила она вдруг, и Куджо вздернул брови:

– Вы точно полицейская?

– У меня к вам тот же вопрос.

Инспектор Куджо вздохнул.

– Думаю, на сегодня хватит. Пожалуйста, не уезжайте из города.

– Я нахожусь на службе, куда я, по-вашему, денусь? Разве что мне пустит пулю в лоб какой-нибудь урод, окутанный романтичной таинственностью, чтобы вы могли посекретничать над моим трупом.

– Всего хорошего.

Куджо Фуюта быстро покинул кабинет. Бенни уронила голову на стол. Холод приятно пощекотал ее лоб. Может, и нет в этом холоде ничего плохого?

В приоткрытую дверь заглянуло приветливое лицо мистера Уайтблада. Он улыбался.

Когда Бенни вышла на открытую площадку, где Уайтблад припарковал автомобиль, стало прохладнее. Переменная облачность, чтоб ее. Она молча села на переднее сиденье. Уайтблад докурил под специальным навесом и поспешил к ней.

– А ваша коллега? – спросила Бенни.

Уайтблад завел автомобиль.

– У нее много дел. Пусть вас это не беспокоит. Куда едем?

– Вы ориентируетесь в городе?

– Звучит, должно быть, немного странно, но я здесь уже две недели, и первую из них я посвятил изучению улиц.

– Действительно, это производит впечатление.

– Значит, мои труды не прошли даром.

Он улыбнулся. Бенни выкрутила ручку стеклоподъемника. Вместе с движением, в которое пришел автомобиль, в окно влетел влажный загородный воздух.

– Не боитесь, что я запомню дорогу? – спросила вдруг Бенни. Уайтблад пожал плечами:

– А должен? Как я уже говорил, надеюсь на сотрудничество. Пожалуйста, сообщите нам, если обнаружатся новые сведения.

– У меня есть дела поважнее.

– Вряд ли.

Бенни встрепенулась и уставилась на Уайтблада. Губы разомкнулись, но она не решила, каким хамством плюнуть в ответ. Уайтблад миролюбиво взглянул на нее.

– Мы знакомы совсем недолго, но у меня есть все основания полагать, что вы не оставите это дело.

Это Бенни было нечем крыть.

Они проехали в расслабленной тишине добрую четверть часа. Заехали за дешевыми бургерами в мелкую забегаловку. Изредка в окно заносило женские голоса под бодрую популярную музыку. Иногда блики скользили по лобовому стеклу. Солнечные зайчики скакали по торпеде. Бенни глубоко вздохнула.

– Кто они? – наконец спросила она, и Уайтблад вскинул брови. – Они вообще люди?

– Это закрытая информация.

– Значит, не люди. Но тогда кто?

– А есть разница?

Бенни нахмурилась. Она вдруг поняла, как смешно выглядит в своих домашних шмотках и с копной нечесаных волос. Кто бы мог подумать, что чистка зубов на самом деле такая необходимая вещь?

– Забросьте меня домой, ладно? Я доберусь до участка самостоятельно.

– Я думал замолвить словечко перед вашим шефом.

– О, не думаю, что мое опоздание может его удивить.

– И все же.

– Я могу справиться сама.

– Я не сказал, что не можете. Я сказал, что хочу помочь.

Бенни посмотрела на него в недоумении. Она говорила на японском уже несколько лет, и все же случались моменты, когда тени смыслов ускользали от нее. Уайтблад завернул направо и проехал мимо участка. Что он имел в виду?

Они остановились у высокого бедного здания на северо-востоке. Бенни выскочила из машины как ошпаренная и на ходу махнула Уайтбладу. Этого было достаточно – так она решила. В конце концов, по его вине ее ждет если не штраф, то выговор.

Она быстро вбежала в ванную и так же быстро пронеслась по кухне. Тост с клубничным джемом едва не испачкал воротник формы. Ее давно пора было постирать или хотя бы хорошенько прогладить. Старые французские привычки. Бенни влезла в тапочки с акулами, затем чертыхнулась и натянула ботинки. Ноги не скажут ей спасибо – вот о чем она подумала, когда приваливалась к двери, чтобы провернуть ключ. Несколько ступеней – и вот она уже снаружи, овеваемая запахом июньских гортензий и кошачьей шерсти.

«Лансер» стоял на том же самом месте. Уайтблад перевернул страницу журнала. Бенни постаралась дожевать как можно быстрее и, перекинув сумку через голову, подошла к окошку водителя.

– Если вы шпионите, то получается у вас так себе.

Уайтблад закрыл журнал. Сейчас Бенни увидела, что обложку украшал спортивный автомобиль, а заголовки были прописаны на английском.

– Даже не пытаюсь. Стоит играть от сильных сторон. Запрыгивайте, и тогда вам засчитают всего два часа опоздания.

Бенни фыркнула. Хотелось чиркнуть острым по идеальной темно-синей дверце. Еще хотелось врезать по колесу. И еще – сесть в машину. Для Бенни это стало задачкой.

Подчинившись нахлынувшей на нее подозрительности, она осмотрела салон и открыла заднюю дверь.

– Поехали.

Ее дом стоял в квартале от участка. Не так уж много, чтобы добираться на личном транспорте. Когда Уайтблад свернул на парковку, Бенни с удивлением обнаружила на ней свою машину. Задрожали стекла.

А еще спустя мгновение ее взгляд коснулся черного столпа дыма далеко за полицейской крышей.

Глава 3. Уши, залитые краской

Якко назвал бы этот день очумелым, хотя и ежу было понятно, что день погожий. Ранним утром Букими отжал клетчатую жилетку и обдал ее горячим воздухом из фена. Якко назвал бы это забавно-напрасной тратой электричества. Без Якко сушить вещи получалось не так эффективно.

Ренаи выползла через десять минут: сонная, как и всегда, взъерошенная, как и всегда, болтливая – как и всегда. За ней потянулась вереница вещей «не могущих спать, когда гудит фен». Собственные грехи не мешают им спать, а фен – да. Букими закатывал глаза и делал вид, что они произносят тишину. Так с ними было приятнее иметь дело.

Овечка всегда выходил последним. Он выглядел как фарфоровая куколка с пришитыми к голове перьями и трещиной между носом и ртом. Букими его распорядок не волновал. У Букими было множество других поводов для волнения.

Сегодня был день «икс». День, когда они наконец реализуют коварные планы в своем новом очаровательном составе. Новый состав включал Овечку и его смешного дружка Рофутонина, всех старых членов, кроме Якко (потому что он умер), бесцветную красотку и Окадзаки-сана – единственного человека в их славной компании.

Они назвали себя «Числом смерти». Ну, потому что, когда они только собрались, их было четверо. Поняли, да? Сейчас же... Все согласились, что это звучит круто, так что не важно, что их теперь семеро. Кроме Окадзаки-сана, потому что его мнения никто не спрашивал.

– Что на завтрак? – спросил Букими, когда жилетка стала не такой мокрой. Было бы неудобно, если бы вода оставила разводы на его начищенных ботинках.

– Тебя надо спросить, ты главный, – ответила Ренаи. Она что-то жевала. Она всегда что-то жевала.

– Я же сказал, что ты ответственная по кухне. Почему ты скидываешь на других свои обязанности?

Ренаи пожала плечами:

– Потому что они позволяют.

– Такой милашке сложно не позволить, – сказала высокая женщина в узорчатом пиджаке. Это была Команучи-сан; она вся была черно-белая, будто принтер забыли заправить цветом и напечатали как есть. Ткань пиджака переливалась, как у тех из них, которые стоят много-много денег, и под ним переливались жилетка, рубашка и даже запонки.

Букими с сомнением посмотрел на «милашку». Ренаи была его сестрой, но он не собирался делать ей скидку только поэтому. Она была худой и сгорбленной. Волосы никогда не лежали ровно; они были белыми, обесцвеченными, соломенными. По ней сложно было сказать – не то она женщина, не то мужчина, не то неведома зверушка. Только одно в ней было действительно привлекательным – его собственное лицо на ее голове.

– Тогда ты и готовь. Я что, все должен контролировать? – Букими возмущенно фыркнул, но тут же забыл об этом, стоило Овечке появиться в поле зрения.

Овечка был настолько скучным, что Якко хватил бы удар. Букими нравилось об этом думать. Он, конечно, совсем не скучал по этому дурачку, просто ни капельки, но его образ невесомо витал где-то на базе «Числа смерти».

Кажется, это называется онрё^[2].

Кстати, о базе «Числа смерти»!

Перемещаться здесь было сложно: от стены до стены лежал узкий проход, где не помещалось больше двоих болтающихся без дела, и весь он был заставлен всяким хламом. Здание было длинным и одноэтажным; когда-то это было котельной или чем-то, что забито счетчиками по самый потолок. Букими в этом не разбирался. Зато он разбирался в том, как наворовать футонов и раскидать их в подстенках.

Овечка и Рофутонин ютились на сбитых вместе шкафах со всякой рухлядью. Ренаи обитала там, где падала после просмотра вечернего шоу для малышей. У остальных были строго определенные места, особенно у Окадзаки-сана. Букими выделил ему место в огромном металлическом чане (философы ведь любят бочки, правда? Монах – это все равно что философ!).

Когда время подошло к десяти утра, Букими вышел в центр длинного коридора и похлопал. Все встрепенулись – хотел бы сказать он, но реакции почти не последовало.

– Друзья мои! Как вы, наверное, помните, сегодня нас ждет по-настоящему знаменательный день! Мы отправимся в Таму – район к западу от центра.

– Что нам делать в Таме? Там нет даже рынков, – недовольно сказала Ренаи. Потолок рухнул бы, если бы она не поддерживала его столпами своих придирок.

– Тебе бы только спускать казенные деньги на заколки! Поговори с Окадзаки-саном, пусть научит тебя беречь свою душу от демонов алчности.

Ренаи пожала плечами. Букими поправил лацканы рубашки и вытянул две пряди по обе стороны от щек.

– Итак, мы отправимся в Таму. Действительно, никаких рынков нам встретить не удастся. Зато там располагается второй по значимости транспортный узел. Это множество людей, спешащих на бизнес-ланчи или за фигурками Дораэмона.

– Сколько предметов мы сможем освободить? – Когда Овечка заговорил, Букими расплылся в улыбке. Овечка был очень-очень милым, как старые жутковатые куклы с охрипшими динамиками в груди.

– По предварительным подсчетам, около десятка штук. Может, больше. Сложно сказать точно. Современное общество потребления не позволяет людям привязываться к вещам. – Он картинно развел руками; улыбка из торжественной стала неловкой. Рофутонин смотрел хмуро, но Букими даже не глядел в его сторону.

– Тогда вперед.

Овечка спрыгнул со своей жердочки и на ходу застегнул плащ. Букими пропустил его и склонил голову, когда его шаги застелились эхом по голубой плитке. Рофутонин поплелся следом; он был весь из себя пыльный и бледный, обтекаемый, и рот его прикрывал огромный толстый мотылек. В кружочках нектара на крыльях мерещились глаза.

Ренаи потянула Команучи за рукав.

Овечка остановился у порога и поднял взгляд на небо. Все замерли в немом ожидании. Иногда его настигало какое-то озарение: невидимый ангелок спускался с небес, чтобы сказать ему какую-нибудь гадость, которую он повторял вслух. Так Букими себе это представлял.

Вот и теперь.

– Я не пойду.

– А? – Букими вернулся к нему и склонился, уложив обе ладони на его плечо. – Почему? Не хочешь встречаться со старыми друзьями? Смотреть в их печальные умоляющие рожицы: ах, Овечка, милый, вернись домой?..

Овечка смерил его тяжелым взглядом.

– Я не говорю «не пойду, потому что...», я говорю просто – «не пойду».

– Это я заметил. Но кто же...

Букими оборвал слова на середине, морща недовольное лицо, а после фыркнул и отступил на шаг.

– Остальных не касается! Идем все вместе! Овечка пока отдохнет дома. Потратит на это свой деньрожденческий отгул. Ну, чего встали, идите!

Они прошли дальше от тонкой металлической пластины, которую звали дверью. Все, кроме Рофутонина – он остановился у ступенек. Овечка, взглянув ему в лицо, закрыл дверь. Тяжело вздохнув, Рофутонин сбежал по ступеням.

Следом за ним протиснулся Муко, о котором так никто и не вспомнил.

Букими шел впереди: кончик его трости то и дело пинал асфальт. Они двигались по улице вдоль проезжей части; шли пешком, поскольку Сэнко не приехала. Она нечасто приезжала. Она вообще на их стороне или как?! Возможно, проблема была в том, что Букими не платил по счетчику, а может, все потому, что Сэнко не хотела ждать, пока Ренаи снимет бигуди. В любом случае они медленно продвигались по улочке, параллельной центральной, – пешком. Их дорога лежала в тени Ичису и его ближайших собратьев. Люди теперь обходили то место стороной.

Обходили через Таму.

В этом районе была автомагистраль; она ползла змеей над шестью полосами рельс. Город N был маленьким и все же развозил людей в семи направлениях к югу, востоку и северо-западу. Одна из серебристых полосок вела в Хокуто.

– А что мы будем делать? Поджигать? Поджигать, да? Мне нравится, когда все горит. – Ренаи была капризным ребенком, а еще ребенком, лишенным изящной фантазии. Никак не отставала от него со своими спичками. Букими терпеливо погладил ее по волосам.

– Мы обязательно подожжем. И затопим. Мы же злодеи.

Она расплылась в улыбке. Незачем ей было знать, что они, вообще-то, делают доброе дело.

Для особых предметов.

Они – освободители.

Люди сновали туда-сюда, следуя за нарисованными стрелками; их сопровождали шуршание шин и волны света на сияющих крышах. Народу было не так много, как Букими рассчитывал. Он сверился с часами; стрелки лениво доползали до половины двенадцатого.

– Мы опоздали? – спросила Команучи; она обогнула Букими, с ладонями, полными монет.

– Напротив. Думаю, нужно немного подождать. В полдень они должны разбежаться, как таракашки, по местным кафе. Тогда будем действовать. А пока...

Он оглядел группу. Муко и Рофутонин, обвернутые целыми ри^[3] тканей, стояли в метре друг от друга и поэтично молчали. Размышляли, должно быть, о высоком. Команучи, сложив руки на груди на манер девах из сукебан^[4], стояла у автомата с напитками, из которого Ренаи пыталась выбить сливочную шипучку. Она опускала по одной монетке, а затем сверялась с экранчиком, будто умела считать. Ну хоть торговца заколками не нашла, на том спасибо!

Рофутонин прислонился к перилам; его пышные одежды укрыли их почти полностью. Муко стоял слишком далеко, чтобы заговорить с ним, но слишком близко, чтобы игнорировать. Струны, пронизывающие его кожу, вздулись и собрались, отчего лицо смотрелось как плохо разглаженная силиконовая маска.

Они синхронно вздохнули. Муко повернул голову: их взгляды встретились, и они заулыбались. Слова порой были излишни. Оба чувствовали себя сырыми горошинами в чужой плошке риса. Облака нависали низко и были белоснежными. Приятная пауза перед попаданием в городскую духовку.

И мясорубку.

Рофутонин все же заговорил.

– Как думаешь... – начал он, глядя на собственные пальцы. Они немного кривили в разные стороны, а ногти, истончаясь, становились похожи на крылышки насекомых – очень ломкими. – ...Есть шанс, что нас отпустят пораньше?

Когда он шевелил губами, мотылек шире расставлял лапки.

– Как в школе, что ли? – Муко огляделся. Слова точно адресовались ему?

– Наверное. Я не учился в школе.

– Я тоже.

Они помолчали.

– Как думаешь... – снова начал Рофутонин, но Муко его перебил:

– Они точно убьют тут кучу народу. Да и мы, возможно, тоже. Такая у нас работа.

– Странная она, эта работа. Иногда я думаю кое о чем, но никак не могу прийти к какому-то одному выводу. Вроде того, что «а по какой причине считается, будто люди хуже, чем...».

Ему вдруг стало не по себе. Он повернул лицо против света и столкнулся с тяжелым взглядом Букими. Внутри все похолодело. С тех пор как они с Овечкой оставили бар, все как-то... ожесточилось. Рофутонин чувствовал себя запертым в металлической коробке, из которой его наотрез отказывались выпускать.

Он коротко склонил голову, и Букими кивнул в ответ. Облака начали расходиться.

Джа подпер дверь деревянной щепой и вытащил кресло на колесах наружу. Сэншу выглядел лучше – теперь, когда искажение закрылось. Он улыбался; в отличие от кутающегося в плащ Якко, к нему солнце было благосклонно. Камо и Сотня увязались следом, хотя, по мнению Джа, хрупким человечкам нечего было делать в зоне потенциальной опасности.

Якко был согласен с ним: нечего им шастать там, где честные предметы устраивают поджоги!

– Есть небольшой шанс, что это взрыв газа, да? – спросил Камо, но никто ему не ответил. Этот вопрос высветил перед всеми новое положение дел: положение, в котором они были подозрительными и не верили ни в случайности, ни в совпадения.

– То не выходи, Ко-кун, на улицу, то пойдем, Ко-кун, на улицу, – заворчал Якко, и Сотня, шедшая на шаг позади, закатила глаза.

– Есть небольшая разница в том, чтобы... – начал Камо.

– Да-да, непослушные собаки гуляют на поводке. Знаю, слышал. А ты, кстати, тоже добропорядочностью не отличаешься, я прав? Вон у тебя лицо какое – с претензией на преступность!

– Если он не замолчит, я заставлю его, – как бы между делом сказала Сотня.

Джа пожал плечами:

– Я-то не против.

– Друзья мои, давайте сохранять доброжелательный настрой. – Сэншу улыбнулся, и у Якко пропало всякое желание к словесной перепалке. Ходит тут... ездит то есть. Радостный, как будто выиграл миллион в бишамонтеновскую лотерею! Было бы чему радоваться!

Они следовали по пути дыма: он окутал улицы на несколько кварталов за добрую пару минут! Сэншу крутил в руках сложенную вчетверо карту путешественника-автомобилиста. Кажется, дым шел из Канедзавы или Тамы – откуда-то с подветренного запада. Долетевшая до земли жара была совсем легкой, невесомой, и она терлась об уши, делая кожу красной.

Якко глядел одним глазом. Теперь, когда грим истончился, заметнее стал бледный шрам под левым глазом; он цеплял также часть век и заканчивался на щеке острым мысом.

– Скажи, Якко-чан. – Сэншу запрокинул голову. Якко не смотрел на него. Этот теплый дружеский тон так раздражал! – Если бы это был Букими, где бы он...

– Не знаю. На стадионе, может. Или в торговом центре. Он мыслит как вышибала, который хочет за раз выбить пять мишеней.

– Недалеко от Канедзавы есть торговый центр, он совмещен с молодежным театром, – сказала Сотня.

– А в Таме пересекаются линии железной дороги, там тоже много людей.

– Который, говоришь, час? – Якко сморщился. Десять минут первого. Кажется, теперь он точно знал, куда идти.

Рядом с Камо притормозил красный крайслер. Никто уже не задавал вопросов. К железнодорожной станции Тама они прибыли через семь минут.

Ветер здесь переменился. Прозрачный воздух, задуваемый из вентиляционных шахт, обнимал грузный черный дым. Асфальт переливался, блестя, как начищенное блюдо. На этом блюде подавался десерт: Букими в новенькой шляпе-котелке собственной персоной.

У Якко перехватило дыхание. Клыки очертились немым рыком. Волосы встали торчком; собрались пружины у воспаленной головы. Сэншу закашлялся.

Автострада, поднимаясь над железнодорожными путями, росла из шоссе и уходила вдаль, к самому небу. Левая половина оказалась изрыта, изувечена. Рытвины обнажали линии металлических арматур; кое-где между ними виднелась рыжая земля под шпалами. Пропускная будка на въезде пустовала: ее почти полностью съело пламя. Краска, оплавившись, стекала на искореженный бетон.

– Джа, пожарный гидрант. – Сэншу склонился и вытащил из-под сидушки тяжелый металлический ключ.

Джа тотчас же взялся за ручки кресла-каталки, чтобы подвести Сэншу. Сотня изогнула брови:

– У тебя с собой набор инструментов?

– Приходится, знаешь ли. – Он издал свой коронный смешок «детка, я мастер на все руки».

– Тогда дай мне какие-нибудь кусачки, если ты захватил с собой. – Камо протянул ладони. То, что ему вручили, больше напоминало садовый секатор. Ну хоть что-то.

Лицо Букими озарилось инфернальным светом. Дрогнули брови. Он захохотал, картинно приложив руки к груди. Чудовищно переигрывая. Якко сказал бы так: на Бродвее ему делать нечего.

– Живой, значит? – Он хмыкнул и выставил перед собой трость. – Или ты все же видение? Может, где-то здесь предмет, запудривающий мозги?

– Твои мозги и запудривать не надо – ни черта не соображают, – буркнул Якко.

Зачем эти идиоты притащили его сюда? Ни он, ни Сэншу не могли похвастаться огромной боевой мощью – его жалкое тщедушное и очень голодное тело едва ли выдавало пару искр. Они правда думают, что справятся с ребятами, превратившими дорогу в щебень?

Язвы, виднеющиеся тут и там на изгибающемся мосту, имели зубчатые края. Несколько покореженных автомобилей, разорванных, лежали ничком тут и там. Перевёрнутый грузовик свисал кабиной над путями. Изломанный кузов-цистерна потерял почти всю стенку; запорную арматуру выдрали с корнем. Из кузова тянулась широкая линия груза – черной жижи. Все это значило только одно: сумасшедшая сестренка Букими тоже была здесь, и, о, этот гад разрешил ей поиграть. Как чудно! Настоящая счастливая семейка (двух повернутых на власти и насилии моральных образин).

Якко взглянул на Сэншу. Дернув ключ со всей возможной силой, он сумел сорвать защитную пломбу гидранта. Не такой уж беззащитный, выходит?

Только Якко аутсайдер. Теперь это должно стать привычной ролью, да?

Он попытался пощелкать пальцами. Потереть ладони. Подышать на кончики. Три жалкие искры, спрыгнув с ногтевой пластины, упали и растворились в воздухе. Зря надеялся, верно?

Если бы огонь не оставил его, он сбежал бы еще утром.

Букими растянул губы в абсолютно пустой, ничего не выражающей улыбке.

– Ой. Что это такое приключилось? У малыша Якко временные трудности в адаптации к жизни в роли зомби?

– Иди ты к черту, Букими!

Лицо Букими потемнело. Якко хорошо знал этот жест: он сдвигает подбородок чуть ближе к шее, и радужная оболочка отрывается от нижнего века. Он смотрит так, как мурена смотрит на рыбу-льва перед решающим броском. Все тело Якко напряглось: под кожей, обтягивающей кости, поднялось немного мышц. Невольно мысок ботинка прочертил по земле в противоположную сторону.

Букими рванул с места со скоростью, не приличествующей джентльмену. Якко ушел вбок быстрым рывком, но мышцы грудной клетки к такому маневру не подготовились. Застонав, он рухнул на колени и повалился вперед. Пальцы впились в изодранный бетон. Спазм перекрыл горло. Вдох дался ценой целой сотни калорий. Якко сжал зубы. Ну нет, он не позволит боли себя остановить! Он уже позволил утром, и к чему это привело?

Его ушей достиг голос Сэншу, но он ничего не сумел разобрать. Даже и не пытался, если быть честным. Якко был так увлечен мыслями о несправедливо обиженном себе, что не заметил и другой звук.

Шаги.

Букими сжал пальцы на его волосах и склонился, заглядывая в лицо. Якко схватил его за грудки и постарался дернуть посильнее, но Букими хорошенько встряхнул соперника и упер трость в живот. Ауч.

– Когда на тебе нет грима, выглядишь очень глупо. Но это нормально для глупого человека.

Он убрал трость. Отложил ее вежливо в сторону. Якко вцепился в воротник, пытаясь удержать ровное положение. Букими был немного крупнее, но почему настолько – настолько – сильнее?!

– Но это ничего. Переживать тут лишнее. Я помогу спрятать твое дурацкое лицо за новой маской.

Он опустил Якко на землю, но по-прежнему удерживал волосы. Рука в перчатке потянулась вниз, к ногам. Якко услышал стук собственного сердца. Он не понимал, что происходит, – он будто стал глухим и совсем-совсем тупым, а мир превратился в подушку, отгораживающую его от чего-то очень страшного.

Чего-то до нездорового трепета неизвестного.

Он почуял жуткую химическую вонь, и следом рука Букими легла на его лицо, размазывая мазут. Якко забился из стороны в сторону. Ладонь цепко впивалась, до боли сжимая нос и скулы. Глаза защипало. На смену свободному вдоху пришла паника. Якко развернулся и рухнул на асфальт: несколько прядей остались в руке Букими. Он равнодушно наблюдал, как Якко, содрогаясь, выпускал наружу желчь и воду. Желудок сжимался, красные брызги хлынули из глаз – и это держало его в сознании. Боль перестала быть его врагом. Боль теперь работала на него.

– Чего ты ждешь, милая? – крикнул Букими куда-то в сторону.

Якко с трудом смог разделить слипшиеся ресницы. Ренаи сидела, согнувшись, как обезьяна, перед кабиной мелкого грузовика и жрала чье-то горло. Нижнюю челюсть ее завтрака перекосило и отвернуло. Все, что ниже шеи, окрасилось кровью. Человек неловко булькнул, прежде чем его глаза закатились. Ренаи вытерла руки о штаны.

Вот об этом Якко никого и не предупредил. Прозрачные пузыри, которые она выдувала из детской тубы с Хэллоу Китти. (Команучи потрепала ее по затылку, сказала: «Нужно купить тебе пистолет».) Джа напряженно остановился у кресла Сэншу. Вода из пожарного гидранта, заливая землю, прибила пламя. Огонь постепенно стихал, дым посветлел и, поднимаясь к низким облакам, смешивался с ними, перекрывая чистейший голубой. Никто не выпрыгнул из ниоткуда, чтобы их остановить.

Якко разомкнул рот. Смазал ладонью густые капли мазута. Букими склонился к его уху:

– И не забывай про второе лицо. Смотреть на твое собственное нет никаких сил.

Он пнул Якко и, неизменно картинно подняв трость, двинулся дальше. Якко коротко застонал и перевернулся на спину. Льющийся с неба солнечный свет обрушился на него, стоило дурацкому облаку поползти вперед под гнетом ветра. Затылок обожгло холодом; вода обогнула его тело, пропитывая одежду.

Больно.

Больно.

Якко весь состоял из ноющей тупой боли, она заполнила его тело целиком, пробралась и укусила каждую клетку. Якко устал бежать. Сопротивляться. Бороться. Все, достаточно. Хватит унижений, издевательств и этих идиотских презрительных взглядов. Он ничего больше не будет делать. Он будет лежать, растворяясь в театральных страданиях, как шипучая таблетка от головы.

Воздух с шумом вырывался из ноздрей. Якко поднял влажную ладонь и попытался смыть мазут. Тот размазался, въедаясь черными линиями в морщинки.

Когда Якко смог по-настоящему открыть глаза, то увидел парад пузырей: они плыли над ним, размывая мир подвижными мыльными стенками. Ему было известно, что внутри: приходилось видеть, как жидкость, вытекая, жрала мясо, и эмаль, и вообще все, до чего дотрагивалась. Он с трудом откашлялся и перевернулся на бок.

– Бегите, – прохрипел Якко, – это кислота.

Он не знал точно, слышал ли его Сэншу. Хоть кто-нибудь. Ресницы снова слиплись. Веки припухли. О, Сэншу с Джа оказались ближе, чем он думал. На подмогу ему, что ли, направились? Якко поднял ладони, стремясь их остановить. Не хватало еще, чтобы мамулечка его пожалела. К черту. Плюнули и растерли.

Якко вдруг обожгло пониманием: не люди. Не люди были целью этого представления. Они не искали новые предметы – они собирались забрать уже живущие.

– Ловушка! – крикнул он изо всех сил.

На мгновение мир поплыл, заволоченный мыльной пеной, и Якко сморгнул смазанное лицо Сотни. Чьи-то руки попытались оторвать его от земли, и он ударил наобум прежде, чем успел что-то сообразить.

– Ай! – сообщил ему женский голос, и после руки толкнули его назад в воду.

Бесполезно.

Он просто не создан для всяких этих отношений. Не разбирается в людях. Ничего не может просчитать. Жидкость начала жечь щеки. Будь проклят этот чертов Букими. Будь они все прокляты.

Будь проклят он сам.

Якко подтянул под себя ноги и смог сесть. Он видел – краем глаза, – как Джа толкает коляску. Видел Сотню, заглядывающую в автомобили. О нет, они не стремились на подмогу. Они бросят его. По крайней мере, теперь. Абсолютно точно. Весь мир против него.

И ладно.

Не привыкать.

Якко поднялся на дрожащих ногах. Боль, которая мучила его, отступила на второй план. Он горел праведным гневом – и это чувство было сродни тому, что мог бы испытать дракон перед тем, как выдохнуть огненный столп.

Он видел яркий алый росчерк: нож блеснул в руке Ренаи, когда она нашла несчастного, прячущегося под колесами. Его сердце быстро перестало биться; она успела отойти не больше чем на пару метров, прежде чем появился он.

«Он» был красным и очень-очень большим. Близким к гигантскому, пожалуй. Его руки и ноги, совсем детские, почти младенческие, оказались больше самого Якко. Он был весь мягкий, и стяжки покрывали красную зефирную кожу. Якко неловко попятился, теряя захлестнувшую его боевую ноту. Ренаи присвистнула.

На лбу у рожденного предмета красовалась пара мелких рожек; все, что ниже груди, было заковано в объемную, жесткую, как мочалка, ткань. Якко оценил изображенный на ней желтый узор. Они с Ренаи переглянулись и многозначительно покивали.

От тела ребенка-цукумогами шел пар; не сразу, но Якко заметил, что тот будто... распухает? Он увеличивался вширь с каждым мгновением все больше. О нет. Только этого им не хватало.

– В укрытие! – Он сорвал голос. Что-то было в этом звуке – что-то такое, с чем никто не стал спорить.

И люди и предметы бросились врассыпную, кто куда. Джа затолкал кресло за каменный парапет и присел за углом, закрывая голову Сэншу. Букими побежал вдоль дороги; за ним по пятам поскакала, как саранча, Ренаи. Бесцветная мадам, озираясь, забралась в кабину грузовика. Сотня стояла, не зная, куда деваться.

– Идиотка, спрячься куда-нибудь!

– Ты видел Камо-чана? – Она выглядела так, будто проглотила смертельный яд и обнаружила, что оставила противоядие в другой сумочке.

– Брось геройствовать и иди куда-нибудь... – Якко двинулся к ней и, схватив за плечи, буквально затолкал за искореженный остов автомобиля.

Договорить он не успел.

Раскаленным приливом волна пара обрушилась на мост. Автомобили сорвало с места; один из них, перевернувшись в воздухе, с гулом рухнул на пути. Замигали фонари. Якко склонился в три погибели рядом с кричащей Сотней: ее лицо и руки были красными от жара. Вода под ногами вскипела. Якко рефлекторно взмахнул рукой, и волны, закрутившись вокруг них, схлынули, проливаясь с моста.

Пузыри прорвались.

Жидкость в них упала кляксами, проделывая в эстакаде новые дыры. Еще целые автомобили сморщились. Под ногами задрожала земля. Джа и Сэншу исчезли в туманной дымке. Сотня, шипя от боли, оттолкнула Якко и двинулась к эпицентру. Запоздало Якко заметил где-то там, возле плавящего воздух искажения, школьный свитер.

– Останься здесь! – заорал он ей в спину. Вся эта нерациональность ужасно злила. То, как эти людишки держались друг за друга, было чудовищно нелепо. – Или уходи! Не суйся в искажение, тупица!

– Отстань от меня! – Сотня попыталась сорваться с места, но новая волна пара, обдавая их и плавящийся остов машины, заставила ее свернуться клубком на бетонной крошке. С губ сорвался вой.

Она не выживет здесь.

– Чтоб тебя! Джа! Джа, вынеси ее! Черт!

Он бросился к Сотне – она была типичной маленькой японкой, и только поэтому ему удалось протащить ее по земле несколько метров. Джа появился из паровой завесы, окруженный ореолом старых английских призрачных историй. Якко сунул Сотню в руки Джа и обернулся. К школьному свитеру, ничком лежащему на земле, приближалась черная фигура.

На мгновение стучащий в ушах инстинкт самосохранения перебил новый голос. Он сказал: «А что, ведь мы с тобой умеем справляться с жаром». Якко не мог бы так поступить, верно? Не мог бы броситься в жерло вулкана, чтобы защитить чужого мальчишку. Да еще и с преступной рожей. Это так сильно воняет клишированным мультяшным героизмом. Совсем не его тема.

Он не заметил, как ноги двинулись навстречу искажению. Трое образовали треугольник: тело Камо-чана, он и черное пятно, стремительно двигающееся к эпицентру. Кожа Якко натянулась; он выпрямился, чтобы немного ослабить давление. Мокрая одежда шипела и прилегала к раскаленному телу. Ожогов не появилось. Хоть что-то он сохранил. Свое родство с огнем.

Новый виток пульсации заставил эстакаду ощутимо просесть; она все же держалась, однако покосилась и осыпалась вниз крошкой. Они будто шли по огромному печенью, постепенно утопающему в молоке.

Он успевал. На долю секунды, но обгонял эту странную сущность, кем или чем бы она ни была. Пальцы ощутили мягкость шерстяной вязки. Перед Якко возникла Команучи; она плыла, точно бумага, но не краснела даже от такой температуры.

Якко растянул фирменную улыбочку победителя.

– Вали к черту, этот пацан мой. – Его слова булькали и расплывались.

Кажется, эта женщина усмехнулась. А потом дернула из-за пояса засвеченную пленку, будто доставала меч из ножен. Мир ослепительно вспыхнул, и Якко потонул в темноте.

Стало холодно. Он открыл глаза в глухой каморке с исписанными стенами и узким проходом на неосвещенную лестницу. Тут и там валялся уборочный инструментарий. Рядом с ним лежал мальчишка: его лицо, шея и руки покраснели и распухли. Так он даже больше походил на свою тетушку. Якко потряс его за плечо:

– Вставай. Я знаю, что ты живой.

В четырех мучительных секундах, пока он ждал ответа от раскинувшегося тела, за спиной подозрительно шипел пар. Однако никакого пара Якко не видел. Сырая прохлада цементных закоулков тоже не отступала. Над головой горел неоновый розовый знак. Наконец Камо с трудом разлепил веки. Он сел, подтянув под себя ноги. Осмотрелся, потирая глаза.

– Где это мы?

– Вообще без понятия, дружочек. С вероятностью в девяносто три процента уверен, что не на мосту.

Камо глядел на него так, будто у него выросли рога. Якко бегло ощупал лоб. Рогов не было. Камо покачал головой:

– Ты переместил нас?

– Не я. Та собачонка Букими. Не знаю зачем, не спрашивай меня. Я тут в тех же условиях, что и ты.

Лицо Камо стало еще более озабоченным.

– Вау. Ты действительно довольно грубый.

Якко закатил глаза:

– Собираешься прочитать мне третью нотацию за день? Надо поставить на себе счетчик.

Камо вздохнул. Он с трудом поднялся: ноги дрожали, прижатые к бокам локти не хотели упускать и толику тепла. На руках осталась размытая грязь; он стер ее рукавами. Якко изогнул бровь. Камо фыркнул.

– Что, хочешь опередить меня в чтении нотаций?

– Ну и молодежь пошла! – воскликнул Якко, состроив оскорбленное лицо; едва Камо повернулся, чтобы поднять упавший секатор, как он усмехнулся. Пусть лучше детки растут агрессивными засранцами с готовностью отплатить обидчику той же монетой, чем послушными медленными самоубийцами в поисках вечного одобрения.

Камо направился к лестнице. Якко возник перед ним в два танцевальных па и перегородил дорогу.

– Эй-эй, куда это ты?

– Искать выход, – невозмутимо ответил Камо.

– Разве нам не стоит сначала разработать план действий?

– А я-то думал, ты предпочитаешь импровизацию.

– Да что ты... – Якко задохнулся. Нет, вы только посмотрите на этого ехидного щенка! А при тетке строил из себя до фига духовного. Вот тебе и современные школьники. Камо смотрел на Якко с вызовом – и это было самое приятное отношение, которое он получил за весь этот бесконечно длинный день.

Отдаленной вспышкой на задворках сознания мелькнула мысль о спасении мальчишки от ядерного гиганта, но ее тут же проглотил тот, другой, внутренний Якко. Туда и дорога. Успевшие прозвучать «зря я, что ли, его...» растворились в темноте черепной коробки. Якко картинно поклонился и уступил дорогу.

– Вали куда хочешь, сопляк.

Камо сморщился и оттеснил его плечом.

Лестница была узкой и чумазой. Ступени поднимались высоко; та часть, что не стопталась сотней-другой подошв, покрылась липким слоем. Якко подумал о декорациях к фильмам ужасов – такое же гипертрофированное картинное нечто для пары секунд экранного времени. Потом он подумал о снах, где у лестниц порой отсутствовали пролеты. Его передернуло. Он бросился следом за Камо.

У лестницы пролеты были на месте. Спасибо, боженьки! Якко приложил пальцы к груди и показательно перевел дух. На Камо это не произвело никакого впечатления. Как бесчувственно!

Они поднялись на третий этаж; здесь их встретил дверной проем без единого признака двери. Камо остановился и, опустив взгляд, потоптался на месте. Якко посмотрел на него:

– Что, малец, трусишь?

– Хватит вести себя так, будто ты старше меня на десяток лет и я учусь у тебя закидывать удочку!

– Слушай, а неплохой сюжет! Можно было бы придумать пьесу.

– Вернись, пожалуйста, к реальности. – Камо пощелкал пальцами перед лицом Якко. Тот часто заморгал и встрепенулся.

– О. Проход, значит, да? – Якко замялся. Стыдно признаться, но на его коже – почти ровной, кстати, – появились первые признаки грядущих мурашек. Малец может храбриться хоть целую вечность, но вот ему – ему было жутковато! Они ведь в каком-то страшенном заброшенном здании без единого...

Окна.

Якко огляделся. До самого потолка лестницу обступали сплошные стены. В каморке, где они очнулись, была пара вышедших из строя телевизоров, стул и допотопный кипятильник вместо чайника. Даже, кажется, шкаф. Но не было настоящих, прозрачных окон.

– Стой здесь. Я проверю кое-что.

Камо отчего-то вдруг стал покладистее.

– Ладно, но ты... может, тогда возьмешь секатор?

Якко усмехнулся:

– Я особый предмет, парень, у меня есть классные способности, как в манге. А у тебя пусть будет секатор. Лады?

– Лады, – согласился Камо без особого энтузиазма.

Якко оставил мальчишку у погнутых перил с резиновой окантовкой. После скудного света замазанной красно-оранжевым лампы коридор показался непроходимо темным. Якко втянул носом. Сырость. Краска. Табачный дым и хлорка. Мысок ботинка прочертил линию по сбитому кофру. Следом за мягким пологом возникла монолитная твердость: дальше пол оказался голым.

Когда глаза привыкли к темноте, Якко различил криво наклеенную бумагу. В углах под стенами собрались размокшие окурки. Чуть дальше обнаружилась дверь.

Она засмеялась. О нет, засмеялся кто-то за ней. Якко отстранился от облупившейся краски, с усилием сохраняя самообладание. Он заставил себя подумать: «Это я охотник». Это немного утешало. Тогда он тоже захохотал в голос.

Камо неуютно поежился. Стоя на узком бетонном перекрытии, он чувствовал себя как на ладони – открытым всему миру. И пулям. Подняв секатор к груди, он решительно шагнул следом.

– Может быть, леди желает явить свой лик для игр? – Якко крикнул куда-то в потолок.

Камо тут же подошел к нему и возмущенно шикнул.

– Это ты хотел проверить?

– Что? – Якко заморгал. Этот мальчишка опять вмешался в творческий процесс. – О чем ты?

– Ты сказал, что пойдешь сюда, чтобы что-то проверить.

Якко тупо уставился на него. Ну, наверное, на него. Темно же.

– Слушай, я... А! Actum ut supra!^[5] – Он едва не запрыгал на месте от восторга. А затем – подтянул колено к груди и ударил в дверь.

Она распахнулась. Женский голос, смеявшийся над ним, будто утянуло пылесосом куда-то в центр комнаты. Якко хлопнул в ладоши: с них сорвался сноп искр, выдергивая очертания мебели из тьмы: полки, неумело изображающей каминную, смятой постели, тумбы с разбитой керосинкой и множества коробков. Ого, успех!

Камо подошел ближе: теперь Якко ощущал, как он прижался к его спине. Это заставило его расправить плечи.

– Заметил?

Шепот Камо звучал отстраненно.

– Что заметил?

– Здесь нет окон. Значит, это...

Камо вдруг дернулся назад; невидимая сила отцепила его пальцы от плеч Якко. Гул девичьего голоса прервался коротким криком мальчишки и лязгом металла о пол, и затем с грохотом захлопнулась дверь. Кровь Якко вскипела. Глаза заволокло звездочками, будто кто-то неторопливо вырисовывал их кистью. Дыхание сбило ритм сердца.

Это искажение. Всего лишь искажение. Они внутри какой-то вонючей банки с червями, которую придумала Букимина подружка. Это абсолютно точно. Якко втянул воздух сквозь зубы: ледяной, обжег гортань.

Якко бросился к двери. Та с легкостью распахнулась. Краска осыпалась вместе с древесной трухой. Он осмотрелся. Это был тот же прокуренный коридор: тусклый свет с лестницы подсвечивал собравшийся гармошкой ковер. Якко фыркнул и вернулся на два шага назад. В руку легли рукояти секатора.

Он захлопнул дверь. С потолка слетели хлопья штукатурки.

– Кис-кис-кис. – Он заулыбался.

Щелчок пальцев выбил новые искры. Точно прокрутка кресала в выдохшейся зажигалке. Под потолком тянулся ворох проводов. Трубы, обнимая друг друга, ныряли в стены. На желтой краске выступали капли; обои под ними деформировались и пузырили.

Эхо принесло ему новую волну смеха. Он ответил, точнехонько ткнув острием в стену. Лопасти зажевали обои вместе с картонной стеной. Кусок декораций выпал, и Якко с гоготом пнул его.

– Вылезай сейчас! Потому что, когда я найду тебя сам, настроение у меня будет не таким миролюбивым.

Из глубины коридора послышался голос Камо: он больше напоминал детский, вроде тех, что мамочки записывали на пластиковые кассеты. Якко затанцевал под него, как под мелодию. Они могли запугать Эйхо, который дрожал, как липовый листочек, от любого неверного шороха. Могли запугать Сэншу, который цеплялся за свои привязанности, как за спасательный круг. Но не его. Не Якко.

Он был свободен от страха.

Он решительно двинулся дальше. Одна из дверей распахнулась, резко выезжая на его пути. Якко, увернувшись от удара, врезал по ней ногой. Сорвавшись с трухлявых петель, она закорчилась на полу и вскоре растаяла. Якко фыркнул и вынес раздвижную створку в конце коридора с плеча.

Здесь было почти светло: зеленые и розовые фонари, ютясь по углам, сплетались и нависали над головой. Множество покрытых пылью телевизоров, сваленных неровной кучей, пускали белый шум, что струился вокруг его ушей. Точно змеи, провода ползли по своим делам и путались в ногах.

– Верни пацана, ты меня слышала?

Никто не ответил.

Размахнувшись с видом бывалого гольфиста, Якко врезал секатором по одному из телевизоров. Выплюнув дым и искры, тот погас. Якко подождал с полминуты и продолжил крушить.

Она не появилась, даже когда в комнате остался всего один горящий экран. Якко изобразил, что прикурил невидимую сигарету. Пантомима всегда была его сильной стороной. Жаль, что окружали его сплошь люди без вкуса.

– Считаю до трех, – сказал он.

Экран вспыхнул ярче. Якко медленно повернулся к нему. Сквозь помехи на него смотрело лицо. По щекам текли слезы; оно морщилось от боли, когда соленая вода касалась воспаленной кожи. Это был Камо.

Якко тяжело вздохнул. Вот черт.

Он отшвырнул несуществующий окурок и вновь бросился на поиски. Криво обтесанные провалы проемов были черными как смоль, и он влетал в них с нездоровой решимостью. Комнаты сменяли одна другую: грязно-оранжевые, синие, почти черные. Телевизоры собирались в стаи. Их экраны смеялись; крутились корейские фильмы про копов и воскресное ток-шоу под лозунгом «Разгадай десять загадок и получи главный приз!». В качестве главного приза Юми Тачибана пускала пулю себе в лоб.

Этого было мало. Сколько бы Якко ни терзал стены, потолки и проклятые телевизоры, он кружил в лабиринте обветшалых комнат, а она смеялась, смеялась и смеялась. Якко пнул стол, заваленный пеплом и бубновой мастью. Покосившись, тот врезался в поручень старого, продавленного дивана. На нем сидел манекен. Одет был идиотски, к слову. Для протокола.

В центре комнаты, там, дальше, высилась на разбросанных сваях белейшая ванна. В ней никого не было, лишь с края свисала толстая проволока. Якко посмотрел на манекен.

– Думаешь, я не знаю, что ты задумала? Сейчас он оживет, и...

На его шее сомкнулась петля. Он широко раскрыл глаза; их защипало от попавшей пыли. Руки уронили секатор: зашарили по вдавленной в кожу металлической спирали. Ноги с трудом держали. В мозгу птицей забилась паника. Чужое дыхание обожгло затылок. Якко дернулся вперед. Руки с усилием потянули его назад, и он не стал сопротивляться. Темя окрасилось болью; Якко услышал, как хрустят кости лица, в которое он с размаху влетел.

Петля ослабла. Якко изо всех сил рванулся вперед; ботинки заплелись, и он рухнул в ноги манекену. Прямо рядом с секатором. О, кажется, это он обронил! Мир немного кружился.

– Извини, что плохо о тебе подумал, парень, – прохрипел он. Ему показалось, будто манекен пожал плечами.

Грузная фигура нависла над ним. Он почти различал ее лицо: нос пересекал серый росчерк сажи, длинные светлые волосы спутались и свисали с одного плеча. Пиджак был дорогим. Ну и пижон... ка? Тяжелая рука рванула его вверх за ворот. Если у Якко и были какие-то принципы, то звучали они так: никогда не противься приложенной к тебе силе. Он влетел в Команучи острым плечом и ощутимо вдарил пяткой по дорогим туфлям.

Она взвыла. Он бросился прочь от нее, не разбирая дороги; его сопровождал тяжелый вязкий запах. Перепрыгивая стропила, он добрался до ванны. Команучи сделала пару шагов, но остановилась. Ого, кто-то здесь проигрывал в скорости!

Команучи вытерла рот тыльной стороной ладони.

– И что ты собираешься делать? Ты слабее меня. Ты устал. У тебя даже способностей-то нет, растерял весь порох.

Якко тяжело дышал. Уголки губ поползли к ушам.

– На одну искру для тебя у меня пороху хватит.

Вонь стала удушающей. Глаза его были острыми и цепкими, и они вырвали из повествования картинку: как плавится, стекая по стене, угол крыши и слезают обои. Искажение Команучи было всего лишь пленкой, состоявшей из нефтепродуктов и пластика. Там, снаружи, ревел настоящий жар, и, сколь крепким ни было бы ее искажение само по себе, пленка... Под напором пекла она сдавалась.

Якко вдруг засмеялся.

– Твое искажение что, из тех, за которыми нужен присмотр? – Он закричал от смеха. – Боже, ну ты и идиотка! Думаешь, этим близнецам можно доверить защищать что-то, кроме их бестолковых голов?

Смех выходил из него приступами. Он не мог остановиться. Контроль окончательно сдал. Команучи смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Дошло? Они бросили твою комнату страха. Теперь ты сгоришь здесь вместе с нами.

Отходящие обои заливали пол густым черным сиропом. Якко размазал по лицу остатки мазута. Команучи попятилась, озираясь. Ого, неужели дошло?! Якко картинно развел руками. Раз – и ребро ладони ударило по пухлому эмалированному боку. Обещанная искра вылетела и, следуя за пальцами Якко, нырнула в растекающуюся бездну.

Жидкость вспыхнула, за минуту покрывая пол огнем.

– Какого черта?! – воскликнула Команучи, отступая к двери. – Ты сумасшедший!

– Букими это передай. – Он показал ей язык и спрыгнул на сваю пониже.

Вороной дым потянулся по потолку: он полз к крошечной вентиляционной решетке. Якко схватил первое, что попалось под руку, – моток проволоки – и попытался подтянуть к себе секатор. Когда мальчишка вернется, то расстроится ведь, что игрушка потерялась.

Сунув секатор за пояс, Якко пробежал по столу, съехал по трубам и прыжком ввалился в соседнюю комнату.

Этому месту оставалось совсем недолго.

Якко прошел через батарею телевизоров. Экраны запотевали от дыхания растрескавшихся губ. Камо был измучен. Какая низость! На человека каждый дурак может напасть! Мозг завис на мгновение, будто наткнулся на какую-то ошибку. Якко мучительно ожидал. Мыслей не появилось. Вот и славненько!

В этой комнате, обклеенной афишами в несколько слоев, тянуло слабым запахом гари. Было тепло. Множество чернильных букв скользили с одного потертого листа на другой. Точно по лицу мстительного духа. Якко передернуло. Он усмехнулся. Это ведь он мстительный дух, вернувшийся с того света.

Под ногами скрипел старенький татами. Пахло затхлостью и отсыревшей бумагой. За рядами телевизоров – там, где царила тьма, – мерещилось движение. Якко плевать на это хотел. Искажение было лабиринтом – просто набором сцен из ужастиков, которые «Число смерти» глядели по ночам. Открывшиеся во тьме глаза с усилием моргнули. Рты заговорили. Якко развернулся в пустоту.

– Сидеть тихо. Я заберу мальчишку и каждому из вас начищу рыло, ясно вам? – Он помолчал пару мгновений. – Мой приятель-манекен тоже будет, так что не разбегайтесь.

Теперь он ясно видел, как дверь за его спиной оплывает. Комната стала меньше; потолок стремился встретиться с полом. Он еще не успел развернуться, как бросился бежать до следующего безликого провала; мысок запнулся о какой-то прут, и Якко полетел на пыльный пол. Ауч! В расстроенных чувствах, Якко пнул металлическую гадость, а потом вскинул брови. Это был не прут. Монтировка.

Он поднялся на еще ноющие ноги и взялся за ребристый металл. Взвесил в руке. В голову пришла забавная мысль; он шагнул к одному из раздувающихся от гордости телевизоров и, подцепив край обшивки, дернул его в сторону. Корпус отошел с треском, и тогда Якко обрушился на линзу. Свалившись на пол, она разлетелась на несколько кусков. Следом за ней бухнулся скрученный в три погибели Камо.

Он кричал. Якко присел на корточки и осторожно потеребил его плечо.

– Ты настоящий? Или очередной глюк этой идиотки?

Камо заревел еще громче; он сгреб Якко в кучу и обнял с такой силой, что кости затрещали. Якко растерянно смотрел куда-то в темноту.

– Я... слушай, надо выбираться отсюда. Я не шучу. Живьем же сгорим.

Камо с трудом отлепил лицо от его плеча и кивнул. Его зубы не попадали друг на друга, а слова перемешивались с утробным иканием. Лицо, казалось, распухло еще больше. Якко мог лишь предположить, что происходило с ним внутри этих коробок. Ничего хорошего – это точно. Отчетливо защипало кожу под слоем мазута. Странное чувство. Наверное, он стал слабее. От способностей Сэншу или типа того. Потому что отчего-то – но в груди его зародился неприятный водяной шар, который требовал пролиться с чужими слезами.

Ну и потому, что он бы не удивился, если бы Сэншу умел превращать безжалостных негодяев в раскисшую лапшу.

Якко поднялся и подтянул за собой Камо; его тело двигалось, как у сломанной куклы: ноги то и дело норовили встать неправильно. Однако он не жаловался. Якко хотел бы, чтобы жаловался, и тогда можно было бы испытать презрение или вроде того. Они добрались до очередного провала к тому моменту, как середина потолка склеилась с полом. Повалил дым. Шаг – и они провалились дальше, в темноту.

Лабиринт закончился. Якко заметил далекий красноватый свет в конце черного тоннеля. Теперь здесь было душно. На лестнице стоял дым. Еще он видел, как кто-то рванул вниз. Команучи. Чертовка, надеялась сбежать. Он бросился было за ней, но Камо, лишившись поддержки, едва не рухнул на голый бетон.

– Слушай, я же не могу...

Якко осекся. Он ведь не может – закинуть его себе на спину и нести? Остаться вместе с ним? Или – бросить его здесь? Тупой столп черного дыма поднимался и внутри него. Его хрупкий яростный стержень. Якко присел и потянул руки Камо через свои плечи.

– Пообещаешь мне не трескать так много шоколадок? – проворчал он.

Камо ответил безразличным мычанием.

Первый шаг дался ему тяжело: Камо оказался тяжелее Сотни. Это были цветочки; вонь слипающегося пластика следовала за ними по пятам. Якко был тщедушным и мелким; Якко был истерзанным и беспомощным. Но он сжимал зубы и переставлял ноги. Одну за другой, пока за спиной сворачивалась и лопалась, разбрызгивая горячие капли, реальность; пока дым, выныривающий из трещин, тянулся к потолку и мазал его сажей. Шаг за шагом, обливаясь потом, до черных пятен перед глазами, сжимая пальцы на чужих джинсах из чистого упрямства.

Лестничный пролет, качаясь, приближался, будто сам шел навстречу. Грудь закололо. Ох и устроит он этому мальчишке! Только это... (вдох)... допрет его до чертовой лестницы.

Когда нога переступила порожек, красноватый свет облепил их со всех сторон. Дым здесь был почти прозрачным: он клубился у лампы переливчатыми узорами. Взявшись за перила, Якко переставил ногу. Запоздало он вдруг понял, что координация изменила ему. Точка опоры исчезла; с грохотом они повалились на холодный бетон. Что-то хрустнуло. Якко врезался лицом в металлическую оправу, ограждающую его от падения вниз с высоты в несколько метров. Он замычал. Тело пустило волны дрожи. Он смог судорожно вдохнуть через десяток секунд. Проход в коридор свернулся на его глазах.

Преодолевая боль, он поднялся на ноги. Камо лежал на боку, безучастно глядя перед собой. Якко фыркнул:

– Ну раз ты не ценишь мои усилия, будем по-другому!

Он схватился за плечики измазанного сажей свитера. Раз! – Камо ухнул на ступеньку. Два! – на следующую. Якко слегка раскачивался, чтобы дернуть его еще ниже. Потолок начал пузыриться; пластик разрывался с громким хлопком, и после ступени заливало расплавленной жижей. Верхний лестничный пролет истерся пятнами. Они двигались медленнее пожара. Якко почувствовал, как к горлу подступает паника.

Нет.

Нет.

Он не позволит.

Он хозяин своей жизни.

Он всегда проходит в миллиметре от смерти.

Якко с силой дернул Камо наверх, и тот неуклюже поднялся на ноги. Он закинул руку себе на плечо; Камо будто оживился.

– Что здесь...

– Не болтай. Иди!

Они ввалились в темную каморку; упавший стул был изломан. Шкаф обнял сизый дым. Пол под ногами дрожал. В середине стоял телевизор. Он мигал, транслируя белый шум. Якко быстро огляделся.

– Нам туда. – Он кивнул на огромный выпуклый экран.

– Ни за что!

– Больше некуда.

Под оглушительный треск он перехватил Камо за шею и буквально впихнул в телевизионную коробку. И затем – прыгнул сам.

Снаружи неровный асфальт был как наждачная бумага. Якко заныл, переворачиваясь на спину. Он не видел Камо, но слышал его дыхание поодаль; и видел Команучи, неторопливо аплодирующую. Она больше не выглядела так безупречно дорого. Волосы частично свернулись, будто она боролась с огнем. Рядом валялся чертов секатор. У ее ног растеклась бывшая пленка, вроде тех, что фотографы носили на проявку.

Он видел такую в магазине сети «Дайго» за сто сорок три йены.

– Раз уж тебе удалось уцелеть...

Команучи двинулась по кругу. Якко ощущал, что она крадется, как дикая кошка перед прыжком. Жаль, он не захватил прозрачную бутылку. Отвлек бы ее солнечным зайчиком.

– ...можем продолжить игру здесь. Краем глаза Якко заметил оплавленные ограждения и дверцы машин. Красного гиганта нигде не было. Они пережили его взрыв внутри, и это могло бы считаться везением. Могло бы, если бы Команучи не подходила все ближе.

– Не знаю, как ты, а я уже наигрался. У тебя же никакой этики! Ты предсказуемая, как любой самый разнегодяистый негодяй!

Бам! Ее туфля опустилась рядом с его лицом. Он перекатился и поднялся на трясущихся руках.

– Не поймаешь. – Он показал ей язык.

Бесценно было наблюдать за тем, как его кривляния заставляют серую краску приливать к ее щекам. Ути, кто-то здесь не любит дразнилки! Якко скорчил ей ее же оскорбленную рожу. Ее дыхание стало шумным. Вздыбилась бы шерсть на загривке – если бы была. Якко обнажил зубы.

– Ты маленький поганец без единой крохи самосохранения. Тебя невозможно не то что уважать – даже терпеть приходится с усилием, потому что ты не более чем...

Якко еще не знал, что это было за движение. Он лишь уловил изменение в их маленькой дразнильной дуэли. Команучи тоже заметила – на самую мизерную долю секундочки, за мгновение до того, как на ее голову обрушился удар. Секатор. Ушей Якко достиг крик; будь он хоть немного материальным, разорвал бы оползший бумажный воротник на шее.

Команучи повалилась на землю. Камо орал во всю глотку, и руки его наносили удар за ударом; Якко как вживую увидел момент, когда Эйхо вывернул пальцы и металл пронзил его грудь. Окрик ласточки перед последним падением; лопнувший пузырь слюны на посиневших губах. Все, что Камо носил в себе, все, что сдавливало его грудь: боль, пытки и скорбь, – вылилось из него через край. Глаза Якко защипало. Грудную клетку стянуло кольцом, а после спазм стукнулся в мягкое нёбо.

Камо уронил секатор. Ладони закрыли лицо; рыдания сотрясали всего его, от макушки до кончиков пальцев. Якко с усилием подполз к нему. Чертова вода. Чертова вода, капающая с собственного подбородка.

Они оплели друг друга руками. Их рыдание слилось воедино: груз Якко – унижения, неудачи, его ничтожная личность – сросся с измученным Камо. Тело Команучи, укрытое сплошь ошметками плоти и черной кровью, испарилось. На месте его осталась изломанная бобина с пленкой. На полуотклеившейся маркировке смазалась надпись: «Кайдан».

Несколько минут превратили вой в скуление, а скуление оборвали тишиной. Камо вытер щеки рукавами. Якко посмотрел на него и тут же отвел взгляд. Растянув растрескавшиеся губы, Камо потер рукавом и его щеку.

Сотня осторожно приблизилась. Она открыла рот, но так ничего и не сказала. Якко поднялся на ноги первым; тогда она присела рядом с Камо.

Послышался голос Сэншу, он был тихим и очень ласковым и оттого так выбивался из царящего гула. И еще – он обращался к кому-то вдалеке:

– Кто ты?

Якко видел мир обжигающе ярко, ясно до боли, и оттого прижал ладони ко лбу.

Теперь он заметил: там, за провалом в мосту эстакады, за изогнутым и торчащим забором стальным каркасом, Сэншу говорил с женщиной. Якко не приходилось встречаться с ней раньше: она была закутана в ткань, и длинные черные волосы, спутавшись, почти скрывали ее лицо.

– Я хочу пройти здесь, – сказала она.

Сэншу развел руками:

– Я бы рад помочь, но... – Он перевел взгляд назад. Там, в самой высокой точке автострады, не осталось и сантиметра цельного покрова. Дорога была уничтожена полностью.

– Это неважно. Просто... Вы же не будете драться, да?

Якко с усилием моргнул.

– Как тебя зовут?

– Хёураки.

– Приятно познакомиться, Хёураки-сан. Мое имя Сэншу. Мы с друзьями такие же, как ты, и у нас есть очень славный дом. Может быть, ты захочешь?..

– Я хочу пройти здесь, – перебила она.

Сэншу улыбнулся.

– Конечно. Если ты сможешь.

Он посторонился. Измазанные мазутом колеса прокручивались на месте. Джа нигде не было видно. Точно в замедленной съемке, Якко наблюдал, как Хёураки разводит руками и путь ее становится совсем таким же, каким был прежде. Восстанавливается под ногами асфальт. Отодвигаются машины. Там, где прошла она, остались очаги уцелевшей дороги, будто не было ни взрывов, ни кислоты, ни ужасного влажного пара.

Джа появился позже: на его руках свернулся едва дышащий Камо. Сотня то и дело поправляла этот дурацкий свитер.

– Идем. Полиция скоро будет здесь.

Якко побрел за ними. Какой же ужасно длинный день!

Глава 4. Шея под отпечатками пальцев

Когда машина остановилась, сирены патрульных еще звучали где-то в отдалении. Бенни хлопнула дверцей и бросилась вперед, на ходу отстегивая крышку кобуры.

Такого ей еще не приходилось видеть: сначала взрытый асфальт, затем изломанный мост, и дым – много дыма. Уайтблад присвистнул.

– Кажется, это наше дело. Вы были правы.

Она нетерпеливо махнула ему и двинулась дальше.

Никого не было видно. С северной стороны, где они с Уайтбладом подъехали, не стояло стены пара, однако машины столпились перед несколькими слившимися воедино автомобильными остовами. С самого верха на пути лилась вода. Даже радуга появилась. Вот же засада!

– Нам надо объехать, – сказала Бенни, и Уайтблад улыбнулся.

– Посмотрите на этих несчастных. Это займет время...

– ...которого у нас нет, – вздохнула она. – Но здесь мы не пройдем.

– В этом я тоже сомневаюсь.

Он кивнул вперед. Бенни повернулась. Среди изогнутых, вырванных из асфальтного остова ребер каркаса кто-то шел. Уайтблад взял ее под локоть – немыслимая фамильярность! – и оттащил в сторону, к перилам. Бенни ощутила, как по спине стекает пот. Здесь было даже жарче, чем обыкновенно ранним летом.

Это была женщина. Молодая, высокая, черноволосая. Японка, кажется, с юга. Бенни щурилась, проклиная свой «минус один», который так и не нашла времени поправить.

– Как она собирается там пройти?.. – Бенни осеклась, когда Уайтблад толкнул ее в плечо. Тогда она взглянула на все происходящее шире. И – потеряла дар речи.

Там, где женщина шла, дорога собиралась воедино. Будто невидимый бог проводил ладонями, чтобы она могла продолжить путь. Среди прочей картины зверств – Бенни никогда не видела столько разрушений разом – этот нетронутый кусок пространства выглядел до странного неуместно.

Бенни высвободилась из хватки Уайтблада и двинулась вперед. Уайтблад попытался ухватить ее за форму, но она увернулась, не сбавляя темпа. Женщина, заметив ее в нескольких метрах, остановилась.

– Привет. – Бенни почувствовала себя полной дурой. Чего она вообще хочет добиться? Впрочем, размышления никогда не были ее сильной стороной.

– Привет. – Женщина сложила руки на животе. Ее лицо почти полностью закрывали спутанные волосы. Бенни чуть наклонилась, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Кто ты?

– Я Хёураки.

Бенни с усилием моргнула.

– Это что-то значит?

Хёураки улыбнулась, и улыбка ее была точно тонкая песня колибри над цветком.

– Я вас совершенно не понимаю. Могу я пройти?

– Да, наверное... Мне не за что вас задерживать. Хотя постойте!

Хёураки, уже сделавшая первый шаг, вновь остановилась.

– Покажите ваше лицо.

– Что? – Хёураки вздернула брови. Бенни не стала повторять. Немного поколебавшись, Хёураки примерилась к кокону волос и разом перекинула его назад.

Бенни будто пронзило молнией. Кион. С лица этой женщины на нее смотрел Кион.

Его фирменная, слегка растерянная улыбка. Глаза с легким прищуром – будто он задумал что-то не вполне достойное бравого полицейского. Широкие, слишком высокие скулы. Это было его лицо.

– Теперь я могу идти?

– Да... – выдавила из себя Бенни.

Она должна была сделать что-то. Удержать ее. Остановить. Уговорить сесть в их машину или заставить. Что угодно – но она лишь стояла с раскрытым ртом, не в силах пошевелиться. Уайтблад возник рядом и потряс ее за плечо.

– Очень неплохо для первого контакта. Повезло, что она неагрессивная.

Бенни с трудом развернулась к нему.

– Нужно ее остановить.

– Зачем? Мы установили слежку, далеко не уйдет. Нельзя так просто нападать на них с наручниками, не зная наверняка, на что они способны.

– Значит, мы просто дадим ей уйти, – скорее приняла, чем спросила Бенни.

Когда она обернулась, Хёураки уже и след простыл. Остался лишь витиеватый путь от одного конца автострады до другого. По нему они и пошли.

Когда Бенни вернулась в исследовательский центр, был уже вечер. Всё время, что они раздавали указания, оказывали помощь пострадавшим, а после ехали по забитым дорогам, Уайтблад почти не говорил. Китахара прибыла следом за ними. Бенни заметила даже своего босса, чьи глаза при виде нее увеличились вдвое. Что ж, больше никаких вопросов к ней не будет – это точно.

Она нетерпеливо ерзала на стуле в просторном кабинете. Выкрашенные в серый цвет стены делали его темным – или всему виной отсутствие окон? Шумел вентиляционный короб. В центре помещения располагался большой переговорный стол: за ним сидели люди в форме, в основном высоких званий, некоторые даже не японцы. Пара человек были в белых халатах. Здесь же сидел Уайтблад. Ну и она тоже.

– Доложите об инциденте, – потребовал грузный мужчина средних лет во главе стола. Бенни прикусила язык. Вот уж где, а тут ей стоило бы вспомнить все азы японской вежливости.

Уайтблад поднялся на ноги и откашлялся. Взял со стола пульт и запустил проектор; помигав, тот спроецировал изображение на белую доску.

– Нападение на гражданских началось около двенадцати часов. По результатам разбора завалов у нас пятеро убитых, семнадцать в тяжелом состоянии, еще тридцать шесть раненых.

Бенни повернулась. Со стороны замершие картины разрушения выглядели совсем не так жутко, как это было в действительности там, на мосту, несколькими часами ранее...

– Сколько из них видели предметы? – подала голос Китахара.

– Это выясняется. Все пострадавшие доставлены в клиническое отделение, в данный момент оно закрыто даже для персонала.

– Но людям нужна помощь! – Бенни почувствовала, как краснеет. Вечно у нее вырывается, когда не просили. Уайтблад улыбнулся.

– Работают наши люди. Похвально, что полицию прежде всего беспокоят граждане.

– Есть ли пропавшие без вести?

– Достоверных сведений нет. По показаниям свидетелей мы почти наверняка можем сказать, что появился один новый предмет.

– Он погиб, – ответил мужчина во главе стола.

– Если вы о красном гиганте под номером 0313, то я говорю не о нем. Согласно нашим сведениям, выглядит новый предмет как молодой мужчина.

– Только этого не хватало... – Китахара вздохнула. – Известно, к какой из групп он прибился?

– Увы. – Уайтблад развел руками.

Бенни нахмурилась. Она не видела мужчину – только женщину. Женщину, как сестра-близнец похожую на Киона. Значило ли это, что она появилась не в результате террористического акта? Если нет, то как давно она живет в городе?

– Давайте вернемся к самому происшествию. Кто из предметов замечен там?

Откашлявшись, со стула поднялся Куджо Фуюта.

– Мы зафиксировали следы номера 0202. Так как они с 0201 обычно ходят парой, можно с уверенностью утверждать, что оба они присутствовали. Также, по-видимому, 0286 полностью уничтожен.

Уайтблад взглянул на Китахару. Та, порывшись в бумагах, быстро подала ему знак, который Бенни не удалось идентифицировать. Ох, как же мало сведений у нее было! Она открыла папку и, вытащив белый лист, набросала пару строк.

– В какую сумму оценивается нанесенный ущерб? – спросила она тихо, и Уайтблад, улыбнувшись, склонил голову.

Он развернулся к белой доске и щелкнул пультом. Фотографии с места событий сменились нечеткими, смазанными снимками людей. Точнее, не-людей. Бенни нахмурилась. Она напряженно вглядывалась в невысокого мужчину в клоунских одеждах. Казалось, будто ей уже приходилось сталкиваться с ним. Но когда? Или, быть может, он просто похож на кого-то иного? Как она могла сказать наверняка? Уайтблад вывел на экран целую подборку подобных снимков.

– Порядка семнадцати миллионов йен.

Шумный вдох прокатился по рядам.

– Вот что мы предлагаем. За некоторыми из них слежка установлена совсем недавно, и оттого мы не можем спрогнозировать их потенциальную опасность. Но другие, например эти (он ткнул в клоуна и мужчину в инвалидном кресле), сейчас менее защищены. Мы собираемся препроводить одного из них в наши доброжелательные стены.

– Что за опыты вы хотите поставить? – Мужчина в изголовье стола нахмурился.

– Опыты? Ну что вы, мы всего лишь хотим побеседовать.

– Вы рассчитываете, что они просто выложат вам все, что вы хотите знать?

Глаза Уайтблада нехорошо сверкнули; его лицо потеряло то добродушие, к которому успела привыкнуть Бенни.

– Поверьте, мы умеем договариваться.

Повисла долгая пауза. Уайтблад натянул улыбку:

– Так или иначе, мы не можем вечно оттягивать контакт.

В череде кадров, сменяющих друг друга, Бенни вдруг заметила нечто знакомое. Красный «Крайслер». Точно. Вот что она точно уже видела.

Совещание закончилось за полчаса, и Бенни выбралась из кабинета, как из бани. Когда она вышла на улицу, ветер приятно обдал прохладой ее взмокшее лицо. Истина встраивалась в ее картину мира, изламывая прошлую. Она зашарила руками по карманам в поисках сигарет.

Уайтблад протянул ей одну. Бенни подскочила на месте.

– Любите же вы, англичане, пугать! – Она покачала головой.

– Вижу, вас что-то тревожит. Хотите поделиться?

– Не особо. – Она прикурила сигарету от его зажигалки и выпустила дым в воздух. Пальцы слегка дрожали.

– Довольно нечестно с вашей стороны. Учитывая, что я нарушил пару протоколов, чтобы рассказать вам больше, чем следовало.

Бенни слышала его словно сквозь толщу воды. Ее мысли бродили где-то далеко: там, где ездил красный «Крайслер», где кривлялись клоуны, где женщина с лицом Киона, точно Моисей, разводила беды в стороны. Бенни затянулась глубже.

– Мне нечего вам сказать, кроме того, что этот «клоун»...

– Номер 0113, – уточнил Уайтблад.

– ...появлялся на экранах камер слежения возле Ичису.

– Сейчас эти данные засекречены, так?

Бенни вздохнула и приложила ребро ладони к шее. Уайтблад издал тихий смешок.

– У меня есть для вас кое-что. – Бенни подняла взгляд на Уайтблада, который копошился в кармане. – Вот, держите.

Бенни с подозрением взяла в руку протянутый складной телефон. Уайтблад смотрел на нее выжидающе.

– Я записан под номером один. Так мы сможем связаться при необходимости.

– Это немного... то есть, я хочу сказать, спасибо. – Бенни покрутила телефон в руках. Он был тяжелым; обтекаемый корпус из пластика и резины заставил ее повозиться, чтобы засунуть его в карман. Уайтблад переступил с ноги на ногу. Они еще немного постояли молча в тени садовой липы.

– Откуда они берутся? – нарушила тишину Бенни.

– Телефоны?

Бенни фыркнула:

– Объекты. Цукумогами.

Уайтблад стряхнул пепел под ноги. Здесь не было даже пепельниц. Кажется, кому-то светит приличный такой штраф.

– Это долгая история. Вернемся внутрь, хорошо?

Этот день открыл глаза Бенни на многие вещи. И еще – открыл происхождение странной женщины по имени Хёураки.

Глава 5. Бесчеловечное человеческое тело

Когда Овечка вернулся в их старинный неуютный дом, уже стемнело. Фонари, перемежаясь пустыми урнами и редким кустарником, высвечивали его тонкий силуэт – вот он проходит мимо застарелых афиш, уснувших книжных магазинов и поворотов к центральной улице. Он молчал.

В окнах бывшей котельной горел свет. Нечто мелькало за грязным стеклом. Пятиэтажки вокруг стояли клином, будто бог прочертил огромную стрелку острием прямо на них. Овечка взвесил сумку в руке и прошел мимо окрашенных цветным светом расклеенных листовок.

Закрыв за собой дверь, он тщательно вытер ноги. Рофутонин выскочил ему навстречу, будто так и дежурил у входа с момента прощания.

– Привет. – Он улыбнулся, и губы сложились в кошачью улыбку. Мотылек забил крыльями где-то над ухом. Овечка кивнул, а после перевел на него взгляд.

– Сколько вы освободили?

– Ну... – Рофутонин замялся, теребя рукава. – Немного, на самом деле.

– Ты не помогал. – Голос Овечки был бесстрастным.

Щеки Рофутонина обожгло красным.

– Слушайте, я хотел поговорить...

Букими выпорхнул из-за угла со всей торжественностью, бывшей столь неуместной в подобные моменты.

– Здравствуй, дорогой друг! Где ты пропадал? О, и ты, кажется, принес своим лапочкам немного еды! Как заботливо с твоей стороны.

Овечка уставился на него хмуро. Букими всегда был таким: говорил об отвлеченных вещах, упоминал важное лишь вскользь, отчего Овечке сложнее было понять его мысли. Это, впрочем, мало беспокоило Овечку: ведь он всегда понимал правду, и в лишних словах для него не было необходимости.

Букими любезно принял пакет из его рук и сунул проходящей мимо Ренаи.

– Только не ешь все апельсины сразу! У нас кончилась мазь от сыпи. – Он взял Овечку под локоть. – А ты – пойдем со мной. Познакомлю тебя с новеньким.

– Значит, у нас пополнение.

– И да и нет. Численно нас осталось столько же. – Букими улыбнулся.

Овечка уставился на его белые зубы.

– Это неправильно. Стало на одного меньше.

– А, – беспечно бросил Букими. – Команучи убилась об моего старого приятеля. Ничего, что следовало бы обсуждать больше минуты.

– Нет, я имею в виду...

– А вот и наш новый друг! Познакомься, Овечка-сан, это Гэндацу-сан!

Гэндацу был высок, строен и наряжен так, будто только вчера приехал с острова Окинава. Темные, каштановые волосы спадали на цветные очки; расстегнутая гавайка обнажала грудь и впалый живот. Искусственные соцветия собрались венком вокруг его шеи. Он сидел возле «бочки» Окадзаки-сана и переворачивал страницы расположенной перед ним книги.

– Привет? – Гэндацу улыбнулся. – Ты что-то вроде местной знаменитости, да? Тот парень с мотыльком все уши про тебя прожужжал.

Овечка кивнул.

– Что ты умеешь?

– Проверим завтра! – воскликнул Букими.

Овечка повернулся к нему. На пуховые белые волосы лег фиолетовый отсвет.

– Я был возле небоскребов. Они усилили охрану.

Букими прыснул со смеху.

– Ну и что? Мы можем растворить охрану. Это не такое большое дело.

– Там нас ждет неудача. Я все еще считаю, что нужно действовать у окраин.

– Но тогда здания не будут эффектно падать, как домино, – капризно отозвался Букими.

– Предметы важнее. Искать их нужно там, где люди сильнее привязываются к вещам. Это бедные или культурные районы, Букими-сан, где подарки дарят по большим праздникам – или где вещи имеют коллекционную ценность. Или подойдут районы, где люди покупают много игрушек.

– Из игрушек рождаются всякие отбросы. – Букими скривился. Овечка чуть прищурился.

– Якко выжил. Так я и думал.

– Это не проблема! Он все равно теперь бессильный маленький фасолевый стручок. Пусть ползает по проезжей части и плюется шутками сколько хочет.

– Он убил Команучи-сан. – Ренаи засунула голову в дверной проем. От нее пахло цитрусом и потом.

– Вообще-то, не он. – Букими улыбнулся, однако глаза остались холодными. – Если кого-то из вас так сильно беспокоит Якко, идите и заколите его еще разок! Вон, пошлите Муко.

Ренаи замерла в дверях, задержала дыхание. Поднесла палец к губам, будто силясь вспомнить, кто же это такой. Почесалась. Гэндацу переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Окадзаки-сан тряхнул рыжей головой, и тот перевернул ему страницу.

– Муко здесь нет, – бесстрастно отозвался Овечка. Букими непонимающе уставился на него. – Я же говорил. Стало на одного меньше.

Муко завернул за угол в четвертый или пятый раз. Признаться, несмотря на имя^[6], определять направления никогда не было его сильной стороной. Возможно, поэтому Букими так редко выводил его на улицу. Или, может, все из-за его странного вида?

Ткани кимоно загребали уличный мусор. Подол окрасился серым; рукава, свисающие до земли, Муко свернул и прижал к груди.

Он сторонился больших дорог, огибал очаги света. Ветки трещали под напором, когда он продирался сквозь кусты. Куда же ему идти? Он повернул в шестой раз и оказался один среди спящих жилых домов, похожих, как братья, один на другой. Мох на них пожух и стал совсем черным, будто плесень. Он рос высоко. Высохли трубы. Муко тяжело вздохнул и протиснулся между стеной и забором в мелкую сетку.

Сэнко стояла, привалившись к машине, и раскручивала ключи на указательном пальце. Муко замер, как кролик перед дулом ружья.

– Ты расскажешь им? – спросил он.

Сэнко выдула большой пузырь из жвачки. Он лопнул, испачкав ее щеки.

– Садись, бродяжка, я тебя подброшу.

Муко тяжело вздохнул. Кажется, для побега нужно было продумать хоть что-нибудь. Он зашвырнул на заднее сиденье крошечную дорожную сумку и, примерившись, забрался внутрь сам. Бесконечные тряпки, в которые он был облачен, растеклись по сиденью. Муко прижался щекой к подголовнику. Сэнко поправила зеркало заднего вида (на нем болтался брелок с голубым котоподобным роботом) и повернула ключ зажигания. Мигнули фары. Машина тронулась.

Она остановила колеса посреди мелкой улочки. Здания здесь стояли близко, и еще – они кренились друг к другу, как влюбленные, отчего пролезть между ними можно было лишь присев. Муко озадаченно осмотрелся. Темно. Жутко. Деревья шепчут.

– Куда мы?.. – только и успел сказать он, прежде чем услышал шорох колес. Она оставила его. Завезла в какую-то глушь и бросила одного!

Муко осмотрелся. В нескольких сотнях метров лежала яркая узкая улица. Должно быть, там были магазины или рестораны – что-то, что производит много света. Свет, казалось, грозил Муко обнаружением. Он чувствовал себя мальчишкой, выбравшимся на улицу по ветке кедра через окно детской. Быть может, он был на пороге большого приключения – чего-то, что он сам не мог бы придумать. Честно говоря, ему было все равно – лишь бы больше не приходилось хоронить кого-то под завалами.

В новые дни он начал порой думать: а «почему»? Это стало с ним не так давно, лишь с месяц, а то и меньше. Раньше он выполнял приказы без лишних забот. Теперь же... Разноцветный парнишка принес этот вопрос в их дом, и он прилип к Муко, как клейкая лента.

Со временем вопрос врос.

А «почему» – они это делают? А «почему» – он это делает? «Почему» – он думает, будто хочет это делать?

Мир вдруг стал шире и будто прозрачнее. У всего обнаружились причины, а там, где не обнаружились, – оказалась ложь. Муко обнял сумку: в ней были пара пачек растворимого супа и вязаная шапка Окадзаки-сана. Окадзаки-сан никогда не одобрял их планы, хоть вряд ли целиком понимал их. И еще – иногда он тоже задавал вопросы.

Муко двинулся в одну сторону. Перекресток расчертили горящие светофоры и торопливые автомобили. Муко развернулся и двинулся в другую. Свет запер его с двух сторон, а напротив, через шоссе, стояли просыпающиеся дома, и лиловый свет из окон окрашивал траву в клумбах. Вдох-выдох. Все в порядке. Побег никогда не дается легко, особенно когда мир оказывается таким большим.

У ног Муко вдруг появилась кошка: трехцветная, с подбитым ухом, она потерлась о ткань грязным боком и отпрыгнула, чтобы затем скрыться в проулке. Он наблюдал за ней некоторое время, а после двинулся следом. Тропинка вывела его к спине дорожного храма. Тогда-то все и стало понятно.

Якко сидел, подтянув ноги, за одним из столиков. Поодаль, у барной стойки, притаился мальчишка. Джа стоял возле металлических перекладин, по которым туда-сюда ползал вспотевший Сэншу. Его руки дрожали. Ноги едва ему подчинялись.

– Это что, он каждый день так занимается? – спросил Якко, чтобы только не звучала тишина, но ему никто не ответил.

Сэншу, переставляя руки, едва-едва добрался до конца дистанции; Джа с готовностью подхватил его под плечи и осторожно опустил в кресло. Сэншу приложил ко лбу салфетку.

– А неплохо для человека вообще без мышц! – снова подал голос Якко, но стоило Джа взглянуть на него, как он прикусил язык. Боже, какие же они неконтактные! Ну что за воспитание?!

Они не сразу заметили, как открылась дверь. Музыка ветра прозвенела совсем тихо. Якко повернул голову будто в замедленной съемке и вскочил на ноги. Муко стоял у входа, глядя своими коровьими глазами, и серебристые волосы струились по плечам.

– Какого черта?! – вскрикнул Якко. – Уходите, я его задержу.

Муко озадаченно огляделся.

– Я не собираюсь...

– Чего стоите, олухи? Двигайте внутрь! – Якко вышел на середину зала. Джа переглянулся с Сэншу и поймал Якко за рубашку.

– Погоди орать, – только и сказал он.

Когда Джа шагнул навстречу Муко, тот невольно вжался в дверь. Сэншу провел пальцами по колесам кресла и пересек ему путь.

– Позвольте мне.

От него Муко не стремился бежать. Сэншу подъехал ближе и протянул руку. Муко с сомнением пожал ее.

– Что-то случилось? Не бойся, они не причинят тебе вреда.

Муко быстро взглянул на Якко и опустил голову. Сэншу был терпелив и смотрел ласково, как отец на нашкодившего ребенка. Муко обнял себя за плечи и присел на корточки. «О, это не обяза...» – сказали губы Сэншу.

– Я не хотел делать то, что они хотели делать.

Сэншу понимающе кивнул.

– Раз так, расскажешь нам, что они хотели делать?

Джа перевернул шейкер в широкий низкий бокал: прозрачная жидкость с блестками закружилась внутри, когда он воткнул розовый цветок с краю. Муко и Сэншу сидели за столиком вдалеке от прочих, настрого запретив им приближаться.

– Передай, – буркнул Джа, протягивая Якко бокал.

– Передай, – вторил он ему, когда вручал напиток Камо. В его голове мелькнуло почти необидное «а мне-то он ничего не приготовил!», но эта мысль быстро исчезла, гонимая желанием подслушать чужой разговор. Любопытство сгубило кошку, а Якко был не кошкой, так что он был в безопасности.

Камо поставил бокал на стол и тут же отошел. Он занял место рядом с Якко, и оба они сложили руки на груди. Этакие молчаливо несогласные почти-предметы-мебели. Отпив, Муко промокнул губы.

– Значит, сегодняшняя акция не была разовой, – сказал Сэншу. Он помолчал немного, будто перебирая мысли. – Странно, раньше они так не частили.

– Это уловка. Они хотят, чтобы вы потеряли бдительность. Хотя Букими-сан говорит, что вас теперь незачем бояться.

Сэншу бессильно улыбнулся.

– Сейчас мы действительно не в лучшей форме. И все же он зря нас недооценивает.

– Я... можно я буду с вами?

– Вот еще! – воскликнул Якко. – Ты ж только и умеешь, что разрушать.

Муко взглянул на него затравленно и вжался в спинку стула; ткань серебрилась, растекаясь по нему, почти полностью скрывая дерево от взгляда.

– Это всего одна нота. Я не виноват, что вы использовали только ее.

– Хватит. – Сэншу поднял ладонь. – Если Муко-чан хочет остаться, он останется, это не обсуждается. В конце концов, он сбежал от своих бывших подельников, а это что-то да значит.

– Может, это их хитрый план. Подослали шпиона, чтобы он пустил нас по ложному следу.

– Если бы мы подсылали к вам кого-то, то, наверное, одного из ваших, – сказал Муко, и Сэншу с Якко синхронно уставились на него. – Рофутонина-чан, например.

Сэншу побледнел. Якко фыркнул:

– Ладно, хотите совершить самую большую ошибку в жизни – давайте!

– Самой большой ошибкой было твое спасение, – фыркнул Джа.

Якко вздрогнул, как от удара. Уши начало жечь. В носу защипало. Он сорвался с места, точно ошпаренный, и исчез где-то в коридорах бара прежде, чем Камо успел встать. Сэншу покачал головой. Джа закатил глаза и отвернулся к бутылкам. Муко допил свой коктейль.

Когда ночь миновала, Джа прошелся по бару, чтобы собрать стаканы. Сэншу уютно свернулся на одном из диванов; на соседнем дремал завернутый в тряпки Рофутонин. Джа зажмурился и потряс головой. Муко. Это был Муко.

В полумраке зала, где все еще спало, Джа растер лицо ладонями и отошел к стойке, чтобы сделать себе немного снотворного. У него был лимонно-персиковый вкус. Ночи становились все безжалостнее с тех пор, как завязалась вся эта канитель. Нервы сдавали. Успокаивать их он не спешил – от него требовалась реактивность пинчера. Он не мог позволить себе затормозить.

Его сморило ближе к утру. В бар больше никто не пришел.

Он проснулся одним из последних, когда время перевалило за обеденное. Поднялся и выбрался из-за стойки с ощущением, будто по его лицу бегают муравьи. Плечи превратились в камень, затвердела шея. Ох, им точно нужно купить пару настоящих кроватей.

Якко сидел в своем углу наказанных, как он называл его про себя, и плевал в потолок. В прямом смысле. На почтительном расстоянии от него расположился Муко. Рядом с ним Сэншу листал альбом. Он не затыкался. Музыка для ушей.

Джа вышел в центр зала, едва умылся. Кожа сияла влагой в тусклом свете ламп.

– Почему вы меня не разбудили?

Никто не ответил.

– Нам необходимо собираться. Сотня прибудет через полчаса. Вы все отправитесь вместе с ней. Муко, это твой шанс показать себя в деле.

– Он уже показывал себя в деле, – пробубнил Якко.

– Как и ты.

– Мальчики, – миролюбиво проговорил Сэншу. – Не начинайте снова. Посмотрите лучше на альбом, который принес Камо-чан!

Ах, Камо. Он тоже был здесь. Мялся неуверенно где-то в районе вешалки. Джа сокрушенно покачал головой:

– Сэн-чан, у нас с тобой будет отдельное дело.

Сэншу вскинул брови:

– Правда? Значит, нам нужно будет выйти чуть раньше?

– Да. Сейчас, или как сможем. Мы нагоним группу, не переживай об этом. Просто... нужно кое-что утрясти.

– Раз ты считаешь, что это необходимо, я подчиняюсь! – От мягкой всепонимающей улыбки Сэншу сердце Джа сжалось. Его так сложно было обманывать, хотя сам он был тем еще плутом. И как только в нем сочеталось несочетаемое?

Спину Якко от спины Муко отделяли все участники процессии и еще немного воздушного пространства. Джа остановился у дверей бара, щурясь от скрытого за облаками солнца. Оно не палило жаром, но делало все вокруг неестественно ярким, и взгляд на небо отзывался болью в глазах. Сэншу был в хорошем расположении духа: его пальцы ласкали гладкую обложку фотоальбома. Джа не смотрел внутрь; никто, кроме Сэншу, так и не взглянул. Спина Камо маячила где-то впереди. Джа затормозил у перекрестка и свернул на юг.

Бывшее буйство зеленого, царившее в сезон дождей, теперь прибилось желтым. Джа толкал кресло по улочкам, где бегали дети, сновали туда-сюда бездомные кошки и своенравные старушки с купонами на скидки. Каждый шаг наполнял его душу новым приступом стыда. То, что он собирался сделать, возможно, заставит Сэншу разочароваться в нем.

Зато оставит его в живых.

Они остановились через добрые полчаса у крыльца маленькой уютной кофейни. Ее окружали базарные лавки под грязными навесами. Здесь было много, очень много дерева.

Кофе-мальчик помог затащить кресло внутрь. Сэншу огляделся и сладко прижмурился, втягивая носом запахи корицы с пуддингов. Он занял место у столика возле окна.

– Мы перекусим перед тем, как?.. – начал Сэншу.

Щелк!

Лицо Сэншу вытянулось. Его кресло оказалось прикованным к ножке стола его же наручниками. Ну, теми, что он украл из полиции месяц назад.

– Я не понимаю... Джа, это...

– Они опасны, Сэн-чан. – Лицо Джа потемнело; взгляд скользил по красочным подушкам на подоконнике, цветным полоскам света, витринам и шашечному полу – по чему угодно, что не было глазами Сэншу.

– Но, Джа...

– Пожалуйста, побудь сегодня здесь. Я заберу тебя, когда все закончится.

– Джа...

– Это не обсуждается. Прости меня. Но так будет лучше.

Джа не стал дожидаться ответа. Музыка ветра заглохла за стремительно хлопнувшей дверью. Сэншу смотрел ему вслед, как собака, еще не вполне понявшая, что остается в новом доме навсегда.

Джа догнал остальных по выстроенному им самим графику. Камо не глядя махнул ему. Джа с удивлением взглянул на Сотню: честно говоря, он полагал, что и от Камо они избавятся. Она избавится. Однако вот он, безоружный, нескладный, в полинялой клетчатой рубашке, от одного взгляда на которую становилось жарко.

– Думаю, это здесь, – сказал Муко, когда они миновали торговые улицы. Это была большая площадка с парковкой и крабами-торгашами, носящими свои фургоны, как раковины. Посередине расположился стадион. Точнее, то, что называли стадионом: круглый концертный зал в несколько этажей. Политики иногда толкали здесь речи; порой местные группы из андерграунда выступали на разогреве у крошечных медийных артистов.

Сейчас здесь было безлюдно, за исключением толпы женщин у входа. Некоторые сидели на пледах, другие стояли, и все они щебетали, передавая по кругу упаковки с покки. Концерты обещали начаться к вечеру. Джа с сомнением взглянул на Муко.

– Думаешь, они хотят сорвать выступление? Не слишком ли мелко?

– В этом есть логика, – ответил Камо; он стоял чуть поодаль, там, где между деревянными рекламными стойками висели афиши. Он молча указал на одну из них. Группа «Ванпассу», прямиком из Токио, сегодняшним вечером. Джа вздохнул.

– Сотня-сан, купи нам пару билетов.

В течение часа площадку перед залом заполнила толпа. Джа с трудом мог это понять: всего месяц прошел с прошлой массовой трагедии. Неужели об этом все забыли? Кроны деревьев отгораживали прогоревшую верхушку Ичису. Не без толики грусти Джа заметил, что ее наконец начали ремонтировать. Этот город адаптировался слишком быстро: его консервативное мышление не поспевало за пролетающей за час скорбью.

Здесь было много девочек и еще больше женщин. Они сияли, точно осколки витражей, разноцветные, завораживающие, смеющиеся. Никто не обратил внимания на Муко с его странной кожей или кривляющегося, разодетого, как клоун, Якко. В мире визуального шока это было привычным делом.

Как и очереди за номерками. Они попали внутрь одними из последних. Через пару часов.

Узкие коридоры сложились в настоящий лабиринт. Пахло дымом из спецмашины; в воздухе висели блестки. Будто зал никогда не спал. Было прохладно. Джа перевел взгляд на Якко; тот провел пальцами по ребристой глянцевой стене и двинулся вперед.

Для Якко это все имело другое значение. В темном проходе пахло уютом – больше, чем дальше, там, впереди, где свет толпился, чтобы пролезть в раздвижные двери. Почему он стал таким? Стал сторониться света и сцены? Якко неловко повел плечами. Джа прошел мимо него; тяжелая поступь заставляла пол дрожать. Сзади бесконечно шептались. Якко высоко задрал нос. Не будет он оборачиваться и смотреть, над кем это там смеются!

Концертный зал напоминал амфитеатр. Ну, такой, как в дурацких рваных книжках, которые они жгли в топке. Круглый, испещренный сиденьями, как чешуей. С постаментом для хозяина ситуации – сценой. И множеством переговаривающихся разрисованных людей, заполняющих нижние ярусы.

Здесь была, пожалуй, добрая тысяча человек. Якко присвистнул. И откуда все эти воскресные гуляки понаползли?! Похоже, им стоило нацелиться на концертный зал раньше.

Ну, когда он еще был частью группы.

Якко фыркнул и повернулся к первому, кто попался под руку.

– И дался им этот зал? Они ведь не заполнят его целиком! Только зря тратят электричество!

Камо неловко улыбнулся.

– Несколько лет назад люди так сильно набились в клуб, что не смогли выбраться при пожаре. Так что администрация решила...

– Люди правда так боятся, что другие люди умрут? Почему? – Якко жевал несуществующую жвачку.

– Они... любят друг друга. И любят жизнь. Примерять чужую смерть на себя неприятно.

Якко фыркнул. Ну да, конечно, какого еще ответа он ждал от человека?

– Знаешь, а ты ведь тоже мог бы попробовать.

Якко огрели пыльным мешком. Фигурально. Он встряхнулся, как голубь, и принялся чистить перышки. Тоже фигурально. Вычищать мысли. Вот еще! Любить! Да он даже ненавидеть толком не научился, а тут...

Якко решил отомстить. Выдав мерзкую ухмылочку, затянул:

– А что, тебе нравится какая-то девочка в школе?

Камо покачал головой.

– У тебя невероятный талант быть неуместным.

И шагнул дальше, оставляя Якко в женском визге и шлейфе новой туалетной воды от Шинацу, вокалиста Ванпассу. Гадость! Кто вообще смешивает сладкие ароматы с древесными?

Ушей Якко достигла музыка. Девушки, толпившиеся у столов с мерчем, переглянулись и замахали руками в едином танце. Якко прищурился и склонил голову. Они не бросились со всех ног в зал, значит, поет не Ванпассу. Кто-то на разогреве? Толпа потихоньку поредела. Несколько работников с большой надписью «стафф» на спине, те, что раньше суетились на сцене, перенесли свои дела в коридорчики. Джа говорил о чем-то с Муко. Якко шагнул – тихонько, почти незаметно. Затем еще один. И – пропал из виду.

Бумажный воротник очень плохо смотрелся на украденной из шкафчика форме. Но Якко так привязался к нему! Едва он поправил футболку, как его поймал человек с висящим на ухе микрофоном.

– Приберитесь в гримерке, гости жаловались на захламленность. Если не знаете, куда ставить, ставьте за сцену. Потом разберемся. Инструменты группы доставили?

– Да! – Девушка рядом с Якко мультяшно кивнула.

Мужчина с микрофоном перевел дух.

– Не трогайте. Пусть настраивают сами. Надеюсь, не опоздают. – Он взглянул на часы. – Впрочем, у них полтора часа. Справимся. Лишь бы не вышло, как в прошлый раз.

– Большие гости, да? – улыбнулся Якко, когда мужчина с микрофоном отвернулся.

Девушка поморгала и улыбнулась.

– Еще какие. Нечасто у нас бывают группы из Токио.

– Зачем же они приехали сюда... имею в виду, к нам? – Якко преодолел коридор вместе с девушкой. Она была чуть ниже него. Двое хвостиков игриво подпрыгивали при ходьбе.

– От города N до ближайшего мегаполиса неблизко. А населенные пункты тут стоят тесно. На самом деле, все съехались сюда, будто это какой-то райцентр. А ты?..

– Окадзаки. – Якко коротко поклонился. – Я новенький.

– Вот как! Я Ариёши. Добро пожаловать в команду! Что ты умеешь?

Якко постарался придать своей улыбке нотки неловкости. Ариёши хмыкнула.

– Тогда начни с гримерки. Косметику не трогай, только перенеси то, что мешает там ходить. Договорились?

– Сделаю в лучшем виде!

Время летело незаметно. Якко таскал аппаратуру, смазывал соединения, вычищал блестящий конфетти из динамиков. Собирал мелкий мусор. Менял декорации. Люди сновали туда-сюда; некоторые смеялись или шептались. За сценой кипела жизнь, разговоры перебивали друг друга, и это было так... далеко от того, к чему он успел привыкнуть. Якко остановился у автомата по продаже чая в бутылках. Глаза смотрели куда-то сквозь разноцветные этикетки.

– Эй! – Он обернулся на голос Ариёши-сан. Она, свесившись с лестницы, махнула рукой. – Окадзаки-кун! Идем перекусим.

Он вскинул брови. Чего-чего сделаем? Видя его замешательство, она спустилась в узкий коридор и протянула ему бумажную бирку. На ней были нарисованы рисовые шарики.

– Обед за счет работодателя. Все идут.

Это выглядело немного безумно – ну, если учитывать их с другими предметами понимание нормальности. Но – он улыбнулся.

– Давай. Спасибо, что позвала.

Кто бы мог подумать, что сам Якко (Ко, вообще-то) не помрет от базового проявления вежливости. Они двинулись вверх по лестнице и вскоре забились в небольшую комнату. Несколько мужчин выше него освоили подоконник и покуривали в приоткрытое окно. Другие сидели за сдвинутыми столами в центре. Пара девушек шепталась в дальнем углу. Они синхронно повернули головы, когда он вошел внутрь, и на мгновение повисла неловкая пауза.

– Это Окадзаки-сан! Он новенький.

– Прохожу стажировку, – подхватил Якко, тайно надеясь, что это придаст весу словам Ариёши-сан. Эх, надо было меньше смотреть американских боевиков!

Люди вдруг оживились. Якко протащили к единственному свободному месту за столом. Ариёши потянулась через него, и ее рукав мазнул его по щеке. Сколько же здесь было рисовых шариков под рыбным бульоном! А кроме них, стоял еще целый слоеный торт! У Якко слюнки потекли.

– У Мисаки-сана день рождения, – сказала Ариёши, и Якко помахал щуплому парню, сидящему на подоконнике.

Люди заговорили. Он отвечал первое, что придет в голову. Откуда он? С Окинавы, конечно! Чем занимается? Стажируется то тут, то там. Есть ли у него домашние животные? Конечно – доберман по имени Джа и еще малюсенький котенок по имени Камо. Было до странного... весело? Никто не смотрел на него с осуждением, никто не обвинял в сто и одной ошибке. На мгновение Якко и сам поверил, будто он человек. В этом что-то было. Что-то, что он не успевал обдумать в погоне за капустой в темпуре.

Он узнал, что Хонма-сан уже имеет двоих детей. Чима-чан предпочитает спускать зарплаты на аксессуары с Хэллоу Китти. Усами-сан меняет цвет волос дважды в месяц. Ариёши-сан живет с бабушкой и копит на второй обогреватель. Забавно! Люди шуршали, увлеченные своими самыми обычными человеческими делами, не думая о том, чем может грозить завтрашний день. Такая беспечность обезоруживала и в то же время была почему-то очень правильной. Естественной. Об этом говорил Сэншу, когда настаивал, что человек – часть природы? О любви девочек к розовым браслетикам?!

Якко улыбнулся про себя. Смешно. Он почему-то думал, что человеческое общество совсем такое же, как общество особых предметов: самодовольное, разрушительное, полное вранья и огня. Впрочем... Якко бросил быстрый взгляд на окно. За ним уже почти стемнело. В пустоте черепной коробки повисла мысль: почему он думает, что общество предметов именно такое?

Музыка вдруг оборвалась. Якко встрепенулся и осмотрелся. Работники стаффа по одному поднялись на ноги, а Ариёши слегка толкнула его в плечо:

– Идем? Вот-вот начнется.

Теперь, когда концерт собирался начаться, в коридорах почти не осталось людей. Поклонники токийской рок-музыки заполонили зал. Якко двинулся было к дверям, возле которых стояли работники с печатями, но Ариёши потянула его дальше. Они пересекли холл-приемную и прошли секретными внутренними тропами, которые знали только работники.

Поворот, еще поворот. Первые ноты сорвались со струн. Их вдруг встретил ослепляющий свет, и затем софит повернулся в шумящий зал. Они были у самой сцены. Дыхание Якко перехватило. Он быстро пробежался взглядом по высоким рядам со стульями. Никого похожего на Букими или его цирковых дурачков. (Постойте, значит, раньше он тоже был цирковым дурачком?!) Зато Джа и Камо, или не они, или кто-то похожий оставались на местах.

Танцпол быстро заполнился. Люди стояли плотно, но все же на некотором расстоянии. Сначала Якко не понял почему. Палочки ударили по барабанам. Затянулась низкая басовая линия. Когда разрозненные ноты наконец сложились в мелодию песни, все девушки в первых рядах пришли в упорядоченное движение, тряся головой и выполняя танцевальные движения в абсолютной синхронности. Якко в ужасе посмотрел на Ариёши:

– Будто зомбированные, да?

– Они специально учили эти танцы^[7]. Ты никогда не встречался с бангя?^[8]

– Никогда, если честно... А ты – одна из них?

– И да и нет. Мне нравятся Ванпассу. Но танцы я не учила.

Она улыбалась. Ее тело двигалось в такт, будто уже знало следующую ноту и приходило в движение еще до того, как та прозвучит. Такими были и девушки на танцполе. Якко решительно свел брови и закрыл глаза.

Позволил телу слушать.

От пальцев ног к самой макушке по телу пробралась вибрация. Она была быстрая и хаотичная. Это Якко понравилось. Напоминало крошечных огненных ласок, по которым он скучал. Гитарные струны порой шептали, а порой – визжали. Всполохами в пустоте перед его глазами возникали образы. Точно вспышки, они проносились вслед за оглушающим басом и пропадали, сменяли один другого, мчались наперегонки.

Музыка оказалась для него понятнее всего. Его собственные чувства вдруг до больного очевидно оказались общими. Фанатки кричали – кричали, потому что любили музыку, а еще потому, что чувствовали. Здесь эмоцию можно было сбросить, как доспех после битвы – тяжелый металл вежливости и социально приемлемого поведения. Якко отринул его сразу, как родился, и смотрел на кланяющихся бедолаг с сочувствием.

Теперь все они стали Якко.

И это было хорошо.

На краю сознания что-то появилось. Раздражающая красная точка. Якко с усилием моргнул. Это вопиющее нарушение его права продумывать глубокие мысли! Он будет жаловаться!

Красная точка набрала весу. Там, за чужими головами, она тоже оказалась головой. Рофутонин. Дыхание Якко перехватило. Он махнул Ариёши и попытался прорваться через толпу. Бесполезно. Тогда он двинулся вбок, полукругом, по стеночке. К ней примыкали мрачные женщины с тяжелым взглядом, позволявшие своему цинизму выражаться через короткие кивки. Путь казался бесконечно долгим. Якко сказал «извините» столько раз, сколько не сказал за всю жизнь.

Несколько человек расступились, и Рофутонин вдруг оказался перед ним как на ладони, его волосы, стянувшись волнами в крошечный глиняный пучок, походили на прическу Будды – будто кто-то срезал ее с горшка и нахлобучил ему на голову. Якко тупо уставился на него. Их взгляды встретились – взгляд Якко, полный оборвавшейся решимости, и взгляд Рофутонина, скованного ужасом. Он даже не успел раскрыть рта, как Якко понял.

Где-то за его спиной белым росчерком двинулся Овечка. Якко решительно шагнул вперед и схватил Рофутонина за хаори. Черт его знает, где здесь хоть какое-нибудь укрытие. Мозг в сумасшедшем темпе крутил пластинку. Якко оттащил его к автоматам по продаже напитков и затолкал между ними.

– Что вы задумали? – спросил он.

Потерявшие цвет губы Рофутонина дрожали. Он помотал головой.

– Что вы собираетесь сделать?

– Пожалуйста, не заставляй...

Якко встряхнул его. Он был ниже на голову и гораздо, гораздо худее, но сейчас в одних его сжатых кулаках было больше силы, чем во всем Рофутонине. Рофутонин беспомощно поморщился и приложил ладони к лицу.

– Я хочу помочь, но не могу.

Якко выпустил воздух сквозь зубы. Ну что за дурацкие игры?! Хочешь помочь – помогай!

Ладно. Ладно.

Он глубоко вдохнул.

Значит, прямо говорить не может.

Ладно.

Якко осмотрелся. С этой стороны зал выглядел менее заполненным. Некоторые люди, в основном мужчины, даже переговаривались. Якко повернулся назад к Рофутонину:

– Почему это место?

Рофутонин взглянул на него своими чистыми, почти прозрачными глазами. Его лицо стало походить на сложенное из бумаги, черты складывались из сгибов.

– Ты ведь был одним из нас. Подумай.

Подумай! Скажет тоже! Якко нахмурился. В этом месте много людей – так? Но в такой день много людей могло быть и в офисных зданиях, и в местах сборищ байкеров, и в других...

– Цель... – сказал Рофутонин, но больше ничего не сказал.

Якко всмотрелся в его лицо. Пластинка в голове вдруг стала такой заторможенной.

Предметы. В этом дело, так? Раньше они стремились породить как можно больше предметов, чтобы потом поглотить их силу. Значит, и это место выбрано по такому принципу. Якко вдруг осенило. Фанатки! Кто еще так дорожит вещами с символикой группы, как не фанатки? Под ложечкой засосало. Они убьют их. Это точно.

Среди вибраций, ослабевающих ближе к выходу из зала, появилась новая. Якко сначала не придал ей значения. Не придал, пока стены не затряслись.

Он рефлекторно отступил назад, пытаясь удержаться на ногах. Рофутонин проскользнул мимо с выражением лица побитого щенка, весь такой извиняющийся. Тьфу!

Надежда, что Букими придумает что-то, кроме массовых разрушений, стремительно таяла. Якко был... таким наивным. Таким же наивным, как Сэншу. После всего, что он пережил от Букими, – после предательства, оставления на смерть, издевательств и насмешек – ему все еще хотелось думать о нем иначе. Хотя бы на толику лучше.

В груди заболело.

Якко поджал губы, силясь удержать влагу в уголках глаз. Да чтоб тебя! Новый порядок принимался со скрипом.

Что ж, роскошью оплакать свои иллюзии он не обладал. Люди замерли; музыка оборвалась, и вокалист заговорил в микрофон. Что-то о том, что они разберутся с неполадками.

Якко не собирался разбираться с неполадками. Он взобрался на автомат и замахал руками:

– Пожалуйста, покиньте помещение! Есть вероятность возгорания. Мы продолжим концерт после выяснения...

Гром, прокатившийся по толпе из динамиков, едва не оглушил его. Рваный барабан рухнул со сцены. Букими выскочил на нее и развел руки в картинном приветствии. За ним следовала Ренаи – она приставила нож к шее одного из музыкантов. Якко облизнул пересохшие губы. С разных концов зала в центр хлынули пузыри. Они окружили толпу и замерли под удивленными взглядами.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, – произнес Букими в микрофон. – Произошла небольшая смена культурной программы. Рен-чан, пожалуйста, продемонстрируй.

Взмах! Кровь окропила тех, кто стоял у сцены. Послышались крики. Бездыханное тело одного из музыкантов повалилось, сшибив стойку с гитарой. Якко бросился вперед и потряс за плечо ближайшего человека:

– Уходите, быстро.

Он схватил черную металлическую урну и бросил в воздух, наугад сбив сразу два пузыря. Содержимое разлилось на пол, отчего плитка почернела и начала дымиться. Тонкие переливающиеся шары пришли в движение.

– Избегайте пузырей. Ну же, быстрее!

Вслед за первым потянулись другие. Медленно. Слишком медленно.

У самой сцены, там, где пол видел кровавые брызги, появился молодой мужчина в гавайской рубашке. Якко заметил его, лишь когда Камо окликнул его с трибун. Что ж, раньше они точно не встречались. Один черт, ничего хорошего не жди.

– Наш дорогой друг Гэндацу-чан сейчас продемонстрирует фокус. Пожалуйста, смотрите внимательно, иначе за проявленное неуважение придется заплатить.

Ушей Якко достигли сдавленные всхлипы. Он обернулся. Две девушки тащили подругу, которая едва дышала от рыданий. Ее плечи были усыпаны значками с лицом какого-то накрашенного японца. «Это же просто номер, да? Он ведь не умер? Не умер же, правда?» – снова и снова спрашивала она. «Девочки и розовые браслетики», – напомнил себе Якко. Гэндацу размял пальцы.

Пол под ногами пришел в движение. Вибрация прокатилась по плитке, заставляя автоматы сдвигаться. С треском от плинтуса оторвалась пластиковая стенка с рекламой, ограждающая сиденья. Нет! Это просел пол. Люди с трудом могли устоять на ногах; те, что падали, попадали под чужие ботинки. Даже хуже – некоторые сбивали пузыри. По залу прокатился нечеловеческий вопль – несколько голосов слились в один, вызывая у всякого, у кого есть уши, приступ мурашек.

Якко тоже бросило в дрожь. Ему и раньше приходилось слышать подобный вой – когда боль настолько нестерпима, что тебе остается лишь балансировать на грани сознания. Только теперь... ему стало не по себе. Краем глаза он заметил кровавое месиво на месте чьих-то конечностей. Кожа на лице молодого парня вздулась и оплыла.

Земля задрожала с новой силой. Гэндацу возвел руки к потолку. Якко не стал дожидаться следующей волны: он рванул к дальней стене и с силой сорвал пожарный рычаг. По залу прокатилась сирена – тише, чем он, признаться, ожидал. Разбрызгиватели пришли в движение; обрушившись на танцпол, вода размыла и растворила пузыри. По залу пронесся гул – сваи с трудом выдерживали тряску. Кое-где пол просел так сильно, что попадавшие в провалы люди не могли выбраться. Запел металл. Якко обернулся. Нити Муко рванули к расходящимся металлическим балкам и стянули их. Камо держал его. Якко не смог различить выражений лиц.

– Предатель справа по курсу, – произнес Букими, и Ренаи тут же бросилась прочь со сцены.

Якко едва перевел дух. Да какого же черта?!

Дверь кофейни приоткрылась – об этом возвестила музыка ветра. Сэншу, печально гонявший ложку внутри кружки с кофе, поднял взгляд. Выход наружу был так близко и все же оказался недосягаемым. Он уже и забыл, как это – иметь возможность просто встать и уйти. Джа был добрым. Джа заботился о нем. Только поэтому он поступил так...

Сердце кольнуло. Да, это было больно и совсем по-мальчишечьи обидно.

Следом за парой щебечущих дамочек в кофейню прошмыгнул еще кто-то. Сэншу сначала не обратил внимания. Затем, когда незнакомка приблизилась к витрине, он вдруг вновь взглянул на нее. На ней был огромный тяжелый балахон вроде тех, в которых простые заводские работяги тягали металлические скелеты станков. Волосы были заправлены под воротник. Взгляд Сэншу скользнул ниже. Вот оно. То, что привлекло его внимание. Она была босой.

– Очень прошу простить нас, но, к сожалению, в кофейне сейчас нет мест...

– Позвольте. – Сэншу вскинул руку прежде, чем сам понял. – Я разделю столик с госпожой.

Работник удивленно посмотрел на него, но поклонился с неизменно вежливой улыбкой. Кровь прилила к щекам Сэншу. Кричать в кофейнях ему еще не приходилось. Люди посмотрели на него. Мельком. Надо же, всего за месяц затворничества он заработал социальную тревожность?

Девушка обернулась к нему с запозданием. Да, это несомненно была она. Хёураки.

– Закажите, что вам хочется, – сказал он прежде, чем ее губы успели шевельнуться. – За мой счет. Об оплате не волнуйтесь. Мне было бы приятно, если бы вы составили мне компанию.

Она взяла лимонный щербет. «Совсем не сытно», – с улыбкой подумал Сэншу. Хёураки теперь была другой. Чистая кожа, распутанные пушащиеся волосы. Новая одежда.

– Похоже, ты подружилась с кем-то?

Хёураки подняла на него испытующий взгляд. Ее глаза были маленькими, но очень цепкими. И внешний уголок выше внутреннего, как у лисицы.

– Недалеко отсюда живут люди, как я. Их несколько, и, кажется, я им нравлюсь.

– Люди как ты... это значит, что они кочуют с места на место?

– И да и нет. Могут кочевать. Могут спать там, где хотят. Такие особые люди, которым все равно, есть крыша или нет.

– Понимаю. Честно говоря, у меня тоже был такой опыт. До встречи с моим другом.

– Клоуном?

– Что? О нет. С тем, что повыше. Знаешь, он умеет создавать пространство, которое похоже на дом. И оно существует, пока он жив.

– У него есть суперспособности?

Сэншу улыбнулся. Похоже, у людей, с которыми она жила, была пара выпусков супергеройских комиксов.

– У каждого из нас свои способности. Ты, например, можешь вернуть вещи тот вид, который она имела когда-то...

– ...давно или не очень, – закончила за него Хёураки, – нет разницы.

– Вот видишь. А я могу манипулировать временем. Ну, мог. Когда-то.

Она подняла на него взгляд, затем опустила его на ноги. Хмыкнула, будто отметив что-то про себя, а после вернулась к щербету.

Они немного помолчали.

– Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

Хёураки вскинула брови.

– Прогуляться. Жаль, сделать этого, пока Джа не вернется, не выйдет.

– Почему? – Она склонила голову. – Мы все свободны делать то, что вздумается.

– Но не я. – Его улыбка стала грустной. Он попробовал отъехать назад, но колесо застопорилось о наручники. Хёураки сползла под стол. Сэншу испытал новый прилив стыда. Все в оживших вещах было хорошо, кроме, пожалуй, отсутствия манер.

Она выбралась через минуту и села на свое место. На столешницу легла пара расстегнутых наручников. Ложка зашуршала по дну стаканчика. Сэншу ошарашенно посмотрел вниз. И ведь правда – сняла. Вернула замки в прежнюю форму, да? Он широко улыбнулся.

– Знаешь что-нибудь интересное в этом районе?

– Наверное, вам любопытно, как наш друг Гэндацу-чан делает свои фокусы? – Букими обвел рукой зал. Пол был неровным, изгибался тут и там, как в плохом сне. Стены осыпались штукатуркой; она смешалась с грязью от ботинок и блестками.

Муко из последних сил удерживал гудящую крышу. Якко переместился; он зеркалил движения Ренаи, которая, огибая разрушения, подбиралась к трибунам.

– Школьный курс физики говорит нам о том, что любой предмет состоит из определенного вещества. Изменяя же структуру этого вещества, можно добиться невероятных реакций. Гэндацу-чан!

Земля перестала трястись. Гэндацу перенес руки вперед и шагнул к ближайшему человеку. Это был мужчина, закованный в черное. На его лице отобразилось непонимание: будто он еще не решил, бояться ли ему или упиваться несправедливостью и склонностью мира к насилию. Он не отступил, когда Гэндацу приблизился. Пальцы Гэндацу коснулись носа и бровей, и, кажется, тогда на лице под ними промелькнул страх. Человек сделал свой выбор.

Глаз Якко не смог уловить перемену – так быстро она произошла, – но голова вдруг взорвалась синтепоном, разноцветной блестящей волной. Бисер осыпался на землю и с шуршанием покатился по плиткам.

– Вот о чем я говорил! Теперь, пожалуйста, встаньте кучнее. Мы начинаем настоящую вечеринку!

Металлические балки завыли. Земля задрожала с новой силой. Муко дернулся и вернул нити назад, чтобы затем выпустить их вновь. Однако теперь играла другая нота.

Впившись в металлическую крышу, струны загорелись ярким синим светом. Якко не знал точно, что должно произойти, но что-то подсказывало ему, что ничего хорошего. Он быстро развернулся и рванул в толпу жавшихся друг к другу людей. Всего через секунду пение струн и гул балок вдруг породили огромный световой выплеск. Будто граната взорвалась над их головами. Радужку обожгло. Несколько человек повалилось на пол без сознания. Где-то в толпе оборвался голос Джа. Поодаль, ближе к углу, лежала разноцветная груда тряпок. Пожарные разбрызгиватели крутились как сумасшедшие. Все вокруг было в воде.

Перед глазами плясали черные образы – росчерки летящих струн. Мигая, они то и дело норовили хлынуть под нижнее веко; Якко чувствовал себя ужасно глупо, пытаясь удержать пятна на месте. Ему понадобилась пара минут, чтобы прийти в себя. К счастью, Букими заглох. Тряска остановилась. Якко поднялся на дрожащие ноги. На сцене было какое-то движение, роение из размазанных образов. Кто-то двигался вместе с Букими? Но кто? Сотня?

Якко растер глаза и повернулся к выходу. Людей осталось гораздо меньше. Его заслуга, понятно? Когда он сделал шаг, перед ним возник Овечка. Якко смотрел на него как на идиота. Происходящее ускользало от него.

– Слушай, ты...

Овечка держал в руках погнутый лом арматуры.

– Ты же не собираешься?..

Овечка был таким бесстрастным. Таким холодным. Таким... дурацким. Решительностью пасло за версту. Поэтому Букими так в него вцепился? Или это из-за его способности? О, его способность!

– Он врет тебе! – выпалил Якко. Овечка, уже было двинувшийся, чтобы обойти его, вдруг замер. Он едва нахмурился, глядя на него.

– Как ты... Постой. Повтори.

– Он врет тебе. Заливает что-то про высшие цели, наверное. Мне-то он в основном обещал хот-доги, если мы добудем достаточно...

– Вы двое невыносимо много болтаете. Остановись. Дай подумать.

Якко почувствовал себя совсем глупо. Чего он собирался добиться? Убедить Овечку, что Букими негодяй? Так это у нас вроде как светоч правды! Разве ему самому не очевидно?

Якко вглядывался в ставшее напряженным лицо. Кажется, он действительно... не знает? Но ведь Букими не мог просто обойти истину. Ведь не мог, правда?

– Что он тебе заливает? Про веселье? Про новые предметы? Это все ложь, он просто...

Овечка посмотрел на него с плохо скрываемой яростью. Эти огромные, похожие на водную гладь глаза, впустившие в его душу когти, отпечатались на сетчатке. Якко захлебнулся воздухом. Он хотел сказать что-то еще, но никак не мог нащупать, что именно.

И затем – крыша не выдержала.

Под визг оставшихся на сцене, запертых в дырах людей балки лопнули, и блестящий металл рухнул вместе с клубками проводов, остовом и разметавшейся мягкой изоляцией. Правая сторона остановилась, столкнувшись с покореженными, стоявшими за сиденьями стенами. Левая, съехав вниз, упала в зал, срывая полые трибуны. Стены рухнули следом. Лопнули трубы. Вода, хлынувшая на пол, пошла паром.

Якко оттеснил Овечку, насколько успел, но рухнувшая между ними балка разделила их. Вот черт. Он обернулся, быстро оценивая ситуацию. Повсюду вспыхивали искры. Кипяток стремительно заполнял пол, по счастью хотя бы немного разбавляясь холодной водой из разбрызгивателя. Якко вспрыгнул на балку. Минуту. Ему нужно подумать.

Мысли превратились в сплошной водоворот – поди поймай конкретную рыбку. Ладно. Нужно успокоиться. Ему вдруг пришел уже знакомый образ. Кипящая вода на мосту, остов машины и он, отгораживающий Сотню от воды. Как он это сделал? Он просто... как-то перенаправил ее?

Якко протянул руки. Пар поднялся выше, делая все вокруг мутным и скользким. Пошевелил пальцами. Ничего. Никакой реакции. Да что этой вонючей воде надо?! Он фыркнул. Поборол в себе порыв пнуть ее. Некрасиво выругался. Присел на корточки и свесил голову между коленей. Нет, ну это ни в какие ворота. Мир как бы говорил ему: «Давай, прояви себя как герой, спаси всех! Ха-ха, повелся, вот тебе очередной пинок под мягкое место!» Гадость.

Когда Якко поднял покрасневшее лицо, он заметил, что течение изменилось. Совсем немного, но оно огибало балку под его ногами, совершая лишний поворот. Он осторожно поманил его. Вода будто едва шелохнулась, и Якко тут же подскочил на ноги. Вот оно. Якко повернулся и попытался отщипнуть кусок разогревшейся балки. Металл вытянулся. Дело не в воде. Дело в нагреве. Возможно, он потерял открытый огонь как союзника, но взамен приобрел иное. А ярость довершала все дело.

Он некрасиво усмехнулся; темные глаза загорелись, становясь золотистыми. Что ж, теперь и в его руки пришла пара удачных карт.

Сэншу двигался вдоль залитых светом фонарей улиц. Хёураки толкала его коляску сзади. Мимо сновали люди – в основном офисные работники, улизнувшие чуть раньше срока, чтобы надорвать глотки в караоке-барах, и бездельники, слоняющиеся по улицам с целью купить безделушку-другую. В антикварных лавках двери еще не закрылись; Сэншу скользил взглядом по экспонатам на прилавках и полу, плотно расставленных тут и там. Кто из них имел душу?

Чей хозяин должен пожертвовать жизнью, чтобы проверить?

Земля совершила толчок. Хёураки остановилась, но Сэншу обернулся и похлопал ее по тыльной стороне ладони:

– Не переживай. Такое бывает. Это из-за движений тектонических плит и сильных течений. Но наш город не входит в зону поражения, так что вряд ли это по-настоящему сильное землетрясение.

– Значит, они редко бывают? – Она толкнула коляску дальше.

– У нас – да. Чем южнее, тем чаще и разрушительнее. Настоящая природа безжалостна, она не думает о том, сколько из нас потеряют кров или любимых. Она просто... живет, и все.

– Совсем неплохо, если так подумать?

Сэншу задрал голову:

– Правда?

– Конечно. Свобода близка по смыслу к подобной безжалостности.

– Думаю, истина здесь где-то между. Нельзя всегда влиять только осознанно – это лишит нас элемента случайности. Но и не влиять совсем тоже не выйдет. Человеческие чувства – вещь нелогичная и оттого прекрасная – прямо как сама природа.

– Но мы не люди.

– Мы похожи на них. – Он поднял взгляд и улыбнулся. – Больше, чем нам хотелось бы думать.

Коляска остановила ход в парке. Несколько выстриженных клочков земли огибали каменную ограду, за которой начинался заросший зеленью водоем. Воздух стал прохладным. Повеяло илом и свежестью.

– Как думаешь, что было бы с этим прудом, если бы люди не ухаживали за ним?

Хёураки коснулась подбородка.

– К чему ты ведешь?

– Жизнь течет своим чередом. Сколько времени отведено этому пруду? Столько же, сколько было бы отведено в природе? Или же вмешательство человека, а значит, и продление его жизни, было суждено?

Их объяло налетевшим ветром; едва заметное ощущение струящихся по коже микроскопических капель заставило Хёураки улыбнуться.

– Кажется, я поняла. Тогда у меня есть одна идея.

Сэншу обернулся к ней. Она обошла его и присела рядом, уложив руку на его колено.

– Вот здесь. – Она обвела пальцем тазовый сустав. – Поломка, которую больше не починить. Но я могу починить остальное.

Она провела ладонью по его ногам. От бедра ощупала каждый дюйм. Затем сняла ботинки и сделала то же самое со стопами. Сэншу охнул, замечая, как возвращаются налитые кровью мышцы, как они заполняют висящие, точно на палке, штанины. Его вдруг захлестнуло волной мышечного ответа – самого ощущения, что он чувствует собственные ноги, что он понимает их положение, – которого был лишен так долго. Сэншу несмело шевельнул коленом. Оно дернулось, действуя не вполне правильно, но это был мгновенный импульс, который смог достичь цели.

Иначе, чем во время физиотерапии, иначе, чем все время, что он пытался заставить себя сделать шаг.

Сэншу взял Хёураки за руку. Ноги были слабы, и едва ли он мог бы встать прямо сейчас, но он чувствовал: нечто утраченное вернулось к нему. Не в полном объеме, не таким сильным, каким было когда-то, но – вернулось.

– Спасибо, – сказал он и осекся. Слова покинули его язык. Лишь этот взгляд – глубокий, исходящий из самого его необъятно благодарного нутра – мог бы передать ей толику той признательности, что он чувствовал.

И той уверенности в своих убеждениях, что теперь испытал.

– Окадзаки-кун! – Женский голос прервал бег Якко по рухнувшему остову здания. Мгновение спустя его мозг узнал его.

Якко зашарил взглядом по залу, силясь разобраться в переливающемся эхо. Время уходило. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться. Среди множества людей, варящихся без сознания в кипятке, кричащих где-то в дальних ответвлениях коридоров, там, где ответственный Джа, должно быть, открывает пожарные выходы, он должен был найти ее.

И он нашел.

Между металлическим сором, в изломанном каркасе, в который превратилась крыша, вымокшая и цепляющаяся за жизнь, висела Ариёши. Сцепив руки в замок, она держалась за пару погнутых арматур. На ее лице будто совсем не было никакой паники; она держалась с решимостью воина, идущего на поле брани в последний раз.

Якко попытался протиснуться к ней. Металлический зазубренный край оставил рваный след на его спине. Ой как бы пригодился тут Эйхо с этим его магическим повелеванием металлом! Ах, как он хорош! Не то что Якко, да? Под ложечкой засосало, и что-то под грудью свело. Якко дернулся вперед и быстро пробежал по поваленной балке.

Ариёши смотрела на него, и этот ее пристальный взгляд будто сжал петлю на его шее. Надежда. Чужая надежда, которую ты не можешь оборвать. Это было... странно. Выбивало землю из-под ног. Якко резко остановился, едва не повалившись в бурлящий жаром поток под балками. Что-то он не видел такого напора воды в их котельной! Вечно все лучшее достается центральному району.

– Ариёши-сан... Вы как там, держитесь? – выпалил он и тут же одернул себя. Ну что за тупой вопрос! Вода обступала ее и заполняла разлом в полу. Падать предстояло в узкую расщелину – туда, где кислоту разбавлял ароматный человечий бульон.

Тем не менее она улыбнулась. Это был весь ее ответ.

«Экономит силы», – подумал Якко. Он бегло осмотрелся.

Металлический каркас, который поддерживал стены, тоже сдался. Гэндацу, оставшийся возле сцены, взобрался на динамик и весело гонял волны. Наступила темнота; лампы кое-где искрили и покачивались на рваных проводах. Единственным источником света теперь служил разлом в потолке; четкие лучи фонарей высвечивали фигуру Камо. Она шевелилась – руки указывали направление, и затем струны выстреливали одна за другой, вытягивая тех, кто еще барахтался.

Якко не стал смотреть, куда переносили людей. Он поднял голову. Нити больше не удерживали каркас потолка – того, что остался после обрушения балок. Те медленно сдвигались. Вот оно что. Их счет шел на секунды.

Якко вытянул руки перед собой. Что ж, у него получалось общаться с водой, если та кипела, может, и сейчас...

Без «может».

Выбора не оставалось.

Якко закрыл глаза. Изнутри веки были оранжевыми. Надо же, он никогда не замечал. Он пошевелил пальцами. Теперь, когда зрение исчезло, слух и осязание обострились. Ему нужно было ощутить – понять течение, его направление, силу его движения.

Кончики пальцев кольнуло.

Он повел ими вправо, передвинул ладони. Звук бьющейся о металл воды поменялся; она заскользила мелодично, вдоль. Якко открыл глаза.

Вода стала подвижной. Потоки сливались и вновь бросались врассыпную, разрезаясь о препятствие. Якко выпрямился и отдернул руки в стороны. Потоки подчинились; с инфернальным трепетом Якко ступил на сухой пол, пробираясь между застывших в воздухе прозрачных стен. Будто он был самим чертовым Дайкоку!

Он старался не давать душе слишком сильно ликовать. За этим всегда следовало очередное падение, а его он не мог себе позволить – не сейчас, когда так близко подошел к Ариёши-сан. Не тогда, когда дотащил ее почти до самого спасения.

Она потянулась и схватила его за штанину. Якко перенес центр тяжести в колени, чтобы устоять. Его руки оставались неподвижными – потому что он боялся опустить их. Вдруг коварная вода хлынет на них, стоит ему ослабить бдительность? Руки Ариёши едва не соскользнули, когда она попыталась ухватиться за ногу. Черт, ну что же ты будешь делать...

Якко присел и подал руку. Одна осталась в прежнем положении – другой, правой, он обхватил запястье Ариёши и потянул что есть мочи. Он упал на задницу. С левой стороны ничего не изменилось, однако справа побежали первые прерывистые ручейки. Ариёши зацепилась за каменный выступ и со стоном попыталась подтянуться. Только теперь Якко заметил кровь на форме.

Он уперся ногами в пол. Подошвы заскользили, и он сделал еще один упор на пальцы. Какая же она тяжелая! Ладонь затряслась от натуги. Якко плюнул и схватил ее руку обеими своими. Сквозь невидимые трещины ручьи заструились по полу. Обжегшись (немыслимо!), Якко подскочил и наконец выдернул Ариёши из разлома. Она припала на колени, но он не дал ей и секунды передышки.

И себе тоже.

Он споткнулся и пролетел вперед пару шагов. Его грудь встретилась с поперечной балкой, и он упал, взметнув ворох раскаленных брызг. Ариёши забралась наверх и протянула ему руку.

– Как быстро я добежал, а? – Он заставил себя улыбнуться. Забрался на балку следом, и оба беспомощно растянулись на ней.

– Ого, стала горячее с нашей последней встречи, – заметил Якко, и Ариёши возмущенно уставилась на него. – Балка, не ты.

Ее взгляд стал хмурым. Чего этим женщинам вообще надо?!

– Не буду спрашивать, как ты это сделал. – Ариёши поднялась на дрожащие ноги. – Спрошу другое. Ты можешь остановить всю воду?

Якко пожал плечами. Стоит сделать одну работу, как люди тут же поручают тебе другую, в десять раз больше. Никакого спасибо, никаких чаевых. Да ему памятник надо поставить, что он вообще с этой водой...

Ариёши перебила его мысли. Как грубо.

– Я знаю, где трубы, но не знаю, как их чинить. Есть одна идея.

Якко вдруг нахмурился.

– Зачем тебе это? Ты можешь выбраться по балкам. Почему ты вообще тут сидишь, когда свобода так близко?

Взгляд Ариёши заставил его ощутить себя маленьким пакостливым мальчишкой. Будто всем вокруг были очевидны ответы, только он один не догонял. Нахмуренные брови и широко раскрытые глаза – прямо как у Сэншу, когда закинешь ноги на стол.

– Здесь остались другие люди. Ты работал с ними недолго, но... Они ведь тоже живые. Как ты или я.

Якко вздрогнул. Живой? Он живой? Это было смешно. Должно было быть смешно. Отчего-то смех не поднимался по горлу ко рту. Вместо этого его губы поджались будто сами собой и опустился взгляд.

– Я примерно представляю, что делать с твоими трубами. Только добраться туда – это задачка.

– А если не до того места, где их пробило? Если немного выше?

Якко вздернул брови. Они принялись озираться. Часть балок отходила к стенам – те, разрушенные, частично обвалились, но там наверняка было прохладнее. Если так подумать, можно было бы направить воду на улицу... Якко и Ариёши переглянулись с усталыми, но полными нездорового энтузиазма улыбками. И – бросились пробираться по металлическим путям.

Им удалось добраться до выхода за сцену. Будто ожидая, когда он приблизится, Букими съязвил в микрофон:

– Забавно будет оживить ее, правда?

Якко остановился как вкопанный. Ариёши, бежавшая впереди него, тоже остановилась и дернула его за рукав:

– Ну чего там? Идем!

Якко вгляделся в сцену. Букими прохаживался по ней, будто хозяин, но теперь остановился: он сжимал пучок волос темно-русого цвета. Их обладательница висела бездыханным мешком, и ее руки болтались до того нелепо, что Якко невольно поежился. Это была Сотня. Кто же еще?

Ох, Якко так устал. Все его тело превратилось в одну сплошную ноющую боль – проще было сказать, от какой части не поступали сигналы «на помощь», чем наоборот. Люди – Сотня, Камо, руководящий спасательной операцией Муко-чана, нетерпеливо подскакивающая Ариёши – все они постоянно лезли, лезли и лезли, куда не просят. Будто не понимали собственной слабости перед ними – цукумогами.

Ариёши отпустила его рукав. Якко поднял на нее уставший взгляд.

– Разбей трубы снаружи. Выломай чем-нибудь. Это уменьшит поток воды. Знаю, вам, девчонкам, это редко по силам, но выбора нет.

– Окадзаки-сан, – сказала она нарочито обиженным голосом. Это ребячество во время конца света приободрило его. – Если бы ты знал, сколько всего я сломала этими руками.

Она быстро взглянула на сцену.

– Буду ждать тебя снаружи.

Он кивнул, и она сорвалась с места.

Оба они знали, что больше никогда не увидятся.

Якко вскинул руки. Бурлящий поток качнулся и выплеснулся на сцену. Букими отшатнулся с громким «ой». Якко надеялся, что Камо не услышит, не заметит, не придаст значения – сто миллионов разных «не», но увы. Он развернулся как в замедленной съемке, и его взгляд наткнулся на тетю. Якко будто физически ощутил, как последние силы покидают его.

Пара кусков гипсокартона, упав, взметнула брызги. Потолок пришел в движение.

У Якко больше ничего не осталось.

Ничего, кроме самого последнего способа.

Границы искажения сорвались с поверхности его кожи. Искажение было быстрым и юрким, какими некогда были огненные ласки. Якко почти жалел себя – как жалел бы пустой тюбик, из которого продолжают выдавливать караши^[9].

Теперь вместо сил он жертвовал себя.

Ладно, что уж там, невелика потеря. Все-таки с этими людьми он работал, пусть и недолго. Они угостили его рисовыми шариками в рыбном бульоне. Что-то это ведь значило, да?

И Сотня. Эта Сотня! Как же сильно она его достала. Даже хуже, чем когда они только познакомились. И мальчишка этот. Ох, что же он, Ко-сан, творит.

Палящий жар исчез. Стало темно. Чистое звездное небо распустило над ними вороные крылья. Сухие палки шипастых кустов проделывали себе путь сквозь кафель. Якко слышал их запах, знал их очертания: осенние, перед самым сезоном паводков, когда его хозяин проделывал в них лабиринты. Воздух тоже иссох и терзал слизистую – он будто грозил вот-вот вспыхнуть вместе со всеми этими плотными хрустящими ветками. Якко спрыгнул с балки. Вода больше не обжигала; наоборот, стоило ему коснуться ее, как он вдруг ощутил в полной мере ее жестокость и ласку.

Это было новое зрение: все, что двигалось в стенах его собственного искаженного мира, было для него как на ладони. Сотня – она дышала. Мальчишка, сбив ноги, сбегал по лестнице. Он замер, когда увидел, что она полностью укрылась шипами. Рофутонин прятался под трибунами – точнее, валялись его замшелые масляные тряпки. Ноги Гэндацу коснулись земли. Ничего. Ни единой вибрации.

Прости, красавчик, но теперь это шоу Ко-сана, проездом из Токио, десять тысяч йен за билет.

Острые лозы оплели ноги Гэндацу. Он дернулся, но Якко, проходя мимо, лишь махнул рукой:

– Посиди пока. Подумай над своим поведением. А я поболтаю с папочкой.

Шаги по ведущим на сцену ступеням дались ему тяжело. Как на Голгофу. Где-то на окраине его разросшейся вселенной мелькнула Ариёши – капли воды, срываясь с крыши, попадали на ее плечи и спину. Она сидела, замерев, прижавшись к стенке, наблюдая, как горячий поток заливает асфальт. Дура. Нет бы бежать!

Букими следил исподлобья. Воздух посерел и пропах дымом; Якко вынырнул из него, как видение. Сжечь их. Сжечь их всех – неплохая идея. Точечно высветить ублюдков и обратить в пепел одного за другим.

Лозы сжались крепче на ногах Гэндацу, и он закричал. Капли крови смешались с водой; она больше не бушевала. Она подчинялась. Она служила.

Якко приблизился к Букими – он теперь не держал Сотню, напротив, отступил на добрый десяток шагов. Даже отсюда Якко видел его лицо – и чуял сладкий запах страха. Впервые он отразился в этих глазах. Неприятно, придурок? То-то же. Движения Букими стали паническими. Якко соврал бы, если бы сказал, что не наслаждается этим.

– Ну ладно, пошутили – и будет. Давай поговорим, как взрослые люди. – Букими улыбнулся, показав зубы. Где-то там, в бесконечном лабиринте коридоров, Якко ощутил Ренаи и Овечку. Они приближались.

– Да заткнись ты уже, Бакими, – бросил Якко. Нужно было сказать что-нибудь крутое. Эх, испортил сцену.

Этого он точно ему не простит.

Якко сорвался с места. Букими вскинул руки, казалось, в тщетном желании закрыться. Вода дрогнула; Якко порами кожи ощутил, как изувеченные, раскинувшиеся тут и там тела пытаются собраться воедино. Букими не собирался сдаваться. Якко тоже.

Но Якко был быстрее. Жар и гарь, заполнившие воздух, собрались вокруг них аурой грядущей мигрени. Воздух переливался, будто солнце приблизилось к ним и заглядывало в лица. Якко вытянул руку; его пальцы раскалились, точно угли, и горели огоньками во тьме. Где-то там, снаружи маленького кусочка его мира, засвистела сирена. Очень вовремя, остолопы.

Его ладонь накрыла лицо Букими; пальцы сжались с силой, о которой Якко даже не подозревал. Душераздирающий вопль прокатился по обломкам, бывшим когда-то лучшим концертным залом в области. На пальцах зашипела жидкость, кровь хлынула сквозь них. Якко отстранился; следом за его ладонью с лица сорвалась кожа. Она припаялась к его пальцам.

Букими кричал и корчился, прижав перчатки к обезображенному лицу. Еще один удар. Только один удар, чтобы выбить зуб за зуб.

Смерть за смерть.

Воздух посветлел. Якко протянул руку, но жар не оплел ее. Не успел. Искажение рассеялось.

Гэндацу повалился на землю, но быстро собрался и пополз. Вода больше не била ключом. Молодчина, Ариёши.

Овечка показался где-то там, у самого входа. Он держал Ренаи за ворот, а она крутилась и вертелась что змея. Букими рванул наугад и слетел со сцены, Гэндацу едва успел поймать его. Они бросились врассыпную, и Джа, появившись из-под сцены, ринулся следом. Якко бессильно опустился рядом с Сотней.

– Мальчишка! – крикнул он, и Камо поднял взгляд. Он полулежал между рядов. Рубашка была изорвана в клочья. Он что, пытался пробраться сквозь лозы все это время? – Подними Муко-чана. Мы уходим.

Джа остановился и обернулся. Овечки и след простыл. Гэндацу тащил вопящего Букими.

– Ты чего это раскомандовался? – спросил Джа, но тут же потер лицо ладонью и тяжело вздохнул. – Ты прав. Я заберу Сотню. Сможешь идти?

Якко покачал головой.

– Я помогу. – Ариёши стояла в дверях. Кровь на ее форме спеклась. Да и ладно, все равно она была какая-то блеклая. Безвкусная.

Наверняка и бесплатная.

С трудом Якко поднялся на ноги. Ему казалось, что стоит только коснуться головой подушки – и он проспит еще месяц. Пусть Сэншу прощается с остатками волос. Они двинулись по коридорам к заднему ходу. В прихожей зашумели шаги пожарных.

Что ж, все оказалось не так уж и плохо. Лучше, чем если бы они потеряли кого-нибудь из своих. В конце концов, даже в неудачах можно найти плюсы. Теперь ожидания Якко были совсем скромными. Он выжил – чем не повод купить себе праздничный сет данго?

– Приехали, – сказал водитель автобуса, и Якко фыркнул:

– А поближе нельзя?

Тот пожал плечами. Якко вытащил украденный у Сэншу костыль, а после неторопливо и неловко спустился со ступенек. Двери с шипением закрылись за его спиной, и он поковылял вдоль дороги от старенькой выкрашенной в темно-зеленый остановки.

Было уже совсем темно. Цикады гудели, как линии электропередач, от Якко, как универсального мерила, до самого горизонта. Фонари склонялись низко и высвечивали четкие круги, за пределами которых собиралась и уплотнялась тьма. Широкая полоса деревьев отделяла теперь Якко от цивилизации. Его и низкий металлический забор, ограждавший каменные обелиски. Пахло горько – соцветия лилий всегда оглушали рецепторы.

Только теперь он вдруг задумался о том, как собирается добираться назад. Планирование никогда не было его сильной стороной. Позвоните лучше Джа – вот уж кто и огонь заставит гореть по линейке.

Ха-ха. Якко растянул лыбу. Так-то. Сохранять силу духа – его природный талант. Он шагнул влево, опираясь на костыль, и быстро пересек дорогу. Под ногами зашуршали мелкие камушки. Непривычно было видеть чистое небо, лишенное тюремной решетки из проводов.

В стороне от дороги фонарей стало меньше, но и этого хватало. Якко добрался до забора и, поозиравшись, начал свой путь вверх по перемычкам на монтажной полосе. Руки держали крепко, но ноги... Якко подтянулся с усилием и буквально перевалился через забор. Костыль, который он использовал как опору, грустно спикировал на асфальт где-то снаружи. Что? Как он будет вылезать обратно? Боже, ну вы и зануды!

Якко заставил себя засмеяться. Слишком удручающее настроение царило здесь.

На кладбище.

Наверное, так и должно было быть – среди напоминаний о потерях, но для Якко это было... ненормально. Если нет места смеху, то зачем вообще жить?

Впрочем, тут никто и не жил, верно?

Оказавшись в темноте, в окружении останков давно погибших людей, Якко испытал сильнейший приступ желания сдаться. Здесь, в холодной равнодушной тишине, он будто исчез из-под света софитов. Так вот зачем они нужны! Чтобы не терять этого странного поддерживающего ощущения, будто тебе необходимо продолжать сиять.

Якко больше не мог сиять. Он шмыгнул носом, равнодушно осматриваясь, и двинулся дальше между одинаковых прямоугольных надгробий.

Тот, кого он искал, встретил его быстрее, чем он хотел бы; эта встреча, точно столкновение со случайным знакомым, сбила ему весь настрой. Ведь даже порепетировать не успел! Уэда Кёичиро, покинувший этот грешный мир полгода назад, лежал здесь, под бетонной плитой, и каменный обелиск стоял у него над головой, как молчаливый страж, обещающий, что этот монстр никогда не вернется.

Якко не думал, что он монстр.

Якко думал – может, его просто не так поняли?

И люди и вещи были чудовищно противоречивыми: там, где они были хорошими, они были и плохими; за тенью бога, к которому они обращали лица и тянули сложенные ладони, роилось зло. Идзанами забирала в Царство мрака пятьсот человек в сутки – он был ее дланью, затем наблюдателем, а после и вовсе мешал ей, и все же люди не перестают возносить молитв. Так может ли быть, что Уэда Кёичиро был не только монстром? Может ли быть, что он был всего лишь мальчишкой, заплутавшим в мировом лабиринте?

Мысли смазались. О ком он думал – об Уэде Кёичиро или о себе? Кто из них запутался? На кого из них свалилось слишком много всего?

Кто должен был расплатиться за свои грехи?

– Дешево отделался, – сказал Якко.

Надгробие переливалось в неверном свете фонаря. Молча. А еще говорят, молодежь нынче грубая! Нижнее веко задергалось, свело скулы. Ну уж нет, он не будет плакать, как сопливая девчонка!

Якко фыркнул и пнул ворох дорожной пыли. Интересно, Уэда Кёичиро плакал, когда?..

Якко опустился на землю. Его руки заворошили остатки сухих лепестков. Крошечные кусочки стекла оцарапали ладони. Когда ехал сюда, он думал: может ли быть, что он ощутит какую-то грусть, когда увидит могилу? Может, он испытает замешательство, может, потерянность? Или – вообще ничего не почувствует?

Влажные глаза уперлись в дурацкую надпись. «Уэда Кёичиро...»

– Это все твоя вина! – внезапно крикнул он.

Эхо от его голоса прокатилось, точно выстрел, вспугнув пару зябликов. Тело вдруг затрясло с такой силой, что ему пришлось опереться на землю. Горячая влага сбежала по щекам. Якко замахнулся и ударил кулаками по каменному парапету.

– Это ты, понял? Это ты, ты, это все ты! Из-за тебя я...

Он захлебнулся. Руки зашарили по лицу. Плечи вдруг стали такими тяжелыми. И как он носит их все время?

– Почему я? Если это тебя все ненавидят? Почему я должен все это выносить вместо тебя, а?! – Его голос сорвался и просвистел; ярость, заполнившая его, придала новых сил. Он ткнул пальцем в самое надгробие, почти в лицо этому негодяю, который... который... был виновником всего.

– Почему я... почему я всегда виноват?! Если это ты – убийца? Это ты – ты негодяй! Ты начал все это! А теперь это валится на мои плечи!

Надгробие отвечало тишиной. Весь мир отвечал ею. Крик обратился шепотом. Якко заныл и тихонько сполз на землю.

– Вот что ты мне завещал, да?! Я не делал ничего, что не следовало твоей природе. Почему я должен платить за тебя?

Ярость, пронесшаяся вспышкой, стихла так же быстро, как появилась. Образ мысли, от которого он со всей возможной силой отворачивался, встал перед глазами с оскорбительной четкостью. Уэда Кёичиро был мертв, совсем-совсем, взаправдашне мертв, и все, что мир увидел после его смерти, – все, что Якко принес миру, – было его, Якко, собственным изобретением.

Шорох чужих шагов оставил его равнодушным. Он и соображать-то толком не может, не то что себя защищать. Хотят его убить – пусть убивают, ему-то что. Он все равно уже опередил Уэду по очкам страданий. Да и с Идзанами на свидание сходит, муж-то ее бросил. Знаете. Одна маленькая кукла не может вынести столько...

Чужая рука накрыла его голову. Это движение, невесомое, осторожное, было до болезненного ласковым. Якко прихватил зубами дрожащие губы и замер, точно бродячая кошка перед протянутым куском мяса.

Эта рука... гладила его. Он подтянулся всем своим тщедушным телом и уткнулся в чужие колени. Пахло застиранной джинсой и кремом от прыщей. Якко засмеялся, и этот гогот перерос в шквал рыданий, в котором он не смог вымолвить ни слова. Почему он? Почему это все: боль, смерти, лишения – досталось ему одному? Почему не Сэншу и Эйхо? Они тоже были наследием убийцы!

Почему люди относились так неоправданно жестоко именно к нему?

Человек склонился над ним и обнял, насколько смог, его глупое, свернувшееся в позу эмбриона тело. Его дурную голову. Чумазую, затхлую от кипятка одежду.

– Тише, – произнес Камо, и Якко заревел еще громче.

Они пробыли на кладбище так долго, что успело похолодать. Оставив надгробия в стороне, Якко присел на остановке, уложив костыль на колени, и заболтал ногами. Камо замер на расстоянии. Его лицо было обращено к небу.

– Я хотел сказать... Ну, в общем... Тут такое... Короче, возможно, я был немного неправ, – сказал Якко, и Камо перевел на него взгляд. Это был удивленный взгляд вчерашнего мальчишки, которому еще предстояло узнать, насколько взрослые похожи на детей.

– Что ты сказал?

– Не знаю. Какую-то чушь. А ты слушаешь чушь! Нажалуюсь на тебя Сотне-чан, будешь знать!

Глубокий вдох. Якко взглянул на Камо украдкой. Не-а, не подействовало. Камо смотрел на него испытующе, ожидая, очевидно, продолжения концерта.

И – Якко продолжил:

– Я, конечно, на самом деле не настолько уж и виноват, но есть одна мысль... Как будто тут существует некая связь. Знаешь, – Якко развернулся, едва не ударив Камо костылем, – если сделать собаке больно, она будет кусаться. Люди не так-то далеко ушли от собак.

Камо нахмурился.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Я... (Он поводил пальцами у висков и задумался.) Допустим, ты делаешь странные вещи. Плохие вещи. Вроде как делал Уэда-сан. Убийства там, или тетю расстроил. (Камо изогнул бровь.) И затем мир обращает на тебя свой взор. Он смотрит прямо внутрь тебя, в самую глубокую точку. И когда он видит это – видит то, что цветет внутри тебя, видит последствия твоих действий, – он спрашивает с тебя...

Слова никак не хотели выходить наружу. Будто кто-то привязал гири к завитушкам иероглифов.

Этот ужасающе четкий образ теперь увеличился, нависнув над Якко дамокловым мечом; его собственные мысли-предатели допустили – на одну десятую секунды – что боль, которую он оплакивал, он... заслужил?

Его нынешняя жизнь была расплатой за жизнь прошлую, вот что его разум решился исповедовать. Откуда взялась эта гадость? Откуда идеи, будто столь высокая цена могла быть оправдана? Глядя на могилу Уэды Кёичиро, что Якко мог сказать о цене преступлений? О том, что будет с человеком, сделавшим другого несчастным?

Якко облокотился на стенку остановки и закинул руки за голову.

– Этот дурак, конечно, сделал проще. Взял и умер! Много ума не надо. Но я, ты знаешь... Я не такой слабак.

– Значит, ты хочешь начать новую жизнь?

– Дело не в этом. Не только в этом! Какой же ты глупенький, Камо-чан! Совершенно не понимаешь умные мысли.

Камо с улыбкой вздохнул. И подсел ближе.

– Ты только не говори никому... – попросил Якко тише.

– А ты пообещай, что не поступишь как другие.

Они с улыбкой переглянулись.

Таковой была назначена цена преступлений – страдания жертв воспоются в тебе, и если ты сможешь осилить эту дорогу, то река жизни принесет тебе новый бумажный кораблик.

И возможно, на нем будет написано: «друг».

Глава 1. Зной и холод в ладонях

^Дорога тянулась гладкой полосой от темных лесов города N прямиком в бесконечность. Шуршание колес стало музыкой, а шум фёна в волосах – ее басами. Шершавая рукоять под пальцами поворачивалась – и тогда ветер обнимал их слипшиеся с мотоциклом тела. Жуки украсили плечи, как медали. На заправках хот-доги были особенно вкусными, и хлебные булочки пахли лекарствами. Их ноги топтали землю совсем немного, прежде чем наступала ночь. С подъемом солнца поднимались и они, и вновь их встречала дорога.

Волосы Эйхо заплелись в косички. Шлем налезал на них с трудом, но это было скорее забавно, чем неудобно. Неудобство стало их постоянным спутником, которого они немым договором согласились не замечать.

Они – Эйхо и Гоюмэ.

Они почти не говорили. Это было незачем. Лишнее, как вторая чашка кофе поутру.

По прошествии второй недели они остановились на окраине Хакодате.

Ранним утром Эйхо выглянул в низкое окошко гостевого дома, окруженного утопающими в тумане отцветшими маками. Вода была тихой, едва переливалась в лучах занимавшегося солнца. Внутри их временного убежища Гоюмэ мирно спала на футоне. Дерево здесь пропахло влагой, и горький аромат кофейных зерен ощущался остро. Эйхо отодвинул покосившуюся дверь и выбрался наружу на деревянный подмосток. Истесанные известковые ступени спускались к одной из вен-дорог, пересекающих весь юго-восток Хакодате.

– Доброе утро, – поздоровался скрипучий голос, и Эйхо улыбнулся старушке.

Место, где он находился, можно было бы назвать рёканом^[10], если бы большая часть внутреннего двора, галерей и апартаментов не была закрыта на ремонт. Ремонт в этих краях был вечным.

– Доброе утро, Сачи-сан.

– Подать завтрак сейчас? – Сачи-сан была женщиной маленькой, но очень крепкой; она смерила Эйхо долгим взглядом, будто пересчитывала рассыпавшиеся по плечам косички. Эйхо смотрел на нее через желтое стекло.

– Не стоит. Благодарю.

Она кивнула. Ступени были скользкими и огибались с двух сторон тяжелыми, побуревшими головками гортензий. Они терлись о его ноги, когда он, балансируя, побрел вниз.

Благодать разливалась в воздухе – вместе с запахом гари, идущим из бань, и собирающимся вокруг головы туманом. Допевали последние трели рыжеголовые выпи; в бесконечном цикле жизни их сменяли синицы и журавли. Птичьи крылья кружились над длинной полосой храмовой галереи, уходящей вниз, в ущелье, к самой воде. Когда-то, казалось, храм стоял выше, но земля, истертая сотней ног, со временем просела. Обвалилась почва под якорными кедровыми корнями.

Это был дорожный храм; дорога обвивала его с севера и уходила дальше на запад, таща за собой запах покрышек и черные следы от резких разворотов.

Эйхо сбежал вниз по размытой гравийной дорожке и свернул на обочину залатанного шоссе. Желтый перешеек отделял спрессованный асфальт от сорняков и травы. По нему он и двинулся.

Тяжелые ботинки загребали дорожный песок; они остановились через час. Туман рассеялся, и Эйхо неуютно поежился – когда стихия отступала, он будто становился обнаженным перед ликом большого солнечного диска. Тот уже выглядывал из-за верхушек деревьев. Эйхо прибавил шагу.

Он спрятался в импровизированном ущелье вместе с храмом. С дороги к нему вел узкий протоптанный спуск между двумя склонами. Тропинка вихляла; кое-где выпирающие корни стали ступенькой. Прохлада прильнула к коже Эйхо, и он позволил себе улыбнуться. Впервые за... Дайте подумать.

Покинув город N, он ощущал огромный душевный подъем; мысли текли сквозь него, гонимые облаками и колесами, и все они были опьяняюще пустыми, будто он, скинув гнетущий груз, смог наконец дышать.

Но ощущение это быстро прогнало другое. Пустота, появившаяся на месте прежних ран, начала засасывать его. Ничего не появлялось: сколь долго ни вглядывался бы он вдаль, сколь много лиц ни ухватил бы, проносясь мимо, на обочинах дорог.

Гоюмэ оставалась при нем; она испытывала, казалось, те же проблемы. Но это было еще полбеды – она наполнялась тем, чем был полон он сам. У этого странного «ничто» были свои очертания, и Эйхо, глядя в ее когда-то небесно-голубые глаза, с каждым днем испытывал все большее желание отвернуться. Отстранить ее от себя. Сэншу был прав: в недостижимой звезде, мечте, за которой, как за миражом, было так увлекательно гнаться, скрывалась копия его собственного лица, которое он не в силах был выносить.

Вода шумела, переплетаясь ручейками у пологого берега. Храм, к которому он спустился, был совсем маленьким. Будь на месте алтаря дверь, ему пришлось бы согнуться вдвое, чтобы пролезть внутрь. Острые уголки пагоды смотрели в разные стороны. Храм не имел слепых пятен – он видел все и все же знал.

Распухшее дерево почернело. Кое-где тонкая древесная пленка оторвалась от своего нутра и торчала острыми зубами по направлению к небу. Кроны кедров окружили Эйхо со всех сторон. Он осторожно приблизился, будто перед ним стоял тигр, и опустился на колени. Похлопал в ладони. Погрузился в молчание.

Ветер, крадущийся между стволов, обнял его. Он сидел в тишине – в секундах, сменяющих друг друга. Снующим с ветки на ветку птицам, захлебывающимся друг в друге волнам понятие времени не было знакомо. Для них не было ни прошлого, ни будущего – только настоящее, в котором грешник, сложив ладони, сидел у подножия груды дерева, прячась от беспощадного солнца.

Так прошли часы. Быть наедине с природой ощущалось почти иначе, чем быть с собой. Эйхо поднялся в молчании и в молчании вернулся в рёкан.

Гоюмэ сидела на скамейке перед укрытым тентом прудом. Ее белое лицо застыло в ослепляющем свете взошедшего солнца. То будто ворвалось и с силой разогнало всех прочих с небосвода – ни облачка не было на небе, только бесконечная голубая лазурь, видеть которую не было никаких сил.

Глаза, ставшие совсем зелеными, смотрели теперь с равнодушной пустотой. В них не было ни мысли, ни слова, ни точки. Эйхо выдержал ее взгляд и прошел дальше, забираясь в пыльную прохладу комнаты, где они делили ночь. Вскоре прибыл паром.

Это был небольшой корабль; металлическая обшивка, зашлифованная по краям, отчего на ней остались светлые пятна, отражала солнечные лучи. Слепила его. Он перевел взгляд на Гоюмэ: она была прекрасна всегда, когда бы он ни взглянул на нее, – прекрасна всем, что еще отличало ее от него. Ее веки едва заметно подрагивали; потемневшие ресницы, опускаясь, берегли глаза от ярких бликов. Эйхо первым ступил на палубу.

Хакодате был большим городом – гораздо большим, чем город N. По привычке ли Эйхо забрался в самый дальний уголок, окруженный со всех сторон скалами? Он протянул перевозчику билет, и тот не глядя кивнул. Гоюмэ прошла дальше, а после Эйхо спустился, чтобы затолкать по железному мостку, спаянному из темно-бурых листов металла и арматур, старенький «Сузуки».

Когда паром, похожий на корабль, тронулся, Эйхо обвел взглядом широкую полосу берега. Дальше на запад уходила тонкая нить земли, умытая волнами. Где-то там был Хокуто, крошечный городок, и после вновь начиналось буйство зелени. Взревел мотор далекого самолета: Эйхо видел, как серебрятся его соколиные крылья, когда он набирает высоту.

Куда они держали путь?

Эйхо вдруг кольнула до глупого смешная мысль: так ли важно, куда ехать? Важнее, от чего уезжаешь. Осознание накрыло его пыльной тряпкой. Он отмахнулся еще и еще, но крошечные частички этой мысли уже пропитали его волосы и кожу. Он ехал прочь от чумазой, неприглядной лжи, которой кормил его этот проклятый город.

Хотелось так думать.

Хотелось, чтобы истина была такова.

Увы, глубоко внутри, там, где сердце алчет прекрасного и гниют листья красных кленов, припорошившие то ужасное, на что способен каждый из нас, он знал: единственным, кто по-настоящему врал ему, был он сам.

Сбежать от такого противника было сложнее. Как все ноты страха, ввинчивающиеся в уши, как все ночные бдения, и слезы, и страдания – все это было не более чем отражением наших собственных душ. Эйхо посмотрел на Гоюмэ. Ее плечи были напряжены; напряжена вся невесомая стеклянная фигура. Она была редкой стеклянной нэцкэ, бесценным памятником света, а он уродовал ее своими чертами.

Люди на носу корабля вдруг повскакивали с мест; Эйхо бросил взгляд на крошечный порт в стороне от Хакодате. Они проплыли не больше полумили. Гнетущее чувство близящегося события зародилось где-то на затылке.

Шепот превратился в крики. Двое матросов, крепких и дюжих, загнали в угол третьего. Его лицо было совсем обычным, этакой тарелкой за сто йен в череде сервизных блюд. В руке он сжимал разводной ключ. Металл. Все здесь было соткано из металла. Эйхо ощущал, как тот льнет к его ногам. Разводной ключ наотмашь ударил матроса по лицу; вырвавшись, человек-тарелка бросился к штурвалу и принялся неистово бить по нему.

Эйхо усмехнулся. В его теле – уставшем, с согнутой спиной и повисшими плечами – не зародилось и тени желания остановить его. Корабль пробуксовал и замер. В динамиках раздалось шипение. Брови Гоюмэ дрогнули. Эйхо накрыл ее ладонь своей:

– Не бойся. Мы едем домой.

Глава 2. Опустевший живот

Овечка не сомкнул глаз. В его голове, отталкиваясь от стенок, скакала мысль. Точно мячик для пинг-понга, она ударялась о свод черепа и отбивалась то одним виском, то другим. «Он врет тебе!» – такое искреннее, яркое, окрашенное в черно-белый. С Овечкой подобного не бывало: всегда было либо одно, либо другое.

Слова Якко были истиной. Но и слова Букими... были истиной. Две спорящие друг с другом истины – это ведь нонсенс, да?

С Овечкой не бывало и навязчивых мыслей. Он сел на постели, которой служил ему матрас на поваленном книжном шкафу, и растер запястья. Их снова ломило. Жара усиливалась, а следом за ней грозил обрушиться дождь. В котельной влажность порой становилась запредельной, и оттого тело покрывалось липким потом.

Вот и сейчас.

Рофутонин сопел у стенки: сложно было понять, где начиналась его голова. Человеческое тело было самым нерациональным, что мир мог дать им. Овечка поправил простыню, под которой бугрилось бесформенное нечто Рофутонин, и встал с постели.

Все прочие, свернувшись клубками в большом гнезде, спали. Тьма милосердно окутала их, и лишь надоедливый фонарь под самым окном высвечивал рваными мазками татами в коридоре. Овечка видел больше, чем мог видеть человек, и оттого всегда ступал уверенно. Теперь, когда его ноги застыли в нерешительности у очага света, он приходил к неутешительному выводу.

Привыкнув всецело полагаться на зрение, он не знал, что делать, когда оно изменило ему.

Пальцы ног коснулись окошка света. Он шагнул осторожно, будто на полу могли быть ловушки. Глупая мысль, но... кто теперь знал, что могло быть, а что нет?

В обставленном рисоваркой и чайником уголке, выдававшем себя за кухню, было совсем темно. Овечка ощупью отыскал чашку. Внутри котла началось движение, и затем прозвучал голос Окадзаки-сана:

– Не спится?

Овечка пожал плечами, но этот жест утонул в темноте. Ему никогда не приходилось говорить с Окадзаки – это был какой-то монах, которого Букими притащил забавы ради. Просто игрушка – такая тихая и бессловесно сносящая все, что руки хозяина готовы предложить.

– Понимаю. – Он продолжил.

Овечка увидел, что у него родился какой-то вывод. Какой-то вывод о нем. Но был ли он верным? Как теперь можно было отличить верное от неверного? Будто подслушав его мысли, Окадзаки вновь заговорил:

– Накануне дождя у меня тоже бывает тревога. Думаю, это осталось от наших предков – быть начеку, чтобы дождь не уничтожил посевы и не затопил дома.

– У меня нет предков, – ответил Овечка.

– Конечно есть. Мы все приходим из какой-то точки, и ты не исключение.

– Я не человек.

– Но ты существуешь. Никто не появляется из ниоткуда.

Овечка уловил тонкую нитку теории и схватился за нее обеими руками. Она вела его к Дамбе и к ребенку, поджимающему холодные ноги и кутающемуся в одеяло, когда за окном гремел гром. Овечка не видел, но чувствовал, что Окадзаки улыбнулся.

– Кто ты такой?

– Никто. Ни мужчина, ни женщина – всего лишь простой монах.

– Откуда ты ведаешь вещи?

– Я съел очень много книг.

Овечка вздрогнул, подумав о Рофутонине, который без конца тащил в рот несъедобное барахло вроде посуды или одежды. Или книг.

– Ты знаешь?.. – Овечка замолчал, пытаясь сформулировать то, что хочет спросить. Разум, в беспокойстве ища ответы, сражался с его маленьким упертым ртом. – ...Ты знаешь, как отличить правду от лжи?

Окадзаки-сан сел, зашуршав по металлической стенке котла, и подвинулся к самому краю.

– Когда узнаю, стану Буддой. Но знаешь, встретишь Будду – убей Будду.

– Я не понимаю.

– Хочешь освободиться от уз – убей то, к чему привязан. Убей свой глаз, которым привык смотреть, и сможешь увидеть больше.

Овечка кивнул. Он отвернулся к закутку, где чайник, стоявший на раскалившейся плитке, готовился пустить первый полупрозрачный пар. Пальцы Овечки вслепую прошлись по столешнице и ощупью нашли рукоять ножа. Кончик ножа озарился неясным светом, когда Овечка поднес его к глазу.

На оконном стекле появился конденсат. Когда Букими заворочался грязной кучей где-то под покрывалом, дождь уже прошел; на улице царила серая дымка – последние капли прохлады перед грядущим знойным полуднем.

Овечка сидел, скрестив ноги, над тонкой книжонкой. Его обычно ясные глаза – оба целых – и сами были похожи на водную взвесь за окном. Он плыл где-то там, за украшенной линиями и пузырьками радужкой, в своих мыслях, скользил между строчек. Букими улегся на спину.

– Решил встать пораньше?

– Ты мне врешь? – Овечка не обернулся. Его тело было расслаблено, а голова, окруженная распушившимися от дождя волосами, будто была погружена в облако.

– Нет, – ответил Букими, и тогда Овечка взглянул на него. Он остался неподвижным и ничего больше не сказал. Букими поплелся в дальнюю кафельную комнату – уборную.

Из зеркала на него смотрело похожее на человека изувеченное существо с маниакально блестящими зрачками. Половину его лица теперь скрывали повязки – они постоянно ссыхались красным пятном вокруг глаза.

Букими неторопливо размотал бинты и открыл воду. Несколько десятков висели тут же на деревянных подставках для полотенца и прели. «Следовало бы вынести их на солнце, – подумал Букими – да соседи не поймут эту россыпь светло-коричневого». Свет помигал, заставляя его движения наполовину теряться в темноте, а наполовину замирать на свету. Будто листаешь фотографии. Когда Букими скинул тряпки в раковину, существо в зеркале стало зловещим.

От глаза почти ничего не осталось. Кожа слезла, обожженные мышцы стянуло красными перетяжками. В двух местах они больше не сжимались – черные основания обугленных связок отмерли. Челюсть двигалась, контролируемая только одной, левой стороной. Волосы с правой стороны походили на волосы Якко: они сжались, спружинили, стали мелко завитой губкой. Букими коротко сплюнул и потянулся за сухими перевязками.

Этот ублюдок... за все заплатит.

Овечка вышел на улицу в начале шестого вечера. Рофутонин брел за его спиной: высокий, тонкий, будто весь сотканный из сахарного тростника. Его рот с трудом открывался, блестящие губы оставались неподвижны, даже если он говорил. Букими остался внутри; Ренаи скакала впереди от дороги к витринам, от клумб к столбам, точно мячик. Гэндацу шел следом, держась немного поодаль. Его лицо было красное от пара, и ноги под новыми брюками – забинтованными. Он прихрамывал на поворотах, но не жаловался.

Из окон магазинчиков лилась чудесная музыка: не чета современному безголосому пению под фонограмму. Это была точно воздушная волна: накрывая с головой, она давала отдых натянутым нервам.

– Сегодня двинемся на юг. Поспрашиваем на рынках и среди бездомных. Кто-то должен был ее видеть, – Овечка перевернул страницу записной книжки Букими.

– Не понимаю, как она может прятаться в таком маленьком городе. – Гэндацу заглянул ему через плечо. – Может, надо просто думать, как женщина?

Они втроем дружно подняли взгляд на Ренаи. Присев у бордюра, она сосредоточенно собирала рассыпанные по асфальту блестки себе в ладонь, а после проводила по ней языком. Гэндацу передернуло.

– Ладно, забыли. Че там по плану, рынок?

Он шагнул вперед на перекресток. Овечка наблюдал, как его спина мотыляется из стороны в сторону при ходьбе. Должно быть, его произвели в Осаке. По крайней мере, это объяснило бы кансайский акцент.

Они спустились по бесконечным крошечным лесенкам, раскиданным тут и там. Через час Овечка подумал, что им, должно быть, следовало найти художника. «Высокая, черноволосая» слабо подходило на конкретное описание, а каким был вопрос, таким и ответ. Никто ничего не слышал о Хёураки.

О цукумогами, способной возвращать утраченное.

– Мы могли бы освободить пару предметов. – Ренаи выскочила из-за пышной зелени склонившихся лип.

Овечка моргнул и посмотрел на нее в упор.

– Только если это не помешает основной цели.

– Основной цели... – Ренаи не договорила. Цикл насилия внутри ее головы носил хаотичный характер; то она, будто просыпаясь, становилась совершенно нормальной женщиной с легким прибабахом, то вдруг решалась изображать серийную убийцу, и метаморфозы эти были непредсказуемы.

Теперь ее безумие в очередной раз покинуло тело; она стояла прямо, лишь слегка ссутулившись, и подставляла солнцу рябое лицо. В такие моменты Овечка мог понять, что она имеет в виду, в остальные же... Будто говоришь с собакой. Есть, гулять, играть. Больше ничего.

Овечка кивнул ей и быстро спустился со ступенек.

Место, куда они попали, было тихим и темным. Старинные домики жались друг к другу: все они были низкими, и часть из них, та, где древесина износилась сильнее, была снабжена подпорками. Пара сгорбленных, кутавшихся в многослойные одежды мужчин сидела прямо на земле. В руках один из них держал стакан.

– Аспода... – сказал Гэндацу. Овечка сбавил шаг, останавливаясь на полпути. Рофутонин едва не споткнулся о него; обогнул его с правого плеча и склонился к его голове.

– Простите, Овечка-сан... Но мне кажется, мы поступаем неверно.

Немыслимая смелость для самурая.

Овечка уловил оттенки сожаления, а за ним – глубокого, всепоглощающего страха. Овечка открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся. Точно ли то, что он видит, – это истина? Точно ли он видит все?

Рофутонин был высоким и нескладным; суставы на его руках были крупными, а сами кости – тонкими, хрупкими. С каждым днем он все больше напоминал длинную нескладную птицу.

– Почему ты так думаешь?

Рофутонин вздрогнул. Заданный Овечкой вопрос застал его врасплох, и он, точно оглушенный вспышкой, отступил на шаг. Голос Гэндацу сливался с перешептыванием кленовых крон, с шорохом колес редких автомобилей, снующих там, внизу. Овечка смотрел, и оттого Рофутонин сжимался, становясь будто немного меньше.

– Думаю, наши действия... Столько человек погибло.

– Жизнь вещей важнее человеческой или нет?

Рофутонин опустил взгляд. Зубы прикусили нижнюю губу; они сверкнули жемчугом на скользящих по воздуху солнечных лучах.

– Думаю, все жизни равны.

Овечка нахмурился. Теперь за страхом, от которого все нутро Рофутонина дрожало, как осенний лист, появилось что-то другое. Некий плотный шар убеждения, будто слепленный из снега, стоял крепким ледяным щитом. Это было... неуместно.

В последнее время весь мир был неуместным.

– Это неверно, – только и ответил Овечка.

Рофутонин закусил щеку. Овечка уже почти развернулся, когда он продолжил:

– Если жизни предметов так важны, что ради них стоит убивать людей, то где они – эти предметы?

Овечку будто поразило молнией. Воздух, ставший в последние дни особенно прозрачным – зыбким, – больше не мог служить опорой; он был точно все его внутреннее основание, спаянное из уверенности, убеждений, знаний. Но то, что обладало беспощадной точностью, пошатнуло его еще больше. Математика.

Глаза Овечки – огромные – заскользили по лицу напротив. И давно он... давно Рофутонин думает об этом?

О том, что, сколько людей ни погибло бы от их руки, отряд не полнился. Лишь осколки душ, которые Овечка по настоянию Букими собирал, множили его силы.

– Гэндацу, – бросил Овечка, не отводя взгляда. Рофутонин, опираясь на странный шар внутри себя, выпрямился. Его тонкую, сотканную из тростника фигуру окружали крошечные листочки. – Идем.

Руки Гэндацу легли в карманы. Ренаи, стоящая поодаль, нехорошо прищурилась. Двое мужчин, пожав плечами, поднялись на ноги. Их шаркающие шаги стихли за стеной одного из домов, но никто из «Числа смерти» так и не тронулся с места. Крохи пыли, скользящие по потокам ветра, замерли; напряжение залило их выше макушек, повиснув призраком между их телами.

Рофутонин отмер первым.

– Думаю, на рынке можно будет захватить немного говядины. Букими-сан ведь любит ее, да?

Он посмотрел на Ренаи. Она напоминала хищного зверя – под ощетинившейся шерстью, под тонкой, пахнущей старостью кожей натянулись мускулы. Шагнула вниз по ступеням, однако остальное тело ее осталось неподвижным. Рофутонин физически чувствовал, как ее приближение отсчитывает секунды его жизни. Ренаи неторопливо подошла и прошла между ним и Овечкой. Лишь когда его взгляд натолкнулся на ее спину, Рофутонин наконец смог вдохнуть.

– Да, и еще эти глупые фрукты с толстой коркой. – Ее голос вдруг стал совсем девичьим. – Но тогда я хочу заколки! Команучи-сан говорила, будут заколки!

Гэндацу сложил руки в замок и сладко потянулся. Овечка, не сказав ни слова, спустился к нему, и вместе они вышли к шоссе. Рофутонин поплелся следом.

Признаков Хёураки обнаружить не удалось – в очередной раз.

Ребра, болящие на вдохе.

Эйхо повернул руль на улицу M. Его встретил привычный запах жареных яиц, доносящийся со второго этажа. Было утро; он остановил мотоцикл у обочины и стянул с себя шлем. Гоюмэ, прижавшаяся к его спине, не опустила рук.

В зеркале заднего вида начали путь первые прохожие. Крыльцо магазина сети «Дайго» сияло чистотой; стены были выкрашены в новый свежий цвет поджаренного блинчика. Мию-чан, покачиваясь на каблуках, появилась за поворотом и медленно приблизилась к витринам. Пошелестела ключами. Встретилась с Эйхо взглядом перед тем, как перешагнуть порог под тихую мелодию музыки ветра.

На ее лице не отразилось ничего. Эйхо удержался от того, чтобы поднять руку в приветствии. Неужели она... не узнала его? В витринах вспыхнул белый свет. Хозяин всегда говорил: «Правильное освещение гарантирует хорошие продажи». Эйхо поспешил прогнать это воспоминание. Не хотелось думать, кому из двоих «Кёичиро» оно принадлежит.

Он снял мотоцикл с подножки и, выпрямив его, повернул ручку. Тот тронулся и тихо, будто крадучись, проехал мимо стеклянных дверей. Запах жареного яйца преследовал его еще пару улиц, прежде чем он выбрался к витринам совсем другого толка. И – нашел среди них дорожный храм.

Якко перевернулся на живот и подгреб подушку под себя. Раннее утро не было его временем, но начинавший шуршать ни свет ни заря Джа игнорировал этот факт. Досадно. Не справившись с удержанием в руках последних нитей сна, Якко сел и театрально вздохнул.

Он располагался на диване при входе. Камо спал на соседнем – ну и крепкие же нервы у сегодняшних школьников! Никакими ужасами их не пронять. Якко подвинулся к краю и потянулся за лежащей на столе газетой. Ей было уже четыре дня – ровно столько, сколько прошло с трагедии в концертном зале.

Ровно столько, сколько Якко пытался отоспать свою бессонницу.

– Что на завтрак? – спросил он Джа, но Джа не ответил. Порой он вызывал уважение в своей непримиримой способности держать оборону, но в остальное время преимущественно раздражал. Якко поднялся на ноги и поплелся к дальнему коридору.

– Куда? – строго спросил Джа, а Якко только того и ждал!

– Узнаю у Сэншу-чана, что на завтрак. – Якко осклабился.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. – Когда заговорил слабый понурый голос, они оба – Якко и Джа – едва не подскочили на месте. В дверях стоял Эйхо собственной персоной. – Я заехал за паровыми булочками.

Эйхо отводил взгляд. Якко сверлил его своим, не давая расслабиться ни на секунду. Очевидно, тот был чудовищно сконфужен; еще бы, не каждый день заявляешься домой после убийства, а там сидит твой мертвец! Якко эта мысль рассмешила и еще немного обидела. Значит, и знать не знал, что он жив, да? Значит, и не надеялся ни секундочки?

Сэншу держал Эйхо за плечи. Вокруг них разливалась приторная атмосфера светлых братских чувств. Якко посмотрел на Джа и совсем скис. Тот стоял, отгораживая сладкую парочку от самого ужасного особого предмета на свете, и напоминал готических перцев, собирающихся в Хараджуку^[11].

– Ты теперь?.. – Эйхо оборвал речь, глядя на инвалидное кресло, в котором сидел Сэншу.

– Уже гораздо лучше. – Сэншу улыбался. Его глаза блестели, будто он вот-вот разревется. Якко фыркнул. – Я хотел извиниться за...

– Не стоит. Я все понимаю. Понял, пока был в пути... – Эйхо едва улыбнулся. Чуть поодаль, за его спиной, расположилась Гоюмэ. Она молчала.

– Классно, а передо мной никто не хочет извиниться? – Якко растянул губы в широкой улыбке, но на него тут же обрушились кислые мины в количестве трех штук. Он фыркнул громче. Не очень-то и хотелось!

Дверь бара распахнулась. Следом за взмыленным Камо, который напялил на себя новый глупый свитер, появилась Сотня. Она молча прошла в глубь помещения и присела за столик к Гоюмэ. На лице второй сразу отразился цвет, будто в нее влили немного крови. Якко приподнял бровь.

Камо остановился у порога. Эйхо взглянул на него быстро, но тотчас же отвернулся. Трус. Якко скрестил руки на груди и откинулся на спинку дивана, который служил ему спальней, обедней и зоной вечернего отдыха за газеткой-другой.

Поджав губы, Камо повернулся к Якко:

– Доброе утро. Они тебя не обижают?

Якко едва не подпрыгнул на месте. В его мире столкнулись две тектонические плиты, и ядро, приблизившись к ним, отплясывало сальсу с внутренней стороны ребер. Его рот против воли растянулся в улыбку, а брови поднялись, и лицо приняло такое слащавое выражение, что... Ох, ну и дела!

– Все хорошо, – сказал он будто в трансе.

Камо кивнул и повернулся к остальным.

– Это надолго? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретному. Сколько теперь Эйхо ни стремился поймать его взгляд – все было напрасно. Якко вдохнул эту мысль вместе с сухим острым воздухом – теперь это был его друг. И отчего-то этот подарок хотелось запрятать подальше от всех остальных.

Сэншу беспомощно посмотрел на Эйхо. Они действительно еще ничего не успели обсудить. Эйхо пожал плечами, и Сэншу тронул его за плечо:

– Пара недель?

Эйхо прикусил щеку. Сэншу повернулся к Камо и улыбнулся с отцовским видом.

– Пара недель точно, а там посмотрим.

Камо не ответил. Он схватил со стола один из бумажных пакетов с булочками и кивнул Якко:

– Есть минутка?

У Якко было очень много минуток.

Бенни выскочила из дома в половине девятого утра. На службе ее не ждали; на ее памяти это был первый день, когда она была рада выходному. Она села в остывшую машину спустя три минуты. Ее всю обдало запахом кожи и пластика. Она приоткрыла окно и, просидев еще две минуты, завела машину.

Теперь ее глаза постоянно обращались к часам.

Она покружила по району и затем выехала на улицу T. Здесь было тихо, как и всегда; шоссе начинало вилять там, впереди, через несколько миль, а потом сворачивало к пересохшему каналу. Следом за каналом лежал пролесок, затем – кладбище, а после – выезд из этого проклятого города. Бенни сунула в рот сигарету. Отличный день, чтобы приобрести привычку, от которой будешь избавляться сквозь пот и слезы.

Бенни и сама не знала, что именно хотела найти. Зато знало ее бессознательное, дорисовывавшее картинку всякий раз, когда Бенни вздрагивала от вида разметавшихся по ветру черных волос. Когда, проехав чуть вперед, притормаживала, чтобы заглянуть в лицо их счастливому обладателю.

Она искала лицо Киона.

Она искала Хёураки.

Бессмысленные часы, которые она проводила вне участка и вне перезвонов с Уайтбладом, обретали смысл только тогда, когда были заняты поисками. Она вновь взглянула на запястье. Стрелки почти добрались до полудня. Она повернула руль и съехала на подъездную дорожку крошечной заправки на окраине города.

Здесь почти никого не было. Низкое здание с маленькими окнами было оснащено огромной трубой. Значит, здесь пекут какую-нибудь дрянь, верно? Бенни припарковалась и двинулась мимо бензоколонок на своих двоих.

Магазинчик был чистым. Покосившиеся стены поддерживали съезжающий к дальней стене потолок. Раскачивалась лампочка у входа. Бенни прошла между стеллажами с сухими завтраками и подошла к прилавку. Здесь стоял кипятильник. Маленькая витрина предлагала богатый выбор из четырех видов шифонового бисквита. Бенни не глядя протянула деньги за третий и двинулась назад.

Когда она открыла дверь, ее обдало сильным ветром с запахом бензина и жвачки. Она помотала головой и почти уже сделала шаг с крыльца, как вдруг ее внимание приковалось к одной точке. Это был красный «Крайслер»; его владелица, одетая чересчур открыто, с торчащими в стороны зелеными волосами, привалилась к капоту и перебирала пластиковые карточки.

Бенни двинулась к ней. Ее шаги были осторожными, выжидающими. Женщина медленно выдула огромный розовый пузырь: лопнув, он повис на ее носу. Бенни остановилась в десяти шагах.

– Кто вы?

Женщина пожала плечами:

– Я Сэнко. А ты? Кто будешь?

Бенни выдохнула и расслабилась. Очередная доходяга, насмотревшаяся всякой американщины, окутывающей романтическим флером бродяжничество и случайный секс.

– Откуда у тебя эта машина? – Мысль, пришедшая Бенни в голову, тут же слетела с ее языка. Она успела пожалеть об этом еще прежде, чем договорила.

Сэнко перегнала жвачку за другую щеку.

– Спросишь внутри, а?

Она оттолкнулась от автомобиля и с самым невозмутимым видом открыла дверцу. Ее движения были немного ломаными, будто она не просыхала несколько дней.

– Могу я увидеть ваши документы?

Она закрыла за собой дверцу. Стекло опустилось. Сэнко, зажмурив один глаз, выставила локоть и оперлась на окно.

– Не-а. Ну, ты едешь?

Бенни с удивлением обнаружила, как настороженность уступает место новому, такому редкому в ее вечной бдительности чувству: заинтересованности. «Сэнко» была беспардонной, игнорировала социальные устои, да и имя имела мягко говоря... В голове вдруг что-то щелкнуло. К щекам прилила кровь. Затруднилось дыхание. Бенни попыталась припомнить номера из списка цукумогами. Двести первый, двести второй... Среди них был объект, разъезжающий на красном «Крайслере». Его же видели возле Ичису. Она сама говорила об этом Уайтбладу!

Бенни бросило в жар. Она приняла эту женщину за человека, угнавшего «Крайслер», но что, если... это был объект собственной персоной?

Они наконец встретились.

Теперь Бенни точно была уверена, что один из двух людей по имени Уэда Кёичиро также был объектом. Возможно, даже оба! Теории роились в ее голове с огромной скоростью. Бенни вдохнула поглубже, чтобы вернуть себе самообладание.

От близкого контакта с объектом подгибались колени. Бенни смотрела за тем, как Сэнко замерла на месте. Будто игрушка с заводом, у которой кончился заряд. Солнечные лучи, скользящие по асфальту, обтекающие тени от листвы, бродили по капоту, отбрасывая блики. Бенни фыркнула и решительно направилась к дверце пассажирского сиденья.

Красный «Крайслер» тронулся; Бенни ощущала себя находящейся внутри иллюзии, когда смотришь на экран телевизора и видишь в нем себя же. Подобного ей не приходилось раньше испытывать – будто все, что ее окружало, было одновременно настоящим и придуманным.

Сэнко не глядя ткнула на одну из кнопок магнитолы. Из динамиков хлынул задорный японский рок. Она вся была совершенно, до оскорбительного неподозрительной. Будто сбежала с рок-фестивалей, прихватив с собой яркий запах дыма и звон из динамиков. Она была такой... простой и непосредственной, что у Бенни зубы сводило.

Она так привыкла все усложнять.

Машина двинулась; не доехав до выезда из города полмили, она вдруг сместилась на обочину и развернулась через сплошную.

– Ты в курсе, что у тебя в машине полицейский?

– Ага. – Сэнко невозмутимо взглянула в зеркала заднего вида. – Арестуешь меня?

Бенни нахмурилась. Да что эта девчонка...

– Кто ты такая?

– Я Сэнко. Сговорились же. А ты Бенуа-сан из участка. Ты разве не по уголовке? (Бенни кивнула.) Значит, не оштрафуешь.

Немыслимо.

Бенни покачала головой и сделала то, что было ей кардинально не свойственно, – пристегнула ремень.

Они проехали немного назад, к центру, и свернули на северо-запад. Бенни безучастно наблюдала за тем, как в окне проносится выжженный солнцем бетон. Чем ближе к окраине они были, тем легче дышалось: дорожную пыль убавляли вода и пышная листва. Считаные годы оставались до момента, когда последние очаги городской природы сожрет прогресс.

– Куда мы едем? – спросила Бенни, чтобы хоть что-то спросить.

Ее спутница (или это она здесь спутница?) не выглядела человеком, который дает полную информацию. Или который знает что-то о группировках объектов, их деятельности, чем-то подобном. Она была будто птичкой, наблюдающей за распрями с высоты полета.

– Я везу тебя туда, куда тебе очень нужно.

– А куда мне очень нужно? – Бенни приподняла бровь. Извилины в ее мозгу напряглись со всей силой. Ничего. Никакого намека на ответ.

– Не знаю. Увидим. – Сэнко повернулась к ней и лучезарно улыбнулась.

Бенни растерялась. Эта женщина была чудовищно открытой – настолько, что ее собственные, Бенни, маски сносило напрочь. А без них... она совершенно не знала, что ей делать. Ее мягкое нутро, оказавшись обнаженным, болезненно сжималось. Она выдохнула и отвернулась к окну, просто чтобы не смотреть на то, как другая женщина в той же машине танцует прямо за рулем.

Автомобиль остановил движение за квартал до участка. Бенни вопросительно посмотрела на Сэнко, но та полностью ее игнорировала. Сняв ноги с педалей, она подобрала их под себя и уперлась растрепанной макушкой в потолок.

Бенни потянулась к ручке дверцы, но Сэнко остановила ее одним движением. Теперь она казалась смертельно серьезной, и эта перемена была почти жуткой. Ее взгляд стал острым, как у снайпера, и смотрел прямо перед собой. Бенни проследила его, и в этот момент – будто по божественной воле – между зданий показалась она. Хёураки. Бенни рванулась и запуталась в ремне безопасности. Черт бы их побрал! Когда она, едва совладав с руками, наконец смогла отстегнуть его, Сэнко поймала ее за предплечье.

– Тише, – только и сказала она.

Бенни замешкалась. Хёураки шла, не прячась, в толпе снующих туда-сюда людей. На плечи был накинут плащ; ее вид стал чище во всех смыслах – и одежда, и кожа, и будто само выражение лица приблизились к облачному белому. Бенни выбралась из машины, смерив свою тягу бежать впереди паровоза.

Она вышла на пешеходную дорогу и пошла дальше, держась от Хёураки на разумном расстоянии. Ее макушка высилась над средней женской, Бенни была ниже на полголовы и вполовину шире. Люди точно расступались перед ней, чего нельзя было сказать о Бенни, которая, расталкивая прохожих, следовала за ней с упорством ледокола.

Скоро Хёураки свернула на юг. Ее путь лежал мимо улицы M, мимо развевающихся на ветру занавесей норэн^[12], прикрывающих глубокие черные проходы, мимо перил и бесконечных каменных ступенек, побитых мхом и следами пива. Районы становились все беднее, и Бенни успела подумать, что та, может быть, идет в какое-нибудь свое логово. Должно же у нее быть логово? Однако она свернула раньше, чем Бенни предполагала, и вышла на улицу, даже при свете дня окрашенную огнями витрин, а после остановилась у дорожного храма.

Якко и Камо, заняв место у дальнего окна, растеклись по кушетке. Паровые булочки остыли и слиплись, но так было даже капельку вкуснее. Внутри одних оказалась паста адзуки, а других – пряное свиное мясо. Камо и Якко по кругу перетирали преимущества первого над вторым, не сводя глаз с общего врага.

Общий враг, Эйхо, обсуждал с Сэншу какие-то насущные дела. Они всегда трещали о чем-то бесконечно неинтересном, когда встречались, и оттого Якко на стену лез со скуки. Неудивительно, что ему пришлось искать пристанища у кого-нибудь другого.

Лицо Камо потемнело; оно было понурым и теперь, когда отек от ожога сошел, казалось даже осунувшимся. Якко не стал спрашивать, что за зуб у него на Эйхо, – тот в своей ранимой слабости умел настроить против себя всю вселенную, а значит, и говорить об этом нечего.

Стрелки часов подобрались к часу дня. И тогда открылась дверь. Лицо Сэншу озарилось потусторонним светом, когда Хёураки появилась на пороге. Все они застыли: кто в радости, кто в непонимании, а кто – в подозрении.

– Здравствуй. – Сэншу приподнялся из кресла. Якко больше не видел в нем былой натуги, которая раньше сопровождала все его движения; напротив, он стал по-старому резвым, даже чрезмерно – среди кружащей в воздухе влаги и ползущей из-за двери жары.

– Я могу?.. – Она огляделась.

Джа шагнул к ней; он был почти такого же роста. Он торопливо закрыл за ней дверь и указал ладонью на стол, за которым сидел Сэншу.

Камо склонился к Якко:

– Ты знаешь, кто это?

Якко пожал плечами:

– Какая-то девчонка, которая может отменять разрушения. Сотня-сан не говорила тебе?

Камо покачал головой.

– Да ты не переживай, она такая же разговорчивая, как Гоюмэ-чан, да и вообще...

«Девчонка», – хотел сказать он. Возникший было гам вдруг полностью исчез. Дверь скрипнула, открываясь вновь, и на этот раз в ней не показалось ни новых цукумогами, ни даже старых знакомых. В дверном проеме, озираясь, как первоклашка на школьных ступенях, стояла офицер Бенуа.

Тишина затянулась. Кто-то должен был разбить ее.

– Твоя подружка? – Глядя на Хёураки, Якко заговорил первым, мгновенно отравив воздух своей язвительной насмешливостью. Джа шикнул в его сторону, и Якко показал ему язык. – Ну проходи, наверное.

Он повернулся к Сэншу и остальным:

– Чего встали! Налейте человеку.

– Но... – Джа нахмурился.

– Без «но». Раз она не схватилась за пистолет, значит, намерена говорить. Так?

Бенни медленно кивнула. Она выглядела как олень в свете фар. Подумать только, они столько раз проезжали по этой улочке, совершенно не замечая никакого храма. Якко подмигнул Камо, и тот, осторожно приблизившись, протиснулся на улицу. Эйхо поднялся со стула.

– Здравствуйте. Может быть, вы не помните меня... – начал он.

– Я помню, – отрезала Бенни. – Я знаю, кто вы.

– Давайте все немного успокоимся. – Сэншу примирительно поднял ладони и опустился в кресло.

Он выехал, с трудом протиснувшись между столиками, и приблизился к Бенни. Она была напряжена, натянута, точно струна, готовая в любой момент схватиться за кобуру пистолета. Ее взгляд скользил с одного на другого, будто она силилась понять, кто из них представляет большую опасность. Якко это развеселило.

– Да ты не бойся. Самый опасный тут я. Вот, видишь, держусь на расстоянии. Расслабься, никто тебе не навредит!

– Один из вас уже «не навредил» моему напарнику. Думаете, международная безопасность такие идиоты и просто так набирают боевую мощь против вас? Потому что вы такие неопасные?

– Зачем вы пришли? – Сэншу остановил движение. Он будто стремился разогнать туман – теперь, когда прозвучали пугающие слова.

– Я пришла... – Взгляд Бенни нашел Хёураки и остановился. Та стояла чуть поодаль; она вся была расслаблена, тихие отсветы скользили по белой коже, делая ее то фиолетовой, то зеленой. Ее лицо, точно выточенное из соли или белого камня, смотрело с пугающим умиротворением, как смотрели лики христианских святых с древних барельефов. Казалось, накати волна – и она разобьется о нее, рассыплется брызгами, не нанеся никакого вреда.

Сэншу взглянул на Хёураки.

– Мы не дадим забрать ее. Когда она пересекла этот порог, она стала одной из нас.

– Я не собираюсь забирать ее, я просто...

Что «просто»? Бенни и сама не знала. Эти слова были вырезаны где-то внутри нее, кровоточа и ноя, умоляя унять боль потери сослуживца – и друга. Она действовала точно собака, разыскивающая хозяина, которого больше не было в этом мире. Увивалась за всем, что хотя бы отдаленно напоминало его.

– Я не хочу причинить ей вред.

– Тогда... – продолжил Сэншу. Все остальные напряглись – когда тело самого спокойного из них двигалось настороженно, вся стая ловила это настроение. – Вы не должны говорить о нас никому. Никому и никогда.

Бенни кивнула. Сэншу обернулся к Джа и сделал неопределенный жест. Джа вернулся за барную стойку и принялся нервно переставлять бутылки.

– Присаживайтесь. – Сэншу улыбнулся, и все остальные выдохнули. Кроме Джа. Эйхо приблизился к Сэншу и остановился прямо за его плечом.

– Примите мои соболезнования.

Бенни отмахнулась. Она заняла один из столиков; Джа поставил перед ней темно-красный напиток в обсыпанном сахарной пудрой бокале. Бенни с сомнением покрутила его за ножку.

– Зачем вы искали меня? Хотите что-то вернуть? – Хёураки присела рядом.

Бенни смотрела на нее во все глаза, будто стремилась отпечатать ее в своей памяти. Происходящее казалось форменным безумием.

Из дальнего проема появился человек в пышном традиционном кимоно. Он прошмыгнул мимо бара и угнездился в дальнем углу неподалеку от клоуна. Тот шикнул на него. Они выглядели как две кошки, которые не могут поделить лежанку. Бенни даже усмехнулась – горько по большей части.

– Не думаю, что можно что-то вернуть, – наконец сказала она.

Хёураки удивленно вскинула брови.

Эйхо остановился у стола.

– То, что уходит, уходит безвозвратно. Даже если нам удается вернуть утерянное, вместо него приходит иллюзия, оболочка. Настоящая потеря уже произошла в душе офицера Бенуа, и этого не отмотаешь назад, – сказал он.

Хёураки покачала головой и уставилась на него. Ее чистое лицо смотрело лукавыми глазами, будто посмеиваясь над тем, что кому-то может быть неочевидным: и потеря, и приобретение – все часть единого целого, все суть одно.

– Скажи. – Бенни дотронулась до ткани, прячущей руки Хёураки. Настоящая, не видение. Это выбило искры из ее глаз. – Ты помнишь что-нибудь о Макото Кионе?

Хёураки сомкнула губы. Ногти постучали по столешнице; пальцы нашли салфетку и перетерли ее кончиками. Она молчала некоторое время – для Бенни это были почти часы, однако она не перебивала. Это стоило ей целого вагона усилий. Хёураки замерла, становясь совсем неподвижной, а после ее пальцы вдруг вновь пошевелились, будто перекатывая невидимую монетку.

Внутри Бенни все оборвалось. Она судорожно выдохнула и потерла ладонями лоб. Лицо оказалось горячим. Ей нужно было купить антипростудного порошка. Тело не выдерживало такого стресса.

– Сейчас бы немного пива... – медленно проговорила Хёураки и замолчала, будто бы пробовала на вкус какую-то идею. – «Асахи», думаю, было бы в самый раз.

Бенни протянула к ней руку и осторожно потрепала по плечу. Хёураки и не возражала. Сэншу отъехал к барной стойке и приглушил свет.

Якко выбрался следом за Камо, который никак не хотел возвращаться вместе со своей вездесущей тетушкой. От идиллии, царящей в баре, к его горлу подступал язвительный комок; пытаясь стать лучше, он с усилием проглатывал всякое насмешливое выражение и оттого объелся насмешками на три дня вперед.

Выносить это было тяжеловато. Все они: Сэншу, Эйхо, Джа, даже проклятущий заторможенный Муко – делали все, что хотели. Принимали правила игры, собираясь в одного большого семейного вольтрона, и поддерживали друг друга. Будто издевались над ним.

Будто лишний раз подчеркивали, что вот он-то, что бы ни делал, не часть игры. Что его правилам никто следовать не будет.

Не так-то много он просил, в общем-то. Если вычеркнуть из списка мировое господство, получалось неожиданно прилично: чуток еды, каплю воды, крохи развлечений. Только не каких-нибудь скучных вроде потертой монополии из чулана, а таких... приключенческих! Чтобы как в фильмах: быстро, ярко, можно даже без взрывающихся машин, просто – жизнерадостно.

Якко тяжело вздохнул и уселся на тротуар. Многого он от них хочет. Они же даже имя его отказались принять. Зовут глупым «слугой», будто тыкают в его место где-то под лавкой. Если боги есть, почему его вообще зовут так?! Якко фыркнул и поднял голову к небесам, туда, где в полуденной жаре упорствовала Аматерасу. Ее-то все с уважением называют! Тьфу!

На дорожку завернули. Якко поднялся, чтобы с улыбкой поприветствовать Камо бодрым «пришлепал наконец», однако... это была Сотня. Одна. Якко поник и вернулся на бордюр.

Сотня прошагала мимо него до обидного уверенно.

Остановилась. Не дойдя до двери.

Якко навострил уши. Проскрипели подошвы по каменным плитам, затем – ступили на асфальт. Сотня опустилась рядом с ним и чиркнула зажигалкой.

– Это какая-то форма издевательств? – Он приподнял бровь. Сотня хмыкнула и со щелчком захлопнула крышку.

– Не пробовал быть более дружелюбным? Говорить «здравствуйте» и «спасибо», например?

Она улыбалась. Это заставило Якко неуютно поежиться. Весь ее расслабленный вид будто говорил: у меня на уме какая-то идея, так что ничего хорошего не жди.

– Здравствуй?

– Что ж, тогда я скажу «спасибо».

Якко застыл. Беспомощность в вопросах игры словами заставляла его чувствовать себя на голову ниже всех вокруг. Ему изрядно поднадоело быть в роли непонимающего мальчишки. Эх, а ведь когда-то он сам!..

– Я не поблагодарила тебя в тот раз. – Сотня отвела взгляд, и Якко заметил на ее лице легкий румянец. Это окончательно сбило его с толку и с той самой умной мысли, которую он, как юлу, раскручивал между ушей несколько дней кряду: все к нему несправедливы. – Твоими силами Камо-чан остался в живых.

Якко ощутил, как к лицу удушливой волной подкатывает кровь, а следом за ней какая-то противная влага подступила к глазам. По голове, и особенно по лицу, пробежала волна покалываний, и он торопливо растер лицо рукавом.

– Да я, в общем... – начал он, но Сотня перебила его:

– Думаю, я была несправедлива к тебе. В какой-то степени.

Якко замотал головой. Выставил вперед ладони. Его взгляд смотрел куда-то сквозь асфальт, и землю, и всю планету. Слова зацепились за кончик языка и никак не хотели соскальзывать.

– Ты говорила, я убийца! – выплюнул он.

Сотня невозмутимо пожала плечами:

– Ты убил. Разве нет? Но сейчас я думаю, должно быть, это осталось в прошлом?

– Но Камо-чан и сам...

– Это пункт два нашего разговора.

– А какой пункт три?

Сотня вдруг повернулась к нему. Ее темные, подстриженные по плечи волосы трепал непослушный ветер. Круглое лицо теперь казалось совсем открытым, беспомощным, будто перед ним был едва родившийся младенец... Едва родившийся младенец тридцати лет. Якко даже растерялся, когда она накрыла его ладонь своей и сжала пальцы.

– Я правда очень благодарна тебе. В моей жизни осталось не так много, чтобы...

Он вдруг заметил это. Крошечные блестящие точки в уголках глаз. Железная леди отворила маску... перед ним? Якко вдруг себя почувствовал очень мягким, будто ее лепетание про погибшую сестру, и другие потери, и драгоценного племянника преодолело и его собственную броню.

Он-то думал, она прочная.

Лицо Якко свело судорогой; оно все подобралось к самым глазам. Он шмыгнул носом. Пальцы поймали ее маленькие ноготки.

Им пришлось помолчать, чтобы слезы вернулись назад к горлу.

– Честно говоря, я и сам не знаю, кто я... – Якко попытался придать небрежности своему виду. Он сполз на пешеходную зону и оперся на локти. Сотня наблюдала за ним – он чувствовал это затылком.

– Не знаешь, убийца ты или спаситель?

Он кивнул. Сотня подняла лицо к небу: тяжелые облака, которые она видела утром, уже разбежались, и теперь солнце нещадно палило, стремясь выжечь их и вместе с ними – весь город. Верные стражи с зелеными кронами защищали их, но разряженная пронзительная жара добиралась везде. Воздух над асфальтом походил на зеркало.

– И то и другое, полагаю?

Якко обернулся. До него дошло не сразу: как это? Что значит «и то и другое»? Нельзя ведь быть одновременно черным и белым, хорошим и плохим? Порывшись в потрепанной сумке, Сотня вытащила круглое зеркальце и протянула его Якко. Когда он перевернул его, сзади оказался круглый черно-белый рисунок – инь и ян.

– Думаю, я сосредоточилась на одном. – Она ткнула в черный кружок. – Но ты – гораздо больше чем только боль, которую когда-то причинил.

Она перевела пальцы к границе белого. Якко нахмурился. Ну прямо пятилетний мальчишка, выбирающий, какую формочку ему выбрать. Ее улыбка стала нездешней, далекой, точно она видела что-то, чего Якко никак не мог объять. Как бы то ни было, теперь перед ним стояла другая проблема.

Его мысль, которую он, точно костыль, выбрасывал перед собой, чтобы опереться. Крошечный надлом, который зародился тогда, раньше, теперь превратился в огромную трещину: все его страдания от несправедливости разлетелись на части и сгинули где-то осмеянными и ненужными.

Якко спрятал зеркальце в карман.

– Скажи, – заговорил он. Сотня, уже собиравшаяся подняться, остановилась. – А как тебя зовут?

Она усмехнулась.

– Касуми. Почему ты вдруг спросил?

Якко замялся. Пальцы погладили круглое основание под тканью.

– Все зовут тебя Сотней... почему?

– Ну... это из-за твоего братца. Когда я нашла его, мы как раз закончили сотое расследование. Именно об этом я и поведала ему, когда он спросил, кто я такая.

Якко вдруг понял, что улыбается.

– Похоже на тебя.

Сотня покивала.

– Знаешь, имя, которое ты носишь, – произнесла она, и он невольно отпрянул, – ничего не значит. Без тебя его даже нет. Это ты наполняешь его смыслом, а не наоборот.

Якко опустил взгляд. Сотня поднялась на ноги.

– Не стремись найти подходящее имя – сделай свое подходящим. Понимаешь?

Он кивнул, хотя сама мысль, вертясь точно уж где-то на подкорке, никак не могла уложиться. Сотня снова щелкнула зажигалкой.

– Ладно. Давай показывай, где там у вас живой человек?

Глава 3. Сведенные от смеха щеки

Бенни поправила рубашку. Выдержав около двух секунд, та вновь собралась складками на груди. И когда она успела поправиться? Всего пару недель не посещаешь зал – и на тебе! Она фыркнула и с усилием захлопнула крышку сундука. Зеркало зазвенело внутри. Бенни поднялась на ноги и вышла из комнаты.

Коридор, в который она попала, был светлым, длинным и уводил дальше к залу. Ей никак не удавалось уложить в голове – и как такое обширное место может прятаться в крошечном дорожном храме? Даже сам зал уже казался большим, но эти подсобные помещения, куда она ушла привести себя в порядок, были минимум в два раза больше! Она перекинула куртку с одной руки на другую. Тяжелый отвисший карман ударил ее по бедру. Телефон, который дал ей Уайтблад. Точно.

Она остановилась. Порывшись в складках, вытащила его. Он был включен: поприветствовал ее подсветкой, когда она откинула крышку. Значок в правом верхнем углу показывал: без сигнала.

Бенни бросила куртку на пол и перевернула телефон. Залезла под заднюю крышку. Вытащила аккумулятор. Ничего. Значит, никаких датчиков слежения? Не такого она ожидала от работы МИ-6. Тем не менее включать его не стала.

В зале ее уже ждали. Сотня, сидевшая у барной стойки, лениво гоняла трубочку в стакане. За столом возле нее сидела женщина, которая до этого момента не привлекала ее внимания; Бенни едва ли могла сказать, что с ней было не так, но что-то точно было. Не то сияющий ореол, окружавший ее угловатое тело, не то тонкая линия света, отделявшая контур от остальной кожи. Она точно была цукумогами.

Когда Бенни подошла ближе, женщина подняла ладонь:

– Гоюмэ.

– Приятно. – Бенни кивнула.

Ее взгляд сам собой нашел Хёураки: та полулежала на диване, укутавшись в свой шуршащий плащ. Сотня отодвинула стакан.

– Ну, девочки, раз все в сборе – мы обсудим текущее положение дел. Присядешь? – Она отодвинула стул.

– Что мы должны обсудить? – Бенни обвела взглядом бар. – И где остальные?

– У них ответственное задание. Как и у нас.

Сотня развернулась. На стол одна за одной упали фотографии мгновенной печати: виды улиц, природы, автомобилей. Гоюмэ невесомыми движениями разложила их, точно пазл. Хёураки приблизилась.

– Замечаете? Везде одна и та же машина. Думаю, эти ребята выслеживают нас.

Бенни охнула: в автомобиле на фото она признала арендованную тачку Уайтблада. Значит ли это, что дело на его личном контроле? Желание как можно скорее избавиться от телефона прошло зудом по коже.

Сотня продолжила:

– Поэтому сегодня мы с вами немного спутаем им след.

– Что это значит? Уведем их куда-то?

– Почти так. Мы повеселимся! По-нашему, по-девичьи.

Прямо на фотографии Сотня уложила карту города – это было огромное, подробное изображение улиц – и вместе с ним – перечень подписанных синей ручкой местечек вроде ресторанов и магазинов одежды.

Бенни это рассмешило. Гражданские иногда умели удивлять, особенно когда к делу подключались репортеры.

– Зададим им жару.

Первым пунктом в культурной программе оказался захудалый торговый центр. Он встретил их утренней тишиной и вежливым, всепонимающим персоналом. Бенни осмотрела торговый зал с выражением крайней муки на лице. Неужели они собираются заниматься подобным... весь день?

Она поймала Сотню возле вешалок с футболками с принтом под американские граффити.

– Слушай... Я все никак не пойму, как это должно запутать след?

Сотня похлопала ее по плечу:

– Ну как же! Сейчас оденем твою красотку как нормального человека, и сразу все поймешь. Госпожа! – Она отошла, на ходу подзывая консультанта. – Боюсь, эти брюки никак не подойдут. Моя подруга очень высокая, может, есть на нее какое-нибудь платье?

Бенни моргнула. Это обещал быть долгий день.

Скопление вешалок с одеждой стало испытанием для ориентации в пространстве. Когда Сотне удалось наконец натянуть на Хёураки хлопковое платье, они двинулись дальше. Длинные неухоженные волосы пали под натиском расчесок и ножниц. Умытая Хёураки с подкрашенными тушью ресницами была красавицей. Бенни помотала головой. Ну вот, теперь прогонять это видение с Кионом в платье!

Сотня первой спустилась по ступенькам и выскочила на улицу. Когда она подала знак, выйти смогли и остальные. Они свернули на узкую улочку между домов и протиснулись мимо высокого забора. На смежной улице их уже ждали.

Сэнко улыбалась и то и дело опускала голову, чтобы взглянуть на них из-под модных очков. Бенни глядела на нее с сомнением. Сотня протянула руку:

– Мне никогда не удавалось тебя поймать. Рада знакомству!

Сэнко прыснула со смеху.

– Взаимно. Никто не может меня поймать. Такие дела.

Сотня и Бенни переглянулись. Улыбки, озарившие их лица, стали нехорошими.

Они загрузились в автомобиль и неспешно тронулись, чтобы ниже по ходу движения вырулить на шоссе. Тут-то их и настиг «Лансер» Уайтблада. За ним вереницей тянулись темные автомобили: они были разных марок и моделей, некоторые уже откровенно побило временем. У Бенни мелькнула мысль, что все это просто машины из проката. Неужели им предстоит всегда опасаться таких?

– Сможешь оторваться? – Сотня, сидевшая на переднем сиденье, обернулась.

– Без проблем. – Сэнко обнажила зубы.

«Крайслер» дернулся. Бенни пристегнула ремни Гоюмэ и Хёураки принудительно. Очень вовремя – едва колеса коснулись призрака шоссе, как всех их закрутило в огнях и свисте шин с чудовищной скоростью. Они будто угодили в гигантскую центрифугу; их вжало в спинки сидений и метало вправо-влево на каждом повороте. А поворотов тут было предостаточно!

Когда автомобиль наконец затормозил, Бенни с трудом удержала желчь в горле. Что ж, удачно, что они не завтракали. Сотня открыла дверцу и задышала с шумом. Бенни выползла наружу. Она тут же осмотрелась. Это был тихий спальный район где-то на севере; ресторанные ниши стояли поодаль ближе к парку – он виднелся на спуске в полумиле от парковки.

– Пойдешь с нами? – услышала она голос Сотни – та повернулась к Сэнко. – У нас насыщенная культурная программа.

– Культурная? Я не люблю ни музеи, ни театры.

– Ну, театр только вечером. Останься хотя бы на перекус.

Бенни обернулась и бросила небрежно:

– Узнаешь, что такое настоящая горячая еда. Ставлю тысячу, ты всегда трескаешь хот-доги на бегу.

Сотня подмигнула ей. Сэнко развела руками и повернула ключ в замке водительской двери. Бенни невольно улыбнулась – широко-широко. Отчего-то это существование рядом с предметами было таким... правильным. Настоящим. Превращало ее жизнь в чертов аттракцион, но... Она взглянула на Гоюмэ; поначалу та показалась мрачной, но теперь, окруженная жизнью, она будто сама впитывала ее и наливалась красками. Бенни с трудом могла бы представить, кем или чем она была. Она постоянно неуловимо менялась, оставались лишь пронзительные, как два украденных у неба огонька, глаза.

Хёураки была еще прекраснее. Все, что Бенни любила в Кионе, любила она теперь и в Хёураки. Пусть в ней того и не было. Неужели одна маленькая монетка могла стать таким чудом? Бенни подошла к ней, просто чтобы побыть немного в ее ауре. Сотня потянула Сэнко вниз по тротуару.

– Может, я лучше вас подкину? – Сэнко то и дело оборачивалась, и чем ниже спускалась по тротуару, тем больше невольно сопротивлялась. Бенни изогнула бровь:

– Насколько далеко ты отходила от машины? За все время.

– Что? – взгляд Сэнко стал совсем-совсем открытым, невинным. Сотня вздохнула и остановилась. Бенни взглянула на Хёураки и приблизилась.

– Почему ты никогда не оставляешь машину?

Сэнко задумалась. Они терпеливо ожидали, пока она отыщет мысль, а после подберет подходящее ей слово. Сэнко зажевала щеку и подняла взгляд.

– Это вроде как если ты отойдешь от ноги. Понимаешь?

Бенни округлила глаза:

– О. Значит, будешь таскать ее за нами? Не может она ехать как-нибудь...

– Сама? – закончила Сотня. Надо же, всего день знакомы, а та уже понимает с полуслова!

Сэнко пожала плечами, а после сунула в рот два пальца и пронзительно свистнула. Красный нос показался на проезжей части.

– Она была вещью иностранца, да? – спросила Бенни, и Сотня хихикнула в кулак.

Они двинулись дальше вниз по склону, преследуемые неторопливым красным «Крайслером» без водителя. Парк встретил их долгожданной тенью.

– Хочешь наперегонки? – спросила вдруг Хёураки, и Гоюмэ, выждав пару секунд, медленно кивнула. Они бросились вниз по пригорку и выскочили на прогулочную дорожку. Топот их ботинок разнесся эхом по глади воды, завернул за затемненные плотно стоящие стволы и исчез где-то вдали. Бенни не сводила глаз с Хёураки: та резвилась как щенок, радуясь и ветру, и воде, и окружающим ее людям.

Бенни пришло в голову, что она ведь... совсем молодая, да? Прошло чуть больше месяца, как она поселилась в этом городе – и в этом мире. Взрослым все их накопленные за долгие годы знания кажутся очевидными, будто они сами вышли из чрева матери такими опытными! Наблюдать за тем, как совсем новый человек открывает мир... было невероятно захватывающе.

Они обогнули пруд, неторопливо прогуливаясь следом за резвящимися предметами. Сэнко шла поодаль: она, стараясь держаться ближе к объездной дороге, топтала траву и балансировала на бордюре. Сотня поравнялась с Бенни; она была ниже, и Бенни могла рассмотреть ее макушку. Надо же, какой ровный пробор!

Они свернули к палатке-раменной. Бенни и Хёураки расположились в центре длинной стойки из массивного дерева. Перед ними быстрая рука шефа выставила несколько глубоких мисок, полных ароматного супа с лапшой. Сотня забралась на высокий стул и вытащила из сумки пачку салфеток.

– Ого. – Хёураки втянула комок лапши в рот с визжащим свистом и проглотила почти не жуя. – А что это за странная штука с завитком?

– Ластики, наверное, – сказала Сэнко.

Сотня прыснула со смеху.

– Это наруто. Точнее, одна из разновидностей, сделанная из краба. Попробуй, это очень вкусно!

Хёураки сунула кругляшок в рот и одобрительно замычала.

– А это, наверное, волосы старой гейши, – мрачно продолжила Сэнко.

Бенни взглянула в ее тарелку.

– Это бамбук. Ферментированный. Он добавляет вкуса...

– А почему яйцо коричневое?

Бенни с Сотней переглянулись. Дальнейшие путешествия по магазинам вдруг показались такими бессмысленными... Что нового они узнают там? Что встроится в их еще формирующуюся картину мира? Они синхронно кивнули, будто сговариваясь без слов.

Впрочем, один магазин, кажется, должен был их удивить.

Гоюмэ зашла в стеклянные двери последней. В помещении было прохладно; шумел новенький кондиционер, стояли при входе бамбуковые стойки. Сэнко остановилась возле нее и склонилась к ее уху:

– Думаешь, это тот же бамбук, который был в супе?

Гоюмэ пожала плечами.

– Кажется хорошей идеей поискать значение слова «ферментированный»... тут.

За прилавком книжного магазина «Канэато» стоял немолодой мужчина. Он приветливо улыбнулся вошедшим и поклонился. Девушки повторили его движения в точности. Он скользил по ним отсутствующим взглядом, будто рассматривая что-то за их спинами.

Магазинчик был крошечным. Одно неглубокое помещение, до потолка забитое книгами. Часть из них были еще довоенными; Бенни с чувством глубокого трепета дотронулась до корешка «Пузырей на воде». От нитей, держащих бумагу и побитый временем изогнутый картон, тянулся запах пылевых клещей. Воздух пронизывали тончайшие световые лучи, проникавшие снаружи через тонкие щели.

Сэнко и Гоюмэ, отстав от подруг, вытащили с полки огромный толковый словарь.

– Фу, это что же, гнилость?! И мы это ели?

– Должно быть, это пригодно в пищу. – Гоюмэ присела на корточки, тяжело балансируя с огромным томом на коленях, и перевернула страницу. – Это делают с чаем и водорослями. Много с чем. А натто^[13] я, кажется, даже ела.

Сэнко нахмурилась. А после резко склонилась к Гоюмэ и втянула носом у ее уха.

– Вроде не умираешь.

– Смотри! – продолжила Гоюмэ, совершенно не обращая внимания на ее действия. – Соевый соус и паста для мисо-супа тоже ферментированные!

– Нет... – сокрушенно протянула Сэнко. – Только не соевый соус...

Они немного помолчали в память о падших в борьбе с ферментацией бобах.

Хёураки завороженно двигалась вдоль книжных стопок. Сотня зарылась где-то в кипе старых журналов, переругиваясь с Бенни на предмет моды. Обе ничего в ней не понимали – это все, что Хёураки смогла различить. Ее гораздо сильнее манили к себе великаны, в которые собрались книги, целые горы разноцветной бумаги. Что-то пряталось между тонких, точно острие ножей, листов, что-то невидимое, неуловимое, нездешнее.

Она остановилась у дальних полок. Среди корешков, глядящих на нее однообразными до мигания в глазах иероглифами, располагалась чудесная картинка; она не смотрела, но дышала, Хёураки ощущала это невесомое прикосновение к своей коже будто легкий ветерок. Тот самый первый зрительный контакт с книгой, которая тебя выбрала.

Она взяла ее в руки – это было новехонькое издание «Мастера игры в го». Охристыми росчерками отображалась на обложке тихая, смиренная земля; взрывались синим и белым волны над ней. Блики солнца, игравшие на них, казались своими, скользившими по ее собственной коже. Она протянула руки и дотронулась до острого уголка пальцами. Книга будто сама собой опустилась в руки: ее тяжесть приятно нагружала запястья.

– Эту я не читала, – заметила Бенни, появившаяся за ее плечом. Хёураки подняла книгу перед собой, как картину, а после скосила на Бенни жалобный взгляд.

– Что? – Бенни вскинула брови.

– У меня нет денег.

Бенни охнула. А ведь и правда! Откуда цукумогами вообще могут взять деньги? Они ведь... не работают, да? Она обернулась на Сотню: та склонилась над присевшими Сэнко и Гоюмэ и что-то терпеливо объясняла. Она ведь... оплатила платье Хёураки, верно? Бенни взяла книгу из рук Хёураки и уверенно потопала к прилавку. В ней огнем горела решимость посоревноваться в тратах.

Она захватила еще пару книг – которые Хёураки стоило бы прочитать.

Пронзительные ангельские глаза продавца уперлись взглядом в Бенни. Она ощутила, будто по ее лицу мазнула мягким крылом птица. Продавец взял в руки книгу и разложил на прилавке немного крепкой коричневой бумаги.

– Для вас могу порекомендовать... – Он склонился к прилавку и вытащил из-под него потертую бледную книжку с загнутыми, как у крыши пагоды, уголками. Это был перевод европейской книги сказок: она была тонкой, длинной, и на обложке у нее красовался схематичный рисунок девчонки верхом на козле. Бенни бросило в дрожь. Она хорошо знала эту сказку: «Рваный чепчик». О девочке, родившейся из уродливого цветка. Бенни прикусила губу и протянула к книге руку.

– Благодарю. Дамы, вы выбрали, что хотели?

Когда Бенни вышла из магазина, позабыв о всякой осторожности, ее встретил перелив фар: вдалеке, устроившись между держащих провода столбов, притаился темно-синий автомобиль. Бенни остановилась в дверях, перегородив остальным ход.

– Постойте здесь. Я отведу их за поворот.

– Ты вернешься? – Сотня осторожно высунула голову.

– Не знаю. Куда вы теперь?

Сотня пожала плечами. Бенни нахмурилась, торопливо соображая. Сэнко привалилась к дверному косяку.

– Я могу увезти вас.

– Точно! – воскликнула Бенни. Она едва не подскочила на месте, но быстро взяла себя в руки и принялась показательно возиться в пакете. – У северо-западной границы города, за больницей, есть площадка. Там гоняются на машинах. Я приеду туда через полчаса.

О, Сэнко это понравилось. Бенни двинулась вдоль батареи крошечных магазинчиков по узкому тротуару, неторопливо, будто гуляя. Дойдя до поворота, она потеряла автомобиль из виду, но еще некоторое время брела нога за ногу. Блеск, которым дышал асфальт далеко впереди, исчезал, стоило ей приблизиться. Так было всегда: так было и в ее родной Франции.

Бенни свернула в проулок и пробежала его насквозь. Она вынырнула у пожарного гидранта через три квартала и прыгнула в первое попавшееся такси.

– Знаете, где тут гоночный круг?

– Я один из тамошних чемпионов, если спросите, – улыбнулся худой мужчина за рулем. – Довезу за пять тысяч.

Бенни выругалась на французском, но передала деньги. В этой стране наемные машины стоили непомерно дорого – вот уж к чему было сложно привыкнуть.

– Только быстрее, ладно?

Водитель не стал задавать вопросов. Бенни захлопнула дверцу автомобиля, когда тот припарковался у широких ворот за полосой леса. Ее отгораживал пружинистый металлический забор. Пара табличек приглашала испытать на себе пьянящую силу высокой скорости (строго до девяти вечера). Бенни огляделась и, накинув на голову капюшон, торопливо сбежала по съезду.

Остальные уже были внутри. Кто бы сомневался. Сотня переговаривалась с учтивым господином под навесом; Сэнко ощупывала, чуть не облизывая, припаркованные гоночные автомобили. Они были лишены поворотников, а еще очень занижены. «Изменен центр тяжести», – подумала Бенни. Гоюмэ копошилась, присев у обочины. Приглядевшись, Бенни поняла, что та записывает что-то в крошечный клетчатый блокнот. Хёураки, сидя на водительском сиденье, беспощадно выкручивала руль. Так по-детски.

– Подскажите... – заговорила Бенни, едва поравнявшись с Сотней. – Есть у вас тут что-нибудь очень безопасное?

Господин улыбнулся.

– Забавно, но ваша подруга спросила меня о том же. Дайте мне пару минут, я закончу оформление и покажу вам картинг.

– О. – Бенни вскинула брови. Только сейчас она заметила большой крытый амбар на отдалении.

– Хорошо помогает сбросить напряжение, – сообщил господин напоследок, и Бенни вспыхнула. О чем он... на что он намекает?! Сотня прыснула в кулак. Они собрали девочек и дружной гурьбой двинулись к амбару.

Вблизи он оказался еще больше. Покатая крыша тупым углом смотрела прямо в небо; лучи ползущего к горизонту солнца плыли по волнам металла и стреляли по глазам. Окна были высоко. Здесь, как бы Уайтблад ни хотел, он не смог бы их достать.

И все же Бенни не чуралась лишних предосторожностей. Она вытащила из кошелька несколько тысячейенных купюр и протянула господину, что их сопровождал.

– Хотелось бы, чтобы нас не беспокоили...

– Непременно, – ответил он и развернулся, даже не взглянув на деньги.

Сотня кольнула ее локтем под бок:

– Ты как первый день в стране. Идем!

Сэнко сидела в карте: он был красного цвета, и блики отливали на ее зеленых торчащих волосах. Бенни присела возле нее.

– Проблемы?

– Это будто... игрушечная моделька. А я сама будто фигурка из конструктора, которую ребенок затолкал внутрь.

– Ну, новый опыт часто бывает озадачивающим. – Бенни похлопала ее по плечу и поднялась на ноги. – Покажи девчонкам класс. А то они, похоже, не могут разобраться, где здесь руль.

Сэнко обернулась. Хёураки и Гоюмэ заняли один синий карт. Гоюмэ сидела на пассажирском; она то и дело ощупывала пространство вокруг в поисках ремня безопасности.

– Почему у них руль слева? – спросила Сэнко, и Бенни глубоко вздохнула. В этой стране все было не как у людей.

В этом и была вся прелесть.

Она запрыгнула в желтый карт, и следом за ней соседний зеленый заняла Сотня. Полная девушка с очаровательными румяными щеками нажала пару кнопок на приборной панели. Заиграла ненавязчивая музыка. Среди белых софитов появилось несколько разноцветных; они зашарили цветными кружками по полу. Сэнко сорвалась с места первой.

Ее автомобиль, будто самый настоящий, пронесся мимо на огромной скорости. Мотор взревел. Девушка, стоявшая у пульта управления, присела и погрузилась в чтение; только поэтому Бенни была избавлена от необходимости что-то объяснять. Она вдавила гашетку в пол; карт дернулся со стоном и бросился вперед.

Перед бампером просвистел зеленый карт.

– Подрезала! – возмущенно крикнула Бенни и выкрутила руль.

Зеленый зад вилял перед ней, скользя по буеракам, волнообразным перекатам и терялся в поворотах, которые... откуда здесь вообще взялись? Бенни обнаружила себя среди огромного лабиринта шоссе, освещаемого низкими фонарями через россыпь разноцветных флажков. Это был гигантский узел из дорог, сцепившихся намертво. Бенни завороженно проводила взглядом синий карт: въезжая под неоновый свет, он озарялся блеском, а после нырял в непроглядную тьму, и лишь шелест колес сообщал Бенни, куда он сейчас повернет.

Теперь и она была частью этой... магии? Она нехорошо прищурилась. Педаль медленно поддалась давлению; Бенни чувствовала, как малейшее усилие разрезает воздух. Ее карт со свистом пронесся по шоссе, вылетая прямо перед красным. Сэнко сверлила ее глазами. Хах. Бенни усмехнулась. Давай погоняемся, детка!

Нос красного карта пнул ее собственный сзади. Бенни дернулась вперед, но тут же припечаталась к спинке. Педаль газа уперлась в пол. Карт скакнул и бросился вперед, будто опрометью, скрипя несуществующими колесами, плача несуществующей подвеской. Красный карт остался в зеркале заднего вида на долю секунды, а после исчез.

– Так-то! – Бенни засмеялась. Скорость будоражила кровь. Свет. Музыка. Гомон ветра в ушах. Дрожание металла под ногами.

Красный карт выбился вперед прямо перед ней; Бенни едва успела повернуть руль, и ее со страшной силой закрутило. Чудом она не вылетела прочь; карт повис носом над краем дороги, и что там дальше – Бенни не видела и не хотела знать. Она переключила передачу и двинулась назад. Выпрямила машину. И бросилась следом за красными огоньками.

– Грязная игра! – рявкнула она.

Сэнко не слышала, но знала это. Наверняка знала. Ее карма стала грязнее на пару ругательств, которые Бенни проглотила в попытках удержаться. И все же – она нагоняла ее. И собиралась применить весь свой опыт регулировщика, чтобы показать, что такое настоящая грязь.

Едва нос желтого карта достиг красного, Бенни убрала руки с руля; она уперлась в него коленями и начала рыться в карманах. Ей попался проклятущий телефон, пачка мятной жвачки, сложенный втрое лист из записной книжки и... Бинго! В руку попалась пачка сигарет. Она вытащила их зубами одну за одной и сжала в кулаке, разминая пальцами. В нос ударил горький запах крепкого табака.

Сэнко мчалась перед ней, блокируя любые попытки Бенни зайти с правой или с левой стороны. Бенни фыркнула и с силой толкнула ее бампером. Сэнко на мгновение завихляла по трассе, но быстро выровнялась; воспользовавшись секундным замешательством, Бенни повернула влево и поравнялась с красным картом.

И – швырнула перемолотый табак прямо Сэнко в кабину.

Взвилось темное облако. Уезжая, Бенни слышала кашель. Ну и кто теперь кого?!

Лишь вырвавшись вперед, Бенни вдруг поняла, что финишной прямой здесь нет. Дороги закольцовывались, перетекая одна в другую. Кашель стал сильнее, и видение вдруг померкло, оставляя Бенни в середине амбара. Она притормозила. Остальные карты тоже остановились, и водители высыпали, приближаясь к затормозившему красному карту.

Бенни приблизилась.

Сэнко кашляла, – и еще – она хохотала.

– Ну ты и придурочная! – закричала она, когда увидела Бенни, и снова зашлась кашлем. – В следующий раз я тебя сделаю!

Бенни отчего-то разулыбалась.

– Знаете, а к черту этот театр. Есть у меня мысль получше.

Спустя час они заняли свои места вблизи маленькой, хорошо освещенной арены. Кипучий яростный рестлинг в горячих костюмах составил им компанию на этот вечер.

Глава 4. Кости, отражающие иллюзии

Иногда Якко задумывался. По-настоящему, не как обычно. Его мысли текли неровно, будто у реки разума были слишком высокие кочки. Ему то и дело приходилось огибать бесчисленные препятствия. Чьи-то лица, например. Память тоже заметно мешала. Что еще? Еще желание говорить в микрофон – оно было таким сильным, что превращало любой мыслительный процесс в выступление на воображаемой сцене.

О чем это он? Сегодня зал был опустелым – здорово, если так посмотреть. Никто не кинет в тебя помидором, если шутка не удастся. На его выступления билеты по завышенным ценам, вы же уже знаете?

Но был и минус – никто не может подсказать, если ты вдруг запнулся.

Вот и сейчас. Запнулся.

Солнце зашло за тучи. Где-то там, в бессознательном, куда есть доступ только у настырных самоанализаторов с комплексом неполноценности вроде Эйхо, крутилась пластинка; в какофонии звуков звучал голос Джа, повторяя одно и то же. План. Их невероятный в своей простоте и гениальности план.

Который сломался на втором же этапе.

Якко сидел на земле, раскинув ноги, как тряпичная кукла. Его нелюбимое сравнение, если спросите. Якко сидел на земле, а над его головой валил непроглядный черный дым. Земля была сухой и кое-где уже растрескалась; редкие ростки особо отчаянных сорняков пытались захватить ее, а вместе с ней и мелкий гравий, и каменные шпалы, и длинные сияющие рельсы.

Да, рельсы. Они же на железной дороге.

Бесконечные провода натянулись над его головой – чтобы удержать тяжелые серые облака. Что ж, верх и низ мы рассмотрели, а что по бокам?

Справа. Брызги крови легли на лицо Якко. Он стер их, не глядя, вместе с частью грима. Они испачкали кромку рукава.

Сзади. Голос Эйхо – и давно он научился так громко кричать? – пронесся по долине, отражаясь от скелетных остовов сошедших с рельс поездов. Сколько их?

Слева. Два, три, быть может, пять. Шипение диктора в мегафоне вызывало раздражение. Вагоны переплелись, превращаясь в одну большую блестящую цепь. Послышался звон стекла. Это от отчаяния – некоторые люди, достаточно смелые, выбивали окна, чтобы выбраться наружу.

Наружу, где был Букими.

Спереди.

Букими поднял шляпу и прокрутил ее в пальцах. За его спиной, удерживая человека за ворот, стоял Гэндацу. Он уже не казался таким ребячливым. Его взгляд стал острым – и он смотрел на задыхающегося от дыма Якко, распластавшегося по земле.

Что ж, вернемся на час назад.

Двери автобуса задержались, прежде чем отвориться; Якко смело шагнул в толпу ожидающих. Люди стояли шеренгами – ах, эта привычка японцев стоять в очередях! Якко протиснулся между парой крепких молодцов и свернул на юг. Здесь, между склонившимися деревьями вишни и крошечными жилыми домиками, притаился магазинчик.

Это ему Муко сказал, что, честно говоря, вызывало немного опасений. Якко считал, что Муко как бы просто сверток ниток, запихнутый в человеческую кожу, – что ему знать о мире? Однако тот притащил с собой проигрыватель и даже пластинку. Одну.

Когда Якко впервые дотронулся до нее, у него побежали мурашки. Подобные, хрупкие точно крылья бабочек, вещи легко умирали в огне. Огне, который когда-то могла сотворить его воля. Будто гигант, держащий крошечную мышь, он повертел пластинку в руках и вернул ее без единой царапины.

Это воодушевило его больше, чем он мог предполагать. Это была мысль о человеческой жизни, заключенная в тонком диске, – мысль о том, что можно дотрагиваться до чьей-то судьбы и не ломать ее.

Мысль, подтверждавшая все, что он успел выучить за эту долгую неделю.

Якко верил в совпадения, особенно в многоразовые, коварно подбирающиеся к тебе совпадения, которые с каждым ударом выбивают все больше земли у тебя из-под ног.

Якко, в общем, захотел свою пластинку.

Он выглянул из-за угла – широкого бетонного забора, ограждавшего частные земельные владения, – и вздохнул. Он улизнул тайно, как это делают все мальчики со слишком строгими мамами, и, кроме того, с набором для побега – пачкой арахиса из бара и взятыми без спроса деньгами.

Отчего-то купюры оттягивали его карман сильнее, чем он ожидал. Мир вообще любил переворачивать его позицию с ног на голову. Прямо назло, да?

Якко неторопливо миновал богатый сектор вместе с парой праздных зевак и свернул в крошечную рощу исторического квартала. Здесь были старые домики из потемневшего от времени дерева, и еще – лестницы с низкими каменными ступенями. Они с Букими любили прохаживаться здесь, когда воздух еще был холодным, а дни – веселыми. Якко пробрался под сенью вишни; цветки давно сбросили лепестки и отпали, и на смену яркому бризу пришел плотный запах коры.

Мир был точно под лупой: солнце жгло, листья укрылись пылью, пел раскалившийся металл: он был повсюду – в остовах зданий, в перилах и на стесавшихся краях ступеней, в трубах, бочках, арках: он обнимал стекла и держал флаги.

Он давил на Якко.

Якко вдруг остановился: магазинчик показался впереди, по ту сторону дороги: он, будто скромник, был слегка вдавлен внутрь авангарда крошечных лавок. Якко быстро отвлекся от него; над его макушкой замерла головка фонаря. Она будто смотрела на него. Якко издал усталый стон и обернулся.

– Выходи, идиот. Тебя видно на три квартала вперед.

Сэншу следовал за ним по пятам – это было ясно как божий день. Как же обойтись без заботливой слежки от мамочки всего вещевого сообщества? Сейчас выйдет из-за угла и начнет отчитывать его со всей присущей ему неуместной лаской: я все понимаю, тебе это нужно, но так ведь нельзя. Тьфу!

Фигура замерла за углом – Якко видел ее длинную, размазанную по плитке тень – и затем пришла в движение. Он показался перед Якко целиком, с головы до ног, замотанный в десяток черных дизайнерских тряпок. На носу водрузились очки с желтыми стеклами.

Эйхо.

Якко отшатнулся. Это было... чересчур.

– Ты... – Якко осекся, мгновенно забывая, что хотел сказать. Эйхо двинулся к нему: его плотно сомкнутые тонкие губы были оскорблением, как и его уверенный вид, хмурое лицо, его... Все? Да как он посмел?!

– Знаешь что? Вот уж кто не имеет права за мной следить, так это ты. Ну, еще Муко он тоже, вообще-то, провинился. Эй! Ты слышишь?

Эйхо подошел так близко, что Якко невольно попятился. И куда делся тот жалкий продавец из стойенника? Где мальчишка, который боялся бабочек и прятался за него, как за последнее препятствие перед смертью? Куда он подевался и кем был этот мужчина с опасным блеском в глазах?

– Куда ты идешь? – спросил он. Его голос был тихим, как и всегда. Осталось-таки что-то от настоящего, гляди!

– Это не твое дело. Ты вообще кто? Миротворец? Сталкер? Зачем за мной увязался, что, других глупых дел нет?

Эйхо выдохнул сквозь зубы. Якко с удивлением обнаружил в нем способность злиться. Это был вообще... вообще не его Эйхо! Что это такое делается?!

– Ты украл деньги. – Эйхо сложил руки на груди. Этакий заправский крутой парень, еще и в кожаной куртке с косой молнией – в такую жару. Якко спародировал его движение, неловко поведя плечами, чтобы он устыдился, но эффекта это не возымело.

– И что, ты думаешь, что я тайно финансирую террористов?

Эйхо помолчал секунду, а после пожал плечами. Якко вдруг перестало быть весело. Значит, он... такого мнения? Якко обиженно поджал губы и, достав пачку купюр из внутреннего кармана, швырнул их прямо в Эйхо. Ударившись о его лицо и плечи, они рассыпались и разлетелись по тротуару.

– Забирай, раз так нужны. Без вас справлюсь.

Якко развернулся и двинулся дальше к магазинчику. Рука легла на его плечо, он дернул им порывисто, с такой силой, что едва не уронил сам себя. Глаза защипало. Неважно, сколько людей верят в тебя, – всегда будет тот, который привязывает тебя ко дну своим сомневающимся, подозревающим взглядом.

Или – все же важно?

Якко осенило. И почему он просто не позвал Камо-чана? Они могли бы посмотреть на пластинки вместе, он ведь наверняка понимает в них гораздо...

Земля под ногами двинулась. Все мысли вышибло из головы Якко одним сильным толчком. Он подался вперед и схватился за фонарный столб. Следом за одним толчком пришел второй. Качнуло сильнее. Люди, прогуливающиеся вдоль дороги, опасливо заозирались. Якко повернулся к Эйхо. Их взгляды, пересекшись, выбили искры, но еще – озарились пониманием. Не сговариваясь, они бросились на восток, где тянулась длинная ветка железной дороги.

Когда земля задрожала, зеленый чай выплеснулся на стол. Сэншу сморщился. Джа, следящий за ним точно коршун весь последний месяц, уже почти успел вскочить на ноги. Хёураки перевела взгляд с одного на другого.

– Не надо. Я сам.

Сэншу не без труда поднялся на ноги. Несмотря на то что мышцы остались ослабевшими, ему было гораздо лучше: он ощущал, что кости двигаются правильно, что тянутся жилы и связки, что механизму не хватает немного занятий и, может, недель или месяцев, чтобы вернуть ему полноценную способность ходить. И – он не собирался отказываться ни от одного, даже самого малейшего повода напрячь мышцы.

Иногда Сэншу задумывался: что именно делала Хёураки? Она будто отбирала правильные, уцелевшие куски реальности у какого-то другого мира и помещала их здесь, в этом пространстве. Было ли это манипуляцией временем, как то, что делал он сам? Но почему тогда... она сама управляет этим?

Некогда новорожденный Сэншу едва успел открыть глаза, но уже знал – время властвует над ним. Время решает, когда он может вмешаться. Вся его жизнь подчинилась этому правилу – всему свое время. И в прошлой его жизни, и в этой правила были в самой структуре мира, и он не имел права их ослушаться.

Кроме одного-единственного раза.

Сэншу перевел взгляд на диван: Якко не ютился в углу, выдавая наобум речи, как генератор случайностей. Где же он был? Сэншу успел сделать лишь один шаг, когда земля содрогнулась с большей силой, и он, не удержавшись, повалился на пол.

Сбитый стул упал сверху. Джа тут же подлетел к нему. Сэншу застонал.

– Время пришло. – Его глаза стали совсем чистыми, и в радужке заплясали пузыри. – Посети онсен тетушки Нунны. Привези Дайкоку-сана с севера к станции Матаги. Кажется, нам нужно туда...

Его взгляд остановился на поднявшейся на ноги Хёураки. За ее плечом показалась макушка Муко. Джа нахмурился.

– «Нам» – это нам с тобой?

– Я уже дал тебе указания.

– Но...

– Не спорь. – Когда Сэншу вновь посмотрел на Джа, тот вздрогнул. Этот суровый, решительный взгляд он видел лишь дважды: когда уходил Якко и когда пришла пора забирать Эйхо...

Оба раза принесли Сэншу страдания.

Джа кивнул и встал, не подав Сэншу руки. Это выводило его из себя: слепая готовность делать как должно, несмотря на то что пострадаешь сам. Неужели мало того, что он уже пережил? Сэншу – Джа ощущал это без слов, жестов и прочей мишуры, там, на самом высоком уровне, где их умы сливались воедино, как у самых близких по духу людей, – был отчаянным, внутри него простирался безбрежный океан, толкавший его раз за разом вести других.

Ценой своего благополучия.

Джа схватил куртку с вешалки. Свет мигнул. Джа хотел бы – всего на одну минуту, – чтобы этого бара не было вовсе, не было этой дурацкой силы, прошлого и настоящего, а еще – будущего, которое оставляло ему роль наблюдателя, пока его лучший друг разрушал себя до основания.

– Когда встретишь Камо, – произнес вдруг Сэншу, и Джа остановился, все его тело превратилось в камень, напряжение сочилось порами, – скажи ему, чтобы шел на запад. Это не их бой.

Джа ничего не ответил. Он шагнул вперед и захлопнул за собой дверь.

Сэншу приподнялся на локтях.

– Подадите мне коляску, друзья? – Он улыбнулся. – О Гоюмэ-чан! К тебе тоже будет просьба.

Появившаяся из темного провала коридора Гоюмэ не стала задавать вопросов. Ее путь лежал на север, туда, где одинокий скованный человек принимал свою судьбу в медитациях посреди огромного металлического чана. Как здорово, когда у дверей тебя ждет красный «Крайслер», верно?

Итак, Якко сидел на земле. Эйхо подскочил к нему; краем глаза Якко заметил, что его роскошная куртка с косой молнией блестит красно-коричневым.

– Вставай. – Эйхо похлопал его по плечу.

– А то что, меня посадят?

Эйхо фыркнул.

Букими полусидел на возвышенности: на боку поверженного товарного вагона он расположился, свесив ноги. Шляпа слетела вниз и накрыла залитый топливом росток. Гэндацу показательно размял пальцы.

Якко быстро осмотрелся. «Число смерти», казалось, были вдвоем: ни сумасшедших сестер, ни людей-собак в разноцветных тряпках. Ни Овечки. Впрочем, и двоих хватало, чтобы навести шороху. Изломанные, изогнутые вагоны заполнили землю, будто тела на поле брани; их отвратительные пасти смотрели в небо. Якко знал: главная опасность здесь не пижон в гавайской рубашке – Букими, по секундам отсчитывающий последние мгновения человеческих жизней, готовился поднять свою бессмертную армию.

Перед лицом Якко вдруг появилась ладонь. Якко уставился на нее с удивлением. Он сместил взгляд от запястья и нашел, что с другой стороны к ней крепился Эйхо.

Эйхо протягивал ему руку.

Якко фыркнул и оттолкнул ее. Он вскочил на ноги; одна из стоп отозвалась болью, но это же ее проблемы, верно? Они с Эйхо синхронно задрали головы.

– Э, нет, ребята, сначала нужно пройти меня, – усмехнулся Гэндацу. Эйхо, не обратив на это никакого внимания, склонился к уху Якко:

– Что это у твоего приятеля с лицом?

– Он мне не приятель. И это я обжег его.

– Вот как. Фасоль не поделили?

– Эй! – рявкнул Гэндацу. – Я с вами говорю!

Якко усмехнулся:

– Если собираешься драться, тогда бери и дерись. Или только вагончики под откос умеешь пускать?

Ярость, возникшая в его душе в тот момент, когда появился Эйхо, изливалась из него на все вокруг. В этом был, пожалуй, определенный плюс: никто не сможет остановить Якко, когда тот злится.

Гэндацу шагнул вбок, широко присаживаясь. Якко увернулся; из-за его плеча возник Эйхо и повел руками. Шпалы задрожали; один за одним железнодорожные костыли вылетели из гнезд и обрушились на Гэндацу. Он охнул от боли и припал на руки; земля мелко затряслась. Грядущий толчок набирал мощь.

Якко оттолкнулся от рельса и бросился опрометью к пассажирским вагонам. Времени было совсем мало: на отдаленном куске железной дороги помощь прибывала долго, а люди, которые лишались жизни... Он ведь теперь был героем, да? Он просто не мог этого допустить.

Эйхо развернулся; рельсы с воем отломились от шпал и выгнулись точно гигантские щупальца. Якко видел, как Букими поднимается на ноги. Что, испугался? Да, его братец кого угодно может прихлопнуть!

Даже его самого.

Якко сглотнул горький ком и в три прыжка добрался до поваленного вагона. Он видел – теперь, когда оказался в центре кучи, – как люди выбираются через окна и выломанные двери. Ну что за умницы! Не стали дожидаться, когда...

– Господин. – Из окна одного из вагонов донесся слабый женский голос. Якко сразу понял, куда ему идти: жаром охватило хвост поезда; занимался огонь.

Тучи нависали все ниже. Послышались первые холодные всполохи бури.

Металл зазвенел. Земля задрожала под ногами, но тут же остановилась. Якко прислушался. В его голове беспомощный крошка Эйхо и вероломный злодей Эйхо находились по разные стороны оси координат, а между ними была пустота. Там, с другого конца этого узла, где он шарился, идя на зовущее его тепло и плотный запах горючего, был какой-то третий Эйхо, которого Якко никогда не знал.

К несчастью, у него не было времени разбираться.

Якко протиснулся между двух составов с повреждениями. Голос, уже нечленораздельно хнычущий, стал громче. Перед глазами Якко предстал изогнутый вагон; огромная вмятина пришлась на крышу. Колеса подломились, и еще Якко заметил двери – они выгнулись и превратили вагон в западню. Несколько соседних вагонов пустовало: на них не пришлось такого сильного удара, и Якко смутно ощущал тепло тел бегущих там, далеко впереди, людей.

Якко подобрался ближе и попытался оттянуть проломленную оконную раму. Уф, это оказалось сложнее, чем он думал. Эх, нашел бы несчастных Эйхо! В секунду бы все выпрямил, и бедные пострадавшие пошли бы гулять по своим делам.

Но сюда добрался он.

Якко бегло осмотрелся. Жар рос впереди, в первом вагоне. Огня еще не было видно. Земля, усыпанная осколками, в остальном была совсем голой. Никаких тебе полезных инструментов, Якко, никакой помощи от мироздания! Сам, все сам! Якко бросился к кабине машиниста и попытался сдвинуть дверь.

Не сразу, но она поддалась.

Якко протиснулся в узенький, оббитый белым пластиком предбанник. Первым, что он увидел, была широкая приборная панель: из-под нее валил едкий черный дым. Часть креплений оплавилась, валялось сбитое высокое кресло. Тело машиниста раскинулось ничком, помутневшие глаза выпучились и уставились перед собой. Якко передернуло. Нет, ну все-таки превращаться в предметы после смерти гораздо эстетичнее.

Якко рванул вперед и с пинка оторвал пластмассовый корпус. Дым заполнил кабину за считаные секунды; он с усилием врезал какой-то металлической штукой по стеклу. Едва кислород добрался до электроники, та воспламенилась. Якко сорвал китель машиниста с крючка и принялся тушить приборную панель. Ох, был бы огонь подвластен ему! Он бы такое...

Якко остановился. Огонь прибился, но жар набирал обороты; черный дым обступил его, царапая гортань. Якко сглотнул горечь. Посмотрел на свои руки. Протянул их к центру управления и с силой втянул воздух.

Бронхи свело спазмом. Якко с трудом удержал кашель внутри. Жар пополз по его жилам, обжигая мягкие ткани, оставляя на коже красные змейки. Он набирал его, как шарик набирает воздух, вбирал все больше: тот заполнял его тело удушливой уютной сонливостью.

Он тяжело отступил, вдруг стал таким неповоротливым. С правой стороны зароилось движение; Якко медленно повернулся к его источнику. Тело машиниста мелко тряслось, точно в припадке. Якко тяжело вздохнул. От этого Букими одни проблемы...

Женский крик разрезал тишину. Якко с трудом перевернул кресло, накрывая им пытающееся совладать с руками и ногами тело.

– Полежи здесь, приятель, – бросил он и выпрыгнул из кабины.

Каждое движение давалось тяжело, будто он пробирался сквозь толщу заледеневшего снега. Он достиг начала вагона-западни. Остановился, чтобы подышать. С кожи сорвался первый полупрозрачный пар. Голова с трудом соображала. Якко дотянулся до металлической обшивки и дал жару волю.

Стремительно, точно выстрел, жар пустился наружу сквозь его пальцы. Металл легко поддался, краснея, движению ладоней. Увы, он льнул к коже, привариваясь, добираясь до мяса, превращая руки Якко в тяжеленные, пронизанные сталью гири. Он сжал зубы. Постепенно весь жар покинул его, и весь мир объял жгучий холод. Руки дрожали – от щемящей боли, от жуткого скрежета, с которым шевелились суставы, и еще – от непомерной тяжести.

Кусок стены вагона отвалился. Люди замерли у рваной огранки. Якко отшатнулся и припал к колесу.

– Валите давайте. Быстрее, пока не закончили как...

Машинист. Его сломанные в нескольких местах руки обвили Якко за шею. Вместе с ним пришел стойкий запах паленой резины. Якко попытался сгрести его руки своими пальцами, но те застыли закованными в металле. Ах, какая скульптура! Интересно, как это скажется на его вещевом теле?

Усталость. Смертельная усталость навалилась на Якко с новой силой. Он даже подумал – всего на мгновение – может, ну его, а? Зачем он вечно бьется, как проклятый, над этой дурацкой жизнью, трясется над ней, как Эйхо и остальные? Он ведь никогда таким не был. Жизнь всегда была не более чем шуткой. Если это так, то почему он должен быть серьезным?

Его губы сами собой растянулись в улыбку. Чужие пальцы сомкнулись плотнее.

Джа добрался до онсена тетушки Нунны быстрым шагом. Он устремился внутрь, на ходу сбивая полку для обуви; туфли и гэта разлетелись по прихожей. Сверху угрожающе зашаталась декоративная тарелка. Тетушка Нунна оторвалась от сбора камешков-фишек с доски го.

– Добро пожаловать. Сегодня прибыла первоклассная расслабляющая соль.

Она улыбалась; Джа чувствовал себя суетливым глупцом под этим всепрощающим взглядом. Он вдохнул поглубже, заставляя себя замедлиться. И затем – склонил голову в поклоне.

– Мне нужен Дайкоку-сан. Для очередного опасного дела, в которые мы без конца втягиваем вашу семью.

Что ж, это было, по крайней мере, честно. Нунна прикрыла глаза: ее круглое расслабленное лицо казалось ликом просветленного, не ведающего всей этой мирской суеты.

– Боюсь, мой друг, мне придется вас разочаровать. Дайкоку-сан отбыл этим утром. Нет никакой возможности, чтобы вы увидели его до завтрашнего утра.

Джа замер, непонимающе глядя на нее. Мысль в его голове кружилась, и он никак не мог заставить ее сформироваться полностью. Дайкоку-сана... здесь нет? Он не сможет привезти его с севера к станции Матаги?

– Но Сэн-чан сказал... – Он вдруг осекся. Его взгляд из озадаченного стал охотничьим. Он сделает иначе. Сделает по-своему.

– Скажите, Нунна-сан, не забрал ли Дайкоку-сан крысят?

Нунна задумалась на мгновение, а после улыбнулась.

– Нет, они здесь. Разносят очередной номер, я так полагаю. Хотите, чтобы я подготовила их к отъезду?

Джа глубоко поклонился.

– Да, если можно. Я хотел бы вновь принять заботу о них на себя.

– Да будет так. – Нунна сложила гобан^[14] на стойку и завернула в левое крыло. Джа отошел к низкому столу и взвесил в руках чайник. Должно быть, он успеет выпить немного чаю.

Огни улиц зажглись раньше времени: еще не успело пригнуться к горизонту солнце, как неоновые всплески заполонили улицу со скромным дорожным храмом. Бенни плелась по ней, спотыкаясь. Сегодня автомобиль не преследовал ее, и оттого ей сложнее было отогнать мрачные мысли. Если Уайтблад и его команда не следили за ней, то кто знает, где они были?

Что делали?

Бенни огляделась еще раз и юркнула под сень храма.

Внутри ее уже ждали.

– Что стряслось? – спросила она вместо приветствия.

Сэншу стремительно подъехал на инвалидном кресле; Муко едва успевал за ним. За их спинами осталась стоять, потупив взор, Хёураки. Бенни замялась, глядя на нее: внутри поднялась волна незнакомого ей чувства, от которого, казалось, плавятся и обмякают руки и ноги.

– Я хотел бы попросить тебя побыть здесь. Приглядеть за Хёураки-чан.

Бенни не ответила, лишь быстро закивала.

– Что-то случится?

– Да.

– Тогда... – Она смотрела на девушку со странным смущением. Лицо Киона... переставало быть его лицом. Хёураки постепенно, против собственной воли, присваивала его. – ...Может, мне лучше найти других полицейских?

Сэншу задумался.

– Я могу спрятать ее. У себя. Там ее точно никто не будет искать. А затем взять службы на себя.

– Пожалуй, это хорошая идея.

Бенни обогнула Сэншу и присела за столик, у которого стояла Хёураки. Послышался звук закрывающейся двери. Бенни растянула губы в неловкой улыбке.

– Знаешь, я не очень хороша в смешивании коктейлей, но... мы можем попрактиковаться. У меня, кажется, даже оставалась бутылка текилы.

Хёураки не сводила взгляда с дальней стены, где закрывшаяся дверь взметнула ворох невидимой пыли.

Сомкнувшиеся на шее пальцы вдруг разжались. Якко распахнул глаза. Надо же, даже ни одной молитвы вспомнить не успел! Сквозь боль он дернулся вперед, на ходу разворачиваясь. Первым, что он заметил, были светящиеся струны, обвившие тело бьющегося в оковах мертвеца. Они сияли розовым, будто был апрель, и чистое цветение вишни наполнило их изнутри. С этим Якко не приходилось встречаться.

Мертвец вдруг стал спокойнее: он перестал биться, а после и вовсе опустил руки. Его лицо расслабилось: ужасающая посмертная гримаса обвисла, глаза смотрели невидяще перед собой.

– Лети. – Якко узнал голос Муко. Тело машиниста вдруг обмякло и провисло на струнах; свечение тоже исчезло. Струны опустили тело на землю, сложив руки на груди, и вернулись в рукава; Муко стоял на отдалении, и серебристые волосы казались стальными в слабом из-за тяжелых туч свете.

– Что ты сделал с ним?

– Отделил от боли. Упокоил, – сказал Муко.

– А, знаю такие штуки. Называется психоаналитика.

Муко изогнул брови:

– Что с твоими руками?

Якко подскочил на месте. Точно! Люди! Он бросился опрометью к вагону, в котором прожег дыру, но не обнаружил внутри ни одной души. Он поплелся вдоль поезда и выглянул из-за кабины. Десяток человек бежали впереди; за ними ковыляло еще несколько хромающих бедолаг. Якко развернулся на месте, возопив громкое «Яху!», но тут же свалился, потеряв равновесие от приступа головокружения. Это его рассмешило.

– Видел, дурачок? Они бегут! Они бегут!

Муко покачал головой и склонился к Якко, чтобы поднять его на ноги. Вместе они поковыляли прочь из эпицентра столкновения.

Якко вдруг остановился:

– Погоди. Если ты тут, то где?..

Сэншу выкручивал колеса со всей возможной силой; кресло трясло на камнях, оно спотыкалось о каждый встреченный пучок травы. Время как будто работало против него. Стоп. Хватит. Такого просто не может быть. Он взглянул на запястье. Ах да, он ведь не носит часов. Что-то должно было произойти – он ощущал движение мировых плит где-то между бегом невидимых стрелок: секунды нашептывали ему, не было никаких сомнений, и все же... как тяжело давались эти движения!

Сэншу остановил кресло и отстегнул костыль от спинки. Упер резиновый наконечник в сухую землю. На счет три! Он потянулся вперед и, припав на костыль, выпрямился на трех точках опоры. Что ж, вышло с первого раза! Очень неплохо для того, кто еще пару дней назад и на диван садился-то с трудом.

Он сделал шаг. Еще один. Получалось быстрее, но все еще недостаточно.

Недостаточно.

Это слово-паразит, подразумевающее, что есть где-то там, еще выше, чем ты можешь допрыгнуть, некая линия безопасности – сделаешь так, как нужно, и над тобой никогда никто не засмеется. Весь этот перфекционизм был ложью – таким же костылем, как тот, что он сжимал в руках прямо сейчас, – только сотканным из ошибочных надежд.

Сэншу добрался до Эйхо в том темпе, какой мог себе позволить. Тот припал на колено и держался за повисшую руку. Земля здесь была вспахана; острыми шипами каменные сталагмиты прорывались сквозь сопротивление корней в попытках нанести Эйхо еще один удар.

Завидев Сэншу, Гэндацу усмехнулся:

– Как говорят китайские мудрецы, низкое – основа для высокого. Пора вам занять свое место в основании величия Букими-сана.

Сэншу отпустил костыль и рухнул рядом с Эйхо. Тот, тяжело дыша, смотрел на него своим привычным меланхоличным взглядом. На нем не было очков. От этого он казался таким близким – и беспомощным. Не спрашивая разрешения, Сэншу отогнул ворот куртки и стянул ее с плеча Эйхо. Тот зашипел от боли, с силой сжимая зубы. Сэншу зашарился по карманам и тяжело вздохнул – все его вещи остались в кресле.

– И все же ты сражался... – сказал он Эйхо. Его лицо вытянулось.

– Что?

– Мне известно, как в тебе проявляется отчаяние. Это выражение тоже хорошо мне знакомо. – Сэншу в несколько рывков оторвал рукав и разорвал его на полосы. – Ты так вырос, Эйхо-кун.

– Я вам не мешаю, парни? – Гэндацу нахмурился. – Вообще-то, я говорю, ничего?

Среди шума города: рычания моторов, пения сирен, гула голосов – послышался отчетливый металлический лязг. Сэншу взглянул на запястье. Этого он и дожидался? Эйхо обернулся, и Сэншу ощутил, как его дыхание становится легче. По железнодорожным путям неторопливо брела Гоюмэ; рядом с ней неровно шел сгорбленный человек среднего возраста: его рыжие волосы торчали в разные стороны и прикрывали грязные уши. Одежды, в которые он был облачен, были настоящим буйством цвета. Перед собой он толкал тележку – самую обычную решетчатую тележку из супермаркета.

– Это... – начал Сэншу, но голос Гэндацу его перебил:

– Окадзаки-сан?

Он тотчас сорвался с места и пронесся мимо Сэншу и Эйхо так, будто они были не более чем парой побегов осоки. Это не укрылось и от Букими, который прохаживался по верху поваленных вагонов.

– Тебя не слушают, – строго сказал Окадзаки и тут же отвесил Гэндацу добротный подзатыльник, – потому что ты все делаешь неверно. Чтобы завладеть чужим вниманием, нужно отнестись к слушателю с уважением. А какое может быть уважение, если ты их побил, да еще и смысла учения не понял?

Гэндацу выглядел нашкодившим щенком. Гоюмэ улыбнулась: ее вид вдруг стал совсем цветущим, лицо наполнилось красками, и появился румянец – будто она сама только-только приехала с Окинавы.

– Простите, учитель. – Гэндацу низко поклонился.

– А смысл учения вот в чем... – Окадзаки обогнул Гэндацу и потолкал тележку дальше. – Низкое становится основанием для высокого, и потому, взвалив на себя высокую ношу, будь уважителен и бережен по отношению к тем, кто служит тебе основанием. Ибо нет их – нет и тебя.

– Звучит так скучно, что я перестал слушать на слове «смысл». – Букими перепрыгнул на ближайший вагон и звонким шагом приблизился к Окадзаки. – Я выше, а Гэндацу мое основание, и не нужно ему никакого уважения. Да, Гэндацу? Закопай-ка ты их побыстрее, раз уж они ни тебя, ни меня не могут как следует развеселить.

Гэндацу замялся. Окадзаки не смотрел, но его душа будто была обращена к нему. Букими изогнул бровь, как бы не понимая, отчего возникла вдруг задержка. Гэндацу взял себя за локти. Букими склонился к нему, напирая с двухметровой высоты. Гэндацу с усилием сделал шаг, и тогда Окадзаки обернулся.

– Этому я учил тебя? Выполнять приказы тех, кто не знает ни совести, ни разума?

Сэншу глядел во все глаза. Этот маленький во всех смыслах человек – а он, без всяких сомнений, был человеком – выглядел столь незначительным, но почтение невольно пробиралось в сердце любого, кто слышал его голос. Любого, кроме Букими. Окадзаки добрался до Эйхо и отпустил тележку.

– Это тебе. Пригодится.

И двинулся дальше. Гоюмэ поравнялась с Гэндацу и игривым выпадом заглянула ему в лицо. Он был бледным, сжавшимся, совсем растерянным. Эйхо, оценив забинтованную рану, поднялся на ноги и протянул Сэншу руку.

– Мы еще не знакомы, – сказал он Гэндацу, – но если я что и усвоил, так это то, что идти нужно туда, куда зовет сердце. Если придет время вернуться к тому, что когда-то оставил, оно скажет. Ты – свой единственный ориентир. Ни я, ни они.

Улыбка Гоюмэ стала кошачьей; их взгляды встретились, и теперь мягкая нега, озарившая ее лицо робким сиянием, пела о прощании. Эйхо не спорил: он глядел в последний раз в собственные глаза на ее лице. Прощай, напоминание о смерти. Да здравствует жизнь!

Гоюмэ сжала пальцы в кулак и, не глядя, толкнула Гэндацу в плечо. А после – двинулась следом за Окадзаки.

– Я чего-то не понимаю? – фыркнул Букими.

– Почти ничего, если честно. – Сэншу усмехнулся.

Гэндацу выпрямился и расправил плечи. И последовал за Гоюмэ.

Путь Якко и Муко лежал сквозь дым и металл. Со струнами второго продвигаться стало легче: они заглядывали в окна, выбивали двери, отрывали обшивку. Методично им удалось прочесать пару десятков вагонов. У юбилейного двадцатого Якко остановился и повел носом.

– Чуешь? – Он повернулся к Муко. Тот развел руками. Он весь был какой-то удивительно беспомощный – исполнял указания Якко, но в остальном забивался в углы и ничего больше не делал. Якко только сейчас обнаружил, как сильно Муко зависел от яркой личности рядом. Уже просто выйти дома без разрешения для такого человека было подвигом, что уж говорить о том, что он...

Сбежал.

Якко изогнул брови с каким-то еще не вполне осознаваемым им сожалением. И он сам, и Муко, и прочие, кто окружал Букими, с кем он обращался пренебрежительно, бесстыдно и бесцеремонно, кого не любил, не берег, – все они освобождались, вырывая его с корнем из собственных тел, душ и разума.

Как же негодяй добивался преданности?

От размышлений Якко оторвало утробное рычание. Запах, о котором он спрашивал Муко, – свежий цветочный аромат, бьющий в ноздри с силой целого цветочного магазина, забрался под одежду. Якко ощущал: парящая в воздухе пыльца обволакивает его, будто помещая в кокон.

В два шага он приблизился к Муко и накрыл его нос и рот ладонью.

– Отойди как можно дальше. Не вдыхай, пока не отойдешь. И следи. Не знаю, есть ли в твоих нотах такая, которая вытащит меня, но будем надеяться, что тебе вообще ничего не придется делать. Договорились?

Муко замычал что-то в его ладонь. Ну поспорь еще тут! Якко взял его за плечи и, развернув, подтолкнул. Сам же двинулся навстречу запаху.

Тот становился то сильнее, то слабее: виноват был ветер, и первые капли грядущего дождя, очищавшие воздух, делали запах щекотным. Когда Якко добрался до конца вагона, рычание раздалось вновь; оно звучало, когда его стопы дотрагивались до земли, и прекращалось, стоило ему замереть. Море волнуется раз. Якко обернулся. Муко стоял на отдалении, забившись между металлическим сором, и широко улыбался. Ха, ну, зрители его по-прежнему любят, так-то!

Под угрожающие звуки, вызывавшие в нем прилив адреналина, Якко сбил осколки стекла с оконной рамы и подтянулся, наполовину вваливаясь в вагон.

– Я тебя не вижу, – сказал он запаху цветов; это был аромат вишни, усиленный в сотню раз, будто против него на ринг вышел целый баллон освежителя воздуха. – Но я не причиню тебе вреда. Так что выходи, и я уведу тебя в безопасное место.

Рычание прекратилось. Якко подозревал – по странностям в воздухе, – что это была не кошка.

Подтянувшись к верхней раме, он забрался в проем полностью, а после спрыгнул внутрь. Послышался звон стекла. Запах собрался зудом в пазухах; заслезились глаза. Нет уж, этого он в бар не потащит – пусть Дайкоку его к себе забирает! Они любят добавлять аромамасла в воду – вот им и новый сотрудник!

Якко шагнул мимо сидений: часть из них была оторвана от металлического остова, и почти все потеряли обивку под синюю кожу. Потолок провисал, и под полками для багажа болтались куски проводов.

– Даю тебе слово, – осторожно начал Якко. Он чувствовал движение где-то в противоположном ряду. Чуть дальше по ходу несколько сидений сбило в кучу, и за ними, как он рассудил, получилось превосходное убежище. Во всяком случае, лично он спрятался бы там.

– Я не опасен. – Якко продолжил нести всякую околесицу, которую стремятся вывалить на дикого зверя приручающие его отчаянные парни. Вообще-то, он и правда был неопасен – по сравнению с Букими, например. Уставшее тело с трудом могло бы поддать жару, а руки застыли в одном положении так, что и нос было не почесать.

На мгновение Якко задумался – а зачем он вообще полез в закрытое пространство к неизвестному предмету без капли боевой мощи? Наверное, сущность его такая. Рискованная.

Якко приблизился к потенциальному укрытию очень осторожно, растягивая движения, точно акробат под куполом цирка. Из-за спинки кресла вдруг показались два уха с ложбинкой в центре: они, укрытые чем-то, похожим на шерсть, жутко пылили розовым цветом. Следом за ушами появился высокий гладкий лоб, а после – искаженное львиной формой лицо. Оно было прямоугольным; глаза, утопленные в череп, находились у самой переносицы и смотрели на него не мигая. Широкие пухлые губы обнажили острые зубы. Предмет был... довольно милым, если так подумать. По крайней мере, для законченных кошатников.

– Ты что-то вроде цветочной феи, да? – Якко улыбнулся, и предмет тут же выстрелил вокруг него несколько удушающих столпов пыльцы. Голова закружилась. Преодолевая желание срочно добежать до окна и вдохнуть свежего воздуха, Якко отступил и медленно отошел. Туда, где можно было дышать. Как они не заметили его искажения? Должно быть, оно исчезло во взрывах или... О, интеллект не был его сильной стороной!

Зато была непробиваемая харизма. Якко осмотрелся и взял в руки пустой бумажный пакет.

– Кис-кис? – Он состроил очаровательную мордочку, похожую на кошачью, и пошуршал пакетом. Предмет выглянул из-за сиденья. Теперь Якко увидел, что он худой и невысокий, как он сам. Пастельно-розовая ткань, которая собралась в широкие рукава, была полностью укрыта блестяшками. Это были головы фигурок, разноцветный бисер, коллекционные блестящие карточки, монетки, игрушки и прочий мусор из гача-автоматов. Просто розовая катастрофа, преступление против стиля! Якко не удержал смешка.

– Пойдем со мной. Мы уведем тебя в безопасное место, где большой и надежный Дайкоку-сан обязательно даст тебе немного паштета. У него много паштета! Ну давай же, крошечка, идем!

Якко двинулся спиной к покосившимся дверям. Выбравшись в проход, предмет передвигался на полусогнутых, держась от Якко в нескольких шагах. Едва Якко добрался до дверей, он просунул в них голову и зашипел:

– Муко! Муко-чан! Где тебя носит, чтоб...

Муко тотчас же выглянул, отчего у Якко сердце ушло в пятки. Ну что это за манеры, а?! Он пошуршал пакетом еще немного, а после просунул его через створки и протянул Муко.

– Быстро порви его на части и привяжи к своим ниткам.

– Привязать к ниткам? – Муко с сомнением смотрел на пакет в руках.

– Сделай бантики! Понял? У меня тут кошечка, давай не спорь!

Он просунул голову назад. Предмет подобрался близко: он присел, подтянув колени к подбородку, и смотрел, повесив когтистые руки, на Якко. Тот улыбнулся, не обнажая зубов, – широко-широко.

– Да, у Дайкоку-сана есть паштет. Ладно?

В проем между дверей просунулось несколько нитей; Якко посторонился, и на пол упало три маленьких бумажных бантика. Предмет склонил голову набок.

– Честно говоря, я не знаю, что такое паштет. – Он улыбнулся, и Якко задохнулся от возмущения.

– Так ты разумный! А зачем строил из себя зверье?! Я тут из кожи вон лезу, чтобы... а он!..

– Ты забавный. – Предмет перевел взгляд на Муко, заглянувшего в вагон.

– Я не забавный. Ну, то есть я, бесспорно, восхитительно смешной классный парень, но дело не в этом! Тут... тут опасно, так что давай, шевели булками, и пошли сдадим тебя туда, где никто не угрожает твоей дурной голове.

– Голове? – Предмет шевельнул ушами: его милое львиное лицо теперь выглядело лукаво, будто он украл что-то вкусное с чьей-то кухни.

– Как тебя зовут? – спросил Муко. Его слабый голос ничего не выражал. Якко скуксился – надо бы научить его значению слова «интонация».

– Кэхаку. Кажется.

Его губы сложились в улыбку, и с покрытой легким пушком кожи сорвалась волна пыльцы.

– Это Муко, я Якко, вставай и пошли. – Якко бросился к нему, быстро цепляя под локоть. Кэхаку прыснул в кулак. Якко поволок его наружу.

– Постой. – Кэхаку втянул носом. – Там дождь? Я не пойду.

Якко закатил глаза:

– Ничего с тобой не будет. Ты же не сахарный! – Он потянул Кэхаку с силой, но тот уперся.

– Ты сам говорил, что мне нельзя туда, где опасно...

– Ладно! – Якко отпустил его и обрушил кратковременную вспышку ярости на дверь. Хоть бы хны. Никакой солидарности. – Муко! Муко-чан, забирайся внутрь и посиди с ним, ладно? Когда дождь кончится, выведи его отсюда куда-нибудь, где безопасно. Я вас найду. Ну, как-нибудь. Просто присмотри за ним, хорошо?

Якко выбрался сквозь шатающиеся двери и отогнул одну для Муко. Он не спорил. Хотя бы тут было чему радоваться!

Якко спрыгнул на землю, едва не споткнувшись о собственные ноги, и с грацией тряпичной куклы направился назад, туда, где Эйхо в одиночку держал оборону. Ну или не в одиночку – Муко-то притащился. Значит, и остальные примчались, куда не звали. Спасибо им, конечно, но не от всего сердца. Погруженный в свои мысли, Якко завернул за вагон, выбираясь из клубка гадюк-поездов, и столкнулся с Овечкой.

Он весь был влажным. Дождь мелко моросил, почти неощутимо, пока не увидишь того, кто провел под ним много времени.

Якко отскочил, размахивая руками на манер карате. Овечка выпрямился и отряхнул слипшиеся волосы. За его спиной, бледный, как собственная тень, стоял Рофутонин: он был совсем безжизненным, обескровленным, почтенно удрученным, точно священник, приготовившийся читать панихиду. Якко тут же улыбнулся – нелепо, совсем глупенько – и загородил собой проход к Муко и Кэхаку.

– Ой, ребята... И вы тут... Ха-ха... Какими судьбами?

– Послушай. – Голос Овечки – такой весь из себя серьезный – заставил Якко поморщиться. – Ты говорил тогда... Можешь повторить?

Якко изогнул бровь:

– Букими тебе врет. Ты об этом?

Овечка вздохнул, тяжело и тоскливо – он был лицом разбитых сердец и медленно разлагающихся надежд; был восковой фигурой в память о тех, кто погиб без всякого смысла, с последней неизреченной фразой о любви на губах. Он выражал все то, что Якко отрицал, был оборотной стороной мира веселья и исступленного жара творчества.

Якко ступил вперед и взял Овечку за плечи; тот не стал сопротивляться, напротив, его огромные глаза уперлись в Якко, будто стремясь разложить его на слои и ощупать каждый.

– Я не знаю, что там у тебя в голове происходит, – произнес Якко, – но как тот, кто привык полагаться на свои способности и однажды потерял их, скажу: иногда с задачей ты должен справиться сам.

Взгляд Овечки переменился. Его лицо, вечно хмуро-унылое, просветлело и вытянулось.

– Встретишь Будду – убей Будду, – сказал он.

Якко замер на мгновение, а после осторожно убрал руки – ну его, сумасшедших трогать, вдруг оно заразно? Риск оправдан только тогда, когда оправдан, понимаете?

Овечка повернулся к Рофутонину. Тот смотрел на него с плохо скрываемой нежностью, как смотрят родители на первые шаги любимого чада. Взгляд Овечки скользнул ниже, он взглянул на собственные ладони и сжал их, будто взвешивая тяжесть рукояти.

– Я понял. – Овечка развернулся. – Окадзаки-сан говорил об этом. Отринь привычные способы.

Он шагнул с уверенностью. Рофутонин, в последний раз мазнув взглядом по Якко, двинулся следом. Ну и Якко увязался тоже. Что бы Овечка ни задумал, у него самого остался один невозвращенный должок.

Должок к Букими.

На севере от станции Матаги дождя не было. Солнце еще палило изо всех сил, и оттого смуглая кожа Джа наливалась жаром. Он шел, экономя движения: вся его прошлая ярость сошла вместе с потом. Вокруг него кружились, как стая воронов, вечно голодные мальчишки, которых они за глаза называли «крысами»: Нэ-чан то и дело припадал на колени, чтобы втянуть носом у канализационных литников, Дзу-чан, едва не спотыкаясь о него, берег драгоценные капли лимонада с айвой. Ми-чан, держа обоих малышей – О-чана и У-чана – за руки, двигался с самым непроницаемым на свете лицом – бессловесной молитвой к богам о терпении.

Все они, даже не будучи уже вечно кричащими капризными детьми (воспитание Дайкоку-сана – это вам не шутки), создавали ореол из постоянного шума. Гомон, с которым они пищали, шептали, переругивались, сливался с сухими и ломкими звуками улиц: шуршанием покрышек и подошв; музыкой, звучащей из кафе и магазинов; шелестом бумаги, билетов, журналов и денег.

Несмотря на внешность, Джа не привлекал столько внимания, сколько другие особые вещи: в просторном черном одеянии, сокрытым по пальцы рук, ему стоило только набросить на голову капюшон, чтобы раствориться в толпе. Мальчишки же... Мальчишки вполне сходили за неформальную молодежь.

Джа остановился у высокого бетонного ограждения. Его прерывала лестница с широкими чистыми ступенями – путь на станцию. Поезда отсюда двигались на север, к столице префектуры и ее знаменитым паромам, и еще – на восток для пересадки. Люди сновали туда-сюда, и сначала Джа не придал этому никакого значения – в человеческой природе было заложено постоянное движение. Оттого наблюдать за потугами Якко было порой так неудержимо забавно – он и сам никак не мог замереть на месте, а над людьми потешался. Будто юла, смеющаяся над другими юлами. Однако вскоре что-то в беспрестанном беге его насторожило.

– Ми-чан, пригляди, – бросил он не терпящим возражений голосом и торопливо взбежал вверх по ступеням.

Платформа, на которую он вышел сразу как миновал кассы, была полупустой. Прямо напротив тянулась вторая – точно такая же, куда приходили поезда, идущие в противоположном направлении. Она была полностью укрыта тесно утрамбовавшейся толпой. Джа попытался разглядеть табло, но отсюда этого сделать не удалось; тогда он схватил за плечо ближайшего офисного клерка.

– Прошу прощения. Не подскажете, что случилось с поездами?

Оторвавшись от чтения, мужчина деловито сложил газету втрое и сунул ее в портфель.

– Добрый день. Прислушайтесь, юноша. Третий поезд не пришел по расписанию.

Джа бросило в дрожь. Этот жук... которого он называл лучшим другом! Послал его к северному узлу, в то время как все действие происходило...

Где?

Джа поклонился клерку и торопливо добежал до края платформы. Отсюда ничего не было видно: железная дорога тянулась не больше чем на полмили, а затем заворачивала и терялась где-то между жилых зданий и пышной зелени спальных районов. Ему показалось – он не мог сказать наверняка, не обманывали ли его глаза, – но к низким облакам льнул белый дымок.

– Не переживайте, – сказал ему тот же мужчина, и Джа взглянул на него с удивлением – в его мировосприятии он рассосался, когда закончился разговор. Но нет. – Наша сторона не задета. К тому же по громкоговорителю (он поднял палец) объявили выезд бригады для решения проблемы. Скоро все наладится.

– Спасибо вам. – Джа схватил мужчину за руку и крепко ее сжал, а после бросился назад.

Сэншу порой был раздражающим – таким, каким бывает только самый близкий человек. Такие люди всегда цепляют тайные, скрытые в глубине крючки, которых не видит случайный прохожий, приятель, коллега по работе или даже надежный товарищ. Лишь истинный друг знает все закоулки наших душ, и оттого их действия возносят нас на вершину счастья – или низвергают в недра горести. Таким был Сэншу для Джа – он всегда знал наперед, все его решения были до обидного оправданными, и оттого злиться на него было больно – это разъедало сердце. Ни одна первая влюбленность, ни одна первая написанная строчка стихов не сравнилась бы с тем, сколь крепко прирастают к нашей плоти родственные души. Друзья.

Джа остановился и уткнулся в ладони. Сэншу знал его – знал слишком хорошо, чтобы просто оставить его в стороне от происходящего. Джа издал короткий всхлип. Его сердце знало – именно здесь он нужен больше всего.

А как сам Джа поступил с Сэншу? Заперев его как можно дальше от событий, эгоистично до позора воспользовавшись его беспомощностью, чтобы уменьшить свой собственный страх потери. Стыд накрыл Джа с головой: кровь застучала, будто он находился в эпицентре смертельного боя. Он едва мог дышать; уголки глаз свело до боли. Джа растер сухие, крепко сжатые губы. Ему, пожалуй, тоже было что искупать.

Джа шагнул к питьевому фонтанчику у зоны ожидания и плеснул воды себе в лицо. Холодные капли привели его в чувство – в удушающем коконе жары так просто было запутаться в повторяющихся, тягучих, точно лакрица, мыслях. В собственных чувствах.

Джа спустился по лестнице и махнул крысам: они тотчас же собрались вокруг него галдящим комком.

– План такой. – Джа вытащил из кармана кошелек и вложил по купюре в каждую пару рук. – Нужно найти карту района, где была бы указана станция быстрого реагирования, инженерный пункт или что-то подобное. Все, что останется от покупки, можете промотать. У вас пять минут. Время пошло.

Крысы бросились врассыпную; Джа пришлось приложить немало усилий, чтобы не упустить их из виду. Детский энтузиазм, поощренный подкупом, дал свои плоды – О-чан вскинул руку и громко возопил:

– А пожарная станция подойдет?

Джа усмехнулся.

– Более чем. Закругляйтесь с покупками. Нас ждет одно дельце.

У Джа не было четкого понимания, что именно он должен делать; впрочем, с планами Сэншу так было всегда. Главное, что он держал в голове, – не упустить момент. Найти его и сжать обеими руками, сделать все, что зависит от него самого, и даже больше. Оправдать ожидания лучшего друга.

Пожарную станцию они нашли в половине квартала к северу. Даже издалека Джа сумел различить царящий там переполох: короткие красные пожарные машины заняли почти всю улицу; здесь же стояли, ожидая выезда, и черно-белые полицейские автомобили. Джа притормозил на возвышении, прижимаясь к придомовой территории какого-то низкого кружка двухэтажных домиков. Ми-чан громко зашипел, и крысы всей толпой приклеились к его спине.

Джа прищурился – беспощадное июньское солнце слепило его. Низкие облака, которые он видел с юго-восточной стороны, ползли слишком медленно. Он обернулся к крысам:

– Есть у кого-нибудь солнечные очки?

– Джа-сама. – Ми-чан, протискиваясь мимо остальных, указал пальцем куда-то на смежную улочку.

Джа обернулся. Несколько долгих секунд он всматривался в высокие ветки отцветшей акации, скользил взглядом по низким деревянным заборам, всматривался в тени домов.

Именно там он и обнаружил ее.

Ренаи, сестра Букими, передвигалась крадучись от одного сортировочного бака к другому. Она на корточках шла мимо заборов. Вытягивалась, чтобы скрыться за стволами деревьев. Джа нахмурился. Это больше походило на пантомиму, чем на настоящую попытку остаться незамеченной. Впрочем, от Якко он слышал, что у нее пара шестеренок в голове поломалась.

– Ведите себя тихо. Ми-чан, отведи их дальше и попробуйте спуститься к пожарной станции. Нельзя дать этой женщине добраться туда раньше нас. Все поняли?

Ребята разрозненно закивали. Джа тяжело вздохнул. Оставлять их без присмотра было... рискованно, если сказать мягко, но другого выбора у него не оставалось. Он должен был остановить ее сам – раз уж выполнить указание и добыть Дайкоку он не смог.

Крысы бросились через дорогу и вскоре исчезли где-то между домами. Джа прокрался по прямой вниз. Его мозг судорожно соображал: ни боевых способностей, ни особых умений у него не было. Что ему оставалось делать? Он пригляделся к ближайшей полицейской машине. Офицер стоял, привалившись к багажнику, спиной к тротуару. Джа присел и осторожно, стараясь не издавать ни звука, прокрался мимо капота. Пассажирское сиденье было пусто. Дело было за малым – открыть дверь и пошариться внутри. Должно же там быть хоть что-нибудь! Дубинка? Огнетушитель, в конце концов? Что-нибудь, что он мог бы использовать как оружие?

Джа нащупал пальцами ручку двери; она была гладкой и прохладной. Он надавил на нее – самую малость. Она поддалась, а после застопорилась. Джа закрыл глаза, одними губами произнося никому не известные мольбы хоть кому-нибудь – богу, удаче, здравому смыслу – да хоть самому себе! Препятствие, которое встретили его пальцы, сдалось. Послышался тихий щелчок. Легкая вибрация прошла по металлу. Джа замер. Затаил дыхание. Со стороны багажника послышалось какое-то движение.

– Шусей-кун! – Звонкий мужской голос едва не заставил Джа подпрыгнуть. У багажника завозились.

– Погоди, захвачу рацию! – откликнулся водитель. Его ботинки развернулись с той стороны автомобиля. Джа пригнулся так низко, как только мог. Зажмурился, повинуясь детскому убеждению, что с закрытыми глазами ты становишься невидимым, но сразу же открыл снова. Дыхание стало судорожным. Офицер порылся в бардачке и захлопнул водительскую дверцу. Его шаги отдалились. Выдохнув, Джа дернул дверцу на себя и забрался в салон.

Дубинки и огнетушителя не оказалось. Джа взвесил в руке черный мешочек; внутри было что-то гладкое, скорее всего из кожи, насколько он сумел понять на ощупь. Оно было твердым, но немного проминалось пальцами, и еще...

Краем глаза Джа заметил, что офицер остановился. Он махнул рукой и развернулся. Джа сунул мешочек за пазуху и торопливо выпал из автомобиля. Прикрыв дверь, он прополз по тротуару до придомовой территории и затерялся в заградительных кустах барбариса.

Он огляделся: Ренаи пропала из виду. Времени оставалось мало. Он обогнул полицейские автомобили по широкой дуге и перебежал дорогу.

Ренаи выскочила на него, как клоун на пружинке, вытянув руки, она бухнулась сверху; влажные ладони прижались к плечам. Джа почувствовал болезненный жар: ткань кардигана с шипением разошлась. Джа пнул Ренаи, как смог, коленом; та сложилась в три погибели и скатилась с него на каменную плитку. Джа отшатнулся; путаясь в рукавах, он торопливо стянул с себя кардиган, за ним и футболку, но это не помогло. Символы и цифры бросились врассыпную от зачинающихся ожоговых ран, что расползлись симметрично по его коже, обнажая красное кровянистое мясо. Они не были большими, но боль растеклась по всей груди, будто кислота, которой Ренаи прожгла его, забралась глубже, под кожу.

Он попытался встать, но она, развернувшись, ухватила его за ногу. Повинуясь инстинкту, он пнул ее еще раз, сильнее, однако она лишь зашлась смехом. Он был гаркающим, ввинчивался в уши, как неверно взятая нота. Она откатилась; с кожи поднялась полупрозрачная пленка. Сорвались первые пузыри. Джа отступил. Он подхватил сброшенные тряпки мыском ботинка и, сжав кулак на вороте, разбил ближайшие пузыри. Влага зашипела на каменной плитке.

Джа сделал осторожный шаг назад. Мир вокруг стал плотным до невозможности вдохнуть. Линии, которыми начерталась реальность, стали невероятно четкими. Сердце билось где-то в ушах; его заглушало собственное тяжелое дыхание. Джа судорожно соображал, что делать. Его способности... не шли в сравнение с ее, точно не в боевом смысле.

Он сделал еще один шаг, готовясь вновь сбить подступающие пузыри, как вдруг его нога наткнулась на что-то. Мешочек! Который он украл из полицейского автомобиля. Он выпал, когда Джа сбросил одежду. Джа развернулся. Он чувствовал нутром, как секунды утекают сквозь пальцы. Так жил Сэншу? С этим постоянным ощущением исчезающего времени?

Джа присел и протянул руку. Когда пальцы сомкнулись на грубой синтетической ткани, внутренние часы ударили двенадцатый раз. Он отчетливо понял: время вышло. Он не успел. По резной в виде квадратов каменной плитке поползли хрупкие, едва ощутимые тени. Они были круглыми и переливались, точно солнце смотрело на землю сквозь стеклянную линзу.

В нем вдруг окрепло решение не сдаваться. Пальцы сдернули мешок, и глаза обнаружили треугольник из рыжей кожи. С острого угла смотрело черное дуло пистолета. Вот оно. Джа отстегнул крышку кобуры; она была плотной, и замок притерся накрепко. На ходу вынимая пистолет, Джа рванулся. Вперед, почти ровно. Куда-нибудь. Подальше отсюда. Пузыри лопнули с едва слышным хлопком – он потонул в обычном гуле города. Кислота, расплескавшись, задела забор и несколько веток барбариса.

Послышался хрип. Джа развернулся, ощущая, что не может обогнать секунды. Это было не в его силах. Оттого он лишь крепче сжал пистолет в руке. Черт бы его побрал, он же совсем не умеет стрелять! А что, если он на предохранителе?

Джа проглотил эти мысли. На них больше не было времени. Он шел ва-банк.

Он развернулся и вскинул руку. Ренаи заволокло сплошной полупрозрачной стеной; она двигалась, будто нечто трепыхалось с той стороны завесы, перетекая и меняя форму, отбрасывая человеческие черты. За полупрозрачной стеной роилось и другое движение: это было множество черных или почти черных фигур. Джа озадаченно взглянул на пистолет. Стена росла вширь и истончалась, становясь похожей на перепонку. Джа подергал рычажки, пока затвор не сдвинулся с места. Тогда он вскинул руку и нажал на спусковой крючок.

Прозрачная стена рухнула. На той стороне обнаружились крысы: один из них, У-чан, лежал разъеденным кислотой, полуобъеденным трупом. Трое других, вгрызшись в плоть Ренаи, рвали ее на куски; пуля угодила ей прямо в грудь. Ми-чан стоял поодаль, хмуро глядя на происходящее, сложив руки и плотно сжав губы. Он походил на Джа так сильно – тот будто видел себя со стороны воочию. Следом за удивлением пришла тошнота: он отвернулся и зажал рот, стремясь удержать подступивший к горлу ком.

Ренаи выкрикивала проклятия, а затем, когда лишилась шеи, продолжала хрипеть. Ее тело бессильно упало на землю и забилось в агонии; голова продолжала бешено вращать глазами и то и дело теряла тонус в отвисшей челюсти. Ее грызли три голодных рта, острые зубы впивались в плоть и рвали ее на куски.

– Достаточно, – сказал Ми-чан и с силой вырвал голову из рук Нэ-чана.

Стремясь не глядеть на месиво, в которое превратилась Ренаи, Джа подошел ближе и обогнул Ми-чана. Рука опустилась на его плечо.

– Уходим, быстро. Выстрел привлечет внимание.

– Все слышали? Врассыпную!

Крысы, подорвавшись с места, бросились кто куда. О-чана Джа поймал за ворот и потащил за собой вниз по улице. Они вернулись к станции через четверть часа и, пробравшись сквозь дыру в заборе, отправились вдоль железнодорожных путей.

Вместе с головой Ренаи.

Лицо Сэншу просветлело; Якко изогнул бровь, наблюдая, как он шагает навстречу Овечке. Пф. Ну просто ходячее дружелюбие, о котором никто не просил! Овечка не стал задерживаться: его ноги прибавили шагу, и следом за ним Рофутонин попытался вырваться из-под чужого взгляда.

– Постой, – мягко сказал Сэншу.

– Мне должно нести свою службу. – Рофутонин смотрел на землю, ползущую трещинками; его глаза были блестящими, точно стеклянные камушки в аквариумах торговых центров. Вокруг них тоже была вода.

– Хорошо. – Сэншу улыбнулся. – Тогда я поговорю с твоим хозяином.

Брови Рофутонина дрогнули, губы разомкнулись. Порой, когда лицо его становилось непроницаемой маской – безликим, усталым, – он походил на настоящего самурая, совершенного слугу своего господина: но, когда маска слетала, под ней, как под крышкой, обнаруживался маленький ребенок. Ему неведомы были думы взрослых, и оттого их поступки вызывали в нем чистейшее беззлобное удивление, вроде того, как впервые обнаруживаешь, что птицы умеют петь.

Он смотрел на Сэншу, уверенно приближающегося к Овечке, точно на призрака, будто нечто детское внутри него отказывалось признавать, что с его господином можно поступить так просто: просто подойти, просто дотронуться, просто возразить. Для того, на что ему пришлось собирать силы добрый месяц, другому понадобилось лишь сделать шаг.

Сэншу обогнул Овечку и выставил вперед руки; кончики невесомого кружева мазнули по верхней фаланге пальцев. Овечка остановился.

За спиной Сэншу, чье тело ореолом обрамлял тусклый металлический блеск, клубилась тьма. Овечка скорее ощущал это, чем видел, будто гладкая кожа, в которую он был закован, как кукольная душа в фарфор, отражала истину. Истина простирала руки: он весь обратился в зрение и слух, он стремился к ней всем существом, обнаружив в себе опаленную собственным жаром страсть, о которой прежде не имел понятия.

Сэншу улыбался – плевать ему было на всякую там тьму. Им руководила страсть другого рода – он едва успел разомкнуть губы, а Овечка уже услышал ее. Овечка, дитя леса, вышел из его колыбели; его путь был объят бесконечными пальцами-травами самой земли. Там, вдалеке, в буреломах, в первозданных от рождения самой Идзанами дождях, в свежем запахе болотных лилий – его дух жил и множился, распространялся широко и вольготно.

Сэншу был иным: его ноги истоптали сотни камешков, впаянных в асфальт; его лицо собирало ветер, протискивающий свои объемные телеса сквозь крошечные щели меж домов. Он был краской, нанесенной на афиши, улыбками детей и стариков, пением, гулом и шепотом за опущенными шторами. Он нес в себе иную жизнь – жизнь города, хаотичную, роящуюся, существующую крошечными вечно подвижными точками. Слишком... человеческую.

Что он должен был сказать? Давайте решим все миром? Что тут можно решить миром? Тьма, клубившаяся за его спиной, – подвижное тело искалеченного Букими, объятое оскорбительной ложью.

Кому, как не Овечке, рассеивать ложь?

Губы Сэншу вдруг замерли. Его лицо – обветренное, улыбчивое, несмотря ни на что, – вдруг приобрело черты серьезности. С Овечкой всегда было просто – он был тем, чем казался, и решимость, читаемая сейчас в движениях его плеч и холодном яростном взгляде, была подлинной. Собиралась в груди вокруг самого сердца.

– Овечка, не нужно...

– Достаточно. Теперь я здесь босс.

Сэншу вскинул брови: и давно Овечка так заговорил? Что это вообще за лексика? Тот оттеснил его плечом и шагнул вперед – навстречу заливающемуся смехом Букими.

– Наконец-то прибыл, малыш! Я уже устал хохотать над этими чучелами. Это так выматывает, знаешь ли. Слезы обходятся дешевле.

Овечка остановился. Рофутонин едва не столкнулся с ним грудью – он присел, тормозя по сухой земле, и скрестил руки.

– Впрочем, ты и сам теперь какой-то... чучельный. Чучеловый? – Букими раскрыл широко рот, а после сомкнул зубы на тыльной стороне ладони. Его голова, двигаясь по одной ей видимой рельсе, вдруг вздрогнула и опала на грудь.

– Хватит, Букими. Ты должен...

– Я должен? Я должен?! Ты, маленькая, малю-сенькая крыска, тут не распоряжаешься. Босс. Босс! Он сказал «босс», вы слышали? – Букими обернулся и довольно кивнул – пустота ответила ему смехом зрителей, аплодисментами и бог еще знает чем – это касалось только его ушей.

Эту пустоту занимали ползущие по земле тела. Не в силах подняться, они сливались воедино и вновь распадались, но все же двигались, теряя кровь и плоть. Лишенные голов. Лишенные рук и ног. Огромная мясистая масса в чумазых дизайнерских тряпках.

Якко отделился от Овечки, перебрался через переезд, перекатился через рельсы и перебежал на другую сторону. Букими вальяжно расхаживал по крыше вагона и премерзко хохотал. Откуда вообще эти манеры? Мрачным пологом на него спустилось осознание: Букими, которого он когда-то знал, Букими, которого он теперь почти ненавидел, здесь не было.

Или как раз был?

– Что у вас? – Якко подпрыгнул, когда голос Джа достиг его ушей; он бросился к нему, прибывшему в одних штанах, и оттеснил его острым плечом, хаотично, испуганно, дергано – в лучших традициях марионеток с запутавшимися нитками.

– Тихо ты! Он же нас заметит!.. Ты что, голый?

Джа изогнул бровь, и в этом жесте было больше «и что?», чем в любых словах. Якко встал на носочки и взглянул ему за спину. Крысы плелись вразнобой, чумазые, сбитые, будто смазанные из одной большой и толстой крысы. Из черного пятна в форме крысы. Якко принялся было подбирать правильное слово, когда вдруг заметил голову в руках одного из мальчишек. Она щелкала челюстью; глаза покраснели, и зрачки разъехались к внешним уголкам глаз.

Это была Ренаи. Лицо Букими смотрело с этой неряшливой головы. Она вдруг щелкнула зубами – отчетливо и громко, и Якко отпрянул, на автопилоте закрываясь истерзанными металлом руками. Джа опустил тяжелую ладонь ему на плечо:

– Держись позади. Мы разберемся.

Якко открыл рот. Что? Что он сказал? Крысы протопотали мимо своими маленькими ножками. Вообще-то, не такими уж и маленькими – это были низкие, но вполне себе школьники своего типичного школьного роста. И все же мозг будто преуменьшал их, и глаз делал видимой вздыбленную на холке шерсть. Кто бы ни любил эту вещь – ту, которой они сообща являлись, – он был сущим безумцем.

Прямо как Букими.

– Эй, наверху! Я с тобой говорю, придурок! – Мощный бас Джа разлетелся по площадке. Его перебил стук капель по металлу. Букими развернулся со всей неуемной театральностью, будто он был стихоплетом, складывающим строчки нарочито длинные и нелепые. – Держи!

Джа дал знак, и Ми-чан, раскрутив голову за волосы, бросил ее прямо в Букими. Она ударилась в живот. Букими пошатнулся, но устоял на ногах и поймал ее. Перчатки оросились темной кровью, она быстро впиталась в белую ткань, отвоевывая территорию бордовому. Букими застыл на пару мгновений; его пустые глаза и изуродованное лицо не отражали ни единой мысли. Ни образа. Ни порыва.

– У тебя никого не осталось, – сказал Овечка. – Слезай и прими новый порядок.

– Новый порядок? – спросил Букими. Он смотрел на голову в руках – на голову со своим собственным лицом. Таким удачным. Совершенным. Точно сами боги, собравшись на консилиум, лепили его с лучших образцов искусства. Надо же. Надо же. Оно досталось такой идиотке. Сущей идиотке, можно даже сказать, двум половинам идиотки, потому что на целую идиотку она не тянула. В конце концов, у нее даже не было тела. Да. Без тела она не полная идиотка. Она круглая. Круглая идиотка с лицом, списанным с первых звучаний увертюр, вырезанных с картин – белым, ладным, круглым.

Таким, какое у него отобрали. Букими фыркнул.

Разве он разрешал?

Разве он разрешал отбирать?

Разве он разрешал оспаривать закон?

Букими опустился на колени. Голова уютно приткнулась между ними. Она продолжала открывать и закрывать свой поганый рот, портя такие недурные зубки. Дура. Набитая. Букими ощупью нашел карман, а в кармане нашел нож. Не самая удобная приблуда, но хоть не ножницы. Ножницы забавные – два ножа и два кольца. Прямо как они с круглой идиоткой! Два кольца, знающих, что такое разрушительное пламя.

Острие обвело щеку и подбородок; развернувшись, оно проделало ровную ложбинку до самых волос. Рот кричал, но без голосовых связок у него не было права голоса. Или просто голоса? Права точно не было. Букими подцепил край кожи, оттягивая его, быстро подрубил тонкий слой мяса. Еще. И еще. На щеке будет проще, нужно лишь немного попотеть.

Когда он поднялся на ноги, отшвырнув голову Ренаи прочь, на Овечку вновь взглянул красавец. Его лицо вернулось – он с силой прижал отрезанную половину лица к своему увечью. Ах, чем бы только закрепить? Не скотчем же терзать подобную красоту!

Рофутонин отшатнулся. Из горла Букими беспорядочно вырывался смех. Его манеры забыли знакомые способы. Букими весь обратился в сплошную сияющую случайность.

Якко толкнул Джа всем телом:

– Уводи отсюда Сэн-чана. Как хочешь тащи. Быстро.

Джа нахмурился:

– Что ты...

– Кретин, он себя вообще не контролирует! Как скоро, по-твоему, из него вместо оскорблений и позорных шуток вырвется искажение?

Джа весь подобрался. Он зашарил взглядом по вагону, на котором кривлялся Букими. Ему почудился сладковатый запах гнили – оттуда, откуда он пришел. Вдалеке послышались сирены.

Он бросился в обход. Якко покачал головой и нырнул под колеса. Ему пришлось поползти по шпалам – они болезненно врезались в живот прямо под ребрами. Он выкатился на другую сторону и, поднявшись, поплелся к остальным.

– Хватит на этом, – сказал Овечка. Его пальцы взмыли в воздух, точно пальцы пианиста перед решительным рывком к клавишам.

– Глупые маленькие зверьки склонны зарываться и забывать, кто их хозяин. – Букими усмехнулся одной половиной лица. Нижняя губа Ренаи то и дело отставала от его собственной. – Это ты моя игрушка, маленькая овечка. Такая же марионетка, как этот (он кивнул в пустоту) или этот (он ткнул в Якко). И если понадобится, я оставлю на твоем лице такую же метку.

Якко с трудом добрался до Эйхо; тот полусидел на земле возле до нелепого неуместной тележки и тяжело дышал. Якко без слов схватил его за воротник и потянул за собой.

– Какого черта? – Эйхо дернулся назад.

– Уходим! – Якко попытался рявкнуть, но вышел тявк чихуахуа. Его тело израсходовало даже резерв и не справлялось с обыденными задачами. Идти ровно. Придумывать остроумные подколки, чтобы заставить Эйхо заткнуться и делать, как сказали. Невоспитанный маленький...

Земля мелко затряслась. Капли перестали стучать его по макушке. Якко настороженно огляделся. Разошедшийся дождь отстукивал там, выше – по тонкой полупрозрачной стеклянной пелене. Якко едва ли мог бы сказать, кому принадлежал этот чистейший воздух, чьи силы пустили побеги первоцветов из-под спрессованного с пылью песка. От кислорода закружило голову. Якко попытался потереть глаза.

Он наблюдал, как грим кусками отстает от его лица. Как Джа и Сэншу за пределами пузыря отдаляются. Отлично. Хотя бы с ними все будет как надо.

– Это... – едва слышно произнес Эйхо. Якко опустился на землю рядом с ним.

– Искажение. Какое прекрасное.

Губы тронула улыбка. Маленькая фигура Овечки стояла там, впереди; из его рукавов и горловины, из-под широких ученических шорт лился свет; он заполнял воздух, как белые пушинки заполняли снежный шар, когда слегка его потрясешь. Это было торжество чистейшего белого: даже тяжелые головки первоцвета потеряли фиолетовую краску и глядели теперь, как подснежники, тем же кристальным светом. Пространство заполнял едва слышный детский смех.

Руки Якко – непомерно тяжелые, зудящие беспрестанной болью – обняли Эйхо за плечи. Пушистый, точно забитый пуховыми перьями, воздух добрался до них. Как скипидар, он жегся, но и очищал. Очертания Овечки истончились. Якко видел, как Букими крутится на месте, как из него извергается черная жижа, как растворяется она в том же мягком свете.

Перья добрались и до Букими; они хлынули в его рот, забрались под рукава, облепили со всех сторон. Сколь он ни бился, ни рычал, он ничего не мог противопоставить. Его тело сдалось: он вдруг затрясся с силой и разлетелся на куски. Расщепился на блестящие перышки.

В стороне шевелилась глупая бледная палка – Рофутонин. Последнее, что Якко смог заметить, прежде чем свет разорвал пространство.

Автомобиль Бенни выскочил на трассу, едва не сбив подшипники. Шины засвистели по мокрому асфальту, и ее развернуло на повороте. Синий «Лансер» промчался мимо, окатив водой пассажирское окно. Бенни выругалась и вдавила педаль газа.

Уайтблад почти не говорил с ней в последние дни. Его лицо оставалось непроницаемым – за хорошо знакомой ей доброй маской роились мысли. Он лишь спросил однажды: «Почему?» Она ответила: «Я хорошо втираюсь в доверие». Отчего-то этот ответ ей самой не давал спать по ночам.

Она спрятала Хёураки в глубине своей квартиры. Оставила ей пару журнальчиков с кроссвордами и банку лимонада. Все время, что Бенни была разлучена с ней, нервы хилели и натягивались.

Однако ей нужно было работать.

Прогремевший взрыв парализовал движение на отрезке пути, ведущем в Хокуто. Бенни не видела сама, но краем уха слышала, что на складе химлаборатории исчез ящик нитроглицерина. Они передали это дело полиции. Знай подразделение Уайтблада об этом раньше, они могли бы...

Бенни закусила губу. Это «а что, если» вечно донимали ее. Вытягивали силы. Сейчас ей нужно было сосредоточиться. Она повернула руль и выехала на высокую точку шоссе по районной автомагистрали. Пожарные машины встряли на выходе из города; когда она прибыла, чтобы сопровождать их конвоем, на месте уже работали ребята из министерства. Асфальт был выжжен. Это явно походило на некую скрытую войну, где силы одной стороны противостоят второй.

Голова шла кругом. Бенни небрежно запарковалась возле «Лансера» Уайтблада и поспешила догнать его.

– Окружить с юга. – Рация в его руках зашипела, и он потряс ее, прежде чем продолжить. – Двое объектов с коляской. Задержать любой ценой.

Бенни подняла взгляд. Над их головами по потемневшему чистому небу разливалось северное сияние: переходя от бледного зеленого, росчерки добирались до глубокого синего, императорского цвета воды, маленьких сиреневых колокольчиков. Внизу, под их ногами, там, где поезда разбросало навзничь, как огромных металлических гусениц, сквозь прозрачный воздух виднелись блестящие шпалы. Тела людей лежали рядками; их одежда, светлая, выглаженная, без единой капли крови, походила на кукольную. Минуты тянулись бесконечно. Бенни открыла было рот, но крик Уайтблада перебил ее.

– Упустили? Да как вы могли их...

Бенни приметила что-то. Неуловимое движение, точно пара снежинок блеснула в воздухе. Она схватила Уайтблада за рукав; он тотчас же вырвал его в приступе ярости, а после – затих.

Он появился будто ниоткуда – его походка была слабой, он с трудом удерживался в прямом положении. Один. Предмет в рюшах.

Бенни спустилась первой. Якко видел ее, пока воздух еще оставался прозрачным. Скоро его угрожал измазать дым. Эйхо, бегущий впереди, кряхтящий под тяжестью тележки, в которой вез потерявшего сознание Рофутонина, остановился.

– Что там?

Якко махнул ему, не глядя. По их следу шли – не могли не идти десятки агентов, которых этот поганый англичанишка науськал, как собак. Однако он не бежал.

– Они догонят нас. – Эйхо попробовал еще раз. Оглушительный свист ветра трепал ленты в его волосах.

Якко покачал головой. Им – с одной на двоих уцелевшей рукой – предстояло миновать заборы, подъемы и спуски, целые полосы шоссе и пройти незамеченными по улицам города, и все это с не желавшим просыпаться Рофутонином. Задачка. И тем не менее он оставался на месте.

Он и сам не знал, чего ждет. В его новом и старом мирах кое-что оставалось единым – доверие к своему чутью.

Эйхо поравнялся с ним. Он то и дело озирался, едва способный устоять на месте от напряжения нервов. Разве что на часы не поглядывал. Ха-ха. Прямо как Сэншу. Они с Джа, должно быть, были далеко, а может, поджидали их где-нибудь на пути. Это было на них похоже. Мамочка и папочка слишком беспокоятся, чтобы бросить деток одних.

– Постой. – Эйхо выступил на шаг вперед. Якко напрягся, затаив дыхание.

Уайтблад отгородил Бенни, и перед ней тотчас же выстроилась шеренга агентов. Двое человек в халатах подняли на носилках тело. Отсюда, издали, тяжело было понять, живо оно или нет, однако Якко показалось – он мог бы поклясться любимыми плюшевыми пуговицами на рубашке, – что одето оно было в легкую кружевную рубашку.

– Мы должны помочь ему! – воскликнул Эйхо. Он стал еще неугомоннее.

Ох, черт бы побрал этого Эйхо! То бежим отсюда скорее, то останемся и поможем Овечке! Определился бы уже. Якко фыркнул:

– Дай подумать.

– Не о чем тут думать! Они его уносят.

– И что ты сделаешь, а?! – крикнул Якко. – Ты несчастную тележку со склона спустить не можешь! (Эйхо застыл.) Хочешь вдвоем драться против армии агентов? Ты что, боевой рейнджер?

Эйхо сник. Якко перевел дыхание, прицелился и осторожно ткнул его в грудь:

– Давай, не раскисай. Доберемся до храма, а там решим, что делать.

– А как же... – Эйхо перевел взгляд на свернувшегося калачиком Рофутонина. Ну конечно. Все боялись огорчить малыша, души не чаявшего в своем сиятельном хозяине. Кроме Якко. Если бы его спросили, он бы сказал, что служение пованивает нарушением трудового законодательства. Так-то.

Якко пожал плечами:

– Не скажем ему. Или напоим и тогда скажем. Главное, что мы знаем – Овечка живой. Да и полицейская твоя вроде с ним.

Эйхо покивал, прикусив губу. Они двинулись дальше, сначала неуверенно, будто бы сомневались, не стоит ли все же остаться. Молчание между ними в кои-то веки стало пустым, лишенным напряжения. Они протолкнули тележку через поломанный забор. Впереди, сразу за неровными бороздами земли, ведущими к шоссе, им уже махал Джа.

Сэншу вошел в бар последним – Джа пришлось помочь ему волочить ноги. Никто не сказал ни слова, когда дверь захлопнулась. Все они – каждый – повалились где придется и провалились в тяжелый сон человека, настолько уставшего, что и снов-то не видишь.

Все, кроме самого Сэншу. Устроившись в кресле, он с усилием стянул с себя брючины. Его ноги дрожали – перенапрягшиеся мышцы отзывались жутким натяжением.

Это было ничем по сравнению с тем, что пережили остальные.

Пальцы двинулись по огрубевшей коже: потихоньку, по сантиметру, не торопясь, разминая каждую ложбинку, проходясь расслабляющим давлением по каждой мышце.

Затем – движение суставов. Наедине с собой, под симфонию дыхания членов семьи. Иногда, в моменты оглушающей тишины и слишком яркой реальности, когда завеса духовного мира будто сама собой приближалась к его ушам и колыхалась на июньском ветру, он думал: почему именно так? Почему так, а не иначе? Почему они смогли вернуть одного – но другого должны были потерять?

Сэншу поднял взгляд. Мир порой отвечал ему внезапным озарением, а порой – молчал, оставляя его в одиночестве искать ответы.

Новые ответы были крахом иллюзий. За темной ночью занимался рассвет, и им воспевались другие идеи: смирение и недеяние, невлияние на чужую волю, великое усилие – позволить другому реализоваться самому собой. В чужих ритмах жизни – торопливых или тягучих, звонких или приглушенных – была та истина, что он теперь исповедовал всем сердцем.

«Пожалуй, – подумал он на одну только секунду, – проходить сквозь боль и терять людей, быть отвергнутым и непонятым – это то, ради чего вообще стоит жить».

«Пожалуй, – ответил ему другой, внутренний Сэншу, податливый, уязвимый и честный, – то, что ты должен сделать, – это отказаться от всех своих лучших побуждений, всех собственных глубинных амбиций и позволить другим идти своим путем».

Сэншу улыбнулся. Тот внутренний Сэншу и еще тот далекий, что совершил множество самых ужасных ошибок, – те люди и вещи, что окружали его, что жили и дышали в своей неповторимой манере, – на каждого из них хватит его огромного сердца.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет любовь.

Глава 1. Металлический сплав нервов

Когда Якко очнулся, зал показался ему ужасно уютным. Прекрасны были старенькие пыльные лампы, прекрасны – потертые столы и стулья. Мягчайшей периной его встретил родной диван. Милые сердцу вечно напряженные силуэты Джа и Эйхо шептались о чем-то в уголке. Какая прелесть. Ну прямо старшеклассники за школой делят на двоих один подобранный вишневый «Сакура».

– Доброе утро. – Сэншу появился из-за барной стойки и поставил перед Рофутонином высокий бокал; гора взбитых сливок угрожала начищенным краешкам бокала сойти настоящей лавиной. Сам Рофутонин выглядел понуро: плечи стали покатыми, а на сине-зеленой волне ткани, подбрасывающей белые брызги кружев, лежала тень его смрадной скорби. Он напоминал «Большую волну в Канагаве» под потертым заляпанным стеклом в каком-нибудь аутентично-европейском кафе. Не хватало только ракушек и фото с маленьким «Фордом» на дороге.

Рядом с ним тихонько щебетала Хёураки; Якко не слышал голоса, но видел, как ее губы двигаются, двигаются и двигаются. Бесконечная девчачья болтовня, необходимая для выживания стаек, в которые девчонки вечно сбивались. Бедный Рофутонин!

Ну, если он тоже мужчина, конечно. Бывали порой... сомнения.

– Доброе утро. А мне такой положен?

– Если потом вымоешь посуду. – Сэншу улыбнулся, опираясь на барную стойку. Его ноги выглядели... лучше, чем Якко их запомнил: даже колени сгибались правильно.

«Не очень-то и хотелось», – собирался сказать Якко, но только горько усмехнулся и поднял тяжелые ладони. Металл пронизывал кожу; он был разноцветным и переливался от глубокого морского до фиолетовых, похожих на бензиновые, разводов. Кожа вспухла и покраснела; его руки казались перчатками Микки Мауса – настолько большими они теперь были.

Сэншу покачал головой и с упорством олимпийца доковылял до его столика с бокалом поменьше.

– Такие мы забавные калеки, да? – Якко усмехнулся и поймал (не с первого раза) губами трубочку.

Коктейль оказался шоколадным и сильно отдавал душком дуба с карамелью. Сэншу было чему поучиться! С другой стороны, он хотя бы не забывал подать угощение всем. Якко скосил глаза на Джа.

– Кстати, об этом. – Сэншу отвлек его. – Мы думаем, тебе стоит посетить врача.

Якко изогнул бровь:

– Типа человеческого? Да он меня на опыты сдаст! Ты слышал, что эта иностранка сказала? Они нас пасут.

Сэншу вздохнул – его лицо смотрело на Якко «молодой девушкой со свечой»^[15] – таинственной, но глубоко понимающей полуулыбкой. Будто видел Якко насквозь: все его тоненькие косточки, все душевные нитки, все крамольные мысли о том, что Джа дурачок. Казалось, он одновременно и прощал.

– К сожалению, я не могу отмотать это назад. – Сэншу кивнул на ладони Якко.

Тот пожал плечами:

– Я и без рук неплохо управляюсь. Особенно если кто-нибудь из вас почешет мне спину, когда прихватит. Хех.

Сэншу подался вперед, его голос стал на два тона ниже, и Якко неуютно поежился – будто в его пространство влетела оса.

– Но они ведь болят.

Якко уставился на него. Что это... что это за резкая смена отношения, а?! Это что тут такое началось?! Он подался назад, вжимаясь в диван. Шоколадная феерия осталась на столе; так близко и так далеко... Прямо как губы, которые не можешь поцеловать, мармеладные, в витрине магазина. Сэншу нависал над коктейлем немой угрозой, силясь заглянуть своими глубокими разноцветными глазами в поверхностные лужицы глаз Якко. Ну вот еще. Выдумали! Раньше что-то никому не было дела, что он...

Джа кивнул и отошел в сторону. Он прошел мимо Сэншу, остановившись лишь на мгновение, чтобы пожать Сэншу плечо.

– План Б, – только и сказал Сэншу и поднялся на дрожащие ноги. Якко тяжело вздохнул.

Бенни дождалась, пока дежурный покинет свой пост и закурит за крыльцом. Она подтянулась на поручнях, прикрыла за собой дверь и тихим шуршащим шагом прокралась по коридору. Несмотря на тепло там, снаружи, здесь всегда было как-то бесприютно. Она пробралась мимо просветительских плакатов, мимо стендов, откупающихся от случайных читателей ничего не значащей информацией, – туда, вперед, где вереница кабинетов заканчивалась поворотом и спуском по крутой темной лестнице. Она сбежала вниз по ступенькам, едва не оступившись.

На широкое коридорное пространство здесь полагалась всего пара ламп. Надо же, какие они тут экономные!

Полумрак был ей на руку: она прошмыгнула мимо открытой двери первого кабинета и прижалась к стене сразу за ней. За те дни, что она, изображая усердную работу, старательно подслушивала сотрудников службы безопасности, она успела понять следующее: информация о цукумогами засекречена под список. Базы данных хранятся в электронном виде в головном офисе – куда у нее, увы, при всех ее стараниях, так и не появилось доступа. Люди сновали через проходную день и ночь, а черный ход открывался под двойной ключ. Да и с компьютерами она была на вы... Одним словом, засада.

Однако Китахара как-то упомянула и запасной архив: бумажные копии в Японии делали для всего, что только можно представить, – и вот они были вполне доступны. После проходки трех уровней доступа, конечно же. Что ж, украсть пропуск сотрудника оказалось легче, чем она думала.

Ах, японцы! В этой чудесной стране, где ей пришлось привыкать к ужасающе дорогой говядине, праворульным машинам и невероятно бодрым старикам, пробегающим десятки километров по горам еще к обеду, была еще одна чудесная особенность.

Здесь почти не встречалось воровства. Забытые вещи оставались дожидаться владельца там, где были забыты, – или сдавались напрямую в полицию. Никто не угонял велосипеды и не таскал тайком шоколадки из супермаркетов. Жители города N предпринимали чудовищно мало предосторожностей от этой напасти.

Даже здесь.

Система безопасности была потрясающей – лучшей из тех, что Бенни приходилось видеть, – и все же она не выдержала проверки на прочность из-за слабых замков на шкафчиках сотрудников.

Бенни не была японкой и не воспитывалась в подобной культуре; она гоняла на байках с будущими бандитами, когда ей не было и четырнадцати. О, она была той еще занозой в заднице! Иначе зачем отцу передавать ее в военное училище, верно?

Бенни накинула свистнутый халат. Он тесно сел по спине и жал в плечах, но выбирать не приходилось – его хозяйка была больше остальных похожа на нее. Раз уж она решилась выдавать себя за другого человека, пришлось подготовиться.

Бенни залихватски распахнула халат и сунула руки в карманы. Следующий пропускной пункт ждал ее в конце коридора, перед дверью с матовым ребристым стеклом. Бенни пробралась как можно тише мимо прикрытых дверей и выпрямилась в полный рост перед тем, как подойти к проходной.

– Добрый день. – Она показательно подавила зевок и прижала пропуск прямо к стеклу. С фотографии смотрела англичанка с широким лицом и короткими волосами. Белый круг света от фонарика прошелся по всему ее телу и остановился на лице. Бенни скукожила его так сильно, как смогла.

– Мисс Уоррент? – Мужчина, что смотрел на нее, был немолодым; на носу красовались роговые очки с толстыми линзами. – Сменили прическу?

– А, волосы отрасли, – беспечно бросила Бенни. – Только успевай отстригать.

– Повезло, – со вздохом ответил мужчина: его зачесанные набок волосы плохо прикрывали добротную лысину. – Проходите.

Магнитный замок пикнул, и дверь легко отошла от косяка. Напоследок Бенни бросила взгляд на человека за стеклом. Он взял в руки свернутую вдвое газету и карандаш. Совесть уколола ее – она решила постараться и доставить этому господину как можно меньше проблем.

Что ж, теперь, когда два пункта остались позади, ей оставалось только найти нужный кабинет. В широком пространстве, куда Бенни теперь попала, было гораздо светлее. Будто правительство выдавало норму света на этаж и девяносто процентов запихнули прямо сюда, оставив коридоры прозябать в темноте.

За дверями были еще двери: Бенни двигалась быстро, как кошка, скользя от одной к другой. Архивы, архивы, архивы. Кладовка. Снова архивы.

Ее встречали пустые кружки засохшего кофе. Понурая герань в напольных горшках. Обстановка менялась незначительно: вот лампа справа, вот лампа слева. Вот сменные серые туфли притулились к ножке стула. Стопки разной высоты походили на басы с экранчика музыкального центра.

Круглые ручки были затерты. На одной из них облупилась позолота. Ну что за небрежность!

В какой-то момент Бенни ощутила себя достаточно смело, чтобы беспрепятственно дергать все ручки подряд – кабинеты все равно пустовали! Ближайшие шкафы короткими очерками сообщали ей, что хранится в очередных крошечных ящичках. Их были тысячи. Время беспощадно уходило: она скользила глазами по иероглифам, ища знакомые «фу» и «соу»^[16].

Коробки кабинетов – безликих, лишенных окон – мелькали перед глазами. Бенни юркнула за очередную дверь и нахмурилась. Серые сменные туфли смотрели на нее, прячась за ножкой стола. По спине пробежал холодок.

Она вышла наружу и осмотрелась. Действительно, дверей кабинетов здесь было меньше, чем, как казалось ее внутреннему счетчику, она открывала. Она принялась считать. Три, шесть, десять штук. На одиннадцатой она вдруг наткнулась на потертую позолоту на ручке. Ее она ведь уже считала? Или еще нет?

Что ж, у нее был еще один способ. Она развернулась к двери, откуда пришла. Там, с обратной стороны матового ребристого стекла, остался человек, грустящий по былой красоте. Его лицо мелькнуло в ее памяти на мгновение. Прежде чем она развернулась и увидела глухую стену.

Бенни была пчелой в огромном улье-лабиринте, только не было здесь ни единой пчелы-работника.

По крайней мере, так ей казалось. До того, как кровь прилила к щекам. Легкие выбросили так много воздуха за один выдох. Голова закружилась. Она шевельнула похолодевшими пальцами – и когда они успели стать такими мокрыми? Комната двинулась и вновь встала на место. Затем снова. И снова. В инстинктивном порыве она развернулась – и встретила «пчелу».

Уайтблад стоял у дальней стены. Он был высок, вытянутое английское лицо глядело на нее застывшей маской. На отглаженный воротник легли тени. Бенни сморгнула влагу с уставших глаз. Свет лился на нее, как проливалось божественное внимание на вора, застуканного с отмычкой у двери.

– Я объясню, – выдавила из себя Бенни. Голос ее захрипел, горло отозвалось ноющей болью. Уайтблад смотрел – его фигура не менялась, не вздымалась грудь, не поддавались сквозняку локоны волос. Бенни, смутившись, опустила голову. Уайтблад был в точности собственной картонной копией, какие выставляли караоке-клубы, когда в них приезжали микрозвезды из местных районов. Будто и тень была бы плоской, будь у нее возможность отброситься на подобном свету.

– Мы вас заждались, – вдруг сказал он, и все образы картонок, теней и копий сразу же испарились. Бенни судорожно выдохнула и осторожно двинулась навстречу.

– Заждались меня?

– Вы ведь прибыли на допрос подозреваемого? – Уайтблад был так невозмутим, что Бенни ощутила самый явный в своей жизни укол сомнений в собственном здравом уме.

– Подозреваемого? – Мир был быстр, он бежал впереди секунд, а мысли Бенни, набитые, точно огурцы в банке, неповоротливо двигались, пытаясь успеть хотя бы за одним предложением.

– Твари, ходящие в рюшечках и стреляющие в полицейских. Ваши слова?

Бенни будто обдало кипятком. Вся ее кожа возопила, а под ней – напряженные мышцы охотника, бесконечно уставшие, всегда готовые к удару. Она остановилась и шумно втянула воздух сквозь зубы. И как она сама не поняла? Тот юный мальчик, которого они видели у станции... Был тем, кого она так долго тщетно разыскивала?

Бенни почувствовала себя пятнадцатилетней девушкой, которой подарили долгожданную куклу. Разочарование человека, который получил желаемое слишком поздно.

– Конечно, я в деле, – сказала она, ничего не ощущая по этому поводу. Уайтблад шевельнулся, развел руками. Не то подзывал ближе, как маленькую дочку, чтобы потрепать по волосам, не то задавался очередным риторическим вопросом о всем сущем.

Бенни шагнула вперед: приближаясь, она слышала аромат альдегидового одеколона. Кожа на шее Уайтблада немного провисла; Бенни видела короткую черную щетину, где уже пробивались первые ростки седины.

Уайтблад потянул за ручку и пропустил ее.

Бенни не знала, как ей удалось не заметить подобного помещения. За длинным коридором, не имевшим никакой логики для здания, которое она видела снаружи, начались очередные дверные парады. Потолок постепенно становился все ниже; все меньше света оставалось в отдаленных уголках. Когда Уайтблад остановился, Бенни едва не влетела в него носом.

– Прошу, – сказал он и, повернув в замке ключ, открыл дверь.

Бенни ступила в оббитое металлом помещение. Оно было узким и имело длинное зеркальное покрытие по боковой стене. Над низким столом раскачивалась такая же лампочка, какие она видела наверху.

За столом сидел человек: он не был рослым или крепким. Хотя он сидел, Бенни понимала, что он ниже нее. Прямо за кружевами, у запястий, виднелись наручники. Его отрешенное лицо с разделенной губой вызвало в ней приступ отвращения, но и эта волна быстро схлынула. Бенни хотела его ненавидеть, но правда была другой – еще до того, как ей удалось его увидеть, ее злость улетучилась, исчезла полностью, оставляя послевкусие бессмысленности происходящего.

– Ты...

– Они называют его «Овечка». – Уайтблад прошел к зеркальной стене. На низком столике, откуда доносился запах крепкого кофе, он подобрал папку. – Объект № 0316.

– Они называют меня Овечка, потому что меня зовут Овечка. А почему тебя называют Уайтбладом? – Овечка не поднял глаз. Его голос был холодным – отлично гармонировал с этим безликим местом.

– Ты убил Киона? – выпалила Бенни.

Уайтблад коротко взглянул на нее.

Овечка поднял голову. Слегка прищурился; нижние веки дрожали, а за ними разливалось хмурое серое небо. Бенни завороженно замерла.

– Ты его любила. Прости. Но он очень упорствовал, и я должен был защитить своих.

– Если они «свои» для тебя, – вмешался Уайтблад, – то почему ты не с ними?

– Весь мир сплетен из дорог, некогда начатых первыми шагами, а все, что начато, имеет свой конец. Люди уходят, узы рвутся, распадаются и гибнут целые империи. Твоя жизнь тоже оборвется – быстрее, чем ты думаешь. Значит ли это, что не стоило и рождаться?

Бенни перевела удивленный взгляд на Уайтблада. Тот сохранял невозмутимый вид, несмотря на водоворот немых вопросов, которые кружились вокруг него. Он не задавал их – выжидал, как решила Бенни.

– Если они больше не «свои», может, ты можешь подсказать нам их местоположение?

Овечка перевел взгляд на Бенни. Пронзительный, он пригвоздил ее к месту. Кровь прилила к щекам. Зубы застучали.

– Я могу подсказать вам их местоположение, – ответил он.

Уайтблад оперся на стол и улыбнулся хорошо знакомой Бенни улыбкой добряка.

– И подскажешь?

– В этом нет смысла. Вы ведь следите за ней. – Овечка пожал плечами. – Считаете, что это она сдаст их. Ты задаешь мне вопросы, на которые знаешь ответ – или в ответах на которые не нуждаешься. Не могу понять, зачем ты так делаешь.

Уайтблад рассеянно кивнул и не стал отвечать. Бенни нахмурилась, силясь понять, что за игра здесь происходит. Оба участника знали правила, это чувствовалось в их уверенно прямых спинах и расслабленных линиях ртов. Одна Бенни отставала. С этим пора было кончать.

– Кто вы и какие у вас цели? – спросила она.

Овечка не двигался.

– Мы ожившие предметы. Цели у нас разные.

– Вы угрожаете городу?

Губы Овечки дрогнули; Бенни с ужасом наблюдала, как на его лице проступает нечто отдаленно напоминающее улыбку.

– Тебя держат в неведении. Не задавалась вопросом почему?

Бенни зажмурилась и помотала головой:

– Извини?

– Ты не виновата передо мной. Но будешь виновата перед другими. Прибереги для них немного слов сожаления.

– Ты видишь мое будущее?

– Я вижу, что происходит вокруг тебя. Этого достаточно, чтобы предугадать, что будет дальше.

Бенни осклабилась:

– И что же происходит вокруг меня?

Овечка поднял руку; вторая по инерции проследовала за ней. Три сложенных пальца очертили круг вокруг головы.

– Достаточно, – вмешался Уайтблад. – Пришлите за ним.

Бенни нахмурилась. Овечка избегал прямолинейности и, казалось, нарочно дразнил, будто водил красным шариком перед ее лицом. Она вся подобралась, как перед прыжком. Точно кошка, охотящаяся на пучок перьев.

– Кроме объекта № 0201, есть еще враги? Но кто?

Овечка задумался на мгновение, а после приложил ладонь к уху. Телефон! Бенни обдало жаром. Слух уловил шорох – ровно за мгновение до того, как пальцы Уайтблада сомкнулись на ее шее.

Ее щека столкнулась со стеной; все лицо обожгло болью, столь резко контрастирующей с холодной шершавой штукатуркой. Бенни дернулась скорее рефлекторно и с усилием вдарила пяткой. Промахнулась. Пальцы сжались сильнее.

– Слушай сюда, – у самого уха его голос звучал иначе: он был глубоким и еще – властным, ломающим сопротивление тонких внутренних стенок, – это твой последний шанс.

Бенни охнула. Прижатая сзади, под самый затылок, она сосредоточилась на том, чтобы втягивать воздух. Он скользил по ее трахее: туда-сюда. Она чувствовала каждый этот крошечный участок, который обжигало прохладой. Перед глазами потемнело. Легкие качали воздух, но дальше шеи кислород поднимался едва-едва.

В комнате, кроме их возни, царила абсолютная тишина.

– За последним шансом идет последний вдох. Ты меня поняла?

В подступающей панике рушились уверенность и все, что Бенни до сегодняшнего дня знала. В чем была необоснованно уверена – в доброте и простоте агента по фамилии (или кодовому имени?) Уайтблад. В своей собственной неуязвимости. Горячее тело Уайтблада прижималось к ней сзади – как огромное чадящее месиво зла, концентрация опасности. Ее тело послушно следовало за руками того, кто был сильнее, кто был вправе пустить ей пулю в лоб и развлекаться с умирающим телом как душе угодно.

Бенни ненавидела себя, но подчинялась инстинкту.

Уайтблад отступил на полшага; вслед за жаром, заставляющим ее спину и задницу потеть, пришел холод. Пальцы на ее шее разжались, и она дернулась назад, растирая ее. Сбитое дыхание стало шумным; сердце замирало раз за разом, не желая находить правильный ритм, будто спасительные сокращения стремились вытащить ее из этого проклятого центра.

Уайтблад поправил галстук; когда он взглянул на Бенни, та отвела взгляд.

– Надеюсь на ваше сотрудничество, как человека, который подобрался к цукумогами ближе всех. В противном случае мы вынуждены будем инициировать «охоту на крота».

Она с ужасом наблюдала, как он растянул губы в улыбке – она была вежливой и совершенно жуткой. Ее бросило в дрожь – когда только зародилось подозрение о том, что он знает про Хёураки. Мысли хлынули потоком. Бенни сжала зубы.

Перегнувшись через ее плечо, Уайтблад повернул ручку и толкнул дверь от себя. В нее тотчас же вошла пара людей в форме. В коридоре мелькнула низкая блондинистая макушка. Бенни потерла шею, а затем лицо. Она уже не знала, что было настоящим, а что мерещилось ей. Двое в форме отстегнули Овечку и выпроводили наружу.

– Куда его?.. – сглотнув, спросила Бенни.

– Это важно?

– Да. Сама я... – она поморщилась от давящей боли в горле, – ...я не знаю, где они.

Уайтблад вытащил из нагрудного кармана сигарету и закурил прямо в здании.

– Значит, разберитесь. Я дал вам предельно четкие указания.

«Черта с два», – подумала Бенни, но ничего не сказала. Вместо этого она выпрямилась, поправила одежду и вежливо склонила голову.

– Я могу идти?

– Мы найдем вас вечером. Вы отметите местоположение на карте. Пожалуйста, не тратьте время впустую и, заклинаю вас, ведите себя хорошо. Канйо-чан! Выпроводи леди наружу.

Никто не появился. Бенни вышла в коридор – он казался самым обычным. Она двинулась в случайную сторону и вскоре наткнулась на нужную дверь. Здание будто стремилось избавиться от нее как можно быстрее. Она отвечала ему взаимностью. Быстро пробежав по подземному этажу, она поднялась и выскочила на улицу, наконец позволив себе тихий всхлип.

Эйхо присел на край дивана. Якко нахмурился: даже не глядя на этого умника с пафосно перебинтованным плечом, он знал, что тот что-то задумал. Боже, ну почему они держат его за пятилетку?! Якко весь встрепенулся, сбрасывая с себя саван обиды, и подал голос:

– Чего тебе?

Эйхо неопределенно пожал плечами. Что, и сам не знаешь, паскудыш?! А чего тогда...

– Думаю, я хочу сказать, что сожалею о том, что... – Он осекся.

Якко ощущал, как тяжело слова выходят из него, будто он отдавал последние крохи кислорода. Однако помогать ему он не собирался. Много чести! Пусть сам и...

Эйхо подтянул сумку и уложил ее на колени: это была старая тряпичная торба невнятной формы. Он запустил внутрь руку. Отчего-то все эти использования рук остальными предметами казались ему такими театрально нарочитыми. Может, оттого, что свои он использовать не мог? Чего они все дразнятся, а?! Специально, да?!

Якко не заметил, как запыхтел. Дыхание его стало горячим – так было всегда, когда он заводился. Когда стрелка настроениеметра начинала свой путь от «спокойствия» к «злости». Сейчас она медленно миновала «раздражение». На каком этапе уже допустимо кусать людей?

Стрелка вдруг замерла. Эйхо вытащил на свет два квадратных конверта: в круглом отделении сзади виднелся цветной центр самой настоящей виниловой пластинки. С обложек смотрели блондинки-иностранки. Уголки были немного потертыми, но плотный картон держался туго. У Якко аж дыхание перехватило.

– Что... что это?!

– Прости меня.

Голос Эйхо окреп: их малыш становился совсем взрослым. Неловкие бессмысленные побеги от неудобной реальности остались где-то позади, теперь он был готов встретить чужое недовольство – да что там, недовольство всего мира – лицом к лицу! Якко усмехнулся. Наверное, он даже... гордился им? Где-то там, под тонной счастья от лицезрения пластинок. Настоящих пластинок.

– Это... мне? – Он немного сконфузился; тело изогнулось, и без того впалая грудь вогнулась еще сильнее. Эйхо неловко улыбнулся.

– Конечно. Никто больше не слушает такую пошлятину.

Якко засмеялся.

– Просто ни у кого больше нет такого тонкого вкуса.

Они немного помолчали. Эйхо поднял пластинки и повернулся к Якко, а после положил их на стол. Якко с сомнением взглянул на свои ладони. Да уж. Гладкие блестящие буквы вряд ли теперь ощупает, верно?

– Ты знаешь... – начал Эйхо, – я ведь мог бы попробовать их убрать.

Якко презрительно фыркнул:

– Чтоб я еще хоть раз доверил тебе управлять металлом рядом с моим драгоценным телом! Нет уж, давай я как-нибудь...

Эйхо протянул руку и опустил ладонь на его предплечье. Якко затравленно посмотрел на него.

– Слушай, мы ведь не можем вечно игнорировать эту неловкость. Она скоро станет отдельным человеком и начнет требовать зарплату.

Якко фыркнул. Эй, это он тут главный шутник! Что за кража его воздуха, а?!

Эйхо продолжил:

– Почему ты боишься?..

– Я ничего не боюсь, – отрезал Якко. – Я просто...

«Просто» что? В голову ничего не приходило. Может быть, он «просто» привык быть одиноким волком? Перед глазами всплыла трагическая картина заснеженного леса, где исхудавший зверь бредет в поисках пищи сквозь непроходимую чащу. Так, что ли? Или, может, он «просто» все еще обижен? С ним ведь поступили очень некрасиво, как вы знаете. «Просто» вопиюще несправедливо!

Правда была в том, что поступили справедливо. Эта мысль пустила корни в его утомленном мозгу. Все эти нехорошие люди, травившие его, не доверяющие ему, убившие его... имели на то свои причины. Думать об этом было чертовски больно.

Признавать еще больнее. Якко тяжело вздохнул. Рука Эйхо слегка сжала его предплечье: она была холодной, ощущалась довлеющим якорем, но в то же время будто держала его самого на плаву. Ну что за дурацкий дурак этот Эйхо! Якко повернул руки ладонями вверх и шмыгнул носом.

– Начни с мизинца. Это мой нелюбимый палец.

Эйхо улыбнулся как самый настоящий глупенький глупыш и склонил голову к его плечу.

Глава 2. Запястья, стянутые ремнями

06:37

Уайтблад потер щетину ладонью; дешевый крепкий кофе в походном раскладном стакане отдавал жженной пластмассой. Внутри фургона, где он и еще десяток человек теснились, было холодно: только их коллективные старания позволяли надышать хоть немного тепла. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, его сверлили два десятка глаз.

С этой чертовой страной никогда не знаешь точно – заледенеешь или поджаришься.

Будто работаешь в пустыне. Уайтбладу приходилось работать в пустыне. И во льдах. Под тонкой кромкой воды в открытом океане. Он никогда не жаловался. Это было не в его правилах, но, кроме того, было просто бесполезно. Бесконечные люди в черных костюмах, зажатые под пятой великой английской короны (да здравствует королева!), никогда не дочитывали до графы «потери». Их интересовали более приземленные «успехи» и иногда «статьи расходов» (если ты прикладывал чеки).

Уайтблад не жаловался еще и потому, что уже успел позабыть, что такое настоящее страдание.

Боль, появляясь в его организме, миновала слезные железы. Ему было... все равно, пожалуй. Он лишь устало вздыхал и качал головой. Заканчивай с отрезанием пальцев и давай уже ближе к делу.

Следом за умением страдать ушло и умение сострадать. Люди больше не были... как бы сказать? Наполненными смыслом. Хоть чуточку важными. Имеющими значение. День за днем он растягивал губы в улыбке – его безумно добрые глаза смотрели заботливо и с легкой чертовщинкой. Они говорили: у нас с тобой есть секрет. Только для тебя и меня. И люди верили ему. Верили иллюзии, которую рождал их маленький мозг. Не нужно было даже врать.

Врать было неприятно. Нарушало его безупречные манеры.

Уайтблад растер глаза. Растрепал еще помнящие укладку волосы. В последнее время его рабочие поездки все меньше напоминали счастливые путешествия по отдаленным уголкам земного шара и все больше – парадную смену офисных каморок. Сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить даже с большим количеством снотворного. Из зеркала на него смотрел изможденный человек с шелушащейся жирной кожей и морщинами в уголках глаз.

Он следовал за ним по пятам. Черт, даже сейчас этот ублюдок пялился на него с тонированных стекол и крошечных экранчиков на приборной панели.

– Ничего? – спросил Уайтблад, хотя и сам знал ответ.

– Ничего, – ответили ему, хотя было очевидно, что ничего.

В голове Уайтблада открылся свой собственный филиал бесконечных офисных лабиринтов. Вроде один цукумогами делал такие, а? Или это была какая-то по-настоящему английская аномалия? Пахло ли там очередным разгромом «Ноттингем Форест» или хотя бы фиш-энд-чипс?

В фургоне засмердило мокрой шерстью. Уайтблад похлопал себя по щекам и опрокинул стакан дешевого крепкого кофе. Ух, ну и дрянь.

Взгляд сам собой упал на часы. 06:43. Боже. Время тянулось, как на конкурсе двойников Чарли Чаплина.

– Начинаем ровно в семь. Когда выйдем, позиция три. Обступите их со всех сторон. Не знаю, есть ли у этой штуки черный ход, но лучше перестраховаться.

Двое бойцов переглянулись. Уайтблад смял стаканчик и бросил его не глядя.

– Говорить буду я. Дадим им шанс сдаться. Может, нам повезет. Всех удалось вывести? – Он повернулся к рослому мужчине, державшему в руках две рации. Еще пара приборов лежала у него на коленях.

– Три дома не открыли, сэр. Еще один старик забаррикадировался в прачечной, но это на соседней улице.

– Принято. Действуем как можно тише.

– Сэр, вы уверены?.. – начал один из двух солдат, играющих в гляделки с товарищем, но Уайтблад оборвал его жестом.

– Если вы хотите нарушить прямой приказ руководства, можете прямо сейчас собирать вещи в большой дом^[17].

Врать было чертовски неприятно. Тягостно.

Разговаривать с младшим составом тоже становилось все тягостнее. Слава богу, офицеру Бенуа, которая волей или неволей привела его к цели, все объяснили за него.

Уайтблад взял чужой стакан и плеснул в него еще кофе. Ощущение нереальности мира приклеилось изнутри к его лицу. За время работы в органах он уяснил одно: ты можешь позволить себе действовать так, как считаешь нужным, если рейтинг твоих операций превышает девять.

Рейтинг его операций добирался до десятки.

Ни одна позорная шавка, ни одно мерзкое чванливое лицо из высшего эшелона не заставит его провести в этом проклятом захолустье еще хотя бы час. Он закончит все здесь и сейчас, потому что так и нужно делать работу, и отбудет на следующую треклятую миссию, чтобы разгрести очередное дерьмо в беспорядочных попытках отчалить наконец-то на тот свет.

Уайтблад улыбнулся.

Погас первый фонарь.

06:46

– Думаю, нам стоит вывести вас всех. Джа-кун, это возможно? – Сотня прошлась туда-сюда по единственному свободному проходу.

Все прочие были заняты перестановкой мебели и суетой. За ближайшим столом расположился Камо, рядом с ним – Якко. Откинувшись на стуле, он тихо докладывал о чем-то Эйхо. Джа стоял за стойкой. Бенни сидела на диване, отгораживая собравшуюся в кокон Хёураки плечом. Она то и дело поправляла ей одеяло.

– Я могу растянуть искажение, – ответил Джа. Его руки в нервном напряжении сложились на груди. – Дотянет на полмили, может быть. Но мне нужен другой храм, чтобы открыть дверь.

Сотня почесала подбородок. Резко шагнув вперед, она чуть не споткнулась о собственную сумку: это была спортивная торба, до краев заполненная металлическими прибамбасами. Когда Бенни позвонила ей и сообщила о необходимости взять «самое нужное, ну ты понимаешь», Сотня не придумала ничего лучше, чем сгрести всю дорогущую аппаратуру для съемки. По лицу Бенни, с которой они встретились на перекрестке, было понятно: она имела в виду совсем не это. Сама она с ног до головы завесилась портупеями, и в каждую из них она вложила по пистолету.

– Есть маленький храм тануки на улице возле K. Как же ее... – Камо нахмурился.

– Если мы уйдем, то не сможем забрать Овечку. – Рофутонин, похожий на огромное вязаное гнездо, оторвался от стакана. Джа приколол на него маленькую прищепку с бабочкой, но тот не обратил внимания.

– Мы даже не знаем, где он, – сказала Бенни. – Возможно, они все еще держат его в центре.

– Но что, если нет? – не унимался Рофутонин. В его голосе сквозило сожаление, с которым тяжело было иметь дело – как с ребенком, который никогда не сможет исправить то, что натворил.

– Ты прав. – Сэншу повернулся на стуле и облокотился на барную стойку. – Мы своих не бросаем. И вытащим его в любом случае. Но сейчас у нас есть проблема, которая требует большего внимания. Эти люди вооружены до зубов и настроены решительно...

Рофутонин шмыгнул носом. Его маленькие лучистые глаза смотрели куда-то в стол, в одну точку, и все же – они горели. Новость о том, что Овечка был жив, придала сил всем, но его она по-настоящему вернула к жизни.

– Нам нужно вывести хотя бы небоевые единицы, – настаивала Бенни. – У нас не так много времени. Это нужно сделать сейчас.

– Но я хочу... – подала голос Хёураки.

Бенни решительно оборвала ее:

– Так будет лучше для тебя. Просто поверь мне, ладно?

Сэншу замер, прикусив фалангу указательного пальца, а после обвел взглядом всех присутствующих.

– У меня есть одна идея.

По бару прокатился вздох: это был одновременно вздох облегчения и усталости.

Сэншу всегда знал, что нужно делать. Но какие у его плана будут последствия?

07:00

Уайтблад поколебался, прежде чем шагнуть в утреннюю прохладу. Пол-литра кофе колыхалось в желудке. Изредка он пробирался в пищевод вместе с соляной кислотой и обжигал нежную слизистую. Изжога. Изжога была номером один в перечне подарков от этой работы.

К семи утра город начинал просыпаться. Здесь совсем не было движения. Его люди вывели всех в радиусе двух улиц. Старикан не в счет. Что бы он ни увидел, ему все равно никто не поверит. Проблемы бытия городским сумасшедшим.

Уайтблад закинул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Под пальцами металлические волны ощущались слишком настоящими. Будто вся остальная реальность вокруг расплывалась перед одной-единственной четкой точкой. Такое бывает, когда без сна поднимаешься ранним утром. Уайтблад обвел изображение ласок на стенке зажигалки большим пальцем и сунул ее в карман.

Глубоко затянувшись, он выпустил дым и приложил громкоговоритель к губам:

– По законам вашего государства и именем королевы, сдавайтесь.

Его голос зажевало в динамике, он вырвался наружу сквозь шуршащие помехи. Уайтблад мельком взглянул на громкоговоритель и опустил его.

– Сэр? – Стоящий рядом оперативник изогнул брови.

– Они предупреждены, – равнодушно ответил Уайтблад. – Приступайте через три минуты.

07:05

Джа тяжело вздохнул. Оставаться внутри было запредельно нервно. Напряжение сквозило сквозь его тело: казалось, будто все бутылки, стаканы и утварь для готовки дрожат вместе с ним. Дьявол. Его тело предательски выдавало его – там, на другом конце зала, стояли Якко, Эйхо и Рофутонин, и меньше всего на свете, видит бог, он хотел бы, чтобы они поняли его состояние.

Впрочем, они и сами были не лучше. По крайней мере, последние два.

Якко улыбался: его улыбка широко растянулась на лице, тесня щеки. В плотном воздухе, сгустившемся под этим давлением, он чувствовал себя на удивление свободно. Миновав карту Дьявола, он пережил Башню, и теперь перед ним маячила новая надежда, в которой он, как рыба в воде, был грамотен и очень-очень уместен.

Ну, вы знаете, действовать в условиях полной неизвестности и грозно нависшей опасности – это его хлеб.

Он склонился к Эйхо и Рофутонину:

– Вы все поняли? Если чувствуете другой предмет, бегите. Если выходите на одну дистанцию с человеком, петляйте.

Он вытащил из кармана салфетку с нарисованной от руки картой. Остальные сделали то же самое. Они еще раз сверили их, и затем Якко обернулся к Джа:

– Мы готовы. Впускай их.

Джа раздраженно вздохнул. Дело в кои-то веки было не в Якко. Вся эта ситуация, где от того, насколько хорошо он справится с лабиринтом, зависела жизнь других... Он благодарил хотя бы за то, что Сэншу отсюда вывели.

– Будьте осторожны, – сказал он.

Софиты над входной дверью вспыхнули, и она отворилась.

Уайтблад смотрел на рупор в руке. Сигарета почти дотлела. Оперативники замерли вокруг крошечного дорожного храма. Некоторые из них переглядывались: Уайтблад видел в их глазах изумление: как в такое маленькое помещение вообще можно залезть. Глупцы. Они не знали, на что эти твари способны. Ни к чему это вялое настроение. Штурм необходимо провести за пару минут.

Он все же решился вновь поднять рупор. Когда его губы разомкнулись, чтобы прошипеть второй призыв сдаться (как гуманно!), дверца вдруг отворилась. Пяток автоматных дул разом вскинулись в ее направлении. В мучительном ожидании они провели несколько секунд.

Никто так и не появился.

– Вот, значит, как вы решили. – Уайтблад сунул рупор одному из оперативников не глядя и перекинул автомат из-за спины. – Готовность номер один. Начали.

Оперативники дернулись – трое оставались у заднего хода, двое – в фургоне, но остановились. Он взглянул на них с плохо скрываемой брезгливостью и первым шагнул в темноту.

Он очутился в широком зале, залитом светом. Его поражала эта способность цукумогами: создать целую детальную область. Впрочем, в них всегда была как минимум одна ошибка – окна. Окна здесь были затянуты рисовой бумагой между деревянными решетками.

Он сделал осторожный шаг. Зал был пуст: широкий, он вместил бы как минимум семь столиков. Барная стойка, объятая розовым светом, тоже пустовала. Его осторожные шаги отзывались эхом. Следом за ним тишайше прошелестела четверка смелых. Они рассредоточились по залу и, быстро осмотрев его, двинулись к единственному проходу на две ступеньки, темнеющему у противоположной стены.

Едва Уайтблад пересек порожек, как свет вспыхнул и здесь. Одна из ламп мигала. Это был длинный коридор, вытянутый в обе стороны. Правый уходил за поворот в десятке метров, левый же простирался далеко-далеко. Двери были натыканы тут и там: что-то подсказывало Уайтбладу, что все не так просто. Он прикоснулся к одной из них. Пальцы безошибочно узнали пористую деревянную текстуру, однако, когда они скользнули к краю, ложбинки не обнаружили. Дверь со стеной представляли собой единое пространство, будто кусок стены становился деревянным без всякой причины.

– У объекта не хватает сил сделать полноценные декорации, – объявил Уайтблад. – Значит, он на пределе сил. Просто переловите их всех. Вы двое...

Он махнул рукой направо, сам же свернул влево. Двери мелькали по обе стороны, Уайтблад скользил по ним пристальным взглядом. Какая-то из них могла оказаться настоящей – он знал это очень хорошо. Приходилось иметь дело. Ему припомнилось, как Бенни мыкалась во все двери подряд. Забавно выглядело лишь со стороны.

Впрочем, Канйо оставлял потертости-подсказки хотя бы на ручках. Здесь же приходилось всматриваться в тени, что было в разы тяжелее.

– Думаю, стоит открывать все, – сказал один оперативник, и Уайтблад раздраженно вздохнул.

– Рассредоточиться. Любой ценой выкурите этих ублюдков наружу.

Он шагнул вперед и замер. В глубине коридора, в самой далекой его точке, стоял, переминаясь с ноги на ногу, клоун. Уайтблад с усилием моргнул. Клоун не исчез. Червячок сомнения предательски возник в его груди. Это один из них? Или какая-то игра уставшего мозга?

– Коннорс. – Он махнул рукой. – За ним.

– Есть, сэр, – ответил оперативник на ходу. Он обогнул Уайтблада и бросился вперед.

Значит, не показалось. Хоть что-то, да?

Клоун, подпустив оперативника чуть ближе, вдруг сорвался с места. Бросившись вбок неровным движением (голова слегка не поспела за телом), он вдруг оттолкнулся от стены и провалился в распахнувшуюся дверь. Коннорс сделал быстрый выпад; дверь попыталась захлопнуться, но лишь сошлась створками на дуле его автомата.

Он просунул ногу и с усилием потянул за край. Дверь поддалась. Коннорс шагнул в темноту.

Он всегда считался главным смельчаком Мерсисайда. В юности он первым влезал на стройки и пробовал бифитер^[18]. Его улыбающаяся рожа красовалась на первых страницах местных газет: юный пловец задержал нарушителя. Он первым женился и первым развелся. Первый было его вторым именем.

Нет ничего, с чем такой человек, как Коннорс, не мог бы справиться. Темнота расступилась, и перед ним возник новый коридор. Это была длинная прямая, точно такая же, как та, куда попал их отряд минутой ранее: темное дерево, нарисованные двери, мигающая лампочка. Она действовала на нервы.

«Клоун» стоял на отдалении и картинно притопывал ножкой в огромном башмаке. Коннорс безошибочно признал в нем объект № 0113. Это было по нему: в одиночку против одного из самых опасных цукумогами, манипулирующего пламенем. Он взвесил автомат в руках. Клоун ждал его, скрестив руки на груди.

– Долго собираешься копаться? – Коннорсу показалось, что клоун сморщился. Он что, пытается завести беседу? Об этом их не предупреждали.

– Сдавайтесь, – сказал Коннорс. Автомат пришел в движение.

С нечеловеческой ловкостью клоун дернулся в сторону и резво открыл очередную дверь.

При всех своих достоинствах, Коннорс, увы, обладал мышлением солнечного луча в тумане. Это значило, что все, что он держал в фокусе внимания, было очень четким, но остальные вещи мгновенно меркли.

Вот и сейчас. Едва клоун свернул и Коннорс ринулся за ним, фокус сосредоточился на этом участке дороги. Прошлый утонул в белой дымке подсознания, хороня с собой запомненные повороты. Ладно. Где наша не пропадала!

Коннорс вывалился из дверного прохода, едва не потеряв равновесие. Его встретила батарея дверей под натянутой в вышине неоновой полоской. Клоуна нигде не было видно. Коннорс выпрямился и огляделся.

– Тебе направо, – послышался голос клоуна. На плечи Коннорса легли чужие руки.

Он обернулся, вскидывая автомат. Палец на спусковом крючке задрожал. Сзади оказалась пустота. Коннорс с поднимающейся откуда-то из-за тумана разума тревогой понял, что объект прижался к его спине.

Сердце упало. Он дернулся, оборачиваясь, силясь задеть его локтем. Ничего. Пустота. От мысли о клоуне, сидящем между его лопаток, как жук, бросило в пот. Да что же это за чертовщина...

Коннорс повернул голову вправо. С левой стороны выпорхнула напряженная ладонь с широко расставленными пальцами. Его пальцы против воли крепче сжали автомат.

Чужая ладонь накрыла его. Коннорс с ужасом наблюдал, как металл краснеет и оплавляется, как деформируется затворная рама и разгоряченная, обтянутая красной кожей рука уносит с собой частички металла.

Клоун выпрыгнул точно из ниоткуда, отклеившись наконец от его спины и мыслей. Коннорс перехватил автомат, из которого теперь не мог стрелять, и нанес удар наотмашь. Клоун отшатнулся. Щека мгновенно налилась красным.

Сплюнув кровь, клоун засмеялся.

– Я, вообще-то, не планировал тебя убивать. Но ты ведешь себя невежливо, а мама всегда говорила, что невежливых людей ждет царство мертвых, где сама Идзанами будет крутить вертел. Прожарка до хрустящей корочки!

Клоун вдруг вскинулся. Коннорс присел, перенося вес на другую ногу. Медленно протянулись руки, и блестящие от металла пальцы скрючились. Клоун захохотал: от этого звука по спине Коннорса побежали мурашки. Против воли все его естество обратилось жертвой перед носом хищника. Зубы, белеющие где-то в раззявленном смеющемся рту, казались острыми.

Коннорс фыркнул. Он был первым во всем. Будет первым и в том, чтобы навалять неизвестной потусторонней штуковине.

Коннорс смело шагнул навстречу. Клоун, пошатываясь, изрыгал пузыри смеха, будто последние крохи воздуха покидали его тело. Коннорса охватила лихорадочная, отчаянная решимость, страх отступил, теперь ему больше не было места внутри головы. Исчезли лишние мысли, разум обратился в движение мышц. Он сжал руки в кулаки. Широкий шаг приближал его собранное камнем тело к тонкой несуразной фигуре в бумажном воротнике.

Клоун не стал убегать. Шагнув вперед, он вытянул руки. Коннорс дрогнул. Он увернулся скорее автоматически, чем сознательно, от потенциального огневого залпа, которого... которого не случилось. Коннорс уперся спиной в темный прямоугольник двери. Клоун возник перед ним, хохоча.

– Обманули дурака! – воскликнул он и с чувством шлепнул Коннорса по шлему.

Коннорс ударил инстинктивно, практически вслепую. Враг был перед ним, но в то же время он вертелся во всех уголках его поля зрения, он был до оскорбительного подвижным, и жар его тела ощущался даже сквозь бронежилет.

– Скажи «пока»! – крикнул клоун. Его зубы окрасились красным.

Бок Коннорса ощутил прикосновение, и в следующий момент сам Коннорс почувствовал, что стена, к которой он прислонялся, исчезла. Нарисованная дверь за ним открылась наружу. Он выпал на холодный утренний асфальт, вспугнув пару птиц и мирно спящую на ящике кошку.

– C’est la vie! Передавай привет Уайтбладику! – крикнул клоун и захлопнул дверь.

Коннорс с усилием моргнул. Перед ним стоял крошечный дорожный храм; с левого его бока примостилась поросшая мхом статуя тануки. К алтарю вела малюсенькая дверь, куда он едва ли смог бы пролезть. Со стоном Коннорс откинулся на спину и закрыл глаза ладонью.

Не дожидаясь команды Уайтблада, лейтенант Булвер свернул направо. Когда-то давно, когда Уайтблад еще был его товарищем, руководителем и, сказать по правде, кумиром, он скорее прервал бы собственное дыхание, чем действовал бы против его слова.

Сначала Уайтблад перестал быть кумиром. Его сомнительные решения стоили им жизни троих новобранцев в Южной Африке. Булвер не знал, каким чудом тот договорился до того, чтобы остаться на посту, но уважения это не вызывало.

Затем Уайтблад перестал быть товарищем. Укусивший однажды укусит и дважды – говорила его бабушка, но Булвер расширил бы эту поговорку: тот, кто кусает чужих, однажды укусит своих. В их тесном кругу любителей рычащих байков и турниров по дартсу нет места тем, кто молчит в ответ на вопрос: «Где Генри?»

Теперь, когда Булвер двигался по этому проклятому бесконечному коридору, он приближался к собственной отставке. Возможно, даже по статье. Нарушение субординации в МИ-6 каралось строго, но Булвер чувствовал это ясно, как никогда: если он продолжит подчиняться этому съезжающему с катушек сумасброду, он перестанет себя уважать.

Булвер прошел с десяток метров. Одна и та же картинка, будто фотообои, повторялась по обе стороны: двери, панели, снова двери. Булвер стянул зубами перчатку и дотронулся до деревянного рисунка. В отличие от дверей, панели были объемными: под слоем лака расположились шершавые волны древесной структуры. Булвер присел и потянулся носом к обшивке. Помимо невыветрившегося запаха лакокрасочных работ, его чувствительному носу удалось ухватить еще один: озоновая дождевая свежесть.

Булвер поднялся на ноги и обернулся. Коридор был совершенно пустым. Лампа мигала прямо над ним. Нахмурившись, он сделал еще несколько шагов и поднял голову. Лампа продолжала мигать. Глядя на нее пристально, он повторил действие. Потолок двигался вместе с ним, будто он шагал по беговой дорожке, в то время как стены оставались на местах.

Булвер втянул носом. Влагой запахло отчетливее. Он прижался к стене и постучал по ней. Глухой звук прокатился по поверхности. Булвер склонил голову набок.

Его бабушка говорила: не верь глазам своим. В родном Голуэе ее взгляды уже тогда успели устареть. Его собственные, впрочем, от них не отставали.

Повинуясь чутью, он отступил на шаг и прикрыл глаза. Поначалу он смог различить лишь быстрое биение собственного сердца. Постепенно буря в его душе улеглась, он обратился в полную сосредоточенность, поймал нужную станцию. Когда мир выстроился вокруг него плотной, совершенной реальностью, он вдруг уловил не только запах. Движение. Нечто рыскало прямо перед ним, за тонкой пеленой, за хрупкой стеной с изображениями двери.

Открыв глаза, Булвер перехватил автомат и с силой пнул препятствие. По стене прошла дрожь. Он пригляделся и переместился левее. Постучал по стене, затем еще и еще, пока не наткнулся на нужную точку. И – пнул еще раз.

Нового удара стена не выдержала. Надломившись в нескольких местах, она обнажила белое гипсовое нутро и с грохотом рухнула вперед. Булвер направил автомат в пыльное серое облако: за ним еще ничего не было видно. Он знал – чуял – тот, кто ранее свободно передвигался в стене, замер, выжидая.

– Выходи, – бросил Булвер. – Стреляю на счет три. Один. Два...

В ритм своего дыхания. Облако схлынуло в бока, являя белое лицо. Охнув, Булвер дернулся, инстинктивно сжимая руки. Палец надавил на спусковой крючок. Очередь пуль прошила облако: дым завихрился, заворачиваясь в кольца. Человек с белым лицом отступил. Булвер, чертыхнувшись, протянул руку.

– Я... я не...

Дым вдруг разошелся. Пули вылетели одна за другой, окружая Булвера. Их холодные острия вонзились в его кожу, форму, одна из них, крутясь, ввинчивалась в крышку магазина.

Он выступил следом: объект № 0114. Под его глазами залегли тени, он смотрел пронзительно, и обескровленное лицо походило на лицо призрака. Цветные ленты, вплетенные в множество мелких косичек, развязались, их хвосты свисали на плечи.

– Не заставляй меня, – сказал он.

Булвер мученически изогнул брови:

– Вы представляете угрозу.

– Только вы здесь представляете угрозу.

Давление пуль ослабло. Объект № 0114 махнул рукой, и все они опали со звоном. Он устало потер глаза.

– Сдай оружие.

Булвер нахмурился:

– Разве ты не управляешь пулями сам?

Эйхо со вздохом ответил:

– Это чтобы ты случайно не застрелился.

Булвер замешкался, и тогда объект протянул руку. Автомат дернулся ему навстречу сам собой. Булвер смиренно скинул лямку с шеи. Объект с отвращением отбросил оружие куда-то назад, к сломанной стене.

– Третья дверь налево. Уходи и не возвращайся.

Булвер застыл на месте. Он был опытным оперативником и, кроме того, неплохим парнем. Две эти ипостаси сцепились внутри него мертвой хваткой – неясно, кто победит.

– У тебя есть семья, – сказал вдруг объект. Он кивнул на открытую руку Булвера. На безымянном пальце красовалось кольцо. Эх, если бы это увидел Уайтблад... Объект продолжил: – Оставь в покое мою семью и возвращайся к своей.

Он развернулся. Булвер аж вспыхнул. Да что он о себе...

Этот парень – мужчина, если говорить точно, – вызывал в нем прилив какой-то уютной мрачности. Булверу была хорошо знакома эта мелодия – твой маленький дом, окруженный бурей, и ты в нем у пляшущего огня.

– У меня две дочери, – сказал он, сам не зная зачем. Объект обернулся, и тогда, Булвер мог бы поклясться, он увидел самую настоящую человеческую улыбку.

– Скажи им, чтобы берегли любимых кукол.

Он вышел наружу через указанную объектом дверь. Коннорс сидел, уронив голову, на покосившемся ящике, и к его колену прижалась бродячая кошка. Когда Булвер появился, он поднял лицо и молча махнул рукой.

Булвер закурил.

Потолок над головой Уайтблада просел. Постепенно разрастаясь, точно аневризма, он выгнулся вниз. Уайтблад стремительно взглянул на своих коллег... Их осталось двое. Зубы заскрипели от злости. Она постепенно добиралась до макушки.

– Какого черта вы все?.. – Он осекся. Провисание на потолке пришло в движение. Три дула сопровождали каждое его шевеление; некто будто дышал, перемещаясь наверху, он растягивался и сжимался, то выгибаясь сильнее, то почти полностью исчезая.

Руки Уайтблада дрожали. Он был огромной силой, запертой в слепом лабиринте, где каждый новый шаг грозил любимым англичанами словом «последствия». Выпуклость вдруг дрогнула и разбилась на две; они поползли в разные стороны и, когда отделилась и третья часть, начали захватывать стену.

Двое оставшихся оперативников попятились.

– Сэр, какие будут указания?

Уайтблад поднес пальцы к губам. Его глаза смотрели пристально. Вокруг его коллег забугрилось пространство, стены, пол и потолок будто поросли подвижными кочками. Они все больше напоминали зубы.

– Стрелять на поражение. – Он вскинул автомат.

Прежде чем его палец успел надавить на спусковой крючок, послышался треск. Потолок разошелся со звуком рвущейся бумаги; содержимое обрушилось на пол: старые ящики, одежда, превратившаяся в истлевшую ветошь, целая гора позабытых игрушек. Уайтблад потряс головой, когда наткнулся на свой проржавевший велосипед. Разве он не остался у родителей на?..

Чердаке. Уайтблад огляделся. Коридор больше не походил на подсобные помещения. Заклеенные пожелтелыми газетами стены, сшитые клепками из фанерных листов. Покосившаяся фигурная люстра и гарь, собравшаяся на дне лампочки. Он оказался на собственном чердаке, окруженный радостью детства: волками со старых афиш, скрипящими под ногами половыми досками и набором книг юного натуралиста.

Больше никого вокруг не было. Он остался один.

В приступе лихорадочной решимости он обернулся туда, где, как помнил, должна была быть дверь, и тут на него обрушился удар.

Двоих оперативников дверь выплюнула по очереди, и следом грубые руки бармена выбросили тело полубессознательного Уайтблада наружу. Булвер, не пытаясь хвататься за оружие, поднял ладонь. Джа ответил ему тем же и захлопнул дверь.

Коннорс проверил пульс. Все трое были живы.

07:33

Джа стер пот со лба. Искажение вернулось к своему привычному размеру: большой зал и несколько подсобных комнат. В таком виде ему требовалось гораздо меньше сил. В таком виде воспоминания владельца не атаковали его память.

Сердце еще стучало с предельной силой. Они попробуют еще раз – в этом не было сомнений. Оставалась надежда на Камо-чана и Сэншу.

07:36

Наведение порядка успокаивало Джа. Рофутонин выждал, пока тот в своей привычной консервативной манере возьмется за тряпки, и тихонько спустил ноги с дивана. Он прошел пару шагов в своем вязаном голубом коконе; его лицо походило на серебряное блюдце.

– Захвати сахар, – не глядя сказал Джа, и Рофутонин кивнул. Он свернул направо, к кладовке, и взял тяжелый пакет. Затем заглянул в первую комнату, во вторую и третью. Брошенный Эйхо автомат покоился здесь, съехав с брошенной на кушетке подушки. Он сунул его в хаори под огромными сплетенными петлями и поспешил в зал.

Якко вертелся в центре. Его рот смеялся: «Нет, вы видели, как я его!» Эйхо и Джа переглядывались, то и дело покачивая головами, будто вынуждены были заботиться о десятке детей, а не одном Якко. Рофутонин подошел к стойке и водрузил на нее сахар. Джа кивнул не глядя, и Рофутонин отступил к выходу. Затем еще раз и еще.

В голосе Якко любое шуршание тонуло, не выдерживая соревнований по громкости. Когда Рофутонин надавил на ручку, в лицо ему пахнуло оставшейся ночной прохладой. Джа крикнул что-то, но Рофутонин смело переступил порог, доставая автомат.

С левой стороны улицы слышались шлепающие шаги – в отдалении бежали люди. Автомат был ужасно тяжелым. Рофутонин, признаться, немного тушевался – стоит ему ткнуть оружием в водителя? В тех, кто выглядывал из-за стен храма? Или дождаться бегущих?

– Какого черта ты!.. Еще слишком рано, говорили же... – Якко выскочил, как полагается клоунам. Только у него не было смешного ящика и ручки, чтобы заводить крышку. Рофутонин не взглянул на него. Он легко улыбнулся и вскинул дуло на водителя.

– Здравствуйте. Не будете ли вы так милы, чтобы вернуть мне Овечку-доно? Я буду стрелять.

Якко поравнялся с ним. В свои права уже вступил рассвет, и длинные белые лучи ползли по улицам, огибая деревья. Блестел начищенный металл и тонкое хрупкое стекло: в витринах и на автомобилях, на желобах, в брошенных бутылках, во всем мире солнце дралось с холодом, который хранили эти воины.

Блеснуло что-то еще. Объектив. Якко прищурился, его губы разомкнулись, и слова уже зародились на самом кончике языка, как вдруг автоматная очередь прошила землю перед их ногами.

Якко отступил, закрывая собой Рофутонина. Уайтблад полубежал неверным шагом; один из его ребят то и дело подхватывал его. Автомат в его руках смотрел ничком. Сложно было сказать, во что он собирался попасть.

– Вы, чертовы выродки! У вас есть долбаные две минуты для того, чтобы выкурить остальных долбаных уродов из этой хреновины и сесть в долбаный фургон!

Половина слов звучала на английском, но отчего-то все они были очень понятными. Якко мученически вздохнул. Лицо Рофутонина заволокло фольгой: хром блестел, отражая свет; лишь глубокие, будто вырезанные в металле глаза смотрели с немой решимостью. Якко понял: он собирается здесь умирать. Довольно по-самурайски, если так подумать.

Уайтблад вышел к ним, Якко со всей стремительностью протиснулся между ним и Рофутонином. Город, который только что казался по-утреннему немым, слишком много кричал. Уайтблад размахнулся и ударил прикладом наотмашь. Что-то хрустнуло прямо в голове Якко – он точно слышал это. Это вообще нормально? Может, ему надо волноваться? Надо или не надо?

Щеку больно обожгло тысячей маленьких камушков. Он что, лежит? И давно? Нечто липкое пощекотало щеку и нырнуло за воротник. Якко превратился в сплошное желание бросить все и вытереть шею. Рука непослушно дрогнула и легла назад.

– ...в фургон, я сказал, – рявкнул Уайтблад. Две или три пары рук подхватили Якко под ребра. Он с усилием моргнул. Мир немного расплывался.

– Парни, я не заказывал экспресс-доставку. Придется расплатиться с вами щелбанами. Подставляйте лбы! – Он зашелся смехом.

Уайтблад повернулся к Рофутонину. Его красное лицо все больше напоминало гримасу маски с афиши местного театра.

Рофутонин решительно сжал в руках автомат. Дуло двинулось и заглянуло Уайтбладу в лицо. Его это не впечатлило.

– Ты, гаденыш, сейчас доиграешься.

Дуло заходило ходуном. Секунды плыли медленно. Глядя прямо на Уайтблада, Рофутонин видел краем глаза, как оперативники открывают задние двери фургона.

Послышавшаяся волна выстрелов вспугнула последних ночных птиц.

07:37

Камо нервно озирался по сторонам. Сэншу молчал – оттого на него все больше нападала нервозность. У задней двери их уже ждали: в переулке, в котором они оказались, было темно и жутко, свет двух фонарей резко высвечивал чистый асфальт. Все прочее пространство было погружено в полумрак, и крысы строили свои пути в обход.

– Камо-чан? – спросила Макино. Это была ладная женщина с выкрашенными в каштановый волосами. Острый взгляд делал ее похожей на Момоэ Ямагучи^[19] на пике ее карьеры.

– Добрый вечер, Макино-сан. – Камо неловко улыбнулся.

– Ты не один, – скорее постановила, чем спросила она и посторонилась, чтобы вся процессия могла войти.

Их было всего трое: он, да Сэншу с Хёураки, помогавшей толкать коляску.

Внутри телебашни оказалось светло; все проходы были узкими и пустыми. Никто не украсил стен, не было стажеров, сновавших туда-сюда. Камо зевнул, заходя в лифт, и Макино нажала на верхнюю кнопку.

– Касуми сказала, у тебя просто взрывной материал, – вновь завела разговор Макино. Она была немного нервозной, но держалась с редким достоинством. Камо огляделся, хотя в этом не было необходимости.

– Почему здесь никого нет?

Макино пожала плечами:

– Рано. Обычно все приходят к девяти. Ночным и утренним эфиром руковожу я и еще пара коллег с третьего этажа. Все местные шоу на самом деле записываются...

Камо кивнул.

– Тетя сейчас там. Мы сможем подключить ее к эфиру?

Макино вздохнула. На ее лице читалось разочарование от очередного раза, когда эта семья пыталась захватить власть в ее вотчине. Однако она протянула ладонь, и Камо опустил в нее флешку.

– Только не говори, что это опять какая-нибудь слежка за похитителем котят.

Камо взглянул на Макино так серьезно, что та перестала улыбаться.

– Вы увидите.

Они быстро добрались до рубки. Сэншу присвистнул, глядя на стену выпуклых экранов и целые стенды с пленкой. Лампы здесь висели низко и светили тускло. Невысокий человек, прячущий лицо за бейсболкой, полуобернулся.

– Ши-сан, глянь материал.

– Это прямой эфир? – спросил Ши с китайским акцентом. Макино махнула рукой и отступила к притаившемуся за коробками чайнику. Запахло растворимым кофе.

Какое-то время оба они молчали. Камо отвернулся, не в силах заставить себя смотреть на экран – да что там, просто приблизиться к нему. Сэншу подкатился к стулу Ши. Хёураки склонилась к Камо:

– Я могу убрать твой страх.

Камо быстро взглянул на нее и облизнул губы. Напряжение в его теле лило через край, выливалось из глаз и ушей, но он только улыбнулся:

– Не надо. Я сам справлюсь.

Она кивнула, и они оба повернулись к изображению.

На экране кто-то двигался у двери храма. Сложно было рассмотреть его лицо, но Камо понял сразу: это был Рофутонин. Следом выскочила худая гиперподвижная фигура. Якко.

– Он вышел из двери дорожного храма? – Макино изогнула бровь. – Это какие-то декорации?

– Смотрите дальше. – Камо стер пот со лба.

Камера немного отдалилась; теперь изображение захватывало и кусок улицы прямо под фонарем, и внутренний угол фургона. Динамик зашуршал, и затем в тишине отчетливо послышались голоса.

В кадр ворвался полицейский – Макино сразу же выкрутила яркость и прильнула к экрану.

– Иностранец, – постановила она. – Это какая-то операция Америки?

– Британии. Он их...

Макино быстро закивала. Ши прислонил наушник к уху и принялся выкручивать бегунки.

– ...Выродки! – вдруг гаркнул динамик.

Макино прижала ладонь ко рту.

– Им же было сказано не выходить до команды. – Голос Сэншу, сохраняющего удивительное внешнее самообладание, дрожал. Хёураки отошла к окну: оно было высоким, уходило в самый потолок и открывало на просыпающийся город удивительный вид. Кое-где неоновые росчерки еще пытались бороться с солнцем: оно неумолимо поднималось с востока, облизывая жарким светом крыши и открытые дороги. Город был старым, и все же в нем всегда сохранялась неутомимая свежесть; он дышал, дышал полной грудью и не собирался сдаваться ни цукумогами, ни правительству другой страны.

Камо мельком глянул на Хёураки: согнутая спина, опущенная голова. Ее тяготило нечто, что не мог понять никто, кроме него. Забота тех, кто любит, порой перекрывала воздух.

Где-то там, внизу, мчалась в беспечной гонке машина Бенни. Она вернется за Хёураки, в этом не было никакого сомнения. Камо не знал причины этого, но понимал, почему Хёураки угнетает ее забота. Он знал и ответ на вопрос о свободе, однако он был тяжелым для всех...

Прогремели выстрелы. Все разом прильнули к экрану. Макино выдохнула впервые за добрую минуту.

– Ты все записал?

Ши лукаво улыбнулся. Она сняла трубку телефона и приложила ее к уху:

– Хиро? Дай мне первый и третий каналы. Твои пирожки подождут.

07:41

Бенни резко развернулась на подъезде к исследовательскому центру. Шлагбаум был опущен. Человек в рубке пришел в движение и вновь затих. Она подождала для приличия французскую норму времени в четыре с половиной секунды и высунулась в окно:

– Открой!

– Не положено, госпожа.

Она сверлила его взглядом. Что ж, похоже, у них здесь стоят противодействующие пассивной агрессии стекла. Пф. Бенни села на место. Вдохнула поглубже. Сжала руки на руле. Озаряя дорогу красным, ее автомобиль попятился.

Отъехав на возможное расстояние, она переключила передачу и вжала в пол педаль газа. Шлагбаум разнесло в клочья, обрубок остался у самого крепления. Мужчина на пропускном пункте присел, закрыв голову руками. Не останавливаясь, Бенни промчалась по территории и затормозила у дальнего корпуса.

Здесь ее уже ждали.

Бенни потерла глаза и потрясла головой. У крыльца стояли двое: объект в белых кружевах, которого она уже видела и за которым приехала, и... Это был ребенок. Золотистые волосы растрепались утренним ветром. Его пухлое румяное лицо с губками-бантиком точно понравилось бы ее бабушке. Пронзительные карие глаза смотрели на нее с неуместно взрослой насмешкой. В руке он сжимал пистолет.

Бенни обнажила свой табельный и вышла из машины.

– Он сказал, что вы придете с мечом. Соврал, получается. – Ребенок взглянул на Овечку с улыбкой.

– Стоит изучить принцип использования метафор, люди часто к ним прибегают, – ответил Овечка.

Бенни переводила непонимающий взгляд с одного на другого.

– Я заберу его, – наконец отозвалась она, – любой ценой.

– Про цену он тоже сказал. Надо же, какой ты прозорливый, Овечка-сан.

Бенни кивнула на пистолет в его руке:

– Собираешься сражаться?

Ребенок закатил глаза, погружаясь в расчеты.

– Пожалуй, нет. Прощай, Овечка-сан. – Он опустил руку и поставил пистолет на предохранитель.

– Еще увидимся, – ответил Овечка и шагнул навстречу Бенни.

– Пока-пока. – Ребенок помахал отъезжающему автомобилю и взбежал по крыльцу.

07:49

Воздух поступал тяжело. Якко с усилием втягивал и выталкивал его наружу. Ну что ему, еще одну стихию теперь покорять? Почему вентиляция легких не может просто работать как надо?!

Он с трудом разлепил один глаз. Второй заволокло болью. Он ощупал его и тяжело вздохнул. На такой шишке грим держаться не будет!

Когда глаз удалось разлепить, Якко увидел Рофутонина. Он сидел на земле в нескольких метрах от него самого. Автомат валялся на отдалении: Якко не видел, но ощущал жар его дула. Кряхтя, он приподнялся и перевернулся на другую сторону.

Фургон все еще был на месте. Неровная линия пулевых отверстий прошила кузов от головы до хвоста. Уайтблад стоял на своих двух и даже ка-апельку не истекал кровью. Зато брызгал слюной.

Он приблизился; Якко лежал на спине, и в ушах у него жутко звенело. Время теперь текло как-то неправильно: то этот пижон в ста тридцати шагах, то вот уже водрузил ногу в моднявом ботинке ему на грудь. Якко задохнулся и закашлялся от очередного удара.

– У тебя растет... второй... подбородок, – с трудом выдавил он и получил новый удар. Кашель смешался со смехом. Уайтблад склонился к нему и сжал ворот рубашки на его горле.

– Ты – маленькая ошибка природы. Ты ведь даже не человек. Посмотри на себя – просто оборванец, который считает себя выше закона. С меня достаточно ваших игр.

Глаза Уайтблада были красными, налитыми кровью. Будь Якко психоаналитиком, он бы сказал, что этому человеку необходимо принять ванну с настойкой пиона. Нельзя же так нервничать! Надо нервничать иначе! Чтобы всем было весело!

– Вам, собачкам, жить осталось недолго. Хотя ты, знаешь, немного вывел меня из себя. Так что я дам тебе посмотреть, как твои никчемные дружки прощаются с жизнью.

Он завозился и откинул крышку висящей на поясе кобуры. В руку лег пистолет – Якко не разбирался в них, но этот был действительно большим! Такой, наверное, мог проделать в черепе второй рот. Уайтблад поднял руку.

Вдалеке послышались сирены. Линия его бровей – такая мужественная и хмурая – дрогнула.

Он будто очнулся. Пришел в себя. Глаза зашарили по всему вокруг: по храму, истоптанным кустам, дороге – и остановились наконец на витрине соседнего магазина. Несколько пузатых телевизоров показывали отдаленную картинку. Храм, будь он неладен. Сам Уайтблад – сбоку и с пистолетом наголо. Держит в руке барахтающегося клоуна.

– Прости, приятель. – Якко улыбнулся самой очаровательной улыбкой, на какую только был способен. – Но интересные зрелища теперь ждут не меня, а тебя.

Уайтблад посмотрел на него в совершенно искреннем непонимании. Якко поерзал и эффектно вытащил из нагрудного кармана черный шарик размером с абрикос. Одна его сторона была опоясана металлом и вся была ребристая. Микрофон Сотни-сан. Лицо Уайтблада вытянулось. Он разжал пальцы, и Якко рухнул на асфальт, мгновенно принимаясь причитать.

Автомобиль Бенни выехал на улицу, ведя за собой целый отряд с мигающими огнями на крышах.

Уайтблад отшатнулся. Краска сползла с его лица.

Телефон во внутреннем кармане зазвонил.

Глава 3. Солнечные нити в добром сердце

Утро наступило повторно для тех, кто сумел уснуть. Солнце, скрытое за едва текущими белыми облаками, разливало свой свет снаружи: у искажения не было окон, и все же Якко будто ощущал, как этот свет скользит сквозь тонкую кремово-белую бумагу.

Ему самому сон дался с трудом; колючее чувство, будто муравьи забрались под одежду, накрывало его дважды, и оба раза он проваливался в темноту, чтобы затем вынырнуть в реальность под бешеное биение собственного сердца. В зале он был один: покинули родное гнездо Рофутонин с Овечкой, позабивались по дальним уголкам Сэншу и Эйхо, исчезла из виду Хёураки, не оставив ни записки, ни даже запаха.

Якко сел на диване и потянулся. Усталые мышцы отозвались тягучей болью: от плеч до самых неупоминаемых в приличном обществе мест, и ниже, до кончиков пальцев. Лицо пульсировало. Ну, по крайней мере, мозг не болит, верно? Мозг ведь в человеке главное.

Напряжение в воздухе, к которому Якко успел привыкнуть в своей новой, «второй» жизни, развеялось. Трудно давалось ощущение, будто нет больше никакой опасности, будто нет необходимости прятаться и оборачиваться и никто не поджидает тебя с пистолетом, кнутом или злым словом за каждым углом. Как ныло от напряжения сердце, он ощутил только сейчас – когда оно наконец замедлилось и отстукивало свой маленький, глупый, спокойный ритм.

Он поднялся на ноги: они еще немного дрожали, но теперь им было легче. Само тело будто стало таким воздушным. Неужели тревога весила так много? Человеческим врачам следовало бы изучить этот феномен.

– Не спится?

Услышав голос, Якко подпрыгнул на месте и едва не сбил придиванный столик, на котором покоились все его скромные пожитки: частички металла, две пластинки и пяток грязных кружек с чайными пакетиками внутри.

Джа спустился в зал, миновав пару ступенек, ведущих в коридор. Якко открыл рот и закрыл его. Осмотрелся, будто впервые видел и потертые ретро-кресла, и кафельную плитку, и приклеенные к стене рекламные подстаканники. Джа остановился и взглянул на Якко прямо, чуть нахмурившись, будто не понимая, что он тут забыл. Якко затараторил:

– Я? Ну, я хотел, но сон, похоже, не хотел меня, ха-ха. Ну, это шутка такая.

– Если ты собираешься и дальше вести себя как клоун, то лучше пожонглируй. Кру́жками. В рукомойнике.

Якко насупился. Ну вот надо же этому умнику портить воздух по любому поводу!

Джа прошел за барную стойку: вскоре послышался гул пламени под конфорками, и зал заполнил аромат кофе. Якко плюхнулся назад на диван и подвинул к себе столик, прячась в его тени от мигающих разными цветами ламп под стойкой.

Тихое шипение жидкости в латунной турке, легкий звон посуды, шорох ножа по разделочной доске – все, что делал Джа, звучало единой мелодией, и вторили ей шелест подошв, пение чашек и гул крошечного вентилятора в углу. Все это утяжелило веки Якко.

Он посопротивлялся немного. Для проформы. Так ведь всегда и бывает – сначала не можешь уснуть, потом противишься накатившей сонливости. В мыслях об этом Якко наконец-то уснул без надоедливых муравьев.

Он очнулся, когда некто крайне наглый потряс его за плечо. Ну что это такое! Он ведь только-только уснул! Якко с трудом разлепил веки. Мутная картинка сложилась в очертания потолка, а на переднем плане красовалось вытянутое лицо с идеальными углами нижней челюсти. Якко зажмурился и вновь посмотрел на пятно. Точно, Сэншу!

– Чего тебе? – буркнул Якко, пытаясь перевернуться на другой бок. – Не видишь, у клоуна была насыщенная вечерняя программа! Нужен отдых.

– У тебя полно времени на отдых. Впереди. – Сэншу растянул губы в улыбке и снова стал очаровашкой с музыкальных афиш. – Посиди с нами.

– А? – встрепенулся Якко.

Он подскочил и потер глаза. За столиком в центре зала сидели Джа и Эйхо; листая цветастый журнал, они негромко переговаривались. Перед ними на столе стояли блюдо паровых булочек и мелкий пакет с какими-то сладостями и еще – чашки. Якко скользнул по ним взглядом. Четыре. Их было четыре!

Якко посмотрел на Сэншу:

– Что, реально?

– Ну, ты же член нашей семьи. – Глаза Сэншу сияли красным и голубым – они стали совсем яркими, пронзительными, отчего Якко не смог сопротивляться, когда крепкие руки потянули его за локоть.

Он немного поколебался, прежде чем опуститься на стул. Эйхо повернул к нему журнал:

– Глядите, что намечается в столице. Фестиваль старинных вещей!

Якко помотал головой и беспомощно уцепился за Сэншу. Тот присел рядом с Джа и потянулся за булочкой.

– А что? Разве нам запрещено покидать город? Хотя бы на пару дней мы можем уехать.

– Тем более что нас четверо – как раз на одно купе. Не вызовем столько подозрений, сколько вызвали бы на сидячих местах. Особенно если Сэншу не будет без конца гонять в вагон-ресторан, – фыркнул Джа. Сэншу закатил глаза:

– Ну я, по крайней мере, не скупаю все сувениры, которые только увижу!

Джа возмущенно нахмурился, а после отвернулся и пригубил кофе.

Напиток был темным. Якко взглянул в стоящую перед ним чашку: в ней застыл молочный коричневый, и острая мордочка неизвестного зверя расплывалась все больше с каждой секундой.

– Ты не смотри, а пей! Я еще не научился, как надо, но это не повод морщить нос, – отрезал Джа.

Якко почувствовал, как к горлу подступает что-то. Спустя мгновение с его губ сорвался смешок. Затем еще и еще. Якко засмеялся от облегчения, сам не зная почему. А после похлопал себя по щекам и тоже схватил булочку.

– Нет, правее, говорю же тебе! – крикнул Камо. В его голосе слышалось раздражение; оно улетучилось секунду спустя, когда до него дошло, что у него и Муко «право» с разных сторон. – Ой! То есть левее! Левее немного, Муко-чан!

Стоявший поодаль Кэхаку покачал головой, отчего розовая пыльца, покрывавшая плотный шерстяной покров, осыпалась на пол. Она забилась между деревянных досок вместе с другим мелким сором, который здесь никогда не выметали.

– Говорю вам, проще его разобра... – Не успел Кэхаку закончить, как комод стукнулся ножкой о косяк и перевернулся в воздухе, слетая с натянутых нитей. Едва не пришибив Камо, он врезался углом в потертый пол. Изнутри раздался драматичный треск.

– Что там у вас? – крикнула Сотня откуда-то из дальней комнаты. Все трое замерли, как олени в свете фар, и переглянулись.

– Бежим? – спросил Муко.

– Она маленькая, но очень резвая. У нас нет шансов, – потея, ответил Камо.

– Давайте скажем, что это не мы, – прошептал Кэхаку; он прижался к стене, и остатки пыльцы размазались по гобелену.

– Тут больше никого нет!

– Ну тогда... о, скажем, что это Муири-чан! – Кэхаку указал на рыжую кошку, протиснувшуюся между ножек.

– Я иду! – вновь крикнула Сотня.

– Я буду на заднем дворе. – Муко махнул рукой и тут же исчез где-то снаружи.

– А я... разберу кладовку! – Кэхаку бочком отступил за бусы-шторы.

– Да что вы... – Камо захлебнулся от возмущения. Его самого закрыло между косяком и шкафом, и теперь он тщетно метался, пытаясь найти способ выбраться до прихода...

– Ничего нельзя доверить. – Появившаяся из-за поворота Сотня уперла руки в боки. Ну просто маленький злой подсвечник человеческого роста! – В качестве штрафа будешь две недели мыть посуду!

– Может, я лучше сделаю раскадровку газете...

– Не спорь со старшими! А то повышу штраф до трех недель! Но раскадровку тоже сделай. Нечего отлынивать!

Камо тяжело вздохнул и осел. С тетушкой шутки были плохи.

Овечка быстро поднялся по склону, каблуки его школьных туфель задорно стучали по каменистой кладке. Тяжелая сумка оттягивала плечо. Рофутонин, обтянутый тонкой бензиновой пленкой, примостился в самом углу скамейки под навесом. Его самого собственный запах немало беспокоил, что уж говорить про случайных прохожих... Неудачный день они выбрали. Он точно знал.

– Два билета, – сказал Овечка. – Я предъявлю их оба. Не беспокойся.

Он присел рядом; между ними устроился маленький радиоприемник. Из него лилась музыка. Рофутонин скосил на Овечку глаза. Его лицо оставалось неподвижным – как бы он ни силился разглядеть хотя бы толику брезгливости. Странно это было. Они немного помолчали: в теплом пылевом бризе, под неторопливую мелодию акустической гитары на границе солнечных лучей это ощущалось так уместно...

Овечка повернулся к Рофутонину:

– Ты воняешь. Но ничего страшного. Не заостряй внимание, ладно?

– Ладно. – Издав тихий, дурашливый смешок, Рофутонин подобрал полы влажного кимоно. Ткань потерлась сама о себя с противным шуршащим звуком. Овечка покачал головой и подвязал ему рукава.

Автобус прибыл на две минуты раньше.

Он высадил их за городом. Овечка перекинул сумку через голову и вытащил из нее секатор. Им пришлось брести по буеракам, оврагам и трухлявому бурелому. Срезать ветки орешника и низкие кусты с черными ягодами. Овечке такая среда казалась совсем родной – Рофутонин видел это, считывал по мимолетному изменению в рисунке губ и блеску в глазах.

В чаще была своя музыка: пение птиц и жужжание цикад.

Дорога осталась позади; изредка по ней проносились грузовики: их тяжелую поступь можно было узнать по гулу множества колес, как узнавались и мотоциклисты по стремительному шелесту шин. Все они – мотоциклисты – были для Рофутонина самим Эйхо: каждый из них, в тяжелой кожаной куртке и с останками шмелей на шлеме, вызывал в нем маленький проблеск любви.

Овечка то и дело щелкал секатором. Рофутонин стремительно нагонял его. Им приходилось забираться на поваленные стволы и подниматься по корням, красться, вновь и вновь освобождая кимоно от очередной кустарничьей хватки. Увы, идти по шоссе было нельзя.

Никто не должен был видеть их.

Вскоре показался первый сетчатый забор. Идти вдоль него было легче.

Он ждал их на отдалении, присев на один из широких металлических контейнеров с пометкой «огнеопасно». Он был совсем юным, гораздо моложе Овечки. Глубокие карие глаза глядели с озорством из-под золотистой челки. Деловой костюм, в который он был облачен, делал его совершенно несуразным, будто малыш из детского сада пародировал отца-бизнесмена. В руках он держал планшетку с пухлой стопкой листов.

Увидев Овечку и Рофутонина, он ловко спрыгнул и пошагал навстречу.

– Джентльмены. С Овечкой-саном мы уже знакомы. – Он повернулся к Рофутонину: – Мое имя Канйо. Рад приветствовать вас в нашей обители... – он взглянул на Овечку – ...снова.

Овечка огляделся. За сетчатым забором располагалось несколько низких зданий, а следом за ними – целый научный центр, где ему уже приходилось бывать. Теперь здесь было совсем мало людей: никто не сбивал подошвы о каменные парапеты и не терял на ходу бесконечные листы отчетов.

– Ты не привел с собой людей. Почему?

Канйо пожал плечами:

– Они ничего не понимают. Боятся напортачить сильнее. Ваши дружки здорово их подставили.

– Ничего они... – возразил было Рофутонин, но Овечка прервал его жестом.

– Ясно. Что они сказали о предложении?

– Сказали мне разобраться. Я разобрался. Хорошая инициатива. Можно было бы выбить под это немного бюджетных денег, когда восстановим концертный зал. – Канйо улыбнулся.

Овечка чуть нахмурился, а после вскинул брови. Канйо с интересом отметил эту перемену: он шагнул ближе, заложив руки за спину, и заглянул в его лицо.

– Узнал что-то интересное?

– Бюджетных средств хватит... – Овечка нахмурился: от него точно ускользал какой-то важный смысл в словах Канйо. – На реставрацию чего-то большого. Несколько миль от южной границы...

Канйо взялся за планшетку обеими руками и начал переворачивать листы.

– Принято, – постановил он. – Я немедленно займусь оформлением. Останетесь на утренний чай?

Овечка и Рофутонин переглянулись. Затем Овечка кивнул.

Гэндацу вывернул сопло конфорки и перелил молоко из турки в супницу. Стены, что окружали его, были серыми и сырыми. Кроме непосредственно плиты и табурета, на котором стояла алюминиевая супница, ничего здесь и не было. Даже дверей.

Из соседней комнаты тянулся запах растительного масла и растворителя. Его перебивал сладковатый запах пенки, собравшейся у краев. Сняв ее, Гэндацу замер, пытаясь сообразить, как ее утилизировать.

Он вышел к остальным и остановился у разбитого окна. Не было сидушки, да что там – изрытый прямоугольниками пол состоял из голого бетона. Длинные черви-провода неподвижно притаились, прижавшись к стенкам. Окадзаки-сан сидел на собственной сложенной втрое кофте у дальней стены. В метре от него, в центре комнаты, сидела эта странная девушка – Гоюмэ.

О Гоюмэ Гэндацу почти ничего и не знал: ни она, ни Окадзаки болтливостью не отличались, на вопросы отвечали уклончиво, а то и вовсе цитировали всякие разные писания.

Никакого понятия о приличиях!

Рядом с девушкой стояла табуретка, а на ней раскинулась целая бардачная поляна красок. Перед ней располагался мольберт – он стоял спиной к Гэндацу. На уголках блестящего холста играли блики: они, преломляясь, проникали в комнату сквозь оконные трещины.

Гоюмэ не шевелилась. Окадзаки, казалось, дремал. Гэндацу прошел к низкому столику у стены. Опустил на него супницу. Ложки не было. Если так подумать, проще сказать, что у них было.

– Ну как, выходит? – спросил Гэндацу шепотом, не решаясь взглянуть на картину.

Гоюмэ не ответила ему, только цвета, которыми она сама была раскрашена, стали ярче.

– Что я тебе говорил насчет помощи? – не открывая глаз, пробормотал Окадзаки.

– Лучшая помощь – немешание, – уныло ответил Гэндацу. – Но я не понимаю...

Гоюмэ обернулась: ее лицо было мягким, круглым, и все же что-то в ее виде смущало Гэндацу. Будто верхний слой ее кожи состоял из прозрачного пластика с цветным срезом.

– Окадзаки-сан считает, что из-за моей природы я могу лишь отражать. – Бездонные, ангельские глаза смотрели Гэндацу прямо в душу. Рядом с ней и Окадзаки он ощущал себя крошечной лужей в бетонной выбоине – прямо возле океана.

– Поэтому ты?.. – начал Гэндацу.

– Она ищет собственный путь. – Окадзаки выпрямился и потянулся за супницей. – И пока она не научится отделять себя от тебя или меня, нам нужно быть ветром. Понимаешь?

Гэндацу открыл было рот; брови мученически изогнулись. Быть ветром? Это что еще должно значить?

– Когда я смогу перестать отражать, – улыбнулась Гоюмэ, – я смогу рисовать все, что захочу.

В щелях в бетонных перегородках зашуршали последние сверчки. Крошечная радуга поползла по оконной раме. Гэндацу смотрел на Гоюмэ, чуть прищурившись: так было всегда – чем ближе он подходил, тем красивее она становилась – больше напоминала его. Вот, значит, как. Всего лишь отражение.

Он кивнул и отступил на несколько шагов. Нельзя было сказать, что он понял до конца – скорее рассудил со своего опыта. Отпускать то красивое, что встречалось в ее существе, было немного жаль, что уж лукавить, но он никогда не стремился привлечься блестящими фальшивками; не планировал нарушать этот принцип и впредь. Ему по душе были оригинальные выпуски. Если вы понимаете.

Немного поерзав, Гоюмэ вернулась к холсту. И – сделала первый мазок.

В полицейском участке было прохладно. Трубка кондиционера, висевшего под самым потолком, мотылялась снаружи туда-сюда; капли срывались с нее и обрушивались на металлические поржавелые отливы. Бенни торопливо обогнула столы в приемной и едва не сбила кулер, стоящий возле офисов. Путешествие по прямой давалось ей сложнее всего. Ноги то и дело спотыкались о воздух; натянутые жилы заставляли лодыжки болеть.

Ковер проминался под ногами. Бенни спешила в кабинет капитана так же, как спешила куда угодно каждую секунду своей жизни. Она с силой хлопала дверями, перебегала улицу на красный и засовывала в рот половину хот-дога, глотая не жуя. В том проявлялся ее безудержный французский (на четверть итальянский, кстати) темперамент, демонстрация ее собственной огненно-жаркой натуры.

В Японии, где лишний взгляд на оппонента – да что там, слишком жесткое произношение буквы «у» – мог считаться невежливым, ее нрав проходил большое испытание. Бесконечное ожидание, которым местные, казалось, упивались, душило ее. Душила эта коллективная, единодушная поддержка старого образа жизни – сколь Бенни ни билась бы, она была всего лишь иностранкой, привыкшей в своей индивидуалистической Европе к мысли, что один человек может сдвинуть Землю.

Японцы, возможно, тоже могли сдвинуть землю, но им это не было нужно. Как не были нужны Бенни бесконечные отчеты, которые она заполняла по образцам, часы ожидания перед закусочными, предзаказы всего что только можно за полгода и так далее.

И все же она поселилась здесь.

После прохождения первого шестимесячного обучения в жандармерии она бросила пакет документов на стол отцу и заявила, что уезжает. Это был ее способ сказать «до свидания». Она выехала в Англию, не прижилась там, затем вернулась и двинулась уже на восток. Сложно было сказать, почему именно Япония – с ее дурацкими правилами, которые написаны лишь в головах у местных. Даже с высокой от природы адаптивностью пришлось попотеть. К выходу на службу в полицейский участок половина тех, с кем она познакомилась в языковой школе, уже покинули страну.

Макото Кион был стопроцентным японцем. Он не умел делать ничего, что обходило бы правила. Природную наблюдательность он прятал от начальства. Казалось, это было каким-то негласным соревнованием: выделись так, чтобы никто не заметил. Бенни, кричащая о любом успехе, выглядела дикой мартышкой, повисшей на прутьях.

Социальные нормы были тюрьмой – для нее. Для него же это был повод выпустить внутреннего плута порешать задачки: как бы нарушить правило, не нарушая правила.

И все же здесь, в крошечном городке на окраине холодной страны, что покрывала темные тайны стопкой вежливо-неловких улыбок, она была свободнее, чем где бы то ни было еще.

Потому что она сделала выбор.

Делать выбор, придерживаться его – вот что было настоящей роскошью. Не золотые унитазы, шампанское рекой или безделушки за тысячи долларов. Пройти сквозь осуждение, саркастичный смех, бесконечно подвижный клубок злых языков – позволить себе вырваться из-под пристального взгляда и жить так, как считаешь нужным.

В этом Бенни не было равных.

– Свободна, – бросил шеф, отложив папку, которую она принесла. Бенни вытянулась по струнке и отдала честь. Спустя двадцать секунд ее ноги ступили на раскалившийся асфальт.

Подошвы, казалось, могли оплавиться, обнажить перед городской сковородой ее огрубевшие стопы. Бенни знала, что это всего лишь иллюзия: не в первый раз она столкнулась с летней японской жарой. То ли еще было где-нибудь в Фукуоке! Город N легко отделался.

Она повернула ключ зажигания и отвернула его назад уже возле дома. Прохлада, царившая на лестнице за металлической дверью, почти обнимала ее. Бенни привычно торопливо взбежала по ступеням и потянула на себя дверь квартиры...

...которая встретила ее тишиной.

Бенни даже немного растерялась.

После произошедшего накануне она решительно скомандовала Хёураки переехать к ней. Мало того что жила она с одними мужчинами... так еще и в совершенно небезопасном месте. Засвеченном учеными, спецслужбами и еще черт знает кем. Уайтблад уполз, поджав хвост, но дух правительственного глаза, вглядывающегося в ожившие предметы под огромной космической лупой, никуда не делся.

Бенни знала, как дорого это может обойтись.

Бенни знала, что так будет лучше.

За тот тихий вечер, что они провели вдвоем, Бенни успела привыкнуть... к тому, что больше не была одна.

К тому, что одиночество, поселившееся вместе с ней после ухода Киона, покинуло стены ее дома.

Она прошла на кухню прямо в обуви и сбросила сумку на одинокую табуретку. Заглянула в холодильник. Включила и выключила свет в ванной. В другой части квартиры, там, где ютилась по пыльным углам темнота, ее ждало нечто ужасное. Она поняла это, как только переступила порог квартиры. Все ее существо ощутило: Хёураки здесь нет.

Так и не решившись пройти в дальнюю комнату, Бенни опустилась на пол и заплакала. Слезы ярости, которые она проливала по Киону, стали слезами горести, покинутости, бессилия. Слезами брошенной матери. Себя вдруг стало так жалко... Хотя Бенни знала, что потери неизбежны, старое отрывалось от нее с мясом, освобождая место для чего-то неизвестного и, пожалуй, очень грустного. Потому что их обоих больше не было с ней.

Такова была суть свободы: отпустить то, что держишь крепче всего.

Теперь, когда ее слезы отомстили за слезы ее отца по ней самой, все наконец встало на свои места.