Денис Нижегородцев
Край биографии
Сыскной полиции Москвы и Петербурга известны самые разные преступники: от жалких карманников Хитровки до хладнокровных душегубов. Но даже самому опытному чину сыска не доводилось сталкиваться с делом, где главный злодей само время. Молодой человек Георгий Ратманов, прошедший горнило Русско-японской войны и сибирской каторги, полагал, что изведал все глубины человеческого падения. Однако, вернувшись на родину, он оказывается втянут в заговор куда более страшный, чем государственная измена. Таинственный господин, представляющийся то бродягой, то влиятельным чиновником, открывает ему правду: его биография отнюдь не цепь случайностей, а тщательно выстроенный спектакль. Каждое его деяние, каждая встреча предопределены силами, стоящими на страже временного потока. Ратманову предлагают примкнуть к сей могущественной организации, но он избирает иной путь – лихого налетчика. Но Георгий еще не знает, что от судьбы ему не уйти даже через смерть.
Глава 1
Второе рождение
1
Последнее, что он увидел, – раскаленный красный шар прямо у себя над головой. И такие же, только помельче, висели вдоль всего пути, повсюду, куда хватало глаз. Он попытался защититься, зажмурился, выставил перед собой руку. Но поспешно отвел ее обратно, будто обжегшись.
– Что? Что тебе?! – успел прокричать он.
А по вытянутой руке уже бежала струйка голубой крови. И еще одна застилала глаза, словно вот-вот его оставит сознание...
Николай Александрович Романов, наследник российского престола, цесаревич и будущий император Николай II – это все был он, – провел спокойную и даже безмятежную ночь в городе тысячи храмов Киото, а с утра выдвинулся в соседний Оцу, на берегу озера Бива, самого большого и красивого в Японии. Ничто, как скажут потом некоторые, не предвещало... Ярко светило солнце. Выстроившись вдоль дороги, обыватели вежливо улыбались и синхронно сотрясали воздух розданными в избытке флагами. От красных кругов на них у цесаревича уже начало рябить в глазах. Но Николай не подавал виду и по-прежнему поддерживал в себе приподнятое состояние духа. Даже усмехнулся, припомнив, как еще недавно наводил суету русский посланник в Токио Шевич.
– Ваше императорское высочество! – поклонился дипломат. – Не имею полномочий отменить данный визит. Однако же и смолчать тоже не могу-с.
– И что же вас так обеспокоило? Неужели вы всерьез полагаете, что мне здесь что-то угрожает?
– Точно так-с, полагаю-с.
– Говорите, говорите же, Дмитрий Егорович! – Будущему императору и самому стало любопытно. – Смею предположить, что вы преувеличиваете вероятные опасности. Или я ошибаюсь и вы сейчас же убедите меня в обратном?
Шевич был настроен более чем серьезно:
– Вам наверняка известно об инциденте с Генрихом Прусским...
– Дядей Генрихом? И что с ним?
Здесь Николай мог бы рассказать, как сильно были переплетены правящие династии ведущих европейских держав. Но промолчал – эту информацию тогда и так все знали.
– Год назад принца заключили под стражу власти префектуры Канагава, посчитав, что он нарушает здешний закон об охоте, – напомнил Шевич.
– Хмм... А он нарушал?
– Его высочество не ведали-с, что нарушают-с... Но важнее другое. Арест был наложен на младшего брата германского императора!
– Да-да, что-то припоминаю... Но отпустили же?
– Отпустили-с. Однако же дали понять, что культурными и правовыми различиями востока и запада пренебрегать не стоит-с!
– И не будем! Даже и намерения такого не было... Вас беспокоит еще что-то, Дмитрий Егорович?
– Прошу меня извинить, ваше императорское высочество! – не унимался старик. – Но, как вам также должно быть известно-с, не далее как в минувшем ноябре, в день открытия первой сессии японского парламента неуправляемая толпа едва не прорвалась на территорию нашей миссии в Токио!
– Да, мне об этом известно. – Наследник впервые нахмурил брови. – Однако не прорвались же? И, по моим сведениям, виновники сего прискорбного случая уже наказаны?
– Нет-с, не прорвались. Но закидали сад камнями! Позже нас заверили, что толпа была враждебна не по отношению к России и нашим подданным, но к чинам правоохранения и сотрудникам миссии из числа японцев. Поймали трех зачинщиков. Был суд. А кончилось все денежным взысканием с нападавших в размере одной иены... с копейками!
Цесаревич вздохнул:
– Продешевили, Дмитрий Егорович?
– Точно так-с.
– Ну а вы бы как их наказали?
– Ваше императорское высочество, позволю оставить мнение при себе-с! Но в то же время напомнить, что в японском уголовном кодексе по-прежнему не предусмотрено смертной казни за... – Дипломат замялся, подбирая правильные слова.
– ...Покушение на представителя любой другой династии, кроме претендентов на японский Хризантемовый трон, – закончил за него сам Николай.
Шевич с почтительным видом кивнул и сделал шаг назад – точно так-с.
Этот закон был его головной болью на протяжении уже нескольких месяцев. Более того, в Токио даже подготовили проект изменений в уголовный кодекс, которые предусматривали наказание за нападение и на иностранных принцев, и на посольства других государств. Однако местный парламент и правительство документ так пока и не утвердили.
– Остается надеяться, что обойдется без крайностей, – цесаревич попытался утешить дипломата. Но в итоге улыбнулся двусмысленности собственных слов: крайности в виде нападения на будущего царя или наказания для преступников, решившихся на такое?
А чрезвычайный посланник и полномочный министр в Токио наконец закончил доклад и поспешил откланяться.
– Ники, что хотел от тебя тот сумасшедший старик? – Спустя некоторое время в дженрикшу[1] к наследнику просунулся кузен Георг, принц Греческий и Датский, который изъяснялся с братом на чистейшем английском.
– Предположил, что сначала меня сживут здесь со свету, а потом казнят за это одного из местных фанатиков, – невесело пошутил Николай. – Или не казнят...
– И что ты ему на это ответил?!
– Даст бог, обойдется! Я еще даже не успел нажить себе врагов в Японии...
– Конечно! Ведь ты даже не начал править!
– Так я ему и ответил... Но сменим тему. Мы хотели провернуть до захода солнца одно дельце... – напомнил Николай.
И оба принца чему-то улыбнулись.
2
Так или иначе, опасность не была химерой. Шевича понять тоже можно. А Николай, хотя и был самым высокопоставленным русским, чья нога когда-либо ступала на японскую землю, шел по уже проторенной другими Романовыми дороге.
Первым был дядя Алексей по прозвищу «семь пудов августейшего мяса». Помимо того, что великий князь запомнился потомкам приметной комплекцией, он оставил немалый след в российской истории. Побывав в Стране восходящего солнца почти за двадцать лет до текущих событий, сделал с тех пор головокружительную карьеру: от простого лейтенанта до «главного начальника флота и морского ведомства».
А уже не так давно из Японии вернулся еще один дядя – великий князь Александр Михайлович, или Сандро, как все звали его в семье. Возвратился с яркими воспоминаниями, к примеру, о «временной жене», которую завел себе в Нагасаки. Мусумэ – по-японски...
– Это очень любопытно! – Наследник внимал ему с открытым ртом.
– Главное, делать все тихо, – напутствовал Сандро племянника.
– Да, боюсь только, папа и мама будут не в восторге от этой затеи... – признался Ники.
В итоге, добравшись до Страны восходящего солнца, он выбрал развлечение попроще. По примеру очередного родственника, будущего короля Великобритании Георга V, решившись сделать татуировку в виде дракона. А другой Георг, Греческий, известный бурным нравом и тягой к приключениям, не просто поддержал затею с татуировкой, но первым закатал для нее рукава.
Когда в апреле 1891 года броненосный фрегат «Память Азова»[2] бросил якорь в японском порту Нагасаки, едва ли не первым делом принцы вызвали на борт татуировщиков. Двое японцев учтиво поклонились и немедля приступили к делу.
– Слышал, татуировки в большинстве своем делают преступникам, – заметил цесаревич шепотом, хотя его гости не должны были ничего понять из английской речи.
– Из общества якудза[3]! – воскликнул Георг, растянувшись на соседней кушетке.
Мастера татуировки вдруг застыли, заслышав знакомое слово.
– Вакари масэн... кудасай... – попытался сгладить ситуацию наследник.
А перевести редкие слова, которые он успел выучить по-японски, можно было как «прошу прощения... пожалуйста...».
Мастера переглянулись во второй раз и продолжили работу. Но вместо пары часов, на которые рассчитывали принцы, процедура растянулась почти до утра! «После обеда решился сделать себе татуировку на правой руке – дракона. Это заняло ровно семь часов времени с 9 ч. вечера до 4 ночи! Довольно раз пройти чрез этого рода удовольствие, чтобы отбить охоту в себе начинать снова. Дракон вышел на славу, и рука совсем не болела!» – напишет Николай по итогу экзекуции.
Так на руке наследника российского престола и возник пресловутый черный дракон с зелеными лапами, желтыми рогами и красным брюхом. Уже став императором, Николай полюбит закатывать правый рукав, не скрывая, а, напротив, демонстрируя окружающим экзотическое напоминание о посещении Дальнего Востока. А любители сенсаций будут искать скрытые знаки во всем, что предшествовало злополучному инциденту в Оцу. И дракон-де – не дань английской моде, а знак принадлежности к якудза или тайному ордену наподобие масонского. И в мифологии, как минимум скандинавской, черный змей символизирует силы хаоса. Да и родился Николай в год Дракона во Восточному календарю. Причем до следующего – 1892-го – тоже года Дракона вполне мог и не дотянуть. И здесь уже сложно не признать, что спасло его тогда от смерти лишь чудо!
3
Казалось, монах спал, усевшись в позе лотоса и подставив гладко выбритую голову лучам восходящего солнца. В то время как его руки, безо всякой привязки к недвижимым чертам лица, искусно перебирали потертые буддийские четки.
– Учитель, мы пришли к вам сегодня с важным гостем, – обратился к нему неизвестный проводник, и старик медленно, словно нехотя, разомкнул веки.
Великий князь Николай с любопытством разглядывал бритоголового собеседника и пытался уловить хоть что-то из непонятной японской речи, звучавшей вокруг. А монах снова прикрыл глаза, и казалось, в следующий момент уж точно уснет. Однако его руки пришли в движение, независимо от неподвижного лица и всего остального тела, указав гостю в совершенно определенном направлении. Николай повернул голову и остановил взгляд на... большой тыкве.
– Уважаемый учитель просит по возможности заранее внести плату за прием, – пояснил по-английски представитель принимающей стороны.
– О’кей, нет проблем, – ответил российский наследник на том же языке, достал несколько иен и протянул японцам. – Этого хватит?
Монах, продолжая медитировать с закрытыми глазами, кивнул. Его соотечественники опустили пожертвование Николая в тыкву, исполнявшую роль емкости для сбора подношений. И только когда все формальности были улажены, таинственный старик снова открыл глаза и пошевелил рукой – мол, можно начинать.
– Учитель готов произнести речь, – перевели его намерения на английский. – И он заранее просит извинить его за то, что вы сейчас услышите...
– Нет проблем, – снова произнес Николай. – Я готов выслушать все, что он скажет. За этим я сюда и пришел.
– Тогда слушайте...
Монах, уже в третий раз погрузившись в состояние полудремы, начал что-то нашептывать, на слух – совершенно бессвязное. В то время как приближенные кинулись читать по его губам и записывать что-то в скрижали, то есть увесистые записные книжки из пухлой рисовой бумаги. Русский принц, взирая на происходящее, с трудом скрывал удивление. А когда старик закончил говорить, у почетного гостя уже не осталось сомнений, что тот... спит. Даже его руки не двигались, а застыли с четками в одном положении.
– Учитель закончил, – заключил один из переводчиков.
– Если несложно, – после паузы Николай снова показал себя как дипломат, – расскажите, какое именно предсказание сделал уважаемый учитель.
В ответ японцы почтительно поклонились и дали понять, что полный текст речи будет готов к вечеру. Сразу на русском языке. Его доставят в гостиницу в Киото.
– Хмм... Значит, быть по сему! – заключил Николай, покинув скит провидца – именно так представили гостю сонного старика.
Уже за оградой ему повстречался Джорджи, как еще прозывался Георг Греческий, который фланировал без дела и уже начал скучать. А также Володя Менделеев, сын великого химика Дмитрия Менделеева, а по совместительству мичман с «Памяти Азова» и фотограф-любитель, которому потомки обязаны большинством снимков из Восточного путешествия.
– Не хотите снимок на память? – спросил он.
– Еще чего! – возразил греческий принц, который отчего-то не пошел к старцу.
– Возможно, последний... – будто бы шепнул Владимир следом.
– Что ты сказал?! – взревел Георг.
– Ничего, ваше высочество, – пошел на попятный Менделеев.
– А мне показалось, что ты сказал...
– Никак нет, ваше высочество! Я не мог... И ничего не говорил!
Ситуацию вновь сгладил Николай, который и сам любил фотографировать. Он заставил брата взять себя в руки и попозировать Менделееву-младшему. А потом кузены отпустили мичмана и отправились дальше вдвоем.
– Что ты о нем думаешь? – спросил Ники по дороге.
– О Менделееве?
– О монахе...
– Думаю, его предсказание гроша ломаного не стоит! – крикнул Георг.
– Ты же его даже не слышал... – изумился цесаревич.
– Я верю только Зевсу и жене его Гере! – пошутил грек.
– Да-да, смешно... А мне все-таки представляется, что все в нашей жизни неслучайно и взаимосвязано...
– Брось, Ники, смотри на вещи проще!
После чего принцев с подачи Джорджи Греческого закружил дух древнего Киото. Они завели знакомство с прекрасными японками. Это были не мусумэ, но не менее притягательные гейши. Испили с ними саке. Облачились в традиционные кимоно и отведали морских гадов, используя для этого палочки. А когда спокойная и даже безмятежная ночь осталась позади, ничего не забывающие японцы, как и было обещано, доставили в гостиницу расшифрованное и переведенное предсказание мудреца.
Николай прокашлялся, подчеркивая таким образом значимость момента. Не без некоторого волнения разрезал канцелярским ножом аккуратный белый конверт. И, наконец, пробежал сообщение глазами, зачитав последнюю фразу вслух:
– Опасность витает над твоею главой. Но смерть отступит. Трость будет сильнее меча. И трость засияет блеском...
– Бред! – тут же среагировал сын греческого короля.
– Бред... – повторил Николай, посмотрев в зеркало на свое лицо с вымученной на нем улыбкой.
4
Уже на следующее утро они направились в городок Оцу на берегу живописного озера. По пути, в резиденции местного губернатора, Джорджи без видимой причины приобрел себе изящную бамбуковую трость. А Ники, удобно устроившись в дженрикше и наблюдая за ликующей толпой, не мог избавиться от ощущения, что все вокруг уж слишком благостно! Особенно в свете предсказания...
Даже тревожный Шевич, обычно не упускавший малейшего повода для беспокойства, попритих. Он тоже был частью внушительной процессии, состоящей из русского, греческого и японского принцев, а также их многочисленной свиты, растянувшейся вдоль всего городка. Был здесь и фотограф Менделеев, который беспристрастно фиксировал все: восторженные лица простых японцев, непроходимый кордон из полицейских, развевающиеся флаги да раскаленное солнце – пожалуй, единственный минус этого путешествия. Цесаревич усмехнулся собственным мыслям... Но уже через пару мгновений выпрыгнул из рикши словно ошпаренный и бросился бежать куда глаза глядят!
Потому что, прикрываясь слепящим солнцем, из полицейского оцепления по сторонам узкой улочки неожиданно выскочил убийца. Как он там оказался? Просто злодей и сам был полицейским! Подобно марионетке в руках неизвестного кукловода, страж порядка, призванный защищать, а не нападать, с искаженным ненавистью лицом и обнаженной саблей устремился прямо на Николая! В следующую секунду казалось, что у полицейского просто не осталось иного выбора, кроме как обезглавить свою жертву. Однако сабля предательски соскользнула с котелка, защищавшего голову высокого гостя. И хотя удар клинка оставил на его затылке рану, чудом уцелевший Николай остался жив. Кровь, обильно стекая по шее, окрасила землю, а разрубленный котелок, катясь, оказался под ногами раненого. Толпа ахнула, приняв его за голову цесаревича...
– Что? Что тебе?! – только и успел выкрикнуть наследник, резко обернувшись.
Перед ним снова возникла безобразная рожа фанатика, который замахнулся уже во второй раз, занеся над собой окровавленную саблю. Новый удар пришелся по правой руке и виску цесаревича. Но, к счастью, тоже оказался не смертельным – возможно, благодаря реакции Николая: тот уже выпрыгнул из рикши и попытался бежать.
Однако японский городовой не отставал, продолжая выполнять неизвестную миссию и не замечая преград на своем пути. Зажимая рану, из которой по-прежнему сочилась кровь, наследник пытался скрыться в толпе. Но та, будто в страшном сне, лишь расступалась при его приближении. Казалось, Николай останется один на один со своим палачом. И когда надежды на спасение почти не осталось, на помощь пришла та самая трость, которую Джорджи купил всего за пару часов до этих событий.
Принц Греческий неожиданно нагнал безумного полицейского и, воспользовавшись бамбуковой палкой, ударил мерзавца по голове. Следом подбежали рикши и толкачи рикш. Они накинулись на несостоявшегося убийцу с такой яростью, что тот потерял сознание и едва не испустил дух. А затем, словно пробудившись от кошмарного сна, на помощь бросились и все остальные. Шевич, Ухтомский, Барятинский, японский принц Арисугава, врач Рамбах...
Пока доктор забинтовывал высокопоставленному пациенту голову, Николай уселся на скамейку у близлежащей торговой лавочки и, задумавшись, закурил.
– Ники, как ты нас всех напугал! – высказал общую мысль принц Георг.
– Это ничего... – тихо ответил Николай, а в его голове вдруг всплыло пророчество буддийского монаха: «Как там было? Смерть отступит, потому что трость будет сильнее меча?..»
– Где твоя трость? – спросил он кузена.
– Что? – не понял Джорджи.
– Где твоя трость? – настойчиво повторил цесаревич.
– Не знаю, вероятно, сломал ее о голову этого недочеловека!
– Нет. Она еще засияет блеском...
Георг с сочувствующим недоумением посмотрел на брата – у Николая явно было что-то не то с головой! Но в этот момент грека оттолкнул в сторону японский принц. Как представитель принимающей стороны, он упал перед будущим русским царем на колени и принялся просить прощения за инцидент.
– Не стоит, не стоит, вставайте... – вяло попросил Николай. – Один фанатик не сможет изменить мнения о целой нации.
Но простые люди вокруг начали точно так же опускаться на колени и всячески выражать сожаление о случившемся.
– Не стоит, правда. Сейчас я просто хочу домой...
После этого Николая в прежней дженрикше доставили к дому губернатора, а оттуда под усиленной охраной целого пехотного батальона – в Киото. Там доктора окончательно зашили ему раны. И, вручив мешок со льдом, чтобы прикладывал к больным местам на протяжении ближайшей ночи, отправили спать.
– Сегодня я не умру, – хладнокровно заключил будущий Николай II.
Тем не менее даже принц Греческий ушел к себе, пребывая в значительно более нервическом состоянии, чем цесаревич. Не говоря уже о перепуганных японцах, которые были в совершеннейшем ужасе от происходящего.
Последним от Николая уходил мичман Менделеев. Руководствуясь этическими соображениями, фотограф не сделал ни одного снимка во время инцидента в Оцу. Сейчас он выступал скорее как друг.
– Володя, почему он так поступил? – спросил наследник, глядя в пустоту.
– Вероятно, он просто помешался!
– У меня тоже нет этому иных объяснений...
«29 апреля 1891 года. Проснулся чудесным днем, конец которого мне не видать, если бы не спасло меня от смерти великое милосердие Господа Бога!» – записал Николай и спрятал дневник под матрас.
5
Увечья его высочества оказались не столь опасными, а именно: две скользящие раны на правом виске – порядка двух вершков каждая, небольшая царапина на правой руке между большим и указательным пальцами и совсем крохотная на правом же ухе. Вдобавок эскулапы извлекли из раны тончайший фрагмент кости черепа еще в полвершка. Со всей определенностью можно сказать – легко отделался! Хотя в первые минуты и даже часы после нападения никто не мог быть уверен в благополучном исходе случившегося...
«Представилась картина, поразившая нас ужасом. Николай Александрович стоял посреди улицы, без шляпы, держась правой рукой за голову, из которой обильно лилась кровь. На правой стороне довольно высоко над ухом была, как всем показалось, глубокая рана. Лицо, шея и руки были выпачканы кровью, платье тоже», – писал в Санкт-Петербург куратор Восточного путешествия князь Барятинский.
«Рана принца Николая ужасна!» – телеграфировали в канцелярию уже японского императора.
Как это нередко случается, подлинный инцидент начал обрастать невероятными деталями. Толпа передавала из уст в уста, что Николай был обезглавлен на месте, а голова еще долго катилась по улице. В свете этого простые японцы со дня на день ожидали объявления войны со стороны Российской империи! Готовясь к худшему, сметали с прилавков рис и рыбу. А высокопоставленные жители Страны восходящего солнца прилагали титанические усилия, чтобы умаслить чудом выжившего наследника конкурирующей державы.
Японский император, он же тэнно, он же микадо, в момент инцидента находился в сотнях верст от места происшествия, в столице, которая так и не стала одной из ключевых точек Большого Восточного путешествия. Узнав о трагедии, сын неба спешно спустился на землю, рано утром следующего дня сел на поезд и, обогнав на несколько часов самый быстрый в то время японский пассажирский состав, к ночи был в Киото. Но вот незадача: императора, который бросил все, чтобы навестить раненого, попросту не пустили к нему. С подачи Шевича и некоторых придворных высокому гостю дали понять, что Николай отдыхает. В результате потомку богини Солнца пришлось смиренно ждать аудиенции до утра.
А дальше: «Принял микадо в 11 часов. Он был очень взволнован», – записал Николай.
Князь Барятинский в своем послании в Петербург был еще откровеннее: «Японский император казался совершенно убитым...»
Что на самом деле творилось в душах Николая Александровича, его родителей, микадо и всех остальных, история умалчивает. Даже дневники не дают о том полной ясности. К примеру, на словах раненый великий князь излучал безграничный оптимизм. Правда, его запись о том, что «все японское мне так же нравится теперь, как и прежде 29-го апреля, и я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика», больше напоминает одобренную царской цензурой дипломатическую ноту...
Разумеется, были и тысячи писем со всех уголков Японии. Они были наполнены искренним сожалением и молитвами за покалеченного. В знак солидарности в стране закрылись школы и увеселительные заведения. Трюмы «Памяти Азова» были забиты разного рода дарами, призванными хотя бы в какой-то мере сгладить впечатление от произошедшего. А некоторые японцы, и в особенности экзальтированные японки, произвели ритуальные самоубийства! Но, наблюдая за чередой подношений и славословий, Николай наверняка испытывал двоякие чувства. Он не мог не сравнивать этих людей с теми, кого видел в Оцу. И тех и других отличал душевный подъем и внешнее послушание, пока один из них не оказался преступником.
Все испытали облегчение, когда на третий день после покушения Николай покинул японскую землю – пусть и номинально, перебравшись под защиту броненосного крейсера «Память Азова». На корабле, который стоял в Кобе под русским флагом, наследник отметил 23-летие. А пока в Токио и Санкт-Петербурге решалась дальнейшая судьба путешествия, принял немало делегаций, так и не сойдя на берег. К примеру, по-царски отблагодарил двух рикш, что помогли ему пережить второе рождение. Каждый повесил на грудь по знаку отличия ордена Святой Анны, в просторечии – Аннинскую медаль, получил по две с половиной тысячи иен сразу и еще по тысяче в год на протяжении оставшейся жизни, что по тем временам соответствовало жалованью члена японского парламента. Чуть заглядывая в будущее, стоит отметить, что один из счастливцев не оценит такого подарка судьбы и найдет свою смерть на дне бутылки. Второй же разбогатеет, но с началом Русско-японской войны и он превратится из национального героя в изгоя.
Свою порцию славы заслужил и Георг Греческий. Но если Николай искренне видел в нем своего спасителя, у остальных возникли к Джоржи вопросы. Российский император и императрица находили греческого родственника едва ли не ответственным за покушение на своего сына. Будучи известным сорвиголовой, кузен часто увлекал более покладистого брата в опасные приключения, и в Петербурге не без оснований расценили поездку в Оцу как одно из них. В результате Александр III распорядился прекратить Восточный вояж досрочно и вернуть наследника домой.
В последний день на российский фрегат впервые в истории поднялся японский император. Никогда прежде микадо не покидал родины, а борт иностранного военного корабля – читай, уже территория другого государства. Если верить официальной прессе, собеседники имели задушевный разговор, поднимали бокалы за здоровье друг друга и распрощались сердечнейшим образом. Но злые языки смаковали иное: чужестранец-де отказался принять приглашение самого императора встретиться на берегу; даже поднявшись на борт, микадо так и не смог уговорить гостя посетить Токио; сын неба якобы дал инородцу прикурить, будто простой смертный...
Николай задумчиво посмотрел на удаляющийся берег. Так же, как и мичман Менделеев, убравший фотокамеру в футляр. Последние события были настолько беспрецедентны, что фотографирование раненого великого князя или его приватной встречи с микадо выглядело кощунством.
– Володя, закурим? – предложил цесаревич.
– А доктора не будут против? Вам бы поберечься, ваше высочество!
– Мне-то? – усмехнулся Николай, хлопнув себя по забинтованной голове. – Двум смертям не бывать...
– ...А одной не миновать, – добавил Менделеев по инерции.
После чего оба переглянулись, и каждый подумал о своем.
6
Версий о том, кто и почему стоял за покушением, существовало великое множество. Как и в случае с татуировкой дракона – атрибутом якудза и таинственной встречей с буддийским монахом, на которой никто из любопытствующих не присутствовал, но что-то где-то слышал, в каждом, даже самом обыденном, поступке или произнесенном слове усматривались знаки и предзнаменования.
А одним из первых о причинах чрезвычайного происшествия высказался глава русской экспедиции генерал Барятинский: «По сведениям, добытым на месте и из предварительного следствия, известно, что преступник принадлежит к партии самураев, которые враждебно относятся к иностранцам и озлоблены блестящим приемом, оказанным цесаревичу», – отрапортовал он.
«Покушение произведено близ Киото одним из местных по имени Цуда Санцо», – писали «Санкт-Петербургские ведомости» со ссылкой на срочную телеграмму международного агентства Рейтера.
«Он состоял на полицейской службе и имел целью именно убийство, в чем невозможно усомниться», – спекулировала пресса.
«Санцо, или Сандзо, – сумасшедший, столкнувшийся с жизненными неурядицами и возненавидевший весь мир. А появление заморских гостей стало лишь поводом для приступа бешенства», – еще одна расхожая версия того времени.
Правда, если копнуть чуть глубже, оказывалось, что полицейский по роду службы ежедневно встречался с толпами иностранцев. И если бы испытывал к ним стойкую неприязнь, давно бы уже напал на кого-нибудь. Но почему-то сделал это лишь в отношении российского престолонаследника. Более того, есть свидетельства, что в тот день они пересекались дважды! Почему же тогда Сандзо не совершил задуманное сразу? Говорят, в первый раз побоялся перепутать Николая с кузеном. А почему не бросился именно на Джорджи? Если кто-то из иностранцев и мог нарушить древние традиции самураев, – то как раз он, принц Греческий! Тем не менее злодей решил подождать Николая, отчего-то уверовав в то, что зарубит его со второго раза.
Если копнуть еще глубже, выяснялось, что до службы в полиции Сандзо был солдатом и принимал участие в подавлении Сацумского восстания[4], последнего крупного вооруженного конфликта внутри Японии. Тогда он чувствовал себя героем, а теперь стал обычным городовым и мечтал совершить какой-нибудь выдающийся поступок. Мог бы сделать харакири, или по-иному сеппуку[5], но выбрал нападение на Николая.
По еще одной версии, вождь Сацумского восстания – Сайго Такамори – был для Сандзо не врагом, а кумиром! Подавив восстание, будущий полицейский ощущал себя человеком, предавшим собственные идеалы. Но опять же, для этого есть сеппуку...
Самое же невероятное предположение касалось того, что Такамори все еще жив! В свое время слуги самурая так и не отдали властям его голову, а значит, оставили крохотную надежду на то, что он объявится снова. Более того, ходили слухи, что оппозиционер нашел убежище в далекой холодной России. И вот, после неожиданного решения наследника российского престола приехать в Японию, хотя ни один из его предшественников не начинал правление с путешествия на восток, все звенья цепи как будто сложились. Такамори спал и видел, как бы вернуться. Николай привез его в трюме корабля, куда не осмеливались заглядывать стражи японской границы. По прибытии российская делегация не выказала особенных почестей памятнику солдатам, подавившим Сацумское восстание. А вместо того чтобы посетить Токио, еще и заглянула в родной город Такамори... Все, тайна раскрыта?!
Но зачем тогда Джорджи Греческий прикупил бамбуковую палку, которой позже ударил несостоявшегося убийцу? И откуда буддийский монах знал о том, что она будет сильнее сабли (меча), а после покушения, согласно тому же пророчеству, по указанию Александра III трость засияет блеском драгоценных камней?
Еще одна странность – как мог потомственный самурай, солдат, полицейский, всю жизнь проходивший с оружием и имевший соответствующую подготовку, так нелепо распорядиться шансом расправиться со своей жертвой? И как мог наследник российского престола после двух потенциально смертельных ударов острейшей сабли отделаться лишь царапинами?
Наконец, почему сам Цуда Сандзо так и не объяснил мотивов своего поступка, а когда все же раскрывал рот, шептал нечто невразумительное? К примеру, о Русско-японской войне, до которой было еще как до Китая, или делал другие прогнозы на будущее... Ни одна из названных версий так и не дала этому объяснения! Потому что никаким сумасшедшим и тем более фанатиком-одиночкой Цуда Сандзо не был. А почти за каждым «актом безумия», будь то выстрел Освальда в Джона Кеннеди, нападение Марка Чепмена на Джона Леннона или покушение Фанни Каплан на Ленина, стояли совсем другие люди...
7
Решение судьбы загадочного Цуда Сандзо спровоцировало не меньший кризис, чем само покушение. Петербург требовал для него самого сурового наказания. Но председатель Верховного суда Японии, назначенный всего за несколько дней до инцидента, отказался применить смертную казнь. Дошло до того, что один из японских министров предложил убить полицейского без суда и следствия, а затем обставить все как смерть от болезни. Но в результате Цуду приговорили к пожизненной каторге в «японской Сибири» – на малозаселенном тогда острове Хоккайдо, где в сентябре 1891 года, согласно официальной версии, фанатика свела в гроб пневмония...
Но пока еще он мучился только от последствий силового задержания. Урон здоровью оказался достаточным для того, чтобы не привлекаться к самым тяжелым работам. Вместо возведения в глухой тайге дорог и мостов ему доверили плетение корзин. Как и изможденному старику с пустыми, выцветшими глазами, который подсел рядом. Одной ногой тот был уже в могиле – глухой кашель выдавал в нем пациента с чахоткой, или по-иному бугорчаткой, или золотухой[6].
– Надоело плести... – признался Сандзо.
– Радуйся тому, что есть, – буркнул собеседник и закашлялся.
– Эх... – Цуда поморщился и отсел. – Как вообще я могу вам верить?
Старик пожал плечами. И даже это движение отразилось болью на его лице.
– А встречу ли я там, потом, Сайго Такамори?
– Может – да, а может – нет... Все зависит... – Старик не закончил фразу, вновь охваченный приступом кашля.
– Я выполнил свою часть сделки! – Бывший полицейский неожиданно вышел из себя. – А значит, вы обязаны выполнить свою!
Старик лишь кашлял.
– Ладно... Последний вопрос... – Цуда немного успокоился. – Покину ли я пределы Японии, чтобы встретиться с Сайго в русской Сибири или какой-то другой далекой стране, а может, даже на другой планете? Или же останусь в милой сердцу Японии, чтобы каждый день любоваться священным видом на гору Фудзи либо вкушать плоды из моего любимого сада в Оцу?
– Японию будешь видеть каждый день, – буркнул пожилой каторжанин, но в его словах прозвучала зловещая нотка. – Ведь ты окажешься в месте, где обрел свою смерть...
Цуда осекся на полуслове, будто охваченный неким неприятным откровением:
– В тюрьме? На Хоккайдо? На каторге?! – вырвалось у него даже помимо воли.
Потомку самураев, который еще мгновение назад был более чем уверен в себе и сделанном выборе, стало нечем дышать:
– Вы хотите заразить меня чахоткой? И наблюдать за моей долгой и мучительной агонией? – спросил он сдавленным голосом.
Старик не нашелся, что ответить.
– Но почему? Позвольте мне сделать сеппуку, а вы сослужите мне в этом!
– Такую честь еще нужно заслужить...
– А я не заслужил?!
И снова молчание в ответ.
– А что, если я проговорюсь за время долгой и мучительной болезни? Если расскажу всем, что и для кого я сделал?!
– Ты слишком болтлив, это правда... – тяжко вздохнул престарелый корзинщик.
В его дряхлом теле неожиданно пробудились неведомые прежде силы. И в следующую секунду, воспользовавшись приемом из восточных единоборств, старик исполнил роль палача. Так и не предоставив Цуде Сандзо чести совершить ритуальное самоубийство. Погибший упал навзничь, попутно разметав плетеные корзины в разные стороны. И вряд ли даже успел подумать о Такамори, Японии, горе Фудзи и фруктовом саде в Оцу. Они исчезли как сон. А бывшего полицейского отправили на подлинную каторгу, в... отстойник душ[7], где можно провести много больше времени, чем один пожизненный срок!
По официальным данным, Цуда Сандзо скончался на каторге в возрасте 36 лет, всего через пять месяцев после инцидента в Оцу и спустя лишь три дня после того, как заключенный заболел пневмонией.
8
Спустя еще пару месяцев таинственного палача отпустили с каторги на все четыре стороны. Он по-прежнему был очень болен и наверняка не успел бы насладиться всеми радостями, какие дарует вольная жизнь. Но, преисполнившись важностью порученной миссии, твердой походкой зашагал прочь от тюремных стен.
В начале следующего года его видели уже в Нагасаки. Здесь незнакомец кашлял уже реже – давал знать о себе мягкий морской воздух. Но это было временное облегчение, необходимое, чтобы завершить дела.
Из Нагасаки он направился в соседнюю деревушку Инаса, живописно нависавшую над заливом Восточно-Китайского моря. В местность, которая давно привлекала внимание русских моряков и мусумэ – японских девушек, служивших им временными женами. Один из офицеров с одной звездой на золотом погоне, выдававшей в нем мичмана российского императорского флота, даже не удивился, когда старик вошел без стука и встал на другом конце комнаты, поправляя маску на лице.
– Что с самураем? – Хозяин дома решил обойтись без прелюдий. – По слухам, занемог из-за пневмонии?
– Меньше верьте слухам. Все уже кончено.
– Он говорил о Такамори, о Японии, о Фудзи?
– Да, – подтвердил гость. – Мечтал о лучшей жизни после смерти и о встрече с Сайго Такамори, разумеется.
– Все мы ищем утешения, даже в самых темных уголках собственной души. Но не всем дано его найти! – Моряк оживился. – Итак, Цуда сделал свое дело, вы – свое. Вопросы остались?
Старик почесал в затылке:
– Это, конечно, не мое дело...
– Конечно, не ваше! – перебил человек в форме, но затем все же дал развить мысль.
– Но... что, если бы Цуда нарушил ваш приказ, размахнулся чуть сильнее и лишил жизни царевича?
– Цесаревича, – поправил русский офицер. – Исключено! Мы провели недели тренировок. Сандзо должен был лишь напугать принца. Оставив рубцы на его черепе и поселив в душе неприязнь к вашему брату, он сделал так, чтобы мы уж точно не проворонили Русско-японской войны спустя тринадцать лет...
– Это я могу понять, – согласился старик. – Но всякое же могло быть...
– Не могло! – отрезал собеседник. – Конечно, партизаны времени попытались вмешаться в ход истории, не без этого. На секундочку, они первыми разыскали этого Цуду и уже потом надоумили нас сделать из него фанатика, мечтающего встретиться с давно уже скончавшимся Такамори, двойным агентом. Сначала он должен был убить Николая, а потом не должен... В результате мы защитили временной континуум, психопат с чистой совестью отправился в отстойник, а вы сослужили нам прекрасную службу, разобравшись с самим Цудой Сандзо!
– Все понятно, Владимир Дмитриевич...
– Теперь ваша семья под надежной и, главное, пожизненной защитой СЭПвВ[8] для всех поколений ваших потомков! А это уже не те копейки, какие выплатило царское правительство двум рикшам, до сих пор уверенным в том, что это они спасли нашего Николая Александровича.
– Спасибо, Владимир Дмитриевич, – проговорил смущенный старик.
– Не за что!
После чего оба обратили взгляды на фотографию над рабочим столом морского офицера. На снимке Владимир Дмитриевич Менделеев, – а это был он, – позировал рядом с отцом, великим ученым Дмитрием Менделеевым.
– Ну, все тогда? – уточнил хозяин дома.
– Да... – как-то невесело протянул гость.
Вместе они вышли в залитый солнцем внутренний дворик. Подойдя к старому клену и на всякий случай осмотревшись по сторонам, японец достал из складок кимоно острый нож – танто, опустился на колени и тяжко вздохнул.
– Там мне будет лучше, чем Сандзо?
– Несомненно...
Сразу после этого самурай совершил сеппуку. А русский офицер сослужил ему службу, срубив заранее приготовленной катаной голову с первого удара.
– Ну, с Богом... – резюмировал он.
Глава 2
Мусумэ
1
У самурая нет цели, есть лишь путь, а путь самурая – это стремление к смерти. Губы Владимира беззвучно повторили красивую цитату из Бусидо[9]. Смысл ее был прост: истинный воин должен помнить о смерти каждую минуту, с того момента, как он берет в руки палочки для новогодней трапезы, и до последнего вздоха в конце уходящего года...
Вскоре тело усопшего поглотило море, омывавшее японский остров Кюсю. К роду людскому оно было уже не так благосклонно, как к живописным сопкам на берегу. Тайфуны, прозванные с чьей-то легкой руки камикадзе, дважды разметали в этих местах флот одной из самых больших империй в человеческой истории[10]. А благодаря местной привычке умирать раньше срока море годами скрывало в своих глубинах еще и сотни обезглавленных тел самураев.
Воротившись в Инасу – вполне себе русскую деревню у Нагасаки, мичман Российского императорского флота стремительным шагом приблизился к съемному жилищу, стоившему ему всего двадцать иен. Проследовал через несколько крошечных, аккуратно прибранных комнат. Навстречу метнулась чья-то тень, но сейчас он не желал никого видеть. А добравшись до кабинета, быстро скрылся за массивной дубовой дверью, снятой с военного корабля.
И почти сразу из-за тонкой бамбуковой стенки послышался вкрадчивый женский голос, произнесший с непередаваемым акцентом:
– Володья, ты это?
Но Владимир не ответил. Вместо этого он написал несколько писем, рассовал их по разным конвертам и убрал в стол. Из-за стенки вновь послышался женский голос:
– Володья, я волнуюся! Не хочешь меня смотреть?
Мичман усмехнулся искаженной русской речи и бросил взгляд на серию фотографических портретов, украшавших, словно иконостас, его небольшой письменный стол. С одной из карточек, как уже было замечено, на него смотрел знаменитый родитель, создатель периодической системы химических элементов Дмитрий Менделеев. С другой – миловидная японка, та, что сейчас пыталась прорваться в его кабинет. Наконец, с третьей, самой затертой, – еще одна женщина. Жгучая брюнетка, но не японка. Он всмотрелся в ее лицо и подумал, что она свела с ума многих мужчин.
– Не зря же ее рисовали Репин и Крамской, – произнес он себе под нос.
– Тебя я слышу, – вдруг раздался из-за стены голос. – Ты где?
– Здесь, Такушка, здесь! – Временную жену Менделеева звали Така Хидесима. – Будь покойна, все со мной хорошо!
– Я волнуюся, – призналась японка.
– А я как волнуюся!
Закончив дела, Владимир покинул рабочий кабинет, подхватил миниатюрную Таку на руки, подбросил вверх и закружил в воздухе.
– Нет, нет, нет, – заверещала она. – Нет, Володья, нет!
– Да, да, да! – смеялся он, раскручивая ее еще сильнее. – Да, Така, да!
Кажется, трудности перевода, какие неизменно возникали во взаимоотношениях русского и японки, вызывали у него лишь улыбку. Лицо Менделеева выглядело вполне счастливым. И стоило ему это сокровище всего каких-то сорок иен в месяц. Правда, перед тем как заключить мусумэ в обьятия, офицер аккуратно собрал все бумаги в стол, закрыл ящики на ключ, а потом точно так же запер и кабинет. Доверяй – но проверяй, как говорят в России!
2
А что касается незнакомки с картин Крамского и Репина – в свое время она едва не свела молодого человека в могилу... Сын великого химика и подававший большие надежды выпускник Морского кадетского корпуса сватался к Маше и даже получил ее согласие. Молодые люди обручились, что почти неминуемо вело и к скорому заключению брака. Владимир искренне и нежно, как бывает только при самом первом и сильном чувстве, ухаживал за своей зазнобой и связывал с ней всю будущую биографию. Они бродили вдвоем вдоль петербургских рек и каналов, катались на яхте и посещали модные столичные спектакли, не могли наглядеться друг на друга и уже выбирали имена своим детям.
– Первым родится мальчик, и мы назовем его Митей, в честь Дмитрия Ивановича! – засмеялась невеста.
– А если девочка? – спросил Владимир.
– Родится мальчик! – отрезала Маша.
А жених не спорил, ведь он боготворил ее.
Впрочем, с детишками пока не торопились. Перед молодым человеком маячило будущее пусть не великого химика, но хорошая карьера морского офицера. Мария тоже была из достойной семьи, как ни крути, дочь постановщика Александрийского театра. По всему выходило, что это будет долгий счастливый брак и дом – полная чаша. Особенно этого хотел создатель периодической системы элементов. Мало того, что женится сын, так еще и первенец, любимец, тот самый, кто после развода родителей остался с ним и не один год скрашивал существование слегка безумного гения. И однажды у отца вышел с наследником примерно такой разговор.
– Папа, я люблю ее всем сердцем! Но у кого-то могло сложиться впечатление, что ты немного торопишь события и хочешь заключения этого брака даже больше, чем мы с Машенькой...
– Ничего подобного, сын! – вскипел ученый, никогда не отличавшийся сдержанностью.
А когда понемногу успокоился, его глаза вдруг увлажнились. Что-то терзало Дмитрия Ивановича. Собрав разрозненные мысли вместе, он решился продолжить:
– Понимаешь, Володя, природа человека такова, что он всегда ненасытен, всегда хочет большего, – начал он издалека. – Взять меня. Семнадцатый, самый последний ребенок в семье! На свет появился в далеком Тобольске, почти за три тысячи верст отсюда!
И он напомнил краткую предысторию своей жизни, полной испытаний и драматических поворотов. Родился в провинции, где отец руководил гимназией, и семья Менделеевых поначалу занимала видное положение. Однако здоровье батюшки стремительно ухудшалось, он потерял место на службе и к концу жизни почти ослеп. Все тяготы хозяйства и поиск средств для пропитания оравы детей легли на мать. И неизвестно, что было бы, не сжалься над ней брат, поставив женщину управлять семейной стекольной фабрикой. Дела ненадолго пошли в гору. Но уже в тринадцать лет Митя остался без отца. Еще через год дотла сгорела фабрика. А еще через два, едва поступив в педагогический институт в Санкт-Петербурге, юноша стал полным сиротой, лишившись и матери.
– Что из меня могло получиться? Жалкий коллежский регистратор! – произнес он с чувством, напомнив о самом низшем чине тогдашней Табели о рангах.
Но судьба распорядилась иначе. Он с золотой медалью окончил отделение естественных наук педагогического института. В двадцать два стал магистром химии, в двадцать три – приват-доцентом, а в тридцать – профессором уже Императорского Санкт-Петербургского университета. Об этом напомнил ему уже сын.
– Да, да, да, – отмахнулся Менделеев-старший. – Но я хотел сказать о другом...
Из его глаз неожиданно брызнули слезы.
– Батюшка! Что с тобой? – с тревогой спросил Владимир.
– Ничего, – вновь отмахнулся тот, – просто в глаз что-то попало...
– Ладно... Но еще о чем ты хотел рассказать?
– Ой... Не время еще, Володечка, не будем сейчас об этом. Иди с Богом, занимайся! – напутствовал отец, украдкой утирая глаза.
А молодой мичман, выпустившись из Морского корпуса, уже служил во флоте и львиную долю времени проводил на кораблях. Увольнительные на берег, разумеется, тоже случались. Тогда они бродили с Машей по Дворцовой набережной, сворачивали на Зимнюю канавку, шли к Марсову полю и наблюдали грандиозную стройку века на Екатерининском канале, где позже вырастет Спас на крови. Иногда они встречали рассвет на улице, отдавая дань магии белых ночей и гуляя до утра. Но обе семьи, что Юрковских – родителей Машеньки, что Менделеевых, были покойны, зная о чувствах молодых.
Пока в один погожий день Маша не пропустила запланированное свидание. Молодой человек не знал, что и думать. Забеспокоившись, пошел к Юрковским. Однако эти милые люди вдруг ответили ему, что Маша не принимает. А будущий тесть отчего-то прятал глаза и с трудом выдавил из себя даже пару слов. Владимиру так и не сказали, что случилось. А гордая натура вкупе с природной деликатностью не позволили ему потребовать объяснений громким командным голосом.
Вернувшись на службу, он принялся гадать о том, чем мог обидеть свою прекрасную возлюбленную. Как назло, инцидент выпал на дальний поход. Учения следовали одно за одним. И все то время он провел в своего рода мысленной тюрьме, не получая от любимой писем, терзаясь догадками и подозрениями. Пока однажды не узнал от одного из сослуживцев, что единственная и неповторимая ему не верна. Причем об этом знали все – все, кроме него!
– Что? Что ты сказал?! – заорал обычно тихий и деликатный Владимир Менделеев.
Первой мыслью было вызвать наглеца на дуэль. Но двух моряков успели растащить, прежде чем дело успело принять фатальный оборот. Да и «обидчик» признался, что он ни при чем, всего лишь поделился слухами о предстоящей свадьбе, которые и без него циркулировали среди пьяных матросов. Согласно этим сведениям в ближайшее время Машенька выходила замуж совсем за другого человека...
– Что ты сказал?! – во второй раз возопил Владимир.
Он был вне себя от ярости и недоумения. Потребовал объяснений хотя бы от отца, написав злое письмо без привычного «милый папенька» и с ходу спросив, знал ли тот... Выяснилось, что знал, как и все, просто не хотел лишний раз мучить сына.
Такое объяснение не устроило Владимира. Впервые в жизни он проявил жесткость, даже по отношению к начальственному составу на своем корабле. В ультимативной форме настоял на увольнительной в столицу, заявив, что, если его не отпустят, он не знает, что с собой сделает! Окружающие офицеры, наблюдая за состоянием мичмана, поняли, что это не просто слова. И вскоре он сошел на берег.
Тогда-то Менделеев-старший и открыл ему все. Про то, что ветреная невеста не только отменила свадьбу с Володей, но стремительно выскочила за другого. Причем соперником оказался скучный чиновник старше ее на восемнадцать лет! Последнее прозвучало прямо как пощечина. Бравый офицер растерял остатки воли, и по его обветренным щекам щедро покатились слезы. Горевал и отец, переживая все в не меньшей, а, возможно, даже большей степени. Так и проплакали вдвоем ночь напролет, запершись в большой комнате на ключ. А чтобы хоть как-то облегчить душевную муку сына, знаменитый химик, наконец, дорассказал ему и свою собственную историю.
– В ту пору мне было лет четырнадцать-пятнадцать, – начал Менделеев-старший. – Дело было в Тобольске. И однажды в гимназии я познакомился с прекрасной девушкой...
Володя вздрогнул. А говоривший закурил папиросу и мечтательно уставился в потолок:
– Девушку звали Софией, Сонечкой. Мы встретились на уроке танцев. Она была младше меня на пять лет, но намного бойчее и раскрепощеннее. Учитель, не обращая внимания на мое стеснение, поставил нас в пару. Но я так и не решился с ней станцевать. А после всячески избегал, чтобы мой позор остался лишь со мною!
Володя слушал, как отец рассказывал о своей юности, и как будто начал о чем-то догадываться.
– Уже в следующем десятилетии, окончив институт в столице, я встретил там земляков по Тобольску. Из юной барышни Соня превратилась в зрелую красавицу. А еще выяснилось, что она ничего не забыла. Все еще обижалась на меня за детский отказ от танца!
Володя впервые улыбнулся. А Дмитрий Иванович по-отечески потрепал сына по волосам и продолжил:
– Слово за слово. Вспыхнул роман. Все как в лучших французских книжках. Не разлучаясь ни на день, мы провели вместе целое лето. Я даже снял дачу в Петербурге, рядом с этим семейством. Мы обручились, все шло к свадьбе, был назначен день...
– ...И она тебя бросила! – впервые подал голос Владимир.
– Увы. – Менделеев-старший принялся накручивать на палец уже собственный непокорный локон.
– Значит, история повторяется... – прошептал мичман одними губами. – От судьбы не уйдешь!
3
Результатом любовной драмы младшего Менделеева стала затяжная депрессия. Рассказ отца о том, что его в молодости тоже бросила невеста, терапевтического эффекта не возымел. Напротив, эти слова лишь добавили соли на рану молодого человека. А отец в это время, забросив науку, ломал голову над тем, как помочь сыну.
Выходом в те времена часто становились... далекие путешествия. К слову, именно так поступил Александр III, отправив уже своего наследника на восток, где Николай Александрович должен был напрочь забыть о своей возлюбленной, Алисе Гессен-Дармштадтской. Родители цесаревича никак не хотели видеть в ней будущую императрицу. Вследствие чего неопытный в любовных, да и геополитических делах принц оказался на «Памяти Азова», провел почти год в экзотических странах и едва не попрощался с жизнью в Оцу.
А на имя контр-адмирала Басаргина, флагмана отряда кораблей, сопровождавших Николая, рукой известного химика было написано следующее письмо: «Милостивый государь! Узнав, что крейсер «Память Азова», на котором мой сын Владимир служит мичманом, поступает в ваше распоряжение, осмелюсь обратиться к вам как отец. Он мой первенец, и это его первый столь далекий и долгий рейс. Не откажите взглянуть на него глазами родителя и предоставить возможность увидеть чудеса со всего света. Но меж тем и удержите от легкомысленных увлечений, столь опасных для юноши, который почти не покидал дома. Заранее прошу прощения за дерзость. И поверьте, я не боюсь за сына. Но забота о нем при долгой разлуке побудила меня обратиться к вам».
Впрочем, письма Менделеев-старший так и не отправил. Решив не губить карьеру сына своей тревогой. Собирая молодого человека в дальний путь, домашние пожелали Володе удачи и благополучного возвращения, завидуя тому, что он увидит пирамиды, покатается на слонах и станет свидетелем восхода солнца в самой удаленной стране мира. Невесел был только сам мичман. Мысли о предательстве возлюбленной не отпускали его. Вроде бы он даже признавался сослуживцам, что желает повеситься!
Правда, уже через несколько дней после начала плавания, буквально по щелчку, его настроение вдруг поменялось. Совпало это с одним неприятным, если не сказать роковым, событием. С борта «Память Азова» Володя исправно писал отцу, и тот случай также нашел отражение в переписке: «Милый папа! У нас уже приключилось множество обстоятельств, но пока я не успевал ничего отправить. Намедни были похороны одного обер-офицера. Несчастный упал с реи на палубу и, вероятно, разбился в лепешку...»
Сразу после этого Владимир стал вдруг завсегдатаем офицерской компании, а в какой-то момент – и доверенным лицом будущего императора! В отличие от взбалмошного Георга Греческого более тонкий и рассудительный Менделеев больше соответствовал спокойному нраву наследного принца. Начав с обсуждения ветреных барышень, Володя и Ники принялись говорить на самые разные темы.
– Мне курс химии читал Николай Николаевич Бекетов, – заметил цесаревич.
– А мне – Маргарита Ивановна... Шучу! Папенька, Дмитрий Иванович Менделеев, прочел мне первый курс.
– Батюшку вашего всякий знает, – улыбнулся великий князь.
– И вашего тоже! – пошутил в ответ мичман.
Когда отсмеялись, Николай припомнил и эксперименты Менделеева-старшего по созданию бездымного пороха, и прежние опыты со спиртом[11]:
– Я слышал, вместо обычной сушки он использует для обезвоживания пироксилина – вино!
– Так выпьем же за это! – влез в разговор нетрезвый принц Греческий.
– Даешь по чарке хлебного вина[12]! – поддержали остальные. – Положим здоровье ради науки!
На радостях офицеры стали орать во все горло, биться на кулачках, а осушенные чарки разбивать об пол. Не удержался и скромный до того Володя:
– Это что же получается? Пол-литра? Вдребезги? Да я тебя щас! – вдруг процитировал он реплику из культовой комедии «Операция Ы и другие приключения Шурика».
Все опять засмеялись. Хотя впору было задуматься, почему отдельные фразы Владимира Менделеева, который по официальным данным родился в 1865 году, а скончался в 1898-м, выдавали в нем человека не из своего времени...
Примерно посередине пути, в Индии, «Память Азова» при странных обстоятельствах покинул родной брат цесаревича, Георгий Александрович. По слухам – провел ночь на палубе, где простудился и заработал себе туберкулез. Также поговаривали, что кто-то в шуточной борьбе сильно швырнул его спиной об пол. Начавшуюся болезнь будут лечить еще восемь лет, но безуспешно.
А пока еще один Георг, Греческий, активно предавался возлияниям, вниманием будущего императора всецело завладел Менделеев. Именно он надоумил престолонаследника посетить японского отшельника, о котором говорили, что тот способен видеть будущее. Оставалось только придумать, как отвадить от похода к монаху непредсказуемого грека. Снова вспомнив о спиртовых опытах отца и за разговором об отличиях японских гейш от мусумэ, Володя хорошенько напоил неудобного попутчика. Из-за чего Джорджи просто не сумел вовремя встать. Прибыл к скиту провидца, когда все уже закончилось. А всем остальным заявил, что ему не очень-то туда и хотелось.
К слову, и на татуировки с драконами в конечном счете уговорил принцев Менделеев. Британская традиция, заигрывание с якудза – все это, конечно, могло иметь место. Но именно скромный Володя рассказал про двух знакомых татуировщиков. Как часто бывает в истории, особенно детективной, самый неприметный персонаж: таксист, садовник или простой мичман в итоге оказывается убийцей, ну или главным героем...
Расставались после досрочного окончания полукругосветной экспедиции едва не со слезами. Напоследок закурили и в последний раз погрузились в беседу о превратностях любви. Теперь уже Менделеев больше слушал, чем говорил, а наследник сетовал на свою сердечную боль. Император и императрица выступали категорически против его отношений с Алике – Алисой Гессенской. Тем более что за время Восточного путешествия Россия окончательно переориентировалась и от Германии и Австро-Венгрии отошла в сторону Франции. В Зимнем дворце, Гатчине и на Певческом мосту[13] не скрывали, что видят лучшей партией для Николая дочь графа Парижского. Вот только сам цесаревич, несмотря на внешнюю кротость и почтение к родителям, вдруг сказал «нет».
– Все могут короли, все могут короли, и судьбы всей земли вершат они порой, но, что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король... – столь же неожиданно напел себе под нос Владимир, хотя эта песня будет написана почти через сто лет.
– Что, простите? – не понял Николай.
– Ничего... Хорошо понимаю вас, ваше высочество! – «оправдался» Владимир. Но не смог долго смотреть на грустное лицо собеседника и решился на совет: – Вы еще можете побороться за свою Аликс. Не так все плохо, чтобы опускать руки. Поверьте мне... Родители вас любят и рано или поздно прислушаются, даже если ваше мнение идет вразрез с монаршей волей!
– Вы действительно так считаете?
– Да! – признался Володя с какой-то непоколебимой уверенностью в своей правоте.
– Спасибо! Ваши слова придают мне решимости. Я попробую!
В результате, если верить учебникам истории, цесаревич так и не сможет выкинуть из головы немецкую принцессу. Несмотря на множество соблазнов, начиная от польских танцовщиц и заканчивая японскими гейшами, вскоре поведет ее под венец. В апреле 1894 года состоится их помолвка. В октябре, через день после кончины Александра III, Алиса в спешном порядке примет православие и превратится в Александру Федоровну. А еще спустя три недели, прервав на день траур, станет законной женой Николая II и императрицей Всероссийской. А ведь мог жениться на дочери графа Парижского, и все пошло бы по-другому...
4
Успев напоследок заложить первый камень Великой Сибирской железной дороги[14], появление которой, к слову, усугубит противоречия на востоке и поспособствует Русско-японской войне, цесаревич вернулся в Петербург уже по суше. Менделеев же остался на «Памяти Азова», вскоре был произведен в лейтенанты и вновь оказался в Нагасаки. Следуя примеру других моряков, взял за сорок иен в месяц временную жену по имени Така. И еще двадцать сверху – за съем их маленького домика. Шестьдесят иен – не такие большие деньги, особенно если учесть, что русский корабль простоял в этом порту всего около месяца.
Все это время новоиспеченный лейтенант вел себя странно. Не посвящал жену ни в какие дела – боже упаси! Часто исчезал, причем не только по служебной надобности. Наконец, принимал в их скромном жилище непрошеных гостей, которых мусумэ ни разу так и не удалось разглядеть. Однажды ночью один из таких проник к ним в сад и тут же заперся с мужем японки в кабинете. Только сам Владимир признал в госте одного из мастеров татуировки с «Памяти Азова».
– Что вам нужно? – спросил Менделеев по-японски, который уже успел немного освоить. Но при этом ясно дал понять, что не испытывает от этой встречи особого восторга.
– Полиция интересовалась нашей работой, – сдержанно ответил японец.
– В какой именно части?
– Полицейские спрашивали, не мы ли делали татуировку русскому принцу.
– И что вы ответили?
– Все как вы сказали.
– Хорошо. Еще что-то они спрашивали?
– Да. Знакомы ли мы с Цудой Сандзо?
– А вы?
– Мы не знакомы с Цуда Сандзо. Все как вы сказали.
– Хорошо. Тогда почему вы здесь? Я, кажется, говорил, что приходить сюда опасно.
– Все так. Но на допрос полицией мы не соглашались.
Возникла пауза, которая была красноречивее слов. Не отрывая взгляда от гостя, Владимир открыл один из ящиков стола, достал пачку купюр и протянул несколько собеседнику:
– Хватит?
Японец бросил беглый взгляд на деньги, принял их и поклонился.
– Вынужден предупредить, – добавил Менделеев: – Если вы еще раз появитесь здесь, это будет последний визит в вашей жизни.
Японец поклонился снова и так же тихо, как вошел, покинул помещение.
Не теряя времени, хозяин вывел на клочке бумаги: «Мастер татуировки 1. Убрать немедленно. Мастер татуировки 2. Убрать незаметно через полгода». После чего сложил зловещие послания в левый ящик стола. Из правого же извлек бумагу немного другого цвета, и даже чернила для нее были иные. С их помощью он составил вполне миролюбивое письмо отцу: «Милый папа! Наше возвращение решено. Происшествий здесь особых нет. Я, слава богу, здоров и даже прибавился в весе фунтов на пять...»
– Володья, там это кто был? – раздался прелестный голос мусумэ из глубины дома.
– Никто, Такушка, никто, тебе показалось... Спи!
– А ты?
– Закончу дела и тоже приду.
– Я тебя жду.
– Я знаю... – вздохнул Володя.
Вроде бы он любил эту японку, но не рассказывал ей решительно ничего! Всякий раз, когда она что-то спрашивала, он давал понять, что никогда не сможет открыться ей по-настоящему. И Така покорно принимала его ответ. В конце концов, она была всего лишь женой по контракту, который вот-вот истечет. В итоге месяц, проведенный в Нагасаки в апреле 1892 года, лейтенант охарактеризовал лишь несколькими лаконичными фразами в письме к отцу: «Стоянка была хорошая, бухта закрытая, здесь тепло... Но пробудем мы тут недолго и скоро идем во Владивосток. Программа дальнейшего плавания пока не вполне известна...»
5
Володя уплыл так же внезапно, как и появился в ее жизни. На прощание оставалось не так много времени. А чтобы лишний раз не расстраивать мусумэ, Менделеев и его решил сократить до минимума.
– Ты была очень хорошей женой. Просто...
...Контракт заканчивался с момента оставления русским моряком японской земли.
– Я тебя увидим? – спрашивала она, еще не потеряв надежду на встречу вновь.
– Не могу ничего обещать!
– Если даже нет, пообещай, что вернуться! – умоляла она.
Но он уже отвернулся и быстрым шагом всходил по трапу.
Что он мог ей ответить? Что практика временных жен брала начало в середине XIX века. Когда в 1858 году российский фрегат «Аскольд» попал под жестокий тайфун в Восточно-Китайском море. Со стихией кое-как управились, но беда пришла не одна – моряки заразились холерой, малярией и дизентерией. В таком состоянии едва дотянули до ближайшего порта – Нагасаки, где многие выздоровели и стали первыми жителями «русской деревни». Но там, где есть здоровое мужское тело, не обойдется и без женщин. Моряки проводили время в притонах Нагасаки, а спустя какое-то время и в Инасе начали появляться кабаки с ласкавшими слух названиями типа «Кронштадта». Там подданные русского царя знакомились с миловидными японками. Местные нотариусы охотно оформляли с ними временные контракты: на год, на полгода, на месяц, на время стоянки. Для мусумэ из бедных семей это был самый простой способ выбраться из нищеты, чтобы когда-нибудь выйти замуж уже за соотечественника. Ну а русские мужья отдавали дань моде и покупались на восточную экзотику. Причем даже флотское руководство было не против! Давно замечено, что женатый моряк доставляет меньше хлопот, чем холостой и пьющий.
Дальше моряки отбывали на родину, где японский временный брак, разумеется, не признавался, и забывали об ошибках молодости. Так же, как и мусумэ – о временных мужьях, которых легко меняли на следующих. Правда, встречались и такие, как Така Хидесима. Сирота, впервые узнавшая от «Володьи», что такое настоящая любовь, уже не сможет забыть его никогда!
6
В начале 1893 года, когда лейтенант русского флота уже давно покинул японские воды, его мусумэ родила дочку, которую назвала Офудзи, в честь знаменитой горы Фудзияма. Миловидная девочка с узким разрезом глаз тем не менее унаследовала многое и от внешности Владимира Дмитриевича, а благодаря всклокоченной шевелюре походила и на деда, Дмитрия Ивановича.
Но если для Таки рождение дочери стало главным событием в жизни, морской офицер никоим образом на него не отреагировал. Мусумэ безуспешно писала ему письма через переводчика в Инасе: «Дорогой мой Володя! Все господа с русских кораблей, кто видел Офудзи, говорят, что она похожа на тебя, как две половинки одной тыквы! Но представь, как же я несчастна. Накануне моего разрешения мать моя покинула этот мир. Не могу объяснить, как я мучилась, не получая от тебя ни одного письма. У нас, когда рождается ребенок, принято устраивать праздник: одевать новорожденного в новое, отправляться в храм, приглашать гостей. Но у меня ни на что нет денег. С тех пор как ты уехал, мне неоткуда было получить помощь, я заложила часы, кольцо и прочие вещи. Я была вынуждена обратиться к одному русскому господину, но он давал мне только взаймы трижды по 10 иен и также подарил нашей дочке 10 иен. Не могу и не желаю выходить замуж за другого, я и дочка будем ждать тебя!»
Увы, на письма бывшей, и к тому же временной жены адресат не отвечал.
И тогда отчаявшаяся женщина решилась на смелый шаг – написать своему «временному свекру»: «Глубокоуважаемый Дмитрий Иванович! Осмелюсь осведомиться о вашем здоровье. Потому что мы с милой Офудзи в добром здравии, и она уже сделала свои первые шаги. От Владимира Дмитриевича я не получала вестей уже долгое время, и его друзья, навещавшие нас, тоже не могут сообщить ни слова. Это молчание терзает мою душу. Буду крайне признательна, если вы сможете дать мне хоть какое-то известие о моем дорогом Володе...»
И, о чудо! Ответ пришел. Большой ученый стал каждый месяц отправлять на край света средства на содержание неизвестной ему женщины и лишь предполагаемой внучки. А в семейном архиве Менделеевых сохранился снимок японки с маленькой девочкой на руках.
Почему великий химик так поступил? Возможно, потому, что и сам пережил немало. Когда его бросала невеста, барышня хотела произнести «нет» прямо во время обряда венчания! Но, слава богу, ее отец проявил милосердие и заранее уведомил бедного жениха о приближающейся катастрофе. Узнав об этом, молодой человек попереживал, но хотя бы не наложил на себя руки. А чтобы залечить душевную рану, отправился... конечно же, в заграничное путешествие. Пусть и не такое далекое – всего лишь в Германию. Там Дмитрий Иванович встретил молодую актрису. Веселая и красивая, вокруг которой всегда крутились мужчины, с самого начала составляла с ним странную пару. А когда родила девочку и сообщила, что это его дочь, Менделеев не знал, так ли это. Хотя всю жизнь не переставал думать о ней.
Так вот почему он так суетился вокруг женитьбы сына на Машеньке Юрковской? А после собственных любовных промахов и внебрачной дочери в Германии не смог оставить японскую внучку, регулярно высылая ей деньги? По некоторым сведениям, это будет продолжаться еще десять лет, вплоть до Русско-японской войны. Связи между двумя странами тогда естественным образом оборвутся. Практика временных жен сойдет на нет. А следы бывшей мусумэ с дочерью затеряются. Останется лишь предположение кого-то из родственников, что Така и Офудзи погибли во время Великого землетрясения Канто[15]. Но это лишь слухи...
Глава 3
Домики на Клязьме и на Сейме
1
В наследство от прежних душевных потрясений в портмоне Володи Менделеева остались две фотографические карточки: японки Таки Хидесимы с новорожденной дочерью и петербурженки Машеньки Юрковской, чье имя еще всплывет в этой истории. Однако в данный момент бывалый морской офицер наслаждался минутами отдыха. Неожиданно для родственников он решил провести краткосрочный отпуск не в Боблово – имении отца в Клинском уезде Московской губернии, и даже не в Русской Финляндии под боком у имперской столицы, а в самой что ни на есть глубинке, где-то на рубеже Нижегородской и Владимирской губерний.
Глядя на ровное зеркало реки, моряк испытал стойкое чувство deja vu, а точнее, deja eprouve[16], словно однажды уже переживал подобное. Давний знакомец когда-то поведал ему, как летом почти случайно попал в Гороховец. И умилился увиденному: тихая Клязьма, почти безлюдные улочки, редкие прохожие здороваются друг с другом, а вокруг колокольный перезвон.
– И что ты нашел во всем этом? – недоумевал наш герой. – Я еще понимаю: хрустальная мечта детства, город вечной радости Рио-де-Жанейро, где полтора миллиона человек, и все в белых штанах[17]. Но Гороховец на Клязьме?!
– Тебе не понять, Викентий Саввич! – Собеседник махнул на него рукой.
На Викентия Саввича Двуреченского Володя Менделеев откликался в одной из прошлых своих жизней. Столько воды с тех пор утекло...
– А ты поясни! – тем не менее потребовал он.
– Только представь... – вещал его тогдашний друг, сослуживец и даже подельник Жорка Ратманов. – Вдоль речки стоят аккуратные домики, от каждого к Клязьме ведет тропинка, а к берегу привязана деревянная лодка...
– И что с того?
– А то! Утром встанешь, отчалишь, заякоришься в какой-нибудь тихой заводи да наловишь плотвичек... – Собеседник аж закрыл глаза, чтобы описать дивную картину. – А дома жена их еще и нажарит. Чем не жизнь?
Следуя примеру старого знакомого, Владимир тоже прикрыл веки, потом разомкнул и... скривился. Трухлявая лодка дала течь, на ногах он обнаружил дырявые сапоги из грубой сыромятной кожи, а крестьянская рубаха, снятая с чьего-то чужого плеча, была ему мала и натирала места ожогов от солнца. Вдобавок за бортом давно не клевало, а в ржавом ведре копошилась единственная выловленная рыбка.
– Тьфу! – сплюнул он в воду, и по ровной поверхности Клязьмы, наконец, пошли круги.
Не так он представлял себе идеальный отдых. Его деятельная натура органичнее смотрелась бы где-нибудь на Диком Западе, где вместо мелкой плотвы он будет доставать из воды большеротого буффало или миссисипского панцирника. А вместо церквушки на горе отправится хотя бы в самый захудалый салун.
2
Не поразив уловом даже собственного воображения, Менделеев облачился в мундир и вскочил на коня. Как натуральный ковбой, промчался галопом вдоль полей, напоминавших какую-нибудь Айову. Только вместо кукурузы здесь колосилась пшеница, а на линии горизонта маячили родные березки. Путь от Гороховца до ближайшей станции Сейма, протяженностью около тридцати верст, занял у всадника меньше часа.
Спешившись, он поднял глаза и словно попал в русскую сказку. Перед ним высился огромный деревянный терем в лубочном стиле, с башенками и причудливым узорочьем по всему фасаду. Некоторое время Володя стоял молча. И, наверное, так могло продолжаться долго, не получи офицер толчок в плечо от одного долговязого незнакомца.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – осведомился Менделеев, рассматривая обидчика.
Но тот, не замечая никого вокруг, продолжил свой путь, да еще и щедро сыпал дореволюционными ругательствами:
– Мироед! Спиногрыз! Да кем он себя возомнил?! Пупом земли Русской? Удельным князем нижегородским? Ничего, я найду на него управу...
Но Менделеев прервал его.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – повторил он.
– Вы мне? Вам-то чего надобно? – произнес незнакомец с волжским окающим акцентом.
Володя даже улыбнулся, будто признав в нем кого-то. А затем представился, хотя был в мундире и его чин и так был очевиден:
– Владимир Менделеев, лейтенант Российского императорского флота.
– Хммм... – Прохожий обтер руку о рубашку-косоворотку и протянул свою пятерню: – Пешков, Алексей... Эта... Сотрудничаю с нижегородской газетою «Волгарь» и казанской «Волжский вестник».
– Горький?!
– Хммм... – Прохожий с подозрением посмотрел на Менделеева. – То мой псевдоним. Небось читали «Макара Чудру»[18]?
– Было дело.
– Ну что же, в таком случае могу рекомендовать сего автора... – замялся будущий классик отечественной литературы. – А пока...
И он снова начал браниться. Дело касалось нижегородского миллионера из старообрядцев, владельца сейминской мельницы, одной из самых больших в империи, а также десятка пароходов и целой флотилии барж – Николая Александровича Бугрова.
– И чем же он вам не угодил, стесняюсь спросить? – поинтересовался Менделеев не без легкой иронии.
– Вам смешно? – фыркнул Горький.
– Ни в коем разе...
– Нет, смешно! В то время как сей... деятель... отказал мне в беседе для уважаемой газеты!
– Прискорбно. – Менделеев попытался выразить сочувствие. Но любопытство взяло верх: – И что именно он сказал?
– Сперва забраковал два моих новых рассказа...
– Вы показывали ему свои рассказы?
– Да, представьте себе! А потом... заявил, что не даст согласия на беседу, пока я не стану в своем деле величиною!
– Однако...
– И знаете что?! – Горький так возмущался, что начал кашлять. – Когда я стану величиною... я... я напишу все, что о нем думаю! Так ему и передайте! – И буревестник будущей революции[19] зашагал прочь, едва не пробив высоким лбом верхнюю поперечину калитки местного сада.
– Пренепременно, Алексей Максимович... – пробормотал Менделеев. – Хотя вы и сами неплохо справитесь.
Следом он извлек из кармана бумажник с фотокарточками. И поднес к свету снимок Марии Юрковской, чтобы тот оказался вровень с убегавшим писателем.
– Эх, ма... – только и произнес Владимир вслух.
Хотя в глубине души знал больше. К примеру, о том, что через семь лет Максим Горький встретит ту самую Машеньку, бросившую Менделеева перед алтарем. К тому времени вертихвостка возьмет себе артистический псевдоним Мария Андреева и станет примой Московского художественного театра. А потом – на долгие семнадцать лет – гражданской женой буревестника революции. Но покамест Менделеев убрал карточку обратно. Не время...
Что до Горького, то он сдержит слово и через тридцать лет, уже давно став величиною, напишет очерк «Н.А. Бугров», в котором жестко пройдется по своему обидчику: «Каждый раз, встречая его, я испытывал двойственное чувство – напряженное любопытство сочеталось с инстинктивной враждою. Странно, что в одном и том же городе, на узкой полоске земли, могут встречаться люди, столь решительно чуждые друг другу...»
3
Впрочем, назвать случайным столкновение Володи с молодым Горьким можно лишь с натяжкой. Ввиду некоторых обстоятельств Менделеев заранее был осведомлен как о намерениях начинающего писателя, так и о приемных днях купца, имевшего в Сейме шикарную дачу. Офицер и сам выбрал для ее посещения особенный момент.
Из истории известно, что в августе 1893 года на летнюю дачу Бугрова пожаловал министр финансов и будущий председатель Совета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте. Не зря же Горький напишет в своем очерке: «Я видел, как на Всероссийской выставке Бугров дружески хлопал Витте по животу и, топая ногою, кричал на министра двора...» А начиналось все здесь и сейчас.
К приезду столичного гостя вдоль липовой аллеи, которая начиналась у сказочного терема и тянулась до самой станции, расстелили дорожку из кумачового[20] сукна. Из Москвы выписали лучших поваров, выстроив для них отдельную кухню. Изменилось и внутреннее убранство бугровской дачи. Несмотря на скопленные миллионы, в повседневной жизни купец-старообрядец придерживался жесткой экономии. В доме можно было наблюдать голые бревна, дешевую нижегородскую мебель, расписанную под хохлому, да несколько икон в красном углу. И только к визиту Витте мрачные стены обили бархатом и увешали светскими портретами, в том числе императора Александра III. Повсюду расстелили ковры с персидских рядов нижегородской ярмарки, обеденный стол стал в несколько раз больше, а вместо грубых табуретов поставили изящные венские стулья.
Сергей Юльевич остался доволен и осмотром мельниц, и приемом, устроенным в свою честь. С Бугровым они стали друг для друга «просто Николаем» и чуть ли не «Сережей». Успели обсудить Всероссийскую художественно-промышленную выставку, которая пройдет под Нижним Новгородом три года спустя. Витте уже назначили председателем комиссии по ее подготовке, ну а «удельный князь нижегородский» курировал вопрос на месте.
Что любопытно, за визитом будущего премьер-министра Менделеев наблюдал со стороны. Вмешиваться в историю и обнаруживать себя в близлежащей липовой аллее не спешил. И лишь дождавшись, когда кортеж Витте скроется за поворотом, направился к даче миллионера.
– Доброго дня, Николай Александрович! – поприветствовал он хозяина дома.
– Здравствуй, коли не шутишь, – отвечал купец, приглядываясь к посетителю. – И что же привело тебя ко мне?
Бугров привык «тыкать» даже министрам, что уж говорить о Менделееве. Володя не стал заострять на этом внимания, зато припомнил несколько проектов, которые его отец организовал вместе с Витте.
– Да, Сережа поминал об этом, – изрек владелец дачи. – Вот только далек я от столичной-то жизни...
Судя по всему, Бугров принимал гостя только потому, что тот был сыном великого химика. И некоторое время Володе удавалось держаться этой темы. Но черт дернул его скатиться к обсуждению важности семейных уз в целом.
– Раз уж вышел у нас откровенный разговор, скажу... В последнее время батюшка все чаще говорит о преемственности, передаче дел от отца к сыну... Я же ему отвечаю, что не смогу продолжить его дела, по части химии либо экономики я не силен... – начал он.
Однако задушевной беседы не получилось. Купец отчего-то насторожился, сослался на неотложные дела и попросил гостя побыстрее покинуть дом.
Уходя, Менделеев заметил еще двух приметных жильцов. Мужичок непонятного возраста и с затравленным взглядом откликнулся на Митю, когда его позвал кто-то из слуг. А девочка, которая тоже будто чувствовала себя здесь не в своей тарелке, обернулась на Стешу. По слухам, оба были детьми миллионера, рожденными вне брака. Но, будучи главой старообрядцев-беспоповцев, Бугров не мог признать их своими.
«И что бы такие наследнички сделали с его огромным состоянием – вопрос», – подумал Владимир, уловив, что от Мити еще и пахло перегаром.
Покинув негостеприимный дом, Менделеев ощутил облегчение.
4
Следующей сухопутной остановкой флотского офицера стал Нижний Новгород. К этому времени здесь уже десять лет правил Николай Баранов – фигура примечательная, если не сказать легендарная. Ровесник Бугрова и сослуживец Володи Менделеева – тоже когда-то окончивший Морской кадетский корпус, он успел прославиться далеко за пределами Нижегородского края.
Отслужив в торговом флоте, Баранов попал на Русско-турецкую войну и проявил смекалку, предложив вооружить небольшие коммерческие суда. Командуя как раз таким – пароходом «Веста» – он выдержал неравный бой с турецким броненосцем и в 1877 году проснулся знаменитым. Боевые заслуги Баранова, правда, поставил под сомнение его же подчиненный – будущий адмирал Зиновий Рожественский. Был грандиозный скандал, после которого Баранова уволили со службы. Но уже через пару лет вернули. И куда?! – в столичные градоначальники, да еще и сразу после убийства императора Александра II террористами. В Петербурге Николай Михайлович продержался недолго, но и потом не затерялся, приняв Нижегородскую губернию.
Пока же Володя Менделеев фланировал вдоль стен древнего Кремля и не без любопытства разглядывал с разных сторон дом губернатора.
– Не пойму, покрасили, что ли? – пробормотал офицер. – В прошлый раз внутри была... точнее, будет... выставка Кустодиева. «Русскую Венеру» помню... Хотя он ее еще даже не написал... Ну и «Воззвание Минина», конечно! Вру... Картина слишком здоровенная, чтобы здесь поместиться, она была в филиале музея, который еще не построили...
Владимир обратил внимание на западный флигель губернаторского дома, или гарнизонную гауптвахту, которая с течением времени будет считаться утраченной. Не удержался, достал блокнот и принялся зарисовывать. Правда, почти сразу был прерван дежурным, из той самой «утраченной» гауптвахты.
– Стоять! Руки! – скомандовал тот издалека.
Но Владимир не двинулся с места, дождавшись, пока служивый подойдет ближе. А когда это случилось, невозмутимо заметил, продолжая рисовать:
– К чинам девятого класса принято обращаться «Ваше благородие».
Тем более что погоны выдавали в собеседнике всего лишь ефрейтора, перед которым стоял целый лейтенант флота в соответствующем мундире. По-видимому, дерзость караульного объяснялась его не очень хорошим зрением. Потому что теперь его лоб покрылся испариной, и он попытался сгладить возникшее недоразумение:
– Ваше благородие, позвольте поинтересоваться по обязанностям охраны, чем вы заняты и не нужно ли помочь?
– Вот это другой разговор! – констатировал Володя, но рисовать не прекратил. – Помощь не нужна! Разве только... не подходите ко мне ближе, стойте, где стоите!
Тогда ефрейтор вытер пот и повысил голос почти до командного:
– Руки вверх, ваше благородие! Здесь не положено... этим заниматься.
– Понятно... Зачем же так кричать? – пробормотал Владимир, поднимая руки вместе с блокнотом.
– Что там у вас?
Менделеев пожал плечами, но дал понять, что караульный и сам может это выяснить. Тот подошел еще ближе, а заглянув в блокнот, опешил:
– Что это?!
В ответ Володя улыбался. В блокноте, разумеется, на скорую руку, но очень похоже, был набросан портрет того самого караульного.
– А ловко это у вас... – заметил ефрейтор уже более снисходительным тоном и потихоньку отставляя винтовку. – Кто таков будете?
Лейтенант привычно оттарабанил заученное представление. И напросился на аудиенцию к губернатору. А служивый из роты караула даже сам провел офицера по широкой парадной лестнице, оставив перед кабинетом Баранова на третьем этаже.
– Здравия желаю, ваше превосходительство! – крикнул Владимир с порога.
– И вам не хворать, Владимир Дмитриевич! – Губернатор, разумеется, был уже проинформирован о визитере. – Как здоровье батюшки? Слышал, он производит замечательные опыты с бездымным порохом для корабельной артиллерии...
– Вашими молитвами, Николай Михайлович! Так точно, батюшка весь в трудах.
– Рад слышать! А вы в наших волжских краях какими судьбами?
– Да вот, проводил здесь короткий отпуск и решил засвидетельствовать вам почтение, передав от отца нижайший поклон! – соврал Володя. Но после череды словесных реверансов перешел к действительной цели визита: – Да еще думал попросить за сына одного доброго человека. Не обессудьте... Только с самого начала умоляю, чтобы наша с батюшкой фамилия никак в этом деле не фигурировала... Не стоит оно того, ей-богу!
– Хорошо, хорошо, но о чем, собственно, речь?
И Владимир коротко пересказал существо некоего вопроса. Правда, сделал это за закрытыми дверями. А когда спустя четверть часа покидал покои губернатора, сжал кулак в победном жесте.
5
Следом Менделеев отправился на Нижегородскую ярмарку – место, достойное отдельного описания... на которое сейчас просто нет времени. Потому ограничимся лишь общими набросками.
Когда Владимир пересек по наплавному плашкоутному мосту широкую Оку, его взору открылся огромный торг, город в городе, где с утра до вечера кипела жизнь. При этом никаких выхлопных газов, рекламных баннеров и павильонов из пластика. Вместо этого – добротные двухэтажные дома, доверху набитые всякой всячиной: от бугровской муки всех возможных сортов до багдадских шерстяных платков, бутылей с кизлярской водкой и оленьих рогов с Крайнего Севера. Но смотреть на это великолепие было некогда. Уверенной походкой Менделеев зашагал к главному дому.
Здание это ни с чем не спутаешь и не пройдешь мимо. Гигантский дворец в неорусском стиле поражал и поражает воображение всех, кто оказывается рядом. Но в 1893-м помимо собственно ярмарочных служб здесь была и квартира губернатора, и почта, и военная гауптвахта, и полиция в восточном флигеле. Туда-то Володя и направился.
– Здорово, братец! – Он сразу заприметил среди всех городового Ратманова, здоровяка с лицом словно высеченным из финского гранита. Он к тому же возвышался над остальными минимум на голову.
– И вам... – подивился Константин Иванович, с подозрением разглядывая незнакомца. – Чем могу служить? – А вот голос уже выдавал в нем доброго человека.
– Менделеев, Владимир Дмитриевич, – как мантру повторил наш герой.
Вскоре двое мужчин по просьбе гостя отошли в сторону. И Володя на правах сына известного ученого начал излагать ярмарочному полицейскому свои идеи о возможных улучшениях для нижегородского торга. Менделеев-младший и сам не был чужд изобретательства: слыл автором нескольких фотографических техник, водометов и даже Керченской запруды – осуществление этого проекта позволило бы поднять уровень воды в Азовском море, сделав его более пригодным для судоходства.
Памятуя об этом, молодой офицер рискнул высказать мнение и по поводу местных водоемов. Ярмарка стояла при слиянии двух крупнейших рек – Оки и Волги, а также в окружении многочисленных озер: Круглого, которое, к слову, было вовсе не круглым, Баранцева, Мещерского. Не говоря уже о рукотворных каналах, которые в лучшие времена делали эту территорию похожей на Венецию. Зато в худшие, по весне, половодье приобретало здесь черты национального бедствия. Ну а нечистоты, оставшиеся от бойкой торговой жизни и естественных надобностей тысяч посетителей ярмарки, после открытия специальных шлюзов стекали в Оку и Волгу.
– А вот что я предлагаю! – Менделеев в этот момент походил на гениального отца. – Можно проложить подземную трубу прямо под Волгой, на необжитый ныне берег недалеко от села Бор. Ведь отхожие места – это не только вред. Нужно лишь найти им применение! К примеру, разместив за рекой сельские хозяйства, для которых нечистоты станут живительной силой...
Городовой смотрел на изобретателя не моргая.
– Я к тому, что и вы, и я в некотором роде занимаемся одним делом, – попытался оправдаться Владимир. – Каждый по-своему очищает мир от скверны...
– Эка вы завернули! – только и сумел сказать Ратманов.
– Тогда, может, пропустим по стаканчику? Я и не такое заверну!
– Я на службе, – отрезал полицейский.
Но морской офицер не сдавался:
– Вы знаете, я ведь тоже хотел стать полицейским... Если бы не дорогой папенька, был бы уже городовым, да чего уж там – городовым высшего оклада!
Громила-полицейский, наконец, проявил интерес. А разговор потек в нужном Менделееву русле. Более того, моряк оказался на удивление осведомленным о службе в органах правоохранения и даже сыпал некоторыми профессиональными словечками, которые войдут в моду лет через пятьдесят или сто... Столичный гусь – что тут скажешь! А Константин Иванович Ратманов вскоре, но строго после службы, выпил, размяк и заговорил о личном:
– Сынишка у меня есть. Не мой он так-то, а жены, но люблю его всей душою и всем сердцем! Носит мое отчество и мою фамилию...
– ...Георгий Константинович Ратманов, – продолжил Менделеев за собеседника.
– А? Что? – Полицейский вдруг ощерился, как медведь, защищающий своего медвежонка. – Откуда знаешь?
– Дык... От письмоводителя Макарьевской части! – бухнул Володя первое, что пришло в голову.
– А... Ентот любит языком почесать... – успокоился гигант. – В общем, Жорка мой свет в оконце, моя надежа. Скоро старый стану, будет сам мамку содержать и город очищать от ентой, как ты говоришь, скверны. А уж что будет года через три, на крупнейшей-то выставке, так и подумать жутко...
– А сколько сынку-то? Справится с преступностью на Всероссийской выставке?
– Жорке-то? – запутался простак-полицейский. – Десять лет минуло... Вот только отдал его в первый класс губернской гимназии. А потому быть ему не просто городовым, а начальником целой сыскной части! Умный шибко будет. И пущай не через три года, а через тридцать три, поставят его главным надо всеми нами! – пообещал Ратманов-старший.
– Хотелось бы верить, – вздохнул Владимир.
– Сомневаетесь? – расстроился городовой. – А ведь это чудо! Что сынка моего так просто – хвать – и взяли в гимназию-то... И без платы за учение. Ни у кого больше из наших орлов дети там не учатся. Будто кто за него словечко замолвил, да кто – ума не приложу!
– Чудо, не иначе! – согласился собеседник и поспешил откланяться. Даже не упомянув, что именно он, пользуясь влиянием Менделеева-старшего, попросил губернатора «за сына друга».
6
В столице Володю ждала еще более теплая встреча, особенно со стороны отца. Ученый настолько расчувствовался, что офицеру пришлось выдумать повод, как отсесть от него подальше.
– Прости, папа, но у меня, кажется, небольшая инфлюэнца[21]!
Дмитрий Иванович с явным неудовольствием пересел через одно кресло:
– Но ты рассказывай-рассказывай!
– А что рассказывать? Город как город. Стоит на двух реках. Но я занимался делами службы и почти ничего не видел.
– А ярмарку?
– Цветет и пахнет. Но слишком много, на мой вкус, полиции да азиатов...
– Вот! А я говорил! – закричал ученый. Но тут же перешел на доверительный шепот, вспомнив об еще одной азиатке: – Кстати, о твоей мусумне...
– Мусумэ, – поправил сын.
– Не важно... Что-нибудь слышно из Японии?
– Папа, это был временный контракт, который давно истек! Я тебя очень люблю... – заверил Владимир, хотя в его голосе прозвучала угроза. – Но если ты снова будешь возвращаться к этой теме, я буду очень зол.
– Эх! – Отец замолчал и жестом показал, что будет держать рот на замке.
Вдоволь наобщавшись с родителем, офицер добрался, наконец, до своей скромной квартирки на последнем этаже доходного дома неподалеку от Адмиралтейства. Сняв китель, плюхнулся на холостяцкий диван и впервые за долгое время позволил себе ненадолго расслабиться. Однако, бросив взгляд на выпавшие из кармана часы, немедленно поднялся и сел за письменный стол.
Как и в японском кабинете, стол в Петербурге был полон секретов. В верхнем ящике хранились донесения по службе, в следующем – семейная переписка, ну а в нижнем, запертом на ключ, находилось то, что не должен был видеть больше никто. Володя положил перед собой одно из писем отца. А затем вытащил перо и бумагу из нижнего ящика и принялся выводить неродным, непривычным для себя старческим почерком: «Здравствуй, Такушка! Милая моя родственница...»
От имени Менделеева-старшего он сообщал, что у семьи сменился адрес. И просил все последующие почтовые отправления направлять по нему. Добавив напоследок, чтобы невестка больше никогда не писала сыну: «Забудь о Володе! Контракт окончен. У него будет другая семья. А ты никому и никогда не рассказывай, что была ему женой и родила дочку. Поверь старику – на расстоянии в пятнадцать тысяч морских миль чувства живут недолго... Ну а я продолжу высылать каждый месяц необходимые средства!
Люблю тебя и нашу...» – в этот момент Владимир едва не проткнул пером плотный лист бумаги. Но взял себя в руки и дописал: «...внучку».
Запечатав послание, положил его в «семейный» ящик стола. На том роман Менделеева с японкой был завершен окончательно. Тем более что вскоре он действительно женится, и на этот раз по всем законам Российской империи, а еще через несколько лет, по столь же официальным данным, скончается от скоротечной инфлюэнцы.
Глава 4
Убийство на ярмарке
1
Что представляла собой нижегородская «ярмонка» 1896 года, а точнее, Всероссийская промышленная и художественная выставка, которая раскинулась неподалеку? Прежде всего, она впечатляла размерами, поскольку занимала огромную площадь в 80 квадратных десятин, что больше даже знаменитой выставки в Париже. При этом наша была уже шестнадцатой по счету. И если предыдущие проходили в столицах, то эта впервые разместилась в провинции. Хотя Нижний давно заслужил это. Если Питер называли головой России, Москву – сердцем, город на двух реках – ее карманом.
Решение об организации выставки приняли еще при ныне покойном Александре III. Министра финансов Витте назначили столичным куратором, а подготовкой на месте ведали губернатор Баранов и городской голова Дельвиг. В ярмарочный комитет вошли влиятельные купцы Морозов и Мамонтов, оба Саввы, а также Николай Бугров. Со дня на день здесь ждали нового императора, Николая II.
В центре выставки уже возвышался главный павильон – за рубежом такие зовутся дворцами промышленного труда. Это была огромная окружность с десятком входов и выходов, перевезенная с московской выставки 1882 года. Спустя годы павильон собрали заново и наполнили новым содержимым. Там было все: мебель, посуда, одежда, обувь, украшения и даже нефтепродукты – к примеру, асфальт. Среди ювелиров блистал Фаберже со знаменитыми яйцами. Не меньший ажиотаж вызвал «самоварный отдел», где из гигантского резервуара на двадцать ведер воды многочисленных зевак угощали чаем.
Кроме главного здания, было еще около пятидесяти павильонов, построенных на средства казны и вдвое больше частных. Все старались удивить посетителей. Среди экспонатов привлекал внимание храм из соли, а художественный павильон напоминал средневековый итальянский собор, заполненный изнутри... картинами художников-передвижников. Здесь впервые показали «Воззвание Минина» Маковского и «Взятие аула Ахульго» Рубо.
Из новинок науки и техники выделялся первый русский самодвижущийся экипаж Яковлева и Фрезе. В «водолазном отделе» обустроили бассейн, где через окошко публика наблюдала за прогуливавшимися по дну испытателями в ярких шлемах из красной меди. На крыше военного павильона работала голубиная станция: больше сотни птиц летали с почтовыми отправлениями в Москву, а в воздухе над ними парил аэростат. Была здесь и своя «Эйфелева башня». Конструкция инженера Шухова была пониже парижской, зато на ней стоял прибор, который транслировал в небе рекламу выставки.
28 мая состоялось официальное открытие, проникновенную речь держал министр финансов Витте: «Дорогие гости и экспоненты! Рад приветствовать вас на важнейшем событии, открывающем двери для демонстрации достижений нашей страны в торговле, науке, культуре и производстве. Мы должны показать всему миру силу отечественных производителей. Сделаем вместе шаг к светлому будущему России!»
Звучало громкое «Ура!». Сам царь наблюдал за происходящим с места для первых лиц империи. Однако вместе с гордостью наверняка испытывал и чувство тревоги. Огромная толпа, развевающиеся флаги – все это он когда-то видел в Оцу. А всего десять дней назад случилась Ходынская катастрофа[22], где больше тысячи верноподданных оказались затоптанными на торжествах, посвященных его коронации.
По слухам, перенос выставки в провинцию тоже был не от хорошей жизни. В последнее время традиционная ярмарка сбавляла обороты, и ей требовался новый импульс. Масла в огонь подливала и российская пресса. Тот же Алексей Пешков под разными псевдонимами – от Горького до «Некоего X» – описывал выставку, не стесняясь в выражениях. Даже привезенный из Парижа синематограф его не порадовал: «Вчера я оказался в царстве теней. Как странно там быть! Звуков нет, цветов нет. Все: земля, деревья, люди, вода и воздух окрашены в серый однотонный цвет. Это не жизнь, а тень жизни, и не движение, а беззвучная тень движения!»
Словом, пока одни радовались, другие находили во всем изъяны. Да вот еще какое дело: в первый же день выставки на Гребневских песках – острове посреди Оки, что узкой кишкой протянулся вдоль торговых павильонов, – нашли тело. А на второй и опознали – оно принадлежало городовому одного из ярмарочных участков.
Узнав о случившемся, руководство в лице городского полицмейстера Яковлева, полицмейстера выставки Таубе, начальника жандармского управления Куртьянова и губернатора Баранова засомневалось. По первости дело замяли, но тут же испугались и принялись слать реляции на самый верх – вплоть до Витте и самого государя императора. Уже совсем скоро о «преступлении века» знала вся ярмарка и весь город. В том числе мальчуган лет тринадцати, хотя на вид давали сильно меньше, что терся у сладких рядов товарищества Абрикосова. Гимназист подрабатывал разносчиком газет. Вернее, впервые решился переступить через природную застенчивость, добыл где-то «Нижегородский листок» и теперь неумело размахивал им, подражая бойким зазывалам:
– За ярмонкой найдено тело! Покупай, не скупись! Гайменники не посовестились и убили важного чина!
Но, как это порой бывает, газетчики ошиблись с личностью жертвы. Потому мальчонка и был абсолютно покоен: это точно не его отец, который привычно пропадал на службе. Гимназиста звали Жорой Ратмановым, был он сыном городового, а того как раз и нашли с проломленной головой на Гребневских песках. А ведь малец был небесталанный: кто знает, может, со временем сделался бы купцом, а то и миллионером, издателем газет и владельцем пароходов...
2
Расправа над городовым привела к облавам на кабаки и придорожные гостиницы, проверке документов у беспаспортных и прочим усилениям режима. Как только император отбыл в столицу, началась охота. Правоохранители свирепствовали и на выставке, и на ярмарке, и в самом городе. Местным городовым были приданы командированные из Москвы и Петербурга, а также жандармы. Особый режим затронул судебных приставов, присяжных поверенных, швейцаров гостиниц, служащих пароходных контор и кондукторов трамваев. Обыватели, наблюдая за происходящим, испытывали смешанные чувства. Кто-то ощущал себя в большей безопасности, чем раньше, но недовольство облавами тоже росло.
В этот момент у одной из ярмарочных лавок раздался оглушительный свист, торговля в очередной раз встала, а за вероятным душегубом припустил отряд полицейских:
– Держи его! Это он!
Местный приказчик – разумеется, желая помочь правоохранению, – принялся размахивать лопатой, как бы случайно сбил с ног одного из городовых, затем неловко задел стропы шатра, натянутого над торговыми рядами, а уж тот погреб под собой остальных. Разумеется, приказчику пожелали окончить дни в Сибири, но поздно: негодяй воспользовался всеобщим замешательством и удрал.
Среднего роста, коренастый и чумазый бородач – он мог бы сойти за крестьянина, мелкого торговца, ну или бандита. После погони думал отсидеться за углом отдаленного корпуса выставки, но уже там нос к носу столкнулся с новым препятствием – человеком в восточном одеянии: нарядный халат, тюрбан на загорелой голове, а в руках изогнутый кинжал, которым инородец играл с лучами майского солнца. Бородач едва не налетел на лезвие, выругался по матушке и думал уже повернуть назад, навстречу прежним преследователям. Но восточный человек достал из-за спины, где лежала груда фруктов, спелый яффский апельсин и, указав бородачу за спину, принялся чистить фрукт острием клинка. Бородач, едва не поскользнувшись на апельсиновой корке, бросился к груде фруктов.
Через минуту на том же месте стоял всклокоченный городовой и пытался добиться от араба хоть слова по-русски:
– Не видал, куда чумазый побежал? А? Ты глухой?!
Но собеседник лишь буравил его глазами, разрезал клинком очередной апельсин и отправлял мякоть в рот.
– Тьфу на тебя! – разозлился страж порядка и, не дождавшись ответа, побежал дальше.
Еще через пару минут из-под груды фруктов выбрался чумазый бородач. С трудом перевел дух, будто все это время задерживал дыхание. Дождался, пока мавр окончит трапезу, и сунул ему в освободившуюся руку несколько монет. После чего на лице торговца впервые заиграла улыбка.
Деньги были сильной стороной беглеца. Обогнув фруктовые ряды и богатейшую коллекцию ивановского ситца, он зашел в магазин готового платья. А вышел оттуда уже во всем новом, одарив прежней одеждой еще более чумазого забулдыгу, что храпел неподалеку в обнимку с четвертью[23].
Заключительной точкой маршрута стала забегаловка под нехитрой вывеской «У Митрича». Бородач не стал мелочиться, заказал сразу штоф хлебного вина. Сел у мутного окна и принялся потягивать пойло, не удосуживаясь даже закусить.
– Чего горюешь, Бухарик? – произнес Митрич, неприятно скалясь.
В этот момент с улицы донесся крик мальчишки: «Покупай, не скупись! Подробности расправы над важным чином!»
Гость с силой трахнул кулаком по столу, осушил штоф и тут же потребовал новый.
– Бухарик, тебе не хватит? – вновь оскалился трактирщик.
Но бородач лишь неопределенно мотнул головой.
– Чего, говорю, нос повесил? – приставал Митрич. – Али тебе жалко того фараона[24]?
Терпение чумазого лопнуло. Он встал во весь рост и выдавил из себя с угрозой:
– Али я тебе глаз натяну на одно место?
Мужики схватились за грудки.
– Еще хоть слово про него скажешь... – пригрозил посетитель.
– Да ты и сам, не ровен час, из фараонова племени! – предположил в ответ Митрич.
В результате оба получили по фиолетовой отметине под глазом: трактирщик – под левым, бородач – под правым. Только Митрич теперь молча протирал стаканы, а Бухарик продолжил пить, хмуро глядя в мутное окно, за которым едва ли что-то было видно.
3
Схоронили городового на Петропавловском кладбище. Ратманову не исполнилось и пятидесяти, но за годы службы Константин Иванович не раз рисковал жизнью ради спокойствия нижегородцев и ни разу не запятнал чести мундира. На прощании выступали сослуживцы и все высокие чины: губернатор Баранов, начальник военного гарнизона Шелковников, полицмейстер города Яковлев и полицмейстер выставки Таубе, начальник губернского жандармского управления Куртьянов и другие.
«Такого не должно было случиться! – негодовал Баранов. – А мы никогда не смиримся с невосполнимой утратой...»
«Константин Иванович был примером для всех!» – вторили ему оба полицмейстера.
«Убийство Ратманова – это очевидный вызов для нас», – жандарм воспользовался трагедией, чтобы напомнить о тяготах службы своих подопечных.
Заодно рассказал, что за порядком в Нижнем и окрестностях в дни работы выставки и ярмарки следили несколько тысяч человек: 840 городовых и 92 околоточных из местных, четыре сотни прикомандированных из Петербурга, Москвы и Варшавы, сотня чинов речной полиции, а также казаки, военные и добровольцы, набранные отовсюду Бугровым. Миллионер тоже присутствовал на похоронах, но стоял в стороне и помалкивал. Могло даже показаться, что он был недоволен словами, обращенными к безвременно ушедшему.
Неподалеку стоял и единственный сын покойного – тринадцатилетний гимназист Георгий. Маленький, щупленький, в кругленьких очочках, – за три года он так и не вырос, а зрение посадил на почве любви к книгам, заменившим ему дворовые игры. Словом, пошел не в отца, что с трудом складывал буквы в слова, зато легко разгибал подковы. К тому же великан Константин Иванович и не был биологическим родителем мальчика. Рядом с Жоркой стояла мать – такая же миниатюрная, как он сам. Вся в черном, она лишь изредка вынимала руку из-под накидки, чтобы поправить его непослушные кудряшки, и шептала:
– Не плачь, сынок...
– А я не плачу, – тихо отвечал Георгий.
И правда – слез на его лице не было. Но было не по годам задумчивое и взрослое выражение.
– Все говорят, что папа был безупречным полицейским, – добавил он. – Но разве это что-то меняет? Его уже не вернуть. А справедливости нет...
Вскоре зарядил дождь. Время прощания сократилось. Все ушли, и у надгробного холма остались только Жорка с матерью да друг покойного отца, Сергей Пантелеевич Рябуха. Сжав кулаки, тот принялся выговаривать мальчику:
– Когда поймаем убийц, их в лучшем случае отправят на каторгу, на Сахалин. А они и сбегут оттуда, как крысы с тонущего корабля! Снова станут грабить, разорять, убивать. Дай-то бог, чтобы ограничились Хабаровском или Владивостоком. А могут ведь и вернуться, если местные...
Жорка молчал, потупив близорукий взгляд на могилу.
– Нужно прикончить их на месте! – заключил Рябуха с презрением, часть которого досталась даже гимназисту.
Следом сослуживец отца обернулся к матери Жорки и вдруг протянул ей несколько денежных билетов:
– Тут немного, но что есть... Обещаю взять вас на поруки полицейского управления...
Однако гордая женщина не приняла подарка и с высоко поднятой головой зашагала прочь:
– Лучше бы убийцу нашли! А мы не нуждаемся в ваших подачках!
Она звала сына с собой. Но тот не смог двинуться с места, продолжая смотреть на могилу. Рябуха тихо матюгнулся, отсчитал несколько купюр от той суммы, какую предлагал Жоркиной матери, и положил в карман гимназиста. Мальчик принял их столь же безропотно, как и все остальное. А полицейский побежал догонять вдову старого друга.
Лишь оставшись один, Георгий заплакал. Правда, насчет отсутствия свидетелей парень ошибся. Из-за ограды за ним наблюдал Бухарик. Горький проведывал на том же кладбище бабушку, Акулину Ивановну. А местные озорники издали тыкали в гимназиста пальцами.
4
Бухарик продолжил путь по самым неприглядным закоулкам и подворотням Нижнего Новгорода. То и дело пригибаясь под развешанным бельем, выслушал десятки историй о незавидной бабьей доле. Мужики же, как водится, были навеселе. Очутившись в Жандармском овраге – плохом районе, куда даже полиция старалась лишний раз не соваться, уловил грубый смех и обрывки фраз, выдававших недавних обитателей мест не столь отдаленных. Причем речь шла не о нижегородском остроге и даже не о владимирском тракте, по которому арестантов гнали в Сибирь, а о недавнем побеге с настоящей каторги.
Сквозь щель в изгороди удалось разглядеть трех здоровых мужиков, засидевшихся вокруг потухшего костра. Позади была ночь и обильные возлияния. Теперь бандиты вяло скалились несмешным шуткам друг друга.
– Слышь, Оглобля, а ты кашу пальцами ешь али как? – ухмыльнулся тот, что считал себя острословом.
– Али как, – ответил Оглобля, только чтобы отвязался.
– А каком кверху или каком снизу? – прицепился первый.
Глупая шутка вызвала глупый смех. Но его вовремя пресек подельник, выглядевший старше и опытнее других:
– Замолкли, оба!
Все притихли и насторожились, заслышав шорох с улицы – это Бухарик чуть не выдал себя.
– Оглобля, ступай, глянь, что там.
Бандит обошел двор, но бородача уже не было.
– Еще раз посмотри, бестолочь! – последовал грубый окрик.
А пока Оглобля осматривался, вожак продолжал:
– Чтобы не как в тот раз, когда нам пришлось за тобой прибирать.
– Дядь Жиган, я не...
– Я не... Я не... – передразнил старший. – А кто городового не смог прикончить с хреновой тучи попыток?
– Он был вооружен...
– Кто? Он был привязан к дереву в чем мать родила! А ты только и сумел пару царапин на нем вырезать, прежде чем Харя докончил.
Острослов с кудлатой головой – по-видимому, Харя – кивнул.
– А! Вы про того, который увязался за нами после читинской каторги! – дошло, наконец, и до Оглобли. – Я-то думал, про другого, с ярмарки, которого вы грохнули ни за что...
В разговоре возникла пауза. Кулак Бухарика, подслушивавшего разговор, сжался почти до треска, едва не выдав его с головой.
– За что мы грохнули городового? – переспросил острослов, хохоча.
Жиган же глядел на Оглоблю, не моргая.
– А я почем знаю? Будто и ни за что, – ответил тот невинным голосом. – Просто потому, что Харю не пустил в обход турникета[25]?
Бухарик прильнул к забору, словно хищник, высматривавший добычу. Он хотел разом покончить со всеми. Разве что непутевого можно было оставить в живых, но куда его дальше – снова на каторгу?
– Запомни, Оглобля, – произнес вожак, тщательно подбирая слова. – Честный полицейский – твой злейший враг. Это не брат мой, которого насильно забрили в солдаты, оторвав от родной деревни, а после ранения на Русско-турецкой вынудили стать городовым, чтобы прокормить ораву из восьми детей, и тебя в том числе...
– Ага, – согласился племянник, – батя еще тот утырок был... Отслужил в полиции два года, а потом сам же на воровстве и попался.
Жиган сверкнул глазами:
– Зато на каторге примкнул к своим и стал важным человеком! А этот – идейный. Сам пошел в полицию, не по нужде, а чтобы перебить как можно больше нашего брата. С таким разговор короткий – ножичком в печень, и пусть потом в раю рассказывает, скольких он засадил. Так что заткнись и смотри в оба, понял?
– Да понял я, понял... Отчего не понять-то? На ярмарке он делал свою работу, хотел поймать как можно больше наших, мы – свою. Он встал где не надо и не хотел Васька пустить. Но он нам враг, а Васька Харин – друг и брат.
– Да. А ты все ж таки идиот...
На том разговор был окончен. Подельники продолжили глумиться над убогим и чересчур честным бандитом. Бородач порывался выдать себя не раз. Но, возможно, существование одного такого Оглобли склонило чашу весов к другому решению. Бухарик сплюнул, тихо выругался и отправился дальше по своим делам.
5
А гимназиста на выходе с кладбища уже поджидала шайка подростков. Слово «хулиганы» еще не вошло в обиход, зато была шпанка, горчишники, мелкая шушера. Жорка тоже заприметил их и, как мог, пытался уклониться от встречи. Сердце готово было вырваться из грудной клетки, но он старался не показывать страха, опустил глаза и быстро пошел в противоположную сторону. Вот только подростки заняли позиции по всем четырем углам старого кладбища. А пятый – сухопарый вожак – встречал Георгия на главной аллее. То был Свин, уже заработавший дурную славу на ярмарке, несмотря на юный возраст.
– Ну что, гимназист? – сказал он, перегородив Ратманову дорогу. – Куда это мы так спешим? Небось в гимназию, за отличными отметками?
Жорка застыл, молча ожидая своей участи. Драться он не умел – ростом и силой пошел не в отца, а твердого характера не унаследовал от матери. Чаще всего парнишка витал в облаках, лишь чудом не оказавшись до сих пор под колесами извозчика и не став жертвой группового избиения.
Тем временем подтянулись и остальные, окружив фантазера со всех сторон. Самый борзый, с изуродованным оспинами лицом, рвался разделаться с ним сильнее других. Схватив паренька за ворот, для начала отвесил ему подзатыльник. У Жорки аж потемнело в глазах, он зажмурился и уже мысленно начал прощаться со своей никчемной жизнью. Однако, в отличие от своих подельников, Свин впадал в исступление не от насилия как такового, а от ощущения власти. Он решил поиграть в доброго полицейского:
– Видишь, дурачок? Братец уже хотел тебя порешить... Но я ему говорю: давай без кровопролития, зачем нам это? Мы же друзья, правда?
Георгий не нашел в себе сил даже кивнуть.
– А с друзьями нужно делиться, – продолжил юный главарь банды. – Поэтому ты сам нам все и отдашь!
– Что? – еле слышно переспросил Жорка.
– А то! Хочешь, чтобы мои охламоны выпотрошили тебя как чучело? И зачем только я даю людям выбор?.. А потом очень расстраиваюсь, когда они им не пользуются...
– Монету гони, баран! – гаркнул «злой полицейский».
Но Жора по-прежнему стоял как вкопанный, а его язык будто прирос к нёбу.
– Ах, да, как же мы могли обознаться? У тебя же только хрусты[26]! Ну ничего, мы придумаем, как обменять их на монеты! – хохотнул Свин, а его подельники вывернули карманы гимназиста. – Не густо...
Откровенно говоря, Георгий и сам не знал, что сунул ему сослуживец отца.
– Но нам отчего-то кажется, что у тебя есть чем еще поживиться...
По команде главаря мерзавцы перевернули сына городового вверх тормашками и выпотрошили как куклу. На землю полетели круглые очки, кружевной платок, любовно вышитый матерью, и множество мелочей, аккуратно уложенных в ранец. Последней выкатилась запасная пуговица от гимнастерки.
– Глянь, Свин, серебряная... Тоже можно на монету обменять!
– Ты погляди... – притворно изумился сухопарый. – Придется, видать, и весь костюмчик снять, мало ли где еще пуговичка завалялась...
Шакалы раздели жертву до кальсон. Мальчик не сопротивлялся, а только всхлипывал, молясь о том, чтобы все поскорее закончилось.
– Не все тебе одному в обновках щеголять, – заключил Свин. – Теперь и мы сойдем за своих, пойдем щупать гимназисточек по улицам Нижнего!
Слезы душили мальчишку, но он шмыгал носом и кусал губы, чтобы не расплакаться. В мыслях парень был уже далеко, взирая на происходящее глазами взрослого, сильного, бывалого Ратманова. Слез тот, разумеется, не одобрял и с выродками не церемонился. Пока же маленький, щупленький, обобранный и полураздетый гимназист брел по самым неприглядным закоулкам города и шарахался от людей, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.
6
– Эй, мразота, поди-ка сюда! – позвал Бухарик подростка, встретившегося ему на Звездинке – еще одной улице Нижнего Новгорода, которая пугала обывателей засильем криминала. – Да ты, ты... Где еще тут мразь видишь? – Он огляделся.
Шайка «свиновских» была в полном составе. А Бухарик с каким-то даже садистским наслаждением наблюдал за ними издалека, прежде чем решил вмешаться.
– Ребзя, нет денег до получки? – продолжил он испытывать общее терпение.
– Кого ты мразотой назвал, дед?! – наконец подал голос самый говорливый.
А самый горячий начал засучивать рукава.
– Дядь, шел бы ты отсюдова, пока костей не пересчитали... – вздохнул Свин.
Он не любил разборок, воспринимая их лишь как неизбежную составляющую преступного ремесла. Утомившись с гимназистом, мечтал уже о сытном обеде и дележке добычи.
Но «дядя» не успокоился и прочел молодым отповедь о пользе учения и вреде от той жизни, какую они вели. Напоследок попросив вернуть деньги и отнятые вещи.
– Дядь, ты, случаем, не охренел?! – ощетинились бандиты.
Бухарик пожал плечами – кто-то желает это проверить?
– Ну раз русского языка ты не понимаешь... – Свин, наконец, подал знак остальным.
Один из юных бандитов занес над бородачем кулак. Однако взрослый оказался неожиданно проворным. Не только увернулся от удара, но в продолжение нескольких минут умудрился хорошенько накостылять каждому присутствующему. Малолетние преступники, которых лет через тридцать станут обзывать гопниками, расползлись кто куда и оставили награбленное новому грабителю.
Бухарик с довольным видом высморкался в кружевной платок, выпавший из ранца гимназиста, и задумчиво почесал бороду. Он не спешил искать бедного ребенка, чтобы вернуть имущество законному владельцу. Вместо этого отправился на Средной рынок, где обменял добычу на звонкую монету, купил на деньги Ратманова модный картуз и леденец на палочке, о чем давно мечтал. Таков был Бухарик, он же Викентий Саввич Двуреченский в одной из прошлых своих реинкарнаций, он же офицер ФСБ Игорь Иванович Корнилов...
7
Доблестная нижегородская полиция тем временем продолжала облавы, хватала беспаспортных и прижимала к ногтю мелкую шелупонь. Едва не досталось и шайке Свина. Но продажный страж порядка, который негласно ее покрывал... рассудил, что с этих взять пока нечего. Сами пострадали от какого-то залетного гада. Потому подростков отпустили с миром, наказав сидеть тихо и на глаза не попадаться. Те, кому повезло меньше, переполняли нижегородский острог, или тюремный замок.
В особенности убийц городового искали среди ярмарочных. Между торговыми рядами сновали профессиональные карманники – марвихеры, а также торбовщики, рыболовы и капорщики, кравшие мешки, чемоданы и головные уборы. Хипесники трудились в паре с дамами не слишком тяжелого поведения, обворовывая их кавалеров во время актов любви. Мойщики отнимали бумажники у пассажиров поездов и трамваев. А халтурщики обносили квартиры, в которых не было живых жильцов, зато лежал покойник, приготовленный для отпевания.
Все эти люди проходили перед глазами городового Рябухи, который будто сошел с ума, выбивая признание в убийстве сослуживца у любого, кто имел проблемы с законом. Хотя в глубине души Сергей Пантелеевич и сам знал, что они ни при чем – во всяком случае, не причастны к тому, что он им предъявлял. Потому полицейский ворчал с утра до вечера. Ненадолго возвращаясь домой после службы, толком не общался ни с женой, ни с целым выводком детей, которых, дай бог, помнил по именам. А днями напролет пропадал на облавах или выпивал с теми, кого должен был ловить.
Последним был мелкий клюквенник – клюквой на дореволюционном жаргоне называли церковь, а те, кто специализировался на кражах церковной утвари, получили это прозвище. Пахом был хорошо знаком полиции, ни от кого не скрывался, и всем было известно, на что он способен – влезть в храм, утащить икону, сбыть ее на рынке... Но точно не на мокрое дело и уж тем более не на убийство городового, который знал его как облупленного чуть ли не с детства!
Тем не менее Пахом попался под горячую руку. Полицейский избил мелкого клюквенника до полусмерти. Сослуживцы с трудом оттащили Рябуху и не придумали ничего лучше, чем отправить того на пару суток «домашнего излечения». А через два дня городового все равно вызвали на ковер в Главный ярмарочный дом, где располагались квартира губернатора и штаб МВД. Главный полицмейстер выставки, подполковник и барон Таубе, не скрывал недовольства. Но что любопытно, отставить Рябуху от службы предлагал не по той причине, какую можно было вообразить, а по противоположной.
– Недостаточно! Недостаточно! Недостаточно! – повторил барон трижды, словно намекая Сергею Пантелеевичу, что одного избитого до полусмерти церковного вора для поимки убийц Ратманова мало. – Нужно действовать еще острее, еще умнее и расторопнее, опережая преступников даже не на один, а на несколько шагов!
А Рябуха лишь кивал в продолжение битого часа, молясь не сорваться прямо в кабинете начальника. Напоследок барон, отдавший разносу подчиненного последние силы, закурил. Он все же дал городовому еще один шанс поймать преступника, одновременно сделав тому и последнее китайское предупреждение. Сергей Пантелеевич вышел от начальства еще более злым, чем прежде. Мысленно он уже дал себе слово найти и покарать убийц Константина Ивановича, даже не дожидаясь суда и следствия. А сейчас сделал это еще и вслух:
– Прибью, ей-богу, прибью, чего бы мне это ни стоило...
8
Едва Рябуха покинул кабинет, как на пороге показался... Бухарик.
– Кто вы? По какому вопросу? И как сюда попали? – опешил барон, увидев незнакомого человека, вошедшего без стука и приглашения.
Этого хватило, чтобы подполковник схватился за саблю, висевшую у него на поясе.
– Меня зовут Бухарин Андрей Евсеевич, – представился бородач. – Не волнуйтесь, я почти не вооружен и не опасен... по крайней мере, в данный момент. Однако имею для вас важные сведения об убийстве Ратманова!
Подполковник по-прежнему не понимал, кто перед ним стоит.
– Что вы наплели моей охране?.. И... что вы знаете о Ратманове? – слегка смягчил он начальственный тон.
– Не важно, – ответил гость на первую часть вопроса.
А затем дал показания на банду Жигана, признавшись, что стал невольным свидетелем разговора душегубов. Рассказал, что даже сами преступники признавали в Константине Ивановиче честного и порядочного служителя закона. А причиной его безвременной кончины стал «несчастный случай», в ходе которого страж порядка отказался пропустить одного из бандитов на выставку.
– Ратманова убили за то, что не пропустил безбилетного? – не поверил Таубе.
– Истинная правда, – подтвердил Бухарин.
Выходило так, что добросовестный полицейский запомнил лицо нарушителя, что ставило под угрозу дальнейшую деятельность на выставке и его подельников. Тем более что все случилось в самый первый день, тогда как впереди маячили пять месяцев ударного преступного промысла!
– Что за банда? – угрюмо спросил Таубе. – Чем промышляют?
– Городушники[27], – ответил Бухарин.
И предоставил исчерпывающие сведения о том, где бандиты обитали в данную минуту.
– Бугры? Мерзкое местечко... Проверим, – произнес подполковник, все еще недовольно окидывая взглядом гостя в модном картузе. – Сам-то откуда будешь, чем живешь?
– Да мещанин я, – ответил тот, как будто нехотя. – Пирогами торгую на Нижнем базаре. И по мелочи, там-сям...
– Там-сям! – передразнил его офицер. – Имеешь ли что-то добавить?
– Имею! – Бухарик посмотрел на портрет царя на стене, как будто даже приосанился и, не сдержавшись, проговорил: – Я бы посоветовал проводить задержание без шума и лишней огласки, небольшой группой и как можно скорее! Потому как у них везде свои люди...
– Молчать! – теперь уже не сдержался барон.
– И все-таки, пользуясь случаем, хотел бы посоветовать не ставить в отряд по задержанию убийц Ратманова городового Рябуху!
Со стороны Бухарина это было уже верхом наглости. И в бородача полетела золотая пепельница – тот еле увернулся.
– Ишь какой! – Таубе был поражен поведением посетителя. – Да захочу, Рябуха будет возглавлять этот отряд!
После чего непрошеный гость примирительно поднял руки. А подполковник доходчиво объяснил, что не следует учить полицию, как нужно работать. А то, не ровен час, и самого Бухарина привлекут по какой-нибудь статье. И как он все ж таки сюда попал?..
– Сегодня неприсутственный день, а здесь не проходной двор! – негодовал барон.
9
Так Бухарик оказался в остроге, среди прочей шелупони, если выражаться языком городового Рябухи. Первое, о чем спросили новоприбывшего, было привычным:
– За что тебя сюда?
– Ни за что, – ответил он, хмыкнув в бороду.
– Как и всех нас... – эхом разнеслось по внушительных размеров камере, набитой самым разномастным людом.
Не желая оставаться в стороне, Бухарик начал прислушиваться к общим и частным разговорам. И вскоре его внимание привлек языкастый старик, который, казалось, знал обо всем на свете. Мужик, якобы заставший еще Александра I с Наполеоном Бонапартом, хвастался невероятными знакомствами и рассказывал истории, одна невероятнее другой.
– Знаешь, кто такой Бугров? – Старик подсел поближе, чтобы никто больше их не слышал. – Последний? Николка? Хотя я знавал еще дедушку Бугрова... Так вот, Николка-внук – считай, и Бугров-последний... Миллионщик и самый богатый нонче наш из наших... – Пожилой заключенный перекрестился двумя перстами, как делают все старообрядцы.
– Ну? – Упоминание о богатстве вызвало у Бухарина живой интерес.
– Вот тебе и ну! – продолжал старик. – Нет ему сравнения ни с кем: ни с Блиновыми, ни с Башкировыми, ни с кем. Настоящий воротила! Но лет-то ему уже шесть десятков. А ни жены, ни детей – никого... Вернее, как? Три раза пробовал жениться, были и жены, и дети, полный дом. Но всех-всех-всех он уж и схоронил, еще до сорока годов. Словно черный вдовец он, мрут вокруг него все, и все тут! А по обычаям нашей веры и не могет он жениться-то теперича.
Бухарик хмыкнул и что-то сказал в бороду.
– Нет, ты не дослушал! – возмутился дед. – Поняв, что законных жен и детей нет у него, да уж и не будет, наш добрый Николай Саныч завел множество незаконных на стороне!
– Да ну?
– А я тебе что говорю! И знаешь, еще что?!
– Нет.
– Натешившись и нагулявшись, он выдает своих невестушек замуж за работников своих же мельниц! И после этого живут они до старости в законных отношениях и нянчат законных же детишек!
– Это он ловко придумал! – признал бородач. – А почему никто про него не говорит? Молчат газеты? Безмолвствуют власти?
– Да потому что он заплатил всем за молчание! Он же – воротило... Главным образом, конечно, заплатил своим женам и их мужьям – своим же работникам! Каждой и каждому построил по одинаковому домику в три окошка на Сейме, да на Линде, где у него мельницы!
– Прям ипотека... – буркнул себе под нос Бухарин, но громче сказал другое: – Брешешь!
– Не брешу! – обиделся старик и истово перекрестился двумя перстами.
– Сам из бывших бугровских работников, небось? – сощурился бородач.
– Как есть – из них! – подтвердил ветеран с гордостью.
– Ладно, поверю, так и быть... Так и что, кому наследство-то бугровское достанется? – зевнул Бухарин, прикрывая глаза.
Стояла глубокая ночь, и на собеседников уже несколько раз цыкали сокамерники.
– То-то и оно! – Старик многозначительно поднял перст в воздух. – Никому не достанется! Коли не объявится тот, кто докажет, что он сын Бугрова...
Ночью Бухарин не спал. Так бывает в первые сутки в остроге. Но было сейчас и нечто особенное. Андрею снился купец-миллионщик, домики на Сейме и чужие дети.
С утра арестант не услышал знакомого старческого голоса с хрипотцой. Вдобавок и койка пожилого сокамерника оказалась пуста. В обед же объявили, что нынче ночью старик преставился, не дожив сколько-то дней до очередной круглой даты. Бухарик призадумался...
А на следующий день дошли с воли и слухи об операции по поимке убийц Ратманова. Роковые для бандитов выстрелы произвел городовой. Порешив всех, кроме самого молодого, который со страху залез в подпол, да так и просидел там все время, как мышь в норе. Ратманов был отомщен. Городушников на выставке и ярмарке стало меньше. А Рябуху, по слухам, не то наградили, не то повысили в чине. Бухарин выдохнул и перекрестился двумя перстами. Как принято у староверов, среди которых он сейчас находился. И как учили на курсах при Службе эвакуации пропавших во времени...
Глава 5
Любовь гимназиста
1
Самое видное положение на главной, Благовещенской, площади занимало вытянутое трехэтажное здание Первой нижегородской губернской мужской гимназии. Учебное заведение дало городу немало выдающихся выпускников. А одним из лучших и по прилежанию, и по поведению в том году был уже семнадцатилетний Георгий Константинович Ратманов. До выпускных экзаменов юноше оставался месяц, и вряд ли за это время что-то могло произойти...
Гимназист обладал хрупким телосложением и детским выражением лица, все еще носил очки и предпочитал книжную реальность той, что ждала его за окном. Он был совсем не похож на покойного отца – устрашающего вида полицейского саженного роста. Характером тоже не вышел, ничего не взяв уже от матери. А на уроках обыкновенно витал в облаках. Потому, когда под сдержанный смех всего класса к нему на цыпочках подкрался преподаватель древних языков, чех по происхождению со смешной фамилией Сметана, Жору удалось застать врасплох.
Анджей Ростиславович тихо встал за спиной ученика и еще с минуту боролся с желанием немедленно выгнать того из класса. А потом выхватил из рук Георгия тетрадку, поля которой были испещрены короткими стихами, напоминающими японские хокку, и зачитал их вслух, еще раз подняв подростка на смех:
«Сквозь окна гимназии Листья кружатся, что мысли, А знания – в тишине...»
Учитель сделал паузу. Но поскольку ученик не нашел в себе сил дать отпор, зачитал еще:
«Книги пылятся в ряд, Ветер шепчет о лете, Скоро время мечты...»
– Эти, с позволения сказать, стихи... никакого отношения к уроку греческого языка не имеют, – процедил сквозь зубы Сметана. – Или имеют?
Георгий опустил голову. А педагог с угрожающим видом поправил пенсне и велел Ратманову остаться после урока.
– И что же можно извлечь из всей этой истории? – продолжил учитель, подняв еще одного ученика, Сергея, который, как и все, с трудом сдерживал смех.
– На уроке греческого нужно писать стихи на греческом, а не на японском! – ответил тот. – А на уроке латыни – на латинском!
Хотя шутка не вызвала одобрения учителя, он все же признал в ней «признаки остроумия» и, усадив Сергея на место, добавил:
– Вывод, который следует сделать, заключается в следующем... Как вы ведете себя в гимназии, так будете вести и потом! Кто был дураком и отстающим, тот и после ничего не добьется! А кто усердно учился, тот пополнит ряды образованных, воспитанных и преуспевших нижегородцев!
После урока Ратманов остался в классе, один на один со Сметаной. Анджей Ростиславович еще битый час пытал гимназиста, добиваясь ответов, которые сам бы хотел услышать.
– Так о чем мы говорили на занятии?
– Не помню, – честно отвечал Георгий.
Тогда учитель сделал вывод, что ученика на уроке не было, и был полон решимости зафиксировать в классном журнале факт прогула. Но Ратманов тихо подавал голос и снова ломал стройный и логичный ход мыслей преподавателя:
– Я присутствовал...
– Тогда расскажи, что ты услышал! – парировал старший.
– Я в самом деле не помню содержания урока... к большому сожалению, – вновь признавался ученик.
– Такого быть не может! – ругался Сметана. – Если ты был на уроке, то обязан помнить, о чем шла речь! Если не можешь ничего воспроизвести – значит, тебя там не было! Я сделаю сопутствующую запись в журнале, и совет гимназии решит, допускать ли тебя до последующих испытаний!
– Если бы я сказал, что помню, о чем шла речь, я бы соврал, – повторил гимназист.
Препирательства принципиального учителя с честным учеником могли продолжаться еще долго. Сметана не раз просил людей, рвавшихся в класс, подождать за дверью. Со слезами на глазах призывал Георгия усовеститься и перестать издеваться над пожилым и не очень здоровым человеком. А в результате в кабинет стремительным шагом и без стука вошел директор гимназии. Отметив, что время, отведенное на урок, давно истекло, он потребовал немедленно очистить помещение и тем самым положил конец дискуссии. Преподаватель так и не успел ничего записать в журнал, а только пробормотал себе под нос: «Будет исполнено...»
На спускавшегося по парадной лестнице гимназии маленького и сутулого Анджея Ростиславовича больно было смотреть. Учитель древних языков, казавшийся сейчас особенно старым, смотрел перед собой невидящим взглядом и повторял лишь: «Не понимаю...» В этот момент сверху упал какой-то предмет. На поверку оказавшись спелым турецким арбузом, он разломился на части у ног преподавателя и забрызгал все вокруг алой жижей, напоминающей сгустки крови. Подняв глаза, но не увидев ничего, кроме неопознанных спин убегавших учеников, Сметана воздел руки к потолку: «За что?!»
2
Вместе с Ратмановым в гимназии обучались и известные впоследствии братья Свердловы. В отличие от ботаника Жорки те были настоящими сорвиголовами. Выделялся младший – Веня-Беньямин. Чуть в тени оставались старший – Залман-Зиновий и средний – Яков-Аарон. Но история презабавная штука. Спустя время Зиновий[28] станет приемным сыном самого Горького, уедет во Францию, вступит в Иностранный легион и дослужится в нем до бригадного генерала. А Яков так и вовсе дорастет до руководителя Советской России[29]. Мог ли кто-то допустить подобное, когда они сбрасывали арбуз на строгого учителя древних языков? Уж точно не Анжей Ростиславович...
Однако лучшим другом Георгия был другой ученик – тот самый Сергей, в шутку заметивший, что на уроке греческого стихи нужно писать на языке Платона. Теперь он шагал по залитому солнцем Волжскому откосу, на месте которого пленные немцы когда-нибудь построят самую длинную в нашей стране Чкаловскую лестницу. Вот только до последнего столкновения с Германией должны будут случиться еще несколько войн, а знаменитый летчик Валерий Чкалов, который осуществит первый беспосадочный перелет из Москвы в Америку через Северный полюс, еще даже не родился.
Вряд ли подозревая о чем-то подобном, гимназист взахлеб рассказывал про недавний курьез на уроке юной красавице Любе.
– Кто же это замечтался на занятии? – спросила она. – И кто писал стихи на японском языке?
В ее глазах читался неподдельный интерес, и Сергей не смог этим не воспользоваться.
– Я! – соврал он.
Глаза девушки распахнулись еще шире – гимназист нравился ей все больше.
– А вы можете почитать что-нибудь из японского?!
Сергей попытался по памяти воспроизвести «хокку» с урока греческого, но вспомнил только первую строчку:
– Сквозь окна гимназии...
– Да-да, хорошо! – поддержала его слушательница.
Пришлось выкручиваться и сочинять оставшееся, глядя по сторонам и рифмуя то, что попадалось на глаза:
– Сквозь окна гимназии... видна улица... А на улице чугунная ограда...
– Ну да, очень поэтично... – соврала Любовь.
Сергей попытался придумать еще что-то: про стены древнего кремля и золотые купола нижегородских церквей. Но, увы, его стихи оказались хуже оригинала, и Люба явно начала терять интерес к поэзии. Парень даже обрадовался, когда на Благовещенской площади ее окликнула подруга.
– Прошу извинения, меня зовут! – сообщила Любовь и, испытав не меньшее облегчение, побежала к однокашницам по женской Мариинской гимназии.
Сергей выдохнул и ударил по загривку младшего гимназиста, который пробегал мимо и случайно попался ему под руку.
3
Если выражаться языком начала двадцать первого века, Сережа был мажором – сыном высокопоставленного полицейского чина Сергея Пантелеевича Рябухи. В свое время тот служил вместе с приемным отцом Георгия. Но пять лет назад Константина Ивановича Ратманова, известного своей честностью и неподкупностью, порешили злодеи. На убийц полицию навел бродяга, который вскоре сгинул где-то в Сибири. А операция по поимке душегубов стала звездным часом уже для Рябухи-старшего. Героически уложив их из пистолета, он нацепил на грудь медаль с надписью «За беспорочную службу в полиции», смог сдать экзамен на первый классный чин и сделал с тех пор головокружительную карьеру: кандидат в околоточные, околоточный, помощник пристава, участковый пристав Макарьевской, или ярмарочной, части. Это означало, что Сергей Пантелеевич управлял теперь одной четвертой частью всей нижегородской полиции, назывался коллежским советником и откликался на «ваше высокоблагородие».
При этом повадки взрывного и порой даже дикого человека, когда-то выбившегося в люди из бедноты и кое-как окончившего курс ремесленного училища, никуда не делись. Рябуха говорил сухо и только то, что нужно было ему, мог накричать по любому поводу и без оного. В семье не терпел других мнений, кроме своего. Коронные фразы Сергея Пантелеевича «Куда вперед батьки лезешь?» и «Сопли подотри!» красноречиво говорили о его характере.
Кроме того, полицейский уже давно подбивал клинья к матери Жорки – Варваре Никитичне. Впервые сын мог заметить это, хотя в тот раз и не обратил внимания, сразу после смерти отца. В день похорон Рябуха то и дело оказывался рядом с вдовой, предлагал семье свою помощь и потом уж слишком часто наведывался в дом Ратмановых. Вокруг зашептались, что у Георгия вскоре появится новый папа. Но Варвара Никитична была женщиной с характером и не спешила говорить «да». К тому же Рябуха был хоть и несчастливо, но женат на вечно хмурой и немногословной Евдокии Ивановне, которая почти не покидала дома и всю жизнь занималась только воспитанием пятерых детей, из которых Сережа был старшим.
Чуть больше года назад ситуация начала меняться. Рябуха схоронил жену, сгоревшую за пару недель от быстротечной чахотки. И вот уже на правах вдовца и свободного человека Сергей Пантелеевич вновь отправился свататься к Варваре Никитичне. И в конце концов она сдалась, объявив Жорке, что они должны съехаться с «большим и уважаемым семейством», потому что «так будет правильно».
На самом деле гордая женщина выбилась из сил, пытаясь создать задел на будущее для своего единственного ребенка. После смерти кормильца Ратмановы еле сводили концы с концами. Варвара Никитична бралась за любую работу и надорвалась. Она все чаще болела и уже не знала, что ждет ее дальше. А Сергей Пантелеевич хотя и не мог подарить ей любовь, зато мог обеспечить материально: ее и, главное, – Жорку! Тем более что в одном классе с ним учился еще и Сергей-младший. Женщине казалось, что мальчишки дружат...
На самом деле трудно было найти двух более непохожих подростков. Сын Рябухи был заводилой и душой компании, одновременно и хулиганом, и завидным кавалером для холеных слушательниц женских курсов. Тогда как Жорка слыл чудаком и откровенно избегал таких, как Сергей.
Дети пристава Рябухи поначалу воспротивились появлению в доме чужой женщины, да еще и с чужим ребенком. Но суровый и своенравный отец не обсуждал с ними своих решений. А вскоре они поняли... что жестокость Сергея Пантелеевича распространялась только на них! Варвара Никитична в глазах полицейского была почти святой, он был готов исполнить любой ее каприз, хотя сама она ничего особенного и не требовала. Но самый догадливый из всех – Сережа – смекнул, что чем лучше он будет относиться к мачехе и сводному брату, тем больше пряников получит от строгого отца. Глава семейства мог теперь почти нежно потрепать Серегу по волосам, чего не делал никогда прежде, и даже сказать сыну спасибо за какую-нибудь мелочь, к примеру, за помощь Варваре Никитичне со снятием занавесок.
К Жорке поначалу было схожее отношение – чем лучше обращаешься с ним, тем отходчивее отец. Но спустя несколько месяцев Сергей-младший осознал, что Георгий мог быть полезен и сам по себе. Ведь у него всегда можно было списать! Несмотря на витания в облаках, Георгий оставался одним из лучших учеников в классе, если не во всей гимназии. И даже его поэтический дар можно было использовать в свою пользу – к примеру, для того, чтобы растапливать Жоркиными стихами дамские сердца. Так у Сережи появился полезный друг и брат, помогавший в учебе и личной жизни.
Правда, время от времени напоминал о себе прежний характер Рябухи-старшего и заставлял усомниться в правильности принятого решения. Полицейский все еще любил покричать и ткнуть носом в неровно положенную тапку, причем без разбора между своими детьми и сыном Варвары. Георгию доставалось так же, как остальным. Да и Варвара Никитична тоже была не самой спокойной женщиной. Поговаривали, что в ее роду помимо крестьян-землепашцев была цыганка. Обладательница южной крови громко хлопала дверьми, била посуду и не давала спуску сожителю. А тот отыгрывался на детях, включая Жорку, в то время как жена по-прежнему оставалась для него святой. Но для матери святым был только ее сын. Она хватала ничего не понимавшего подростка за руку, и они вместе убегали из дома. Так было уже не раз.
Полицейский задействовал все свои связи и подчиненных, чтобы вернуть Ратмановых в лоно семьи. После чего просил у Варвары Никитичны прощения, обещая, что весь мир снова будет у ее ног. И она возвращалась, добавляя, что собственная судьба ее не волнует, а мир должен лежать у ног другого человека.
– Позаботься лучше о Георгии!
– Непременно, – соглашался пристав.
Чего не скажешь для успокоения любимой женщины?
4
Встреча Георгия с Любовью из Мариинской гимназии состоялась за две недели до выпускных экзаменов. Все случилось на Черном, некогда Поганом, пруду – в излюбленном месте отдыха нижегородцев. Посреди водоема стоял плавучий храм, а вокруг разбит великолепный сад с гирляндами из китайских фонариков и настоящими фонарями, источавшими мягкий электрический свет, который уже пришел на смену газу. Зимой здесь катались на коньках, летом же работала лодочная станция.
Любовь пришла в жизнь Георгия внезапно! После урока греческого, на котором обсуждалась японская поэзия, романтичная и одновременно хваткая натура девушки заинтересовалась авторством стихов, которые не мог написать столь приземленный юноша, каким был Сергей Рябуха. Задействуя свои связи, Люба довольно быстро отыскала подлинного рифмоплета. Но, поджидая его у стен мужской гимназии, решила лишний раз удостовериться, действительно ли он «пишет стихи по-японски».
Георгий врать тогда не умел и сразу признал авторство, хотя и уточнив:
– Корректнее было бы говорить о стихах в подражание японскому стилю хайку.
Любовь ответом вполне удовлетворилась, а сами стихи, как и их автор, продолжали вызывать у нее неподдельный интерес.
Внешне Жора не производил впечатления на дам, да и учился в исключительно мужской гимназии – образование тогда было раздельным. Его знакомство с представительницей слабого пола в таких обстоятельствах казалось почти чудом. В лучшем случае он мог бы жениться впоследствии на ком-то из дочерей Сергея Пантелеевича Рябухи. Пока еще это были совсем юные барышни, тем не менее он видел их дома каждый день, волей-неволей приходилось общаться.
Но уже сейчас Георгий попал под очарование новой знакомой – Любы Столетовой. И вот они уже прогуливали занятие у Анджея Ростиславовича Сметаны, которое непосредственно предшествовало выпускным испытаниям в гимназии.
– На ветке сакуры
Лепестки, как мечты,
Уносят весну...
– Божественно! Георгий, еще!
Девушка интересовалась не только японской, но и русской поэзией. А Георгий легко и непринужденно декламировал стихи на любых языках:
– Одна есть в мире красота.
Не красота богов Эллады
И не влюбленная мечта,
Не гор тяжелые громады
И не моря, не водопады,
Не взоров женских чистота,
Одна есть в мире красота...
– Какая?! – Глаза девушки увлажнились. И она схватила Жору за руку. – Любовь?!
Ладони гимназиста вспотели. Но язык еще слушался.
– Н-да... Почти... – В этот момент Ратманов соврал первый раз в жизни.
В оригинале финал стихотворения звучал по-другому:
«Любви, печали, отреченья,
И добровольного мученья
За нас распятого Христа...»
– Кто автор? Ты?! – Она смотрела на Георгия как на полубога.
– Н... нет. Константин Дмитриевич Бальмонт.
– Ну, тоже неплохо...
Столь же легко и одновременно глубоко гимназист разбирался в истории, географии, алгебре и геометрии, законе Божьем, нескольких древних и современных ему языках. А для ряда романтичных барышень наиболее привлекательным в молодом человеке бывает даже не лицо или мускулы, а ум, язык, стихи или проза. Начитавшись французских романов, Люба могла вообразить остальное.
Девушка попросила купить ей мороженого и покатать на лодке. Рванув к киоску, как заправский бегун, а потом обливаясь потом и смешно перебирая веслами, парень кое-как исполнил все ее желания. Это было то самое первое чувство, которое однажды поражает любого мужчину прямиком в сердце. Для женщины оно чаще представляется игрой – романтической влюбленностью, связанной с прочитанными книжками. Но у сильного пола все иначе – безумный адреналин, разряд молнии, когда ты просто летаешь, либо, наоборот, теряешь дар речи. Хотя... Георгий и Люба пока даже ни разу не целовались – строго говоря, их связь можно было назвать не более чем платонической!
Когда расходились после очередной прогулки, Жора проводил свою Любовь до ее дома, находившегося, к слову, не так уж близко – на Нижнем базаре. И посвятил ей следующие строки:
– Вечер тих, на небе луна,
Сердце стучит, как в час весны,
Любовь моя домой пришла,
А я мечтаю о любви...
Технически признанием в любви это еще не было. Но девушка со всей очевидностью вскружила юноше голову.
5
...Настолько, что Георгий едва не завалил выпускные экзамены, хотя знал все предметы чуть ли не наизусть. Просто думал совсем о другом. Снова витал в облаках. Но если раньше в этих грезах ему являлись японские самураи или египетские пирамиды, теперь воображение рисовало другую картину. Ратманов все-таки стал полицейским, как отец. Мать, Варвара Никитична, радовалась приезду внуков и готовила на ораву детей большой праздничный стол. Пристава Рябухи нигде видно не было – может, помер уже? Зато вслед за детьми показывалась их молодая мать – чуть повзрослевшая, с новой прической, но даже еще более прекрасная, чем сейчас, Любовь Николаевна Столетова-Ратманова.
Однако Жорке все же пришлось отвлечься. Варвара Никитична слезно умоляла сына отнестись к учебе со всей серьезностью. Она видела для своего Георгия яркое и многообещающее будущее, в котором завершение гимназического образования и поступление в Императорский Санкт-Петербургский университет казались делом решенным.
Процедура допуска к сессии была не самой простой. Сами по себе экзамены обязательными не были, скорее представлялись привилегией для желающих делать дальнейшую карьеру. Но озаботиться о них нужно было заранее. Еще за несколько месяцев подавалось прошение на имя директора гимназии. Заполнялась кипа документов, и каждая кандидатура рассматривалась как под лупой: кто такой, как учился и как себя вел на протяжении всех лет обучения. Вплоть до того, что свидетельство о благонадежности гимназиста нужно было получать в полиции! Ни у Георгия, ни у родных детей Сергея Пантелеевича с этим вопросом, понятное дело, проблем бы не возникло, но факт остается фактом.
Еще один любопытный момент – в начале XX века экзамены были платными. Полицейский пристав отдал за допуск к ним по десять рублей за каждого сына – немалую сумму для того времени. Потому Георгию нужно было уважить не только мать, которая истратила на завершающий курс его обучения последние нервы, но и деспотичного отчима.
Сами экзамены в гимназиях царской России назывались испытаниями, а выпускные – испытаниями зрелости. Как водится, они делились на письменные и устные. Закон Божий, древние языки, то есть латынь и греческий, а также новые языки, среди которых чаще всего оказывались немецкий и французский – письменно и устно, русский язык – письменно, математика – вновь устно и письменно, история – устно. Начиналось все в десять утра и с общей молитвы, затем зачитывались экзаменационные правила, после чего гимназистов запускали в аудиторию. Каждое испытание могло продолжаться до пяти часов кряду, а некоторые затягивались на целый день.
С собой можно было иметь лишь таблицу логарифмов. Впрочем, Георгию она бы не понадобилась – он и так знал все, ну или почти все. Единственную сложность для него могли представлять лишь древние языки, да и то исключительно из-за личности преподавателя с незабываемой фамилией Сметана. Анджей Ростиславович все никак не мог взять в толк, зачем Ратманов издевался над ним, прикидываясь беспамятным невеждой, хотя, когда не витал в облаках, демонстрировал знания лучшего ученика гимназии!
На каждом испытании комиссия состояла из директора, инспектора и учителей, среди которых, разумеется, присутствовал основной преподаватель предмета. Позади у Георгия уже было успешное сочинение по русскому языку, о роли Нижегородской ярмарки в российской истории, и безупречная сдача математики. И вот очередь дошла до мертвых языков. Первое задание именовалось на французский манер a livre ouvert, или чтение с листа с одновременным переводом. Все прошло как по маслу. И когда высокая комиссия заверяла знания в области грамматики – тоже без сучка и задоринки. В понимании произведений Горация и Вергилия Ратманову так и вовсе не было равных. Но и Сметана не мог позволить, чтобы Георгий остался отличником по всем дисциплинам... Сильный преподаватель, отдавший годы на изучение лишь одного предмета или двух, всегда должен пусть ненамного, но опережать своего ученика. Поэтому сначала по латыни, а потом и по древнегреческому лучший выпускник получил по четверке.
К тому же медалисты должны были иметь похвальное поведение. А после инцидента с арбузом Анджей Ростиславович еще больше обозлился на Ратманова, не обращая внимания на то, что тот был ни при чем. Учитель отметил-таки в журнале «вызывающий большие сомнения образ мыслей и действий» Георгия... Тогдашняя пятибалльная система имела особенности. Кол или единица считались самостоятельной отметкой, а не просто заменой двойке, что делало и вес остальных отметок выше. Пятерки ставили редко, медалистов было крайне мало. Для золотой требовались отличные отметки по всем основным предметам, для серебряной – по всем, кроме двух основных, а также примерное поведение... Таким образом, Жорка и пролетел мимо заслуженных медалей.
Сам гимназист сносил все стоически. Однако его возвращение домой спровоцировало настоящий скандал. Апелляций тогда еще не существовало. Но сердобольная мать не находила себе места и требовала что-то предпринять, прежде всего от Рябухи-старшего. Уже содрогаясь в конвульсиях, женщина была готова биться и со своим сожителем, который «недоглядел за сыном». Пришлось участковому приставу идти к директору гимназии. Исправить отметки было нельзя – разве что заново сдавать все на следующий год. Полицейский добился лишь того, чтобы старика Сметану пораньше отправили на покой. Что до Георгия... он думал не об учебе, а о своей Любови...
6
Зато победу праздновал Сережа Рябуха. Из гимназии он вылетел как на крыльях. Еще бы – среднему ученику, пусть не без помощи «брата» и влияния отца-полицейского, удалось получить по всем основным предметам «отлично». Рябуха-младший оказался среди лучших учеников. И, если верить учителю древних языков, заложил прочный фундамент для своего будущего. Вчерашний шалопай жал руки каждому встречному и звал всех на спонтанный банкет в честь успешного завершения испытаний. Осталось определить лишь заведение, достойное этой чести. Сережа не поскупился – это был день его триумфа. И вечеринку, или, как тогда говорили, суаре, закатили в респектабельном ресторане «Савой» на главной улице города. Даже скупой отец одобрил это решение – все ж золотая медаль! А сын удостоился редкой похвалы от родителя и даже обещания оплатить банкет с «барского плеча» Рябухи-старшего.
В «Савое» Сергей Пантелеевич произнес речь, поведав окружающим о том, как сам вышел из низов и чего добился благодаря упорству и железной хватке.
– За все в жизни нужно цепляться, а не просто ждать! – заключил он и с силой разбил бокал об пол, даже напугав некоторых гостей.
Мать Жоры в продолжение всего вечера молчала. История с неудачным завершением выпускных испытаний для единственного сына окончательно подорвала здоровье некогда цветущей женщины. В последние месяцы она больше походила на старуху, хотя ей не было и сорока! Рябуха-старший приглашал знакомого доктора, но гордая и упрямая Варвара Никитична отсылала эскулапа обратно, выговаривая сожителю: «Не трожь меня и занимайся своими делами!»
А Георгий переживал только... из-за прихода Любы. Накануне они как раз говорили о том, что пора познакомиться с родителями друг друга. Каждый вечер Жорик провожал Любу до дома, но всегда останавливался на пороге. Как будто она не хотела, чтобы он пересекал его, да и Ратманов, откровенно говоря, стеснялся пройти дальше. Они даже не целовались, а звучавшие на свиданиях стихи поэтов Серебряного века лишь подчеркивали платонический характер этих отношений. Теперь же Георгий твердо решил познакомить мать и отчима с девушкой, которая так ему нравилась. Выбор пал на вечер в «Савое». Вот только пригласил туда Любу не он, а Сережа. Соврав «брату», что случайно столкнулся с девушкой на улице и, пользуясь случаем, позвал присоединиться к общей компании.
Весь вечер медалист оставался в центре внимания, шутил напропалую и травил байки о том, как Жорка списывал у него по разным предметам, пусть на самом деле все было ровно наоборот. А Любовь слушала брехуна с открытым ртом и горящими глазами, все это время оказываясь подле Рябухи, а не Ратманова. Ничего не объясняя и даже не стремясь казаться лучше, чем она есть, девушка просто переключилась с неудачника на более успешного кандидата...
Молодой человек получил удар под дых, подобный тому, какой уже пережили отец и сын Менделеевы и еще много кто. Возможно даже, существует универсальный закон, который не делает исключений ни для ученых, ни для морских офицеров, ни для детей полицейских. А первый отказ, первая личная драма остаются с человеком навсегда. С другой стороны, почти каждый, кто чего-то добился, сумел пережить когда-то и то самое разочарование в любви. Пожалуй, оно и делает мужчину – мужчиной: жестким, циничным, уверенным в себе. Пусть Георгий Ратманов пока еще таким и не стал...
Покинув вечер в «Савое» раньше других, он просто исчез. Где пропадал больше суток – никто не ведал. Рябуха-старший обыскал весь город, ярмарку, выставку, больницы и злачные места, но Жорка будто сквозь землю провалился. А вернулся так же неожиданно, как и пропал. Утром пришел домой и сказал, что ничего не помнит. Стараясь при этом не смотреть на «брата» Сергея и на мать, для которой случившееся стало последним ударом...
Глава 6
Бастард
1
В Казани, еще одном городе на Волге, однажды произошло чрезвычайное происшествие. Сводка местной газеты гласила: «12 декабря, в восемь часов вечера, в Подлужной, у реки Казанки, нижегородский цеховой А. М. П. тридцати двух лет, – с возрастом журналисты, как обычно, напутали, – выстрелил из револьвера в левый бок с намерением лишить себя жизни...»
Причин для столь радикального шага было несколько. От нищеты и общей неустроенности до ухода в мир иной сразу нескольких ближайших родственников. В том году молодой человек схоронил бабку, спустя три месяца и деда, а отца и мать потерял еще в несознательном возрасте. Но была и другая причина, о которой сообщалось в записке, найденной исправником рядом с истекавшим кровью телом. В ней упоминался некий немецкий поэт, выдумавший зубную боль в сердце. А в глазах местных обывателей боль эта носила вполне конкретное имя – Мария. Она была сестрой хозяина булочной на Мало-Лядской улице. В том же заведении трудился и сам пострадавший.
Поступок его не был спонтанным, о чем можно судить по тщательности подготовки. Предварительно была изучена анатомия человеческого тела. На базаре юноша приобрел надежный револьвер и отправился в подобранное заранее укромное место, правда, с живописным видом на реку, – решивший свести счеты с жизнью был еще тот эстет.
Проходя мимо монастыря, он нашел время переброситься парой фраз и с местным сторожем. Дело было зимой. Татарин в шапке-ушанке и тулупе на овечьем меху гладил толстыми рукавицами замерзающего котенка. Прохожему это не понравилось, и он попенял «живодеру»:
– А-ну, положи его за воротник, чай не лето! – возмутился обладатель характерного нижегородского говора.
– Тебя не спросили! – проворчал сторож уже на татарский манер.
– Хорошая животинка... Пусть живет... – отметил нижегородец и побрел дальше.
В последний раз взглянул с Федоровского бугра на Казанку, достал револьвер и выстрелил. Вот только довести задуманное до конца не получилось. Во-первых, пустив пулю в левый бок, с намерением непременно достать до сердца, самоубийца промахнулся, прострелив себе легкое. Оставался шанс скончаться на безлюдном пустыре от потери крови, но и тут вмешались обстоятельства. А точнее, татарин, который счел прохожего подозрительным. И когда услышал звук, похожий на выстрел, уже знал, кого искать. Нижегородца успели довезти до больницы. Посчитав спасение чудом, доктора на всякий случай освятили его палату, а самого выжившего оперативно отлучили от церкви.
Дословно причины своего поступка он изложил так: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце. Прилагаю при сем мой документ, специально для сего случая выправленный. Остатки мои прошу взрезать и рассмотреть, какой черт сидел во мне за последнее время...» Взрезать и рассмотреть черта, правда, тогда не получилось. А молодой человек, можно сказать, легко отделался. Однако пуля, пусть и пройдя навылет, спровоцировала туберкулезную болезнь, от которой ее носитель будет страдать всю жизнь – еще без малого пятьдесят лет!
2
Варвара Никитична Ратманова сгорела от чахотки – читай, туберкулеза – еще до середины лета, спустя всего несколько недель после испытаний на зрелость Жорки-гимназиста. Сергей Пантелеевич безбожно запил, потерял всякий стыд и принялся распускать руки. Но если раньше Георгий был за матерью как за каменной стеной, теперь защитников у него не осталось. Семья Рябухи стала для него чужой, да и с городом, где он вырос, его связывали лишь дурные воспоминания.
Провожая мать в последний путь, юноша повторял одно:
– Несправедливо...
Решение уехать пришло само. После похорон Жора не стал возвращаться домой, даже за своим нехитрым скарбом или вещами матери, которые можно было продать. Он просто пошел в противоположную сторону. Денег на поезд или пароход не было, четкого плана тоже. Но на Сенной площади всегда толпились извозчики. В прежние времена Ратманову потребовалось бы очень много времени, чтобы решиться подойти к кому-нибудь, заговорить первым, да и просто заговорить! Теперь у него не было другого выхода.
– Дядь, не возьмете меня с собой? – спросил он у первого попавшегося мужичка с хитрым прищуром.
Тот уже расхаживал перед Жоркой словно девица на выданье.
– Ишь какой! – Мужик наградил гимназиста колючим взглядом и наверняка сделал вывод о его неплатежеспособности. Но на всякий случай спросил: – А заплатить есть чего?
Парень покачал головой.
– Скверно... Ну и иди, куда шел! – ответил извозчик невежливо.
Георгий кивнул и направился к следующей телеге. Однако первый встреченный закряхтел у него за спиной, заставив обернуться:
– Слышь, малец, обожди, а сколько тебе годов-то?
– Восемнадцать, – соврал гимназист.
Столько ему должно было исполниться в конце года.
– Сколько-сколько? В твои года я выглядел не так! – Собеседник чесал бороду, все еще сомневаясь. – Бумаг никаких тоже нет?.. Поди ж ты... Не убил никого хоть?
Жорка изо всех сил замотал головой.
– Ну и слава тебе, Господи! – Мужик перекрестился двумя перстами. – А куда ехать-то?
– Куда вы, туда и я...
– Ишь... Ладно... Ты к тому не ходи... – Мужик указал кулаком на конкурента. – Погуляй пока что... А после заката и воротись... Я как раз собирался в Рыбинск ехать, утра можно не ждать... А там чего-нибудь удумаем...
Жорка кивнул и побежал было с Сенной, но извозчик вновь окликнул его:
– Митрофан Силыч я, для своих – просто Митрофан. Еду купить, надо думать, тебе тоже не на что... – И он протянул половинку хлебной сайки.
А Георгий в знак благодарности поклонился. Это был его обед.
Нижний еще не называли столицей закатов, но и тогда они были не менее яркими. В сумерках сирота попрощался с городом детства. А вернувшись на Сенную, еще и поужинал. Митрофан накормил его второй половинкой сайки и выдал лохань молока.
3
Не привыкший к обществу, Ратманов в дороге по большей части молчал. Не произнес ни слова о смерти матери или разрыве с любимой. А бывалый извозчик и не настаивал. Тем более что сам был горазд почесать языком, поведав немало баек: от случая в Окском батальоне, где какой-то бродяга ударил ножом постового и попытался похитить армейскую винтовку, до отравителей, которые несколько лет кормили ядом перепелов, чтобы затем подать птиц на стол своей жертве...
– Злые люди, – только и произнес Георгий.
– Но кто их такими сделал? – задался вопросом мужик.
А после, наконец, придумал, чем занять Гимназиста – только так он теперь и называл Жору:
– Чой-то я сразу не сообразил? Гимназист... Ты ведь грамоту разумеешь, да?
– Ну да.
– Тут письмецо пришло одно... от дочки... Уж месяц как... А может, и все два... Я все как-то не решался его прочитать... Тем более что и не умею...
– Могу прочитать.
Мужик полез за пазуху и вытащил на свет божий мятую и пыльную записку. Казалось, она пролежала там не два месяца, а много лет. Георгий аккуратно взял ее. А Митрофан и вовсе перестал дышать, ожидая, когда гимназист прочитает записку.
– Отец, не уходи. Купи на рынке хлеба. Мы с матерью ждем тебя...
– Все? – переспросил Митрофан, отчего-то сглатывая слезы.
– Все, – развел руками Георгий.
– Ладно, считай, уже не зря встретились...
Оставшуюся часть пути кучер был уже не столь словоохотлив. А Георгий привычно молчал, думая о своем. Они ехали, изредка останавливаясь по нужде, наскоро перекусывая и снова трогаясь в дорогу. В Рыбинске, куда прибыли трое суток спустя, Митрофан накормил попутчика уже до отвала. Да еще с собой дал еды и немного денег. Мир оказался не без добрых людей.
Так, на перекладных Жорка добрался даже не до Москвы, ближайшей к Нижнему, а до самого Петербурга. По пути еще не раз встречались добрые и не очень люди. Георгия дважды грабили, а однажды самого обвинили в краже и чуть не побили за это. Приходилось по колено в грязи выталкивать экипаж из придорожной канавы. А после ливня, больше похожего на вселенский потоп, – часть пути проделать вплавь. Вчерашний ботаник с каждым днем набивал шишки и обретал драгоценный опыт. Суровые извозчики и малограмотные крестьяне нередко потешались над ним. Но время от времени кличка Гимназист звучала почти гордо. В долгой дороге попутчики уже и сами были не прочь услышать от него про сотворение мира, гладиаторов Рима или нашествие Наполеона. А когда было настроение, он читал стихи...
4
В Санкт-Петербурге молодому человеку не понравилось сразу. Столицу в ту пору часто именовали городом чиновников и военных. Не было в ней ни хлебосольства Москвы, ни уюта провинциального Нижнего. Вдобавок у въезда в город дорогу повозке перебежала свора беспородных псов. Во всяком случае, так решил Георгий. Но возничий его разубедил:
– Да крысы это! – Обычное, мол, дело, повылезали из подвалов подышать воздухом.
Близорукому, но имевшему богатую фантазию юноше они представлялись даже еще более крупными, чем были на самом деле. Будь на его месте корреспондент иностранного издания, тот наверняка приплел бы сюда и медведей, разгуливающих по улицам российских городов. Припомнил Жорка и Пушкина, который испугался перебежавшего дорогу зайца, развернул экипаж и не поспел в столицу к восстанию декабристов...
За Московскими воротами начинался уже Петербург Достоевского. Шумная и грязная Сенная площадь, Вознесенский мост, с которого сиганула в воду мещанка Афросиньюшка, квартира Раскольникова в Столярном переулке и старухи-процентщицы на Средней Подъяческой, где тот и укоротил ей век. Был в городе и парадный центр: Невский проспект, Дворцовая площадь, Стрелка Васильевского острова, но... Мечтательный отрок семнадцати лет, да еще и с зубной болью в сердце, воспринял все в духе классика: казалось, все либо спешат на бюрократическую службу, либо норовят обобрать тебя до нитки, либо прикидывают, с какого моста сподручнее броситься вниз.
Недалеко от Сенной раскинулась и по-своему знаменитая Вяземская лавра – еще ее называли чревом Петербурга. То была настоящая клоака, которая несколько десятилетий подрывала репутацию всего города. Появляться здесь было опасно даже днем и с толпой провожатых, не то что вечером и без охраны. Хотя начиналось все довольно прилично. Один из князей Вяземских приобрел участок земли и отгрохал на нем красивый дом в стиле барокко. Рядом поселились замечательные соседи, приезжал даже Пушкин, встретив здесь прекрасных дам, которым посвятил «Я помню чудное мгновенье...» и «Я вас любил, любовь еще, быть может...». Но остальной участок князь решил застроить доходными домами. А благодаря соседству с крупнейшим в городе рынком честных обывателей вытеснили оттуда спекулянты, воры и убийцы, просторные квартиры поделили на углы, а углы – на голые койки.
– Эка занесло тебя, барин! – посмеялся над интеллигентным юношей недобрый возничий, оставив его в Вяземке.
Сняв по наводке кучера временный угол, без оплаты, но с условием наколоть дров и перетащить их на квартиру местной старухи-процентщицы, Жора ненадолго выдохнул. По здешним меркам почти приличное место! Под боком – Корзиночный флигель, а не притон с ворами и убийцами. Но Георгий все равно пребывал в ужасе. Домашний мальчик в лучшем случае имел в соседях полунищих корзинщиков и чернорабочих. Спать ложился, опасаясь за свою жизнь, а утром просыпался в слезах, ища глазами очертания квартиры пристава Рябухи, Любу Столетову, да еще живую мать.
Мать, кстати, перед смертью оставила письмо, которое он так и не решился прочесть... Что она хотела ему сообщить? Скорее всего, наивно верила, что все будет хорошо, он выдержит экзамены в университет и выбьется в люди. Как же она ошибалась! И снова он засыпал в слезах, пряча их в подобии подушки, скомканной из собственной рубахи.
5
Утром проснулся от стойкого запаха перегара. А открыв глаза, едва не свалился с койки. Над ним склонился верзила с бородой лопатой, которая почти касалась лица Гимназиста. Без капли смущения мужик рассматривал спящего, словно тот был и не человеком вовсе, а заспиртованным младенцем из петербургской Кунсткамеры.
– Хгм! – крикнул он, обнажив сразу несколько железных зубов с привкусом ржавчины.
Даже молчание такого человека могло вызвать мурашки на коже. А уж когда мужик заговорил хриплым прокуренным голосом, сердце Георгия ушло в пятки! Тем не менее молодой человек попытался собрать мысли в кучу и огляделся. Помимо хриплого вокруг собиралась целая толпа. Сплошь – мужеского пола и по большей части голых по пояс. А тела некоторых из них до кучи были испещрены татуировками.
Все разом загалдели, принявшись обсуждать нового жильца и задавать сопутствующие вопросы. С точки зрения здравого смысла, в их любопытстве не было ничего криминального. Они спрашивали, как Жорку зовут, откуда он приехал и чем занят по жизни. Но это если смотреть на ситуацию взглядом взрослого и умудренного хоть каким-то опытом человека. Для юноши, который еще вчера держался за мамкину юбку, все выглядело иначе. Его обуял животный страх. Не произнеся ни слова, Жора схватил нехитрый скарб – единственный узел, припрятанный под «подушкой», – и, промчавшись мимо удивленных сожителей, нашел временное спасение на улице.
Но остановиться и отдышаться позволил себе только через час, когда покинул пределы Лавры и добежал до самого Невского! Парня предательски душили слезы. Ведь он снова остался без крыши над головой, дров старухе не наколол, денег не нажил... словом, проиграл по всем фронтам. Однако за продолжительное время в дороге между Нижним Новгородом и Петербургом его посетила одна идея.
Под вечер нижегородец оказался в приемной популярной газеты «Россия». И хотя о тонкостях газетного дела Жора не знал ровным счетом ничего, зато успел настрочить дюжину стихотворений в подражание известным поэтам. Поправив за пазухой письмо матери, он извлек оттуда еще несколько скомканных листков и стал ждать вместе с толпой подобных же «народных корреспондентов». Чуда, однако, не произошло. Под вечер двери редакции наконец распахнулись, – но лишь для того, чтобы работники газеты разошлись по домам. Толпа в приемной пришла в возбуждение: на сегодня все, можно попытать счастья разве что завтра...
Георгий не столько даже расстроился, сколько стал думать, как ему выжить. Остаток дня бесцельно шатался по городу. В качестве отхожего места использовал дворы-колодцы, откуда приходилось быстро убегать под крики петербургских старушек. Из еды имел лишь черствую булку, позаимствованную у соседей по Вяземской лавре, да червивые яблоки, которые стряс с окрестных деревьев. Жажду утолил, чудом наткнувшись на бочку с водой – мутной и, вероятно, оставшейся после стирки, но на вкус вроде ничего. Ближе к полуночи схоронился на Царскосельском вокзале. Уже довольно скоро он станет Витебским и обретет просторное здание в стиле модерн. Пока же сотни приезжих со всех губерний, бродяги и карманники в лучшем случае лежали там вповалку, а чаще спали стоя. Но Георгий пережил и это.
А наутро, столь же немытый и потный, и даже сильнее, чем прежде, вновь побрел в редакцию газеты. Со второй попытки ему удалось-таки обратить на себя внимание. Возможно, запахом, но тем не менее... Один из сотрудников «России» сжалился над юношей, напоминавшим Ломоносова, когда тот три недели пешком шел из Архангельска в Москву, и ввел его в курс дела:
– Это, конечно, мило с вашей стороны, но вы попали сюда в самый неподходящий момент... Вы зачем пришли? Предложить что-то для публикации?
Георгий кивнул.
– Поздно, юноша... Издание закрывается!
– Во сколько?
– Совсем! Работать стало никак невозможно, понимаете? Не останется скоро никакой «России»...
С тем же успехом Георгий побывал еще в нескольких редакциях. Из «Петербургской газеты» рифмоплета отправили прямиком в... баню! А последний гвоздь в крышку гроба забил кто-то из младших служащих «Петербургского листка»:
– Что это? Бальмонт?
– Нет, это мои стихи...
– Подражаете?
– С уважением и благодарностью автору...
– Ах, с благодарностью! – Журналист быстро заложил все бумажки Георгия обратно ему за пазуху. – Понимаете, в чем ваша беда?
– Нет.
– Вы не только пишете ужасные вещи – это еще полбеды... Вы еще и подражаете абсолютно пустому, бесталанному и вредному автору! Почитайте-ка лучше... Горького! Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах... Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем... Вот это я понимаю! А не эти ваши декадентские штучки! Человек сначала жизнь познал, пол-России пешком обошел, а уж потом... Хотя, положа руку на сердце, я вам в принципе рекомендую выбросить всю эту блажь из головы. Это не ваше. И не благодарите! – заключил собеседник, с умным видом закручивая длинный ус.
6
Поскольку других советчиков у Георгия в ту пору не было, он воспользовался последней рекомендацией. Искал себя на подсобных работах, трудился помощником пекаря и даже временно вернулся в Вяземскую лавру, чтобы заняться плетением корзин и разбором тряпок, из которых после ряда манипуляций шилась почти новая одежда. Закончил помощником письмоводителя – все-таки пригодилась грамотность, пусть поэтом он и не стал!
Ратманов спал на вокзалах и на улице, в плохо запертых сараях и просто на задних дворах чужих домов. Сменил и несколько квартир, в которых попадались всякие жильцы. К примеру, однажды делил кров с рабочими завода «Бывший Розенкранц» на Выборгской стороне, где едва не стал жертвой коммунального быта. Посреди ночи кто-то из работяг принялся бегать по квартире и искать неведомую белку, вдобавок размахивая топором. Гимназист еще ни разу не пробовал спиртного, а потому о белой горячке знал лишь понаслышке. Повезло, что поднялся попить обычной воды и удачно разминулся с дебоширом. Тот зарубил топором другого соседа, на том успокоился и сбежал куда-то на преступную Охту.
Служитель закона, придя проверить, кого там черт забрал, выглядел уставшим еще до того, как приступил к дознанию. Затем началось долгое заполнение бумаг. К околоточному выстроилась длинная очередь из тех, кто не столько давал показания об убийстве, сколько должен был рассказать о революционных настроениях своих соседей. Процедура сводилась таким образом к проверке документов и внесению данных о жильцах в списки полиции.
Но вот из комнаты, где сидел надзиратель, вышел очередной сосед – по виду опытный, поживший человек, – схватил Ратманова за руку, едва не оставив на ней синяк, и оттащил в сторону. Все случилось еще до того, как Жорка успел отправиться на допрос.
– Малец, я гляжу на тебя и думаю, ну не дурак ли?..
Георгий смотрел непонимающе.
– Говорю, не дурак ли ты, коли сидишь в этой очереди и добровольно готов пойти в полицию? – уточнил доброжелатель. – Приводы уже были?
– Нет.
– Документы в порядке?
– Нет.
– Так и тикай отсюда! Чтоб только пятки сверкали! Нечего тебе тут искать. Потом расхлебывать замучаешься...
Жорка колебался. Тогда, не дожидаясь ответа, незнакомец просто вытолкал его из квартиры:
– Пшел вон отсюда! Потом спасибо скажешь!
Так пасынок полицейского, бывший гимназист и отличник едва не оказался по ту сторону закона. А заодно подивился загадочному устройству вещей. В полицию обращаться оказалось делом опасным, а какому-то проходимцу, очень похожему на бандита, пришлось поверить. На этой развилке всякое могло случиться. Задержись в квартире на минуту дольше, и история Ратманова сложилась бы совсем по-другому. Может, и в революционеры пошел бы, чем черт не шутит...
7
В последний день октября 1901 года Георгий отметил восемнадцатый день рождения. В то время понятие совершеннолетия было расплывчатым. Тем не менее молодой человек претендовал на целый ряд прав и обязанностей подданного своей страны. Согласно законодательству империи Жора достиг возраста вступления в брак, уже год как мог распоряжаться имуществом, правда, только через попечителя и если бы оно у него было, уже два года назад мог поступить на государеву службу и уже три как имел право свидетельствовать в суде. До призыва в армию еще не дотянул, тогда это происходило с двадцати лет, но все еще впереди...
Праздновал день рождения Георгий в гордом одиночестве и ничего от жизни не ждал. Однако уже какое-то время назад дал себе зарок кое-что сделать. Сидя на лавочке у Петропавловской крепости, в ожидании полуденного выстрела из пушки Нарышкина бастиона, юноша впервые решился выпить. Он пригубил купленную по такому случаю португальскую мадеру, и вино, к его удивлению, оказалось не таким уж и горьким, заставив расслабиться и обрести необходимую смелость для следующего шага. Затем извлек из-за пазухи уже очень потертое письмо матери – Жора доставал его каждый день, и не по одному разу, но так до сих пор и не решался вскрыть. А тут, наконец, решился. И, пробежав письмо глазами, узнал шокирующую правду о себе...
Мать Георгия открыла сыну, что его истинный отец – никакой не Рябуха, разумеется, и даже не Константин Ратманов, а... миллионер Николай Бугров. Варвара Никитична была одной из тех самых временных невест Бугрова, о которых когда-то рассказывал обитатель нижегородского острога, а много лет спустя напишет и Максим Горький. При этом женщина оказалась строптивой, или же слишком гордой, не захотела жить в одинаковых домиках в три оконца, которыми купец задабривал своих бывших.
Сразу после рождения сына Варвара сбежала с младенцем в Нижний Новгород и какое-то время скрывалась под чужим именем в бугровской же ночлежке на Нижнем базаре. Там-то ее и заприметил и пожалел молодой полицейский Ратманов, вместе с товарищем, Сергеем Рябухой, участвовавший в рейде на беспаспортных. Константин Иванович влюбился в Варвару без памяти, сделал ее своей законной женой, а ребенку дал свое отчество и фамилию. Но добрый отчим погиб пять лет назад. А мать не успела нажить никаких капиталов. И теперь умоляла сына пойти и поклониться своему настоящему отцу, Бугрову. Это могло бы в одночасье изменить жизнь ее мальчика. Вот только Жора вспоминал сейчас о другом человеке. Каким бы богатым ни был Бугров, он в подметки не годился Константину Ивановичу. Крепко задумавшись, бастард[30] налил себе еще вина.
Глава 7
Жребий брошен
1
Примерно в то же время, когда Варвара Никитична еще только носила маленького Георгия под сердцем, драматичная история разыгралась в еще одной поволжской губернии. 20 августа 1882 года на станции Безенчук Оренбургской железной дороги остановился поезд, следовавший из Самары в Санкт-Петербург. В купе первого класса мирно намазывал варенье на французскую булку самарский уездный предводитель дворянства граф Николай Александрович Толстой, когда в дверях возник запыхавшийся слуга.
– В чем дело? – хмуро спросил пассажир.
– Госпожа... Александра Леонтьевна здесь...
Толстой отложил багет в сторону. А слуга добавил:
– С этим...
После чего граф немедленно вскочил с места:
– Где?!
– В вагоне второго класса...
– Не спрячутся и там.
Прихватив с собой револьвер, пассажир направился в указанном направлении.
По дороге взволнованный лакей поведал, как воочию наблюдал свою хозяйку на станции. Жена графа со всей очевидностью находилась в положении, а вместе с ней в поезд садился другой мужчина. Сомнений не было – Александра Леонтьевна путешествовала с любовником, председателем Николаевской земской управы Алексеем Аполлоновичем Бостромом. И тому, что они ехали в вагоне не первого, а второго класса, находилось единственное объяснение. Заметив слугу графа, они решили отсесть подальше!
Встречи, однако, избежать не удалось. Муж вбежал в купе жены, где та дожидалась Бострома. Александра Леонтьевна потеряла дар речи, а Николай Александрович принялся ей выговаривать:
– В поезде пол-Самары едет. И не менее половины от нее уже обратила внимание на то, что мы находимся в вагонах разных классов. Коли вы уже скомпрометировали меня, окажите любезность – перейдите в мой вагон, хотя бы для виду...
При этом граф беззастенчиво разглядывал округлившийся живот графини. Было очевидно, что грандиозный скандал – лишь дело времени. Усугубил его вернувшийся Бостром. Почувствовав, что в купе находится третий, Толстой резко обернулся:
– Как вы смеете входить без стука, когда я разговариваю с женой?!
– А вы – занимать чужое купе, куда вас никто не приглашал?! – парировал соперник.
После чего двое взрослых и солидных на вид мужчин принялись остервенело колотить друг друга, стараясь не задеть лишь сидевшую рядом беременную женщину. В порыве ярости Толстой достал из кармана револьвер и направил на Бострома. В ответ тот схватил оружие за ствол. И, как говорил Чехов, если в начале пьесы на стене висит ружье, к концу оно должно выстрелить, – и оно, вернее он, пистолет, выстрелил, и пуля попала Бострому в бедро.
Толстого спешно допросил пристав, да и... отпустил, далее по маршруту следования поезда. Все-таки граф и уездный предводитель дворянства был фигурой! Отправление задержали всего на полчаса. А вот раненый Востром, вместе с женой графа, отправился к фельдшеру. Выяснилось, что пуля прошла навылет. Но, как и в случае с Горьким, происшествие будет иметь для пострадавшего последствия на всю жизнь. А пасынок Бострома когда-нибудь посвятит ему один из первых своих романов – «Хромой барин»...
Через четыре месяца после инцидента Александра Леонтьевна разрешилась от бремени тем самым пасынком, названным в честь отчима Алексеем. Вокруг его фамилии еще долго ходили пересуды. Но поскольку мать официально оставалась супругой графа, в церковной книге появилась запись: «1882 года декабря 29 дня рожден. Генваря 12 дня 1883 года крещен. Алексей. Родители: гвардии поручик, граф Николай Александров Толстой и законная его жена Александра Леонтьевна, оба православные...»
И это еще не все. Спустя три недели отчим и предполагаемый отец малыша встретились вновь – в здании окружного суда Самары. Александра Леонтьевна осталась с новорожденным дома, хотя пресса полоскала ее имя не меньше, чем имена стрелявшихся из-за нее мужчин. Благодаря роману другого Толстого женщину прозвали провинциальной Анной Карениной. А по итогам рассмотрения дела присяжные оправдали ее законного мужа, посчитав, что опозоренный граф руководствовался понятиями чести, да и на спусковой крючок нажал случайно. Брак Толстых спешно расторгли. Графине – независимо от личности жениха – запретили вступать в новый. Троих старших детей оставили с отцом, и матери они больше не видели. И лишь о судьбе младшего, только родившегося человека, суд определения не вынес...
2
Алексей Толстой сидел напротив Георгия Ратманова – на гранитных ступенях, что спускались с Васильевского острова и тонули затем в мрачных водах Невы.
– Человек, рожденный от столь странного союза, – я, – заключил Жоркин собеседник.
– Вот как... Но почему вы рассказываете об этом мне?
– Должен же был найтись хоть кто-то, кому я смогу об этом рассказать, – со вздохом произнес Толстой. – Желательно тот, кого я больше никогда не встречу!
– То есть вы решили излить душу первому встречному?
– Именно так, в общем-то, он и сказал... – продолжил Толстой, будто размышляя вслух.
– Он – это кто? – Георгий даже огляделся.
– Эээ... Признаться, я даже не спросил, как его зовут...
– Хмм...
– Да ну его! – махнул рукой Толстой. – Я этого человека едва знаю... Скажите-ка лучше, а вы здесь какими судьбами? Уж не топиться ли собирались? Я вам не помешал? – Перипетии собственной биографии делали графа слегка циничным по отношению к другим.
– Нет, – ответил Георгий, не став признаваться, что подобные мысли ранее его действительно посещали. – Просто мой домовладелец – любитель назначать свидания в самых неожиданных местах...
И Жора вкратце поведал прохожему о необычном хозяине квартиры, которую снимал неподалеку. Домовладелец оказался актером императорских театров. А будучи натурой артистической, редко наведывался домой, даже за квартирной платой. Приходил, когда ему вздумается, а не в день, установленный для расчетов. Мог и по три месяца отсутствовать неизвестно где. А когда возвращался, назначал встречи там, где другие не додумались бы. Вдобавок хозяин любит поболтать. Мог несколько часов кряду вспоминать о наводнении 1825 года, которое в силу возраста не мог застать даже при очень большом желании. И пару раз ошибался в датах, примерно этак на век: «В тысяча девятьсот шестьдесят первом году, пардон, в тысяча восемьсот шестьдесят первом...» – с улыбкой поправлялся он.
И вот сейчас чудак назначил встречу на продуваемой всеми ветрами набережной Невы. Сам не пришел, что, впрочем, было в его духе. Зато на ступенях сидел Толстой:
– Значит, вы теперь граф? – спросил Георгий.
– Получается, граф! – согласился тот. – Хотя путь к титулу не был усеян розами...
За этим последовала еще одна душещипательная история. Выяснилось, что все детство Алексей провел на отдаленном хуторе, настоящей своей фамилии не знал, изредка представлялся Бостромом, а официально его подпись нигде и не требовалась – ведь учился Алеша у приглашенных частных преподавателей. И только к тринадцати годам, когда встал вопрос о поступлении в реальное училище, семья озаботилась выправлением бумаг.
Дело оказалось хлопотным. Имелась лишь одна запись о родителях мальчика в церковной книге. А по законам империи факт отцовства и тем более графское достоинство должны были подтвердить Толстой и губернское дворянское собрание. Александра Леонтьевна безуспешно подавала ходатайства об этом. Но Николай Александрович не хотел иметь ничего общего с бросившей его женщиной и не признавал сына.
– Однажды я все-таки видел отца... – признался Алексей.
– Правда? Вам удалось поговорить?
– Нет. Он не стал меня слушать...
Ситуация поменялась только со смертью графа. Николай Александрович внезапно скончался от инфлюэнцы. А Александре Леонтьевне наконец удалось добиться, чтобы ее сын носил графскую фамилию и титул, открывавший перед безродным прежде выпускником провинциального училища многие двери. Вдобавок при дележе наследства Алеше выплатили 30 тысяч рублей...
– Сущие гроши по сравнению с графским состоянием! – заметил Толстой. – Признай меня отец сразу и не будь той драмы в поезде... – размечтался Алексей Николаевич.
– ...Но история не знает сослагательного наклонения, – пробурчал Георгий себе под нос.
– Вы так считаете? – спросил услышавший его Толстой.
– Это любимая фраза хозяина моей квартиры...
– И моей... Хотя не важно! – Граф уже и так засиделся с внебрачным сыном купца-старообрядца, а потому поспешил откланяться и отбыл по своим делам, чтобы больше никогда не увидеться вновь.
Выходило, что оба молодых человека, Ратманов и Толстой, столкнулись с очень похожими ситуациями. И тот и другой не знали своих отцов, при этом их родители имели деньги и положение в обществе и даже носили одно имя – Николай Александрович! Наконец, все это происходило в царствование императора Николая II – еще одного Николая Александровича! Судьба непрозрачно намекала Жоре, что, возможно, он... избранный.
3
Не нажив в столице ни денег – хватало только на самое необходимое, ни славы, накануне своего двадцатилетия Георгий принял решение вернуться домой. Путешествие вторым классом заняло около суток. В пути пассажиры поезда, как всегда, жаловались на растущие цены, обсуждали знаменитостей – тогда это были поэты Серебряного века, говорили о политике – что-то уже затевалось на Дальнем Востоке, где сошлись интересы европейских и азиатских держав. Но Ратманова это интересовало мало. Он думал о своем. А внешне все еще походил на классического ботаника: сутулые плечи, неуклюжая походка и слишком одухотворенный взгляд сквозь неизменные очки. К такому сам бог велел подойти и попросить прикурить. Что, собственно, и сделал посланец нижегородской шпанки по кличке Дятел, едва Жора сошел с поезда.
– Слышь, братух, прикурить дай!
– Я не курю, – ответил Георгий, и это было истинной правдой.
– А ты все одно – дай!
У подобного народа, что с петербургской Вяземки, что с нижегородской Миллиошки[31], чуйка на тех, кто не умеет сказать «нет». Потому вскоре после просьбы прикурить было высказано желание стрельнуть денег.
Смущенно порывшись в карманах, Георгий выгреб оттуда всю мелочь.
– Вот это я понимаю! – в своем роде поблагодарил его Дятел, сильно ударил по плечу и унесся делиться с подельниками.
Неприятный тип оказался подручным небезызвестного Хряка, или бывшего Свина, того самого, кто когда-то ограбил и обесчестил юного гимназиста. Заметно повзрослев и заматерев, молодой «иван»[32] решил слегка облагородить и собственное прозвище. Ну или сделать его еще более страшным.
– Вот же Дятел! – заметил он, кончив делить скромную добычу. – Иди, ищи теперь его! Если он так легко расстается с медяками, явно же у него еще есть...
А Георгий, за неимением денег даже на трамвай, побрел пешком по длинному плашкоутному мосту, переброшенному через Оку. Далее начинался Нижний базар, Рождественская улица, Нижне-Окская и Нижне-Волжская набережные. Уже тогда вид на город с реки изображали на почтовых открытках. С одной стороны это место было застроено богатыми купеческими особняками, банками и конторами пароходных компаний, но с другой – упиралось в ту самую Миллиошку, кишащую, мягко говоря, праздным людом.
Не заходя домой, а вернее, к семейству Рябуха, не заглянув даже к «своей» Любочке, Жора решался на шаг, который мог изменить всю его жизнь! С вокзала он направился к предполагаемому родителю – купцу первой гильдии, мануфактур-советнику, почетному гражданину Нижнего Новгорода и кавалеру разных орденов Николаю Александровичу Бугрову. Летом тот жил в загородном тереме на Сейме, но сейчас, осенью 1903 года, принимал здесь, на Рождественской, в не самом приметном с виду доме, квартире над конторой и по соседству со складами. Как напишет в своем очерке Горький, воротила не любил роскоши, круглый год ходил в одном кафтане, и только сафьянцы – сапоги особой выделки – выдавали в нем богатого человека.
Дрожа всем телом, Гимназист деликатно постучал в дверь. Не услышав ответа, долго мялся у порога и думал, что делать дальше. Пока не решился постучать вновь – на этот раз сильнее и дольше. Сердце безумно колотилось в груди, но он убеждал себя, что назад дороги нет и хуже уже не будет! Наконец, дверь открыл седой старик – возможно, единственный слуга, который жил с Бугровым под одной крышей.
– Тебе чего? – спросил дед.
– У меня письмо от матери...
Жорка так долго готовил речь, что в последний момент почти все повылетало из головы. Но парень все-таки собрался и продолжил:
– ...Где говорится, что Николай Александрович Бугров – мой отец! – И тут же выдал все, что знал об этой запутанной истории.
Реакция старика последовала незамедлительно:
– Нетути его! Не принимает. Все. Уехал хозяин!
– Как уехал?..
– А вот так! – На этих словах слуга попытался захлопнуть массивную дверь перед самым носом Георгия.
Однако сквозь приоткрытую щель тот не мог не заметить, как за спиной старика по лестнице, соединявшей контору с жилыми покоями, тяжелой поступью поднимался еще один немолодой человек – в кафтане и сафьянцах. Воспользовавшись немощью слуги, Жорка просочился внутрь и нагнал Бугрова, едва не сбив того с ног.
– Николай Александрович... – пролепетал бастард.
– Николай Александрович, – подтвердил миллионер, даже не скрывая своего неудовольствия. – А ты кто такой будешь?
И Жорка, запинаясь, повторил свою речь во второй раз. Поведав о последних днях матери, закончил тем, что у него больше никого не осталось... Но предполагаемый отец даже не дослушал его до конца. Сомкнув густые брови и подозвав к себе растерявшегося слугу, Бугров отдал четкий и недвусмысленный приказ:
– Выкинь щенка отсюдова! И... подавай уже квасу! В горле пересохло.
Георгий не успел озвучить заготовленную фразу о том, что ему ничего не нужно и что он привык рассчитывать только на себя – как-то же прожил два года в столице. Бугрову все это было неинтересно. А седой слуга оказался не таким уж слабосильным. В следующий момент он накинулся на гостя с кулаками и буквально вытолкал того за дверь:
– Еще раз на глаза попадешься, в полицию сдам!
Гимназист не нашелся, что ответить, и, опустив голову, вновь побрел куда глаза глядят.
В дальнейшем сурового миллионера будет ставить в пример своим наркомам... сам Сталин! А еще один Николай Александрович, но только не Бугров, а Булганин, полвека спустя возглавит советское правительство. При чем здесь он? Молва также приписывала его отцовство Бугрову. Как и Жорка, детство он провел в домиках на три оконца, принадлежавших воротиле... Впрочем, если бастардов Бугров не признавал и сторонился, для основного народонаселения и братьев по вере[33] купец сделал очень много. Ночлежка и вдовий дом, Волжско-Камский банк, городской театр, здание Думы, водопровод, который еще почти сто лет прослужит нижегородцам, – всего не перечислить. Золотой, в общем-то, был человек! Жаль, что остался без законных наследников...
4
Георгий отправился бродить по Нижнему базару: от Красных казарм, где размещался нижегородский гарнизон, – до усадьбы Голицыных на другом конце. По дороге бесцельно разглядывал купеческие особняки, банки и православные храмы, но в какой-то момент осознал, что блуждает кругами. А в центре этой временной петли неизменно оказывался скромный Троицкий переулок. Он начинался непосредственно от дома Бугрова, а затем уступами поднимался вверх, к церкви Живоначальной Троицы, в честь которой и получил наименование. Здесь-то Гимназист и повстречал свою Любовь. Ноги, казалось, сами привели его к ней.
Барышню он заметил еще издали, возле дома, где она по-прежнему проживала с родителями. Молодой человек застыл, не в силах пошевелиться. Все по классике – не мог отвести глаз от ее летучей походки, завороженно смотрел на развевавшиеся на волжском ветру каштановые с рыжеватым отливом волосы, завидовал тому, что она смеялась, мило воркуя с неизвестной подружкой. В Георгии вдруг вновь вспыхнули чувства, которые, как он полагал, больше не вернутся. Два года, в течение которых Жора пытался заполнить образовавшуюся брешь в сердце, оказались напрасными! Но вместо того чтобы подойти, заговорить, узнать, как она и с кем, Ратманов... бросился прочь. Еще недавно он думал, что стал сильным. Как же он ошибался!
Пробежав добрую часть тогдашнего Нижнего Новгорода, Георгий оказался на его северо-восточной окраине и уперся в могучую Волгу. Недолго думая, украл чью-то лодку. И даже не обернулся, когда за спиной послышалась отборная матерная брань. В исступлении гребя поперек течения и отдав этому последние силы, наконец выбрался из лодки на противоположном берегу реки. Местность называлась Моховые горы. В свое время ее облюбовали самый известный уроженец Нижнего Максим Горький и его закадычный приятель, не менее знаменитый казанский бас Федор Шаляпин. На одной из местных дач в компании таких же интеллигентов они провели несколько незабываемых летних сезонов.
Вот только Георгия Ратманова на эти встречи никто не приглашал. В какой-то паре верст от места, где классики весело истребляли водку и закусывали квашеной капустой с яблоками[34], Жора укрывался от непогоды под корнями огромной уродливой сосны, пил воду из Волги и питался чем придется – собирал дохлую рыбу, выброшенную на песок, потому что ловить ее так и не обучился. Да находил в ближайшем пролеске грибы, с непривычки рискуя отравиться. Он много думал о том, кто он, где его дом и куда дальше идти. Но пришел лишь к неутешительным выводам – что он никто, зовут его никак, дома у него нет и стремиться, по большому счету, не к чему.
5
Тем не менее Жора появился на пороге дома на Варварке, где до сих пор обитали Рябухи. Сергей Пантелеевич недолго горевал по безвременно ушедшей матери Георгия. Теперь он снова был женат. Его новая вторая половина была значительно моложе обеих предыдущих. А по округлившемуся животу можно было с уверенностью сказать, что полицейский уже успел ее и обрюхатить, – совсем скоро без того многочисленное семейство должно было пополниться еще одним маленьким человеком.
Также выяснилось, что за два прошедших года Сергей Пантелеевич потерял прежнее место участкового пристава Макарьевской части. По совокупности различных взысканий и по причине откровенно скверного характера. Его снова понизили до околоточного, отправив охранять общественный порядок в пригородное сельцо Подновье, известное как родина изобретателя-самоучки Ивана Кулибина да огурцами особой засолки, но то еще захолустье. Рябуха-старший воспринял очередной разворот своей судьбы без особого воодушевления. В Подновье наведывался не часто, под разными предлогами оставаясь дома: то жена на сносях, то инфлюэнция. Сэкономленное от службы время коротал за бутылкой, и обычно в одиночку. Вот и сейчас именно он открыл дверь Ратманову, после чего долго мерил пасынка приценивающимся взглядом.
– Тебе чего? – спросил он наконец.
– И вам не хворать, Сергей Пантелеевич, – ответил Жора.
– Денег нету, – поспешил заметить отчим.
– Я не за ними.
Жорка оглядел ближайшее ко входу помещение. Сильно вроде бы ничего не поменялось, но стало как будто еще душнее, чем раньше.
– Сейчас братья твои придут, – предупредил отчим.
Откровенно говоря, встречаться с ними Георгию совсем не хотелось, особенно с Сережей. Потому блудный сын соврал, что к тому времени уже уйдет, и сослался на несуществующие дела.
– Выпьешь? – неожиданно предложил Рябуха-старший.
Могло показаться, что отчиму даже небезразлична судьба пасынка, по крайней мере полицейского могло заинтересовать, где тот пропадал последнюю пару лет.
– Нет. – Дожидаться прихода Сережи он не собирался, а выпивать с отчимом тем более. – Я только свои вещи заберу.
Сергей Пантелеевич с безучастным видом зевнул, и Георгий быстро прошел мимо него.
В тесной комнате, которая когда-то принадлежала Ратманову, тот заметил спящего годовалого ребенка. «Брат» болтался в люльке под потолком. Под ним сидела его мать, одной рукой раскачивая люльку, а другой поглаживая живот. Женщина должна была вот-вот родить и на незаявленного гостя смотрела как на врага народа. «Дома» Жорку никто не ждал. Попытка отыскать в темной и теперь уже чужой комнате свои вещи, тетрадки с юношескими стихами или хотя бы официальные бумаги, без которых он с трудом протянул два года, ничего не дали. Но неожиданно на помощь пришел отчим. Он появился на пороге с аттестатом из гимназии и всеми прочими документами.
– Глядь сюда, – подозвал он. – Не это ищешь?
– Это...
– На вот, все в целости. Забирай, пользуйся!
Жорка осторожно принял, ожидая какого-то подвоха. Но отчим скорчил физиономию в отдаленном подобии улыбки.
– Спасибо, я пойду тогда, – поблагодарил Георгий.
– Само собой! – согласился полицейский. – А где пропадал-то?
– Долгая история...
Из комнаты донесся резкий крик младенца. Затем оттуда вышла новая жена Сергея Пантелеевича.
И разговор прекратился сам собой. Поймав ненавидящий взгляд незнакомой ему женщины, Гимназист быстро покинул прежнее жилище и отправился искать новое. Теперь он снова мог именоваться Георгием Константиновичем Ратмановым, причем делать это вполне официально.
6
Жора снял себе самый дешевый угол, вытянув белый билет прямо из окошка дома на Тихоновской улице. Билетики, или объявления о сдаче жилья, вывешивались повсюду, при этом розовая бумага сообщала о сдаче квартиры целиком, зеленая – о комнате, белая обозначала угол. А большего Георгию и не требовалось.
В продолжение следующих дней он еще не раз прогуливался неподалеку от дома Любы Столетовой, но так и не решился зайти. Когда вечером она возвращалась домой, он исчезал в темноте и в одиночестве возвращался к себе. Люди по углам съемной квартиры менялись – спустя годы он даже не вспомнит их имен, рода занятий или возраста. Потому и свой день рождения, в последний день октября 1903-го, он также отметил вне чьего-либо общества. Ему исполнился двадцать один год, и он снова стоял на распутье.
С обретением документов Георгий обрел не только права, но и обязанности, присущие подданному Российской империи. Одна из которых – воинская повинность. Еще с петровских времен практиковались рекрутские наборы, когда каждая община поставляла в армию по пять-семь человек с тысячи. Кого отдавать, а кого оставить, решал сход. А произведенный выбор обрекал рекрутов на пожизненную службу. Но постепенно служба стала необязательной для дворян, а Екатерина II сократила срок и для низших сословий до четверти века. Николай I урезал службу до двадцати лет, его сын Александр II – и вовсе до семи. Отслужив положенное, солдаты отправлялись во временные отпуска, откуда могли быть вызваны только в случае войны. Наконец военный министр Милютин придумал для России всеобщую и всесословную воинскую повинность по прусскому образцу. Рекрутов сменили новобранцы, и в армию стали привлекать всех молодых мужчин, которым к 1 января года призыва минуло полных двадцать лет.
Разумеется, были отсрочки и исключения. От службы освобождались доктора, учителя, ученые, художники, священники и студенты на время обучения. Влияло на категорию годности семейное и имущественное положение. Не призывали многих «инородцев», Финляндия отстаивала право на собственные воинские формирования, а евреев не брали во флот. Однако Георгий, которому только-только стукнул двадцать один год, в картину воинской повинности вписывался идеально. И по законам своего времени должен был... тянуть жребий. Причем каждый военнообязанный делал это только раз в жизни. А в Уставе был отдельный пункт, что ежели кто сделает это, даже по недоразумению, вне своей очереди, он все равно отправится исполнять выпавшее предназначение! Хотя и не сказать, что Жора попал в воинское присутствие случайно...
– Ратманов!
– Я.
– ...Рябуха!
– Я!
Были здесь и другие экс-гимназисты. Но, к примеру, братьев Свердловых не наблюдалось. Во-первых, им не исполнилось полных двадцати лет. Во-вторых, Яшка уже не раз арестовывался, предпочтя царской армии путь революционной борьбы. А когда наступит призывной возраст у старшего, Зиновия, тот решит эмигрировать, чтобы стать легендой французского Иностранного легиона... Зато присутствовал Сережа Рябуха. Он то и дело глядел на «брата» и всю дорогу над чем-то потешался, или над кем-то.
После уточнения списков настал черед тянуть жребий. Это были заранее заготовленные и пронумерованные билеты. И чем меньше цифра на них – тем выше шанс оказаться в действующей армии. Председательствующий, дородный дядька с густыми усами, и судя по погонам, – штабс-капитан, пометил все билеты одному ему ведомым знаком и опустил в урну из прозрачного стекла, подобную тем, что через сотню лет будут использоваться для голосования.
Только сейчас Георгий осознал всю серьезность момента. Жизнь вновь готовилась поменяться кардинальным образом. И когда штабс-капитан выкрикнул его фамилию, все еще нежный полуребенок, хотя и прошедший за последнюю пару лет через череду испытаний, едва не свалился в обморок. От напряжения на лбу проступил пот, на носу запотели очки, мешая ориентироваться в пространстве, а рука отказывалась брать предначертанный номер.
– Ратманов! Не тяните! – рявкнул военный. – Вернее, тяните! Вы не первый и не последний, кто должен сделать это сегодня.
Собравшись с духом, Жорка, как положено, обнажил руку до локтя, демонстрируя всем, что в ней ничего нет, и, наконец, сделал свой выбор.
– Ратманов, вы испытываете наше терпение! Какой номер вы взяли?
Георгий развернул бумагу и от волнения прочитал по слогам:
– Шесть-де-сять-один...
– Шестьдесят один? Не мямлите!
– Да...
– Не да, а так точно!
– Так точно...
Вытянутый номер передали для проверки. Фамилию Ратманова вписали в несколько новых списков. А Георгий, пока не осознав, что произошло, прислонился со своим жребием к стенке.
– Ну что, братец, ту-ту? Пора на поезд, не забыв надеть солдатские сапоги? – осклабился Сережа, пройдя мимо.
Жора думал сделать вид, что не слышал. Но Сережа толкнул его плечом:
– Я к тебе обращаюсь, брат! Или ты решил, что глухих в войска не отправят? – И он заржал, насколько это было возможно в условиях продолжавшейся жеребьевки.
– Галерка, тихо! – рявкнул штабс.
Сережа послушно замолк. А когда очередь дошла до него, на ходу бросил Жорке:
– Трусишка! Смотри, как нужно тянуть жребий!
Театрально засучив рукава, Сергей многозначительно посмотрел в сторону высокой комиссии и даже в направлении одного конкретного человека. Только сейчас близорукий и уставший Жоржик различил там Рябуху-старшего. Сергей Пантелеевич переглянулся с родным сыном, на приемного же не посмотрел вовсе.
– Тяните! – приказал председательствующий.
– Есть! – Сережа порылся в урне, достал жребий и торжественно зачитал: – Номер сто два!
Рябуха-старший чему-то кивнул. Младший тоже. Проходя мимо Георгия, тот не упустил случая помянуть, что в армию брали вытянувших меньшую цифру: шестьдесят один у Ратманова против ста двух у него.
Далее члены присутствия провели освидетельствование для уже вытянувших жребий. Прежняя варварская практика, когда рекрутов раздевали при всех донага, осталась в прошлом. Теперь разрешалось входить хотя бы в длиннополой рубахе.
– Годен... – прохрипел жирный доктор, закашлявшись и одновременно утирая пот, который обильно струился с нездорово-красного лица. Его в армию точно бы не взяли.
Зато Жорку признали вполне способным стрелять из винтовки и рыть траншеи, несмотря на близорукость и хилую конституцию. Приговор он выслушал уже без эмоций. Во всем происходящем ему виделся фатум – судьба. А единственное, что могло смутить, – поведение Сережи, который по-прежнему смеялся, тыкая в него пальцем. И когда в конце дня объявили результаты набора, Георгий понял причину его смеха.
– Согласно статье пятьдесят Устава о воинской повинности, если в вынутии жребия участвовали два родных брата, родившиеся в одном году, и оба по доставшимся номерам должны поступить на службу, тот из них, кто вытянул больший номер, зачисляется в ополчение... – объявил председательствующий. А ополчение – читай, освобождение.
– Не брат он мне... – не выдержал Георгий и произнес это, хотя бы даже себе под нос.
– Однако, – продолжил офицер, – согласно высочайше утвержденному мнению Государственного Совета об изменении и разъяснении некоторых статей Устава, ту же статью следует читать в следующей редакции...
Сережа только если из штанов не выпрыгивал, упиваясь своим триумфом.
– ...Ежели в жеребьеметании одновременно участвовали два или несколько родных, единокровных, единоутробных или просто даже сводных братьев... – отметил читающий, – ...а равно и приемыши той же семьи, родившиеся в том же году, и из них двое по доставшимся им номерам должны поступить на службу, то принимается лишь один, вытянувший меньшее число жребия.
Георгию стало особенно тоскливо. Мысль служить рядом с Сережей не вызывала у него теплых чувств. Но еще невыносимее было терпеть, как представители одной семьи раз за разом причиняли ему боль.
– Впрочем, братьям не возбраняется и мена жеребья, – добавил председатель для проформы. – Ежели таковое желание имеется...
Жора поднял глаза. Это не шутка?
– Нет, спасибо большое! – объявил во всеуслышание Сергей Сергеевич. – Я бы с радостью, да нужно помочь отцу поднимать меньших братьев и сестер. Уверен, Георгий достойно представит всю нашу большую семью!
Напоследок Ратманов заметил в группе поддержки брата еще и Любу Столетову. Тоска накрыла с головой. Покидая воинское присутствие, он больше не видел ничего и никого вокруг. А когда за спиной раздался голос Сережи, внутри Гимназиста будто что-то сломалось... Что именно говорил ему сводный родственник, решил зарыть топор войны или снова насмехался, уже не имело значения. В порыве ярости Жора накинулся на Сергея и, несмотря на свое хрупкое телосложение, вцепился в его горло мертвой хваткой. Серега пытался сбросить его, вернее, оторвать, молотил кулаками, но тщетно. Тот впился как клещ, и, казалось, вытащить его можно было только вместе с кожей и мясом самого Рябухи!
Все кончилось бы плачевно, не подоспей вовремя Люба и еще несколько человек из компании брата. Кажется, она осознала, что ссора в конечном счете произошла из-за нее. Ее глаза наполнились слезами. Она громко увещевала обоих, но доставалось все равно Георгию:
– Отпусти его! Отпусти Сережу! Побойся бога! Ты же его задушишь!
Когда их, наконец, разняли, Сергей хрипел и остался лежать плашмя на земле, в то время как Георгий еще продолжал дергать руками и ногами, хотя его держали четверо. Люба предложила... сдать его в полицию и даже более конкретно – околоточному Рябухе, если тот еще далеко не ушел. Но его сын резко перебил ее изменившимся после потасовки голосом:
– Я запрещаю говорить отцу!
– Но Жора тебя чуть не...
– Молчи! Никто никого пальцем не тронул!
– Все видели...
– Никого пальцем! – выкрикнул Сережа истерически и добавил: – Ратманов отправляется в армию, а я не вижу смысла его задерживать!
Возможно, нежелание Рябухи выглядеть слабым избавило Георгия от новых проблем. А Любовь напоследок посмотрела на Гимназиста уже немного другими глазами.
7
Провожали новобранцев с недавно открытого Ромодановского вокзала. Шум стоял неимоверный: офицеры проводили перекличку, последние напутствия давали родственники, ржали кони, ругались извозчики. На прощание с семьей давался месяц, но Георгию он был не нужен. Ратманов уходил один, и снова с сердцем, полным злобы. Каждый шаг отдалял его от милого наивного юноши, книгочея-рифмоплета и прилежного гимназиста, каким он был когда-то.
Правда, этого не знал Дятел, молодчик из банды Хряка, который высматривал в толпе тех, за счет кого можно было поживиться. По старой памяти подошел к Георгию. Но в ответ услышал совсем не то, на что рассчитывал.
– Нет у меня ничего! – резко отозвался Ратманов и пошел по своим делам.
Дятел не решился последовать за ним.
– Жора Гимназист... – протянул бандит с недоумением и где-то даже уважением.
Была там и Люба. Но драгоценное время было упущено. Георгий даже не взглянул в ее сторону, когда садился в переполненный новобранцами поезд. Как выпускнику шести классов гимназии, ему полагались не пять лет, а год и шесть месяцев действительной военной службы. Вот только не думал Ратманов, что уже через два месяца грянет большая война и продлятся те самые полтора года...
Глава 8
Порт-Aртур
1
Американский моряк по фамилии Пинкертон решил последовать моде и жениться на японке Чио-Чио-сан. Она была настолько прекрасна, что получила прозвище Бабочка, или Баттерфляй. Пинкертон снял для экзотического создания домик под Нагасаки и устроил пышную свадьбу, позвав на нее даже американского консула. Из разговора с простодушной Баттерфляй дипломат узнал, что она почти сирота, но теперь обрела семью и готова любить Пинкертона до конца дней. Правда, муж не сказал ей главного: их брачный договор – временный, а в Америке и вовсе не имеет силы. В результате Пинкертон со спокойной совестью уехал на родину и женился там на соотечественнице, а Чио-Чио-сан осталась дожидаться мужа.
Ничего не напоминает? Возможно – временный брак лейтенанта Владимира Менделеева и почти сироты Таки Хидесимы? Он тоже снял для нее домик в районе Нагасаки, тоже вернулся на родину, едва закончился срок стоянки его корабля, и тоже женился затем на соотечественнице – дочери придворного художника Лемоха. Правда, в отличие от выдуманного персонажа, Владимир не вернулся. Пинкертон же спустя три года вновь объявился в Японии. Чио-Чио-Сан была на седьмом небе от счастья и уже собиралась представить ему чудесного голубоглазого сына, которого назвала Страдание, но теперь намеревалась дать ребенку новое имя – Веселье. Вот только Пинкертон приехал не один, а с законной женой. Более того, он не стал отказываться и от ребенка, пожелав забрать его с собой и воспитывать как американца. И даже жена Пинкертона сочувствовала бедной японке, пообещав позаботиться о ее сыне как о своем. Мадам Баттерфляй, наконец, все поняла и сделала харакири...
Знаменитую оперу итальянец Джакомо Пуччини создал, опираясь на более ранние сочинения нескольких американцев и одного француза. Вдохновлялись ли они исключительно собственными впечатлениями от путешествия в Японию или сюжет нашептал кому-то из них один докучливый российский подданный – история умалчивает.
Факт в том, что в январе 1904 года Така Хидесима с дочерью Офудзи получили последний денежный перевод от своего великодушного свекра Дмитрия Ивановича Менделеева. Местный ресторан «Санкт-Петербург», через который они держали связь с родней мужа, совсем скоро придет в запустение, как и все прочие «русские» заведения в Японии. А премьеру «Мадам Баттерфляй» в миланском театре «Ла Скала» давали уже под пушечную канонаду – началась Русско-японская война.
2
В вагоне поезда, следовавшего по Китайско-Восточной железной дороге, от станции Маньчжурия до Харбина и далее на юг, в Порт-Артур, царили верноподданнические чувства. Притом что на пути воинского эшелона, из европейской России в азиатскую, политические акценты в разговорах сменялись не раз. Еще недавно отдельные личности смущали народ россказнями о «кровавом Николашке» и «злой немке», негодуя по поводу роскошной жизни царской семьи.
– В топку их всех! – звучали возмущенные голоса.
– Дык, бриллианты не горят-с...
– Не важно! Все одно – висят не на нашей шее!
– Эх-ма... Говорят, у царя денег больше, чем у самих Ротшильдов[35]!
– Что еще за Ротшильды?
– А я почем знаю?! Слышал только, что денег у них куры не клюют!
– Долой самодержавие! И Ротшильдов в топку!
Но когда в ночь на 27 января 1904 года Япония без объявления войны торпедировала эскадру кораблей в Порт-Артуре – главной военно-морской базе России на востоке, настроения резко переменились. Критиков стало не слышно. И каждую четверть часа вагон оглашался хоровым пением «Боже, Царя храни!»[36].
– Азияты! – негодовали пассажиры, в том числе жители дальневосточных губерний, которые в этот момент причисляли себя исключительно к европейской нации.
– Проучить супостатов как следует!
– Да что с них возьмешь? Слышал, они едят палками и, не имея столов, валятся на пол!
Согласно мемуарам председателя Комитета министров Витте, даже в высоких кабинетах Петербурга японцев пренебрежительно называли макаками. Не отставали и российские газеты, публикуя соответствующие иллюстрации. На них японцы мало походили на людей и в целом представлялись хилой и мрачной нацией, с которой наши сильные и веселые воины должны были справиться без труда. В то же время в Стране восходящего солнца карикатуры изображали русских белыми варварами – заросшими, бородатыми дикарями с неестественно светлым цветом кожи или немощными стариками, которых легко одолевали молодые и гладко выбритые самураи. И то и другое имело слабое отношение к реальности. Но обе стороны собирались воевать с противником, о котором многие знали не больше, чем о загадочных Ротшильдах.
– Давай дальше! – рявкнул кто-то из глубины вагона.
В чтецы газет, которые скупались на станциях не менее охотно, чем еда или табак, единодушно избрали Жору Ратманова. Нижегородец не выглядел человеком, который принесет много пользы в бою, зато держал всех в курсе о том, куда и зачем они ехали. Поправив очки, которые все еще бесили многих, выпускник гимназии терпеливо объяснял, что сидеть на полу бывает довольно удобно, а японцы – не обезьяны и не свиньи, просто палочки эффективно заменяют им вилки и ложки.
– Есть среди них даже христиане.
– Брешешь! – не поверил здоровяк, давно искавший, к чему бы придраться.
– Особенно много в районе японского города Нагасаки, – со знанием дела вещал Ратманов. – Португальцы высадились там еще в шестнадцатом веке, то есть при нашем Иване Грозном. И обратили в новую веру многих японцев.
– Умный, да? Я щас тебе таких наваляю... вмиг поглупеешь!
Однако привести угрозу в исполнение смутьяну не дали. Потому что в вагон на ходу запрыгнул еще более мощный детина. Зацепившись за раму открытой настежь двери, он сначала просунул внутрь свои длинные ноги, и только потом здоровенное тело. Дело в том, что Великий Сибирский путь, или Транссиб, еще не мог похвастаться высокой скоростью. Она не превышала семи-восьми верст в час, то есть чуть шустрее, чем быстрым шагом. Вот верзила и завалился внутрь на одной из крайне-азиатских, как тогда говорили, станций.
– Что за шум, а драки нет? – осведомился гигант. Все притихли, и десятки пар глаз впились в незваного гостя.
– Михалок, – представился он. – Мобилизованный с Малой Туры Забайкальской области. Земляки есть?
Солдаты не спешили говорить с малознакомым человеком, но постепенно осмелели:
– Я из Читы. Я из Селенгинска. Я из Усть-Черного, тож Забайкалье.
– С Малой Туры, получается, никого? – Пришелец озорно обвел всех глазами.
– Получается, что так.
– А и хорошо! – будто даже обрадовался Михалок. – А то, знаете, любит наш народ посылочки родственничкам передавать да о бывших своих выспрашивать. Я не по этой части...
– Ты не из каторжных? – спросил кто-то.
– А хоть бы и так, тебе о том баять много чести! – ответил здоровяк, чем прекратил досужие разговоры.
Зато поделился свежими данными о положении дел в стране и мире. Действующая армия империи насчитывала немногим более миллиона штыков. Но именно в Дальневосточном наместничестве имелось менее ста тысяч, не считая охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги. Еще за несколько дней до начала войны Николай II поставил под ружье нижних запасных чинов на территории восточнее Байкала, – среди них как раз и оказался Михалок. Однако этих сил было недостаточно, и вскоре должны были последовать новые волны частных мобилизаций, продвигавшихся все дальше и дальше на запад страны. Притом что пропускная способность Транссиба и КВЖД была ограничена одноколейной дорогой, а через Байкал пассажиры и вовсе переправлялись на пароме. Потому даже непрерывная переброска новых частей к театру военных действий очень медленно меняла ситуацию.
Закончив сообщение, Михалок отчего-то присоседился к Ратманову:
– Грамотный?
Жора кивнул.
– Тогда читай! – скомандовал Михалок, протянув газету, которую притащил с собой.
И Георгий прочел о том, что одновременно с нападением на Порт-Артур русский крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» вступили в неравный бой сразу с четырнадцатью японскими кораблями в бухте Чемульпо. Несмотря на подавляющее преимущество противника, моряки героически сражались целый час. После чего затопили «Варяга» и взорвали «Корейца», так и не сдавшись.
А Михалок умудрился раздобыть где-то гармонь. И, перекрикивая стук колес, заголосил:
– Наверх вы, товарищи, все по местам,
Последний парад наступает.
Врагу не сдае-о-тся наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!
Правда, хорового пения, на которое, вероятно, рассчитывал гигант, не получилось.
– Ну-ка! Все вместе! – подзуживал он.
Но в ответ ему было лишь недоуменное молчание.
– Да ну вас! – Михалок швырнул гармонь под лавку.
А потом склонился к уху Георгия:
– Что? Не слышал такую песню?
Ратманов покачал головой.
– Стыдно... – вздохнул его собеседник. – Ничего-то вы не знаете...
Очевидно, что знаменитая песня присутствующим была пока не знакома. Австрийский поэт Рудольф Грейнц еще не написал стихотворение Der Warjag, поэтесса Евгения Студенская – не перевела его на русский язык, ну а музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка Алексей Турищев – не положил на музыку. Первое исполнение случится только через несколько месяцев, на торжественной встрече выживших моряков с «Варяга» и «Корейца» в Петербурге...
3
Губерния, из которой призвали Ратманова, принадлежала Московскому военному округу – одному из дюжины имеющихся в стране и только одному из трех внутренних. Несмотря на гигантские размеры, в полтора раза превышавшие площадь самого большого государства тогдашней зарубежной Европы – Австро-Венгрии, ни с одной из границ Российской империи округ не соприкасался, за что получил прозвание богоспасаемого. Но это в мирное время. В случае войны именно такие территории становились главными источниками комплектования армии. При этом новобранцев набора 1903 года начали отправлять на Дальний Восток еще до начала Русско-японской. Те же нижегородцы пополняли ряды стрелковых полков, запасных пехотных батальонов, рот пешей пограничной стражи и флотского экипажа, расквартированных в Порт-Артуре.
Таким образом и Ратманов оказался на главной военно-морской базе России на Дальнем Востоке, арендованной за шесть лет до того у Китая. Точнее – очутился в пулеметной роте 25-го полка 4-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, переименованной вскоре в дивизию. На восемь пулеметов и полсотни лошадей в его подразделении была сотня нижних чинов и всего пять офицеров. Формально командовал ротой некий капитан Орлов, но он был ранен с самого приезда Георгия. Потому заправляли всем фельдфебель-немец да взводные унтер-офицеры, понаехавшие из разных мест. В том числе – старший унтер с польской фамилией Песоцкий, который за короткий срок успел попить немало русской кровушки.
В сущности, Алексей Владиславович был не самым дурным человеком и даже ретивым служакой. Просто его приказания бывали либо не к месту, либо не ко времени и часто попахивали произволом. Он свято верил лишь в один универсальный закон: командир всегда прав, а если командир не прав, то смотри пункт первый! Действия унтера отличались неистовостью и запредельной храбростью. Однако, оказавшись под огнем, Песоцкий мог струхнуть, из-за чего подчиненным начинало казаться, что и предыдущие разы были не плодом смелости их командира, а следствием отсутствия плана или элементарной глупости. Он любил с огнем в глазах и пеной у рта убеждать всех, что атаковать в какой-то день смерти подобно и только распоследний идиот – тут он подставлял фамилии своих недругов – согласится на подобную авантюру. Но к исходу дня резко поднимал солдат с коек, грязно ругался из-за того, что они не вовремя решили прилечь, и вел их в бой.
– Развернуть пулеметы на север! – из уст в уста передавали его распоряжение.
– Это кто приказал?
– Известно кто – Песоцкий!
– Тогда обождем немного, может, решение переменится...
Одним словом, это был самодур, способный обмануть даже самого себя. И, как ни парадоксально, порой это выручало. Унтеру удавалось ввести в заблуждение в том числе и врага. По этой причине грудь Песоцкого украшали сразу два солдатских Георгия – когда-то он и сам вышел из рядовых, и один орден, полученный уже в Порт-Артуре.
Ратманов смотрел на командира с непониманием и немного тревогой. Песоцкий же взирал на Ратманова с тем же чувством, что и на остальных. Он крыл матом всех нижестоящих, что даже сплачивало коллектив. А в какой-то момент, по одному ему ведомой причине, мог вдруг расчувствоваться и, зная, что Жора окончил гимназию, попросить почитать что-нибудь из Пушкина... Никто не мог объяснить, когда и почему у старшего унтер-офицера возникали эти душевные метания, но такие моменты случались.
– Ратман, – произнес он, исковеркав фамилию Жоры до размеров воровской клички, – сегодня ты будешь учиться стрелять.
– Так точно, господин унтер-офицер! – отвечал Георгий.
– Ты готовился?
– Никак нет, господин унтер-офицер!
– Почему?
– Вчера вы говорили, что сегодня будет день, свободный от занятий.
– Я так сказал?
– Так точно!
– Тогда что ты мне голову морочишь? Не будет сегодня никакой стрельбы! Ишь, чуть не запутал! С такими, как ты, мы бы уже давно проиграли японцу! Смотри у меня, Ратман!
– Так точно, господин унтер-офицер!
Самое смешное, что через пару часов Песоцкий, словно этого разговора и не было, вновь находил Ратманова и вел на стрельбы. Обучение новобранцев проходило в обстановке, максимально приближенной к боевой. Невдалеке бухали разрывы снарядов и звучали сигналы тревоги, сообщавшие о возможной японской атаке, а Георгий и такие же, как он, шлифовали снайперские навыки, наскоро прислонив дощатую мишень к тяжеловесным укреплениям на берегу Желтого моря.
– Давай, Ратман, пали из всех орудий! – издевался старший унтер-офицер, предоставив рядовому только один учебный пулемет и четыре патрона к нему.
Что любопытно, Гимназист, считавшийся хилым, полуслепым и едва способным к настоящей службе, оказался весьма метким. Но только в очках. Они давали ему даже некоторое преимущество. Как увеличительное стекло, позволявшее попасть не просто в яблочко, а в самую сердцевину и убить в ней червяка. Правда, Песоцкий вскоре в очередной раз проявил свой характер и отнял у Георгия его привилегию.
– Эй, Ратман, с такими-то стеклышками кто хошь попадет! А ты сними-ка свои окуляры и покажи, на что способен в настоящем бою! Вот разобьешь рожу вместе с очками, и чего, кто крепость защищать будет? А ну, сымай!
Без очков близорукий новобранец едва отличал сушу от воды, а вот воду от воздуха – уже не всегда. Но делать нечего – надо стрелять! Делал это больше по наитию, заодно волнуясь из-за пристального внимания Песоцкого. В результате все пули ушли в молоко, совсем далеко от заданного квадрата. А одна, отскочив от соседней береговой батареи, срикошетила аккурат в мягкое место экзаменатора. Ох, и крику было!
– Ты совсем того, Ратман?! Ты ж меня подстрелил, тварь такая!!! Не стыдно?!
– Никак нет, господин унтер-офицер...
Подобного же мнения придерживались и остальные. Над Песоцким за глаза посмеивались, его приказы обсуждались и порой даже менялись в угоду здравому смыслу.
Когда поляка доставили в запасный госпиталь, выяснилось, что ничего серьезного – пуля прошла по касательной, задев лишь мягкие ткани таза. Зато от фыркавшего со смеху военного фельдшера, нарушившего клятву Гиппократа и рассказавшего посторонним о диагнозе пациента, вояки узнали еще пару презабавных фактов. Оказалось, что в руки докторов унтер попадал не впервые, и всякий раз не с ранениями, которые являются неотъемлемой частью боевых действий, но по случайности, если не по дурости. К примеру, несмотря на зиму, Песоцкий умудрился сгореть на солнце, и причем загорела только левая половина лица! После этого подкалывали друг друга, чтобы не ходили налево, дабы не спалиться, как Алексей Владиславович. А в другой раз он получил травму, характерную для наездников, всю жизнь прослужив в пешем строю... Когда тот успевал геройствовать на коне, осталось загадкой.
– Горбатого только могила исправит! – пошутил кто-то. И вскоре его пророчество осуществилось...
4
Вице-адмирала Степана Осиповича Макарова недоброжелатели также упрекали в излишней удали и самодеятельности. Однако опытный морской волк имел две особенные черты, которые выделяли его среди всех. Во-первых, в отличие от унтер-офицера, адмирал пользовался огромной популярностью на флоте, моряки шли за ним, что называется, в огонь и воду. Во-вторых, его считают гением, и не без основания. Военные походы он сочетал с научными изысканиями: разработал теорию непотопляемости кораблей, инициировал строительство ледоколов, изобрел русскую семафорную азбуку и специальные наконечники к бронебойным снарядам, известные как колпачки Макарова. Наконец, он предсказал начало Русско-японской войны, призывая отвести корабли с внешнего рейда Порт-Артура на внутренний, и даже предвидел собственную гибель!
После первых атак японцев на тот самый внешний рейд получили серьезные повреждения броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Настроение на флоте, как можно догадаться, было не очень. Но когда в первые же дни войны Макарова назначили командующим Тихоокеанской эскадрой и через месяц он, наконец, добрался до Порт-Артура, в рядах защитников крепости наблюдалось редкое воодушевление. Притом что и для моряков, и для сухопутных наступили тяжелые времена. Ведь Макаров поставил на уши всех! Первым делом поручил организовать проводную связь между своим штабом и разбросанными на удалении друг от друга укреплениями, а также заузил фарватер, приказав затопить несколько пароходов, мешавших японцам войти в бухту. Матросы сразу взяли под козырек. Солдаты немного пошумели, но делать нечего – все были в одной лодке. Особенно громко возмущался сухопутный до мозга костей Песоцкий:
– Ишь, выискался! В чужой монастырь, да со своим уставом! Авантюрист! Самодур! Сумасброд!
– Это он про себя? – шептались нижестоящие.
– Не-а, кажись, про Макарова...
Ну а Ратманов обучился не только стрелять, но и копать... отсюда и до заката, как остроумно подметили сослуживцы-пулеметчики. Стирая руки в кровь или стоя по колено в морской воде, они сражались еще и с каменистым грунтом, окружавшим Порт-Артур со стороны суши. Не исключено, что именно адмиралу Жора Гимназист обязан своей будущей отменной физической формой.
За месяц руководства Тихоокеанской эскадрой Степан Осипович успел наладить боевую подготовку вверенных частей и стал регулярно отправлять их в море – шесть раз против трех при всех предшественниках и последователях!
– Уух! Этот дал бы микаде прикурить... – сказал про адмирала матрос Михалок, который служил в Порт-Артуре во флотском экипаже.
Но время от времени продолжал находить Ратманова, чтобы поделиться последними новостями.
Отчего-то с Георгием он держал себя так, будто они знали друг друга полжизни. Оказавшись однажды провидцем, чудной Михалок стал вести себя осторожнее – больше не пел про крейсер «Варяг» еще не написанных песен. Зато продолжал развлекать Жорку сальными анекдотами. Тихий и спокойный юноша даже начал избегать общества чересчур громкого матроса. И не мог взять в толк, отчего его окружали именно такие личности. С другой стороны, благодаря одному из них – хозяину петербургской квартиры – в трудные времена Жора не остался без крыши над головой, а тот же Михалок защищал парня от неуставных отношений и командиров-самодуров. Можно сказать, Ратманову везло на таких людей, либо кто-то специально подсовывал их ему. При этом старшие наставники покидали Гимназиста столь же неожиданно, как появлялись рядом. Домовладельца из Петербурга нельзя было поймать по нескольку месяцев. А Михалок исчез вскоре после трагической гибели адмирала Макарова...
Роковой выход в море флагман 1-й Тихоокеанской эскадры – броненосец «Петропавловск» – произвел в последний день весны 1904 года. А утром того же дня адмирал отправил единственное письмо сыну, одиннадцатилетнему Вадиму. В нем были и такие слова: «Дорогой сыночек! Это мое первое письмо, посланное именно тебе, а не в отрывках в письмах к маме, как бывало прежде. Ты уже подросток, почти юноша. Но я обращаюсь к тебе с другого конца Российской империи как к взрослому мужчине... Вадим, здесь идет жестокая война, опасная для нашей Родины, хотя бы и за ее пределами. Русский флот творил и не такие чудеса, но я чувствую, что нам, и мне в том числе, словно бы что-то мешает... Не японский адмирал Того, нет, а как бы сбоку кто-то подталкивает или подкрадывается сзади... Кто это? Не знаю! Душа моя в смятении, чего я прежде никогда не испытывал! Верещагин Василий Васильевич что-то попытался мне объяснить, но сбивчиво, как все художники и поэты. Такое, сынок, у меня настроение. Хотя знаешь об этом пока что только ты один. Молчи, как положено мужчине, но запомни!»
А дальше... Макарову доложили, что отправленный в дозор крейсер «Страшный» наткнулся на японскую эскадру и был потоплен. Адмирал отдал приказ выйти в море, но понял, что ему противостоят основные силы главного противника – адмирала Того. При этом хитрый японец задумал переиграть русских, выманив их в открытое море и там уничтожив. Оценив соотношение сил, Макаров принял решение вернуться под защиту береговых орудий. Однако ранее русский адмирал придумал так называемую макаровскую восьмерку – особый способ маневрирования кораблей на подходе к Порт-Артуру, который имел как положительные, так и отрицательные свойства. С одной стороны, позволял своим без труда заходить в бухту и обстреливать врага с одного полного борта. Но с другой – когда японцы заминировали и без того узкий фарватер, случилась беда.
Прогремел взрыв, затем второй, третий, и каждый мощнее предыдущего! «Петропавловск» не просто напоролся на мины, а сделал это самым неудачным образом. Взрыв произошел рядом с торпедным отсеком и артиллерийским погребом, что привело к детонации всего боекомплекта огромного корабля. Напоследок рванули котлы. Флагман эскадры разломился пополам и ушел на дно всего за пару минут. Из семисот матросов и офицеров выжили восемьдесят. Тела Макарова так и не нашли, только пальто. Погиб и прославленный художник Верещагин, который еще несколько месяцев назад жил в Японии и рисовал там пасторальные пейзажи, но с началом войны оказался уже на другой стороне и установил мольберт рядом с капитанским мостиком русского броненосца.
Даже Того велел приспустить флаги. А поэт Исикава, еще один уроженец воюющей Японии, написал стихотворение памяти нашего адмирала:
«Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов,
Замрите со склоненной головой
При звуках имени его: Макаров».
Русско-японскую иногда называют последней благородной войной, и в этом есть доля правды. Немало сказано и о роковых обстоятельствах, словно преследовавших нашу армию и флот. Сложно отделаться от впечатления, что покушение в Оцу, Ходынка, поражения на Дальнем Востоке, Первая русская революция, Первая мировая война, затем Февральская и Октябрьская революции, а также и Гражданская война – звенья одной цепи...
Правда, были и те, кому повезло. Одним из немногих выживших на «Петропавловске», или, как писали тогда все газеты, чудесно спасшихся, оказался двоюродный брат царя Кирилл Владимирович. Получив контузию и проведя около часа в холодной воде, великий князь был подобран простыми моряками. Чтобы спустя тринадцать лет принять активное участие в событиях февраля 1917 года, а еще через семь, уже в эмиграции, провозгласить себя императором Всероссийским Кириллом I. Тоже судьба? Не иначе.
Но еще больше мурашки пробегут по коже, когда узнаешь, что письмо Макарова сыну было не единственным предвестником трагедии. За семнадцать лет до того будущий адмирал опубликовал в «Морском сборнике» статью под названием «В защиту старых броненосцев и новых усовершенствований». Он описал, как некое островное государство напало на европейское, вознамерившись переместить центр мира в Тихоокеанский регион. И это была не просто статья, а целая фантастическая повесть, где кроме прочего Макаров подробно изложил и обстоятельства собственной гибели...
5
После смерти адмирала командование эскадрой временно перешло к контр-адмиралу Витгефту. Он уже не обладал той решительностью и харизмой, что отличали предшественника. Ну а главным сухопутным начальником всего Квантунского укрепрайона, включая и Порт-Артур, был генерал-лейтенант Анатолий Стессель, к которому у общественности позже возникнет еще больше вопросов.
Японцы предпринимали отчаянные попытки блокировать крепость и оставшиеся при ней корабли, одновременно высаживая свои войска в Корее и Маньчжурии – обширной территории на севере, где оборонялись основные подразделения русской армии под командованием генерал-адъютанта Куропаткина. В то время как сам Алексей Николаевич занял выжидательную позицию, накапливая силы и читая реляции об отступлениях.
К маю японцы заняли Пхеньян, оккупировали всю Корею и пересекли пограничную с Маньчжурией речку Ялу. Тогда же сорокатысячная армия микадо высадилась в сотне верст от Порт-Артура и перерезала сообщение крепости с большой землей. И хотя японский флот потерял на минах два броненосца и еще несколько кораблей поменьше, а в бою у Цзиньчжоу только один русский полк двенадцать часов отражал атаки трех наступавших дивизий, глобально расстановку сил это не меняло. Кольцо блокады вокруг крепости продолжало сжиматься.
Затем японцы вошли в порт Дальний, что значительно ускорило для них доставку последующих подкреплений, и, невзирая на большие потери, заняли высоты уже в непосредственной близости от Порт-Артура: сначала Зеленые, потом и Волчьи горы. Летом началась основная фаза осады, которая продолжалась до конца 1904 года и запомнилась как эпизодами героизма, так и действиями, которые позже будут расценены как предательство.
Ситуация усугублялась тем, что береговые укрепления к началу войны не успели достроить. А вдобавок к прочим бедам в Порт-Артуре еще и отсутствовало единое командование. Стессель, возглавлявший укрепрайон, имел трения с комендантом крепости Смирновым. А моряки подчинялись своему руководству. При этом адмирал Макаров погиб в самом начале войны. Назначенный вместо него Скрыдлов до окруженного города так и не добрался. А временно исполнявший его обязанности Витгефт вскоре повторил судьбу Макарова – погиб при попытке прорваться во Владивосток.
В этих условиях многое зависело от людей на местах. Так, душой обороны Порт-Артура прозвали генерала Кондратенко. Роман Исидорович не только командовал 7-й Восточно-Сибирской дивизией, но был поставлен отвечать за весь сухопутный фронт. Однако и он погиб в конце 1904-го. А за недостатком командиров уже и вчерашний необстрелянный новобранец, рядовой пулеметной роты Ратманов, вынужден был взять ответственность как за себя, так и за товарищей.
В ноябре-декабре японцы предприняли последний штурм крепости. Захватили гору Высокую, с которой могли без особых препятствий обстреливать из тяжелых орудий Порт-Артур. После чего настала очередь форта № 2 – его как японцы, так и русские прозвали проклятым. Именно здесь погиб Кондратенко. Даже хорошо укрепленный каземат, в котором генерал проводил совещание, вдребезги разнесло крупнокалиберным снарядом. Что уж говорить о рядовых пехотинцах, по которым сверху беспрестанно работала вражеская артиллерия, а снизу шли непрекращавшиеся лобовые и штыковые атаки. Потери с обеих сторон были огромны!
Из всех «старших наставников» рядом с Ратмановым в конце концов остался лишь унтер Песоцкий. С началом осады он полностью поседел и потерял прежний командный голос. Теперь он хрипел или шептал. Да и сам Георгий чувствовал, что теряет дар речи. Сослуживцы переговаривались в основном матом, междометиями или знаками, которые помогали сосредоточиться на главном. А еще использовали числительные, считая убитых. В одном из недоконченных укреплений бойцы на скорую руку обустроили братскую могилу. Вернее, накидали ряд тел, присыпали землей, больше для вида, потом выложили следующий ряд и снова присыпали. На глазах Ратманова яма наполнилась почти до краев.
Песоцкий же вел себя все более странно. Он то плелся позади подчиненных, бубня что-то под нос, то оказывался впереди всех, и спасать нужно было уже его самого. На фоне отсутствия отдыха и непрекращавшихся атак противника старший унтер-офицер оказался на грани помешательства.
– Ратман... – снова зашипел он.
Но не успел докончить. В яму, ставшую общей могилой, попал мощный снаряд, подобный тому, что унес жизни генерала Кондратенко и его офицеров. Взрывом разворотило все вокруг, а вернее, раскидало по поверхности руки, ноги, головы и кишки тех, кто уже был похоронен, одновременно накрыв этой зловонной массой и тех, кто до недавнего времени еще оставался в живых...
6
...После чего Ратманов очутился где-то в Японии. Во всяком случае, вокруг звучала азиатская речь. «Что произошло? Где я?» – спросил сам себя Георгий. Но кромешная тьма не позволила ему определить ни точного места, ни времени суток, ни даже эпохи, в которую он попал. В этот момент кто-то резко распахнул дверь, и в комнату ворвался яркий поток света. «Неужели все? А как же вся жизнь, которая должна пронестись перед глазами?» – успел подумать на мгновение ослепший Жора. А потом вдруг...
7
...Очнулся от удушающей вони. Задержав дыхание и почти по-собачьи барахтаясь руками и ногами, выбрался-таки из объятий смерти – то есть из-под горы мертвых тел. Морозный декабрьский воздух, который еще недавно называли в числе причин, мешающих воинам обороняться, теперь казался целительным. Жорка несколько раз глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, прежде чем вновь ощутил себя живым. А когда огляделся... почти ничего не увидел. Его очки, спасительные круглые окуляры, были потеряны. Разбитые или чудом уцелевшие, но они остались где-то внизу, под горой трупов, и он не имел ни возможности, ни желания их там искать. А по мере того, как к почти незрячему и контуженому солдату возвращался слух, до его ушей вновь стали доноситься звуки выстрелов. Если мгновение назад он задавался вопросом о том, быть ему или не быть, теперь на передний план выходили другие: что с его ротой, где командир, что дальше?
– Алексей Владиславович! – тихо позвал Ратманов, еще раз убедившись, что он-таки жив и у него остался хоть какой-то голос.
Ответа не последовало.
– Есть тут кто?
Снова – тишина.
Однако его голос привлек неприятеля. Рядом просвистела очередь из пуль. Ратманов пригнулся и наощупь, ползком направился в гору, где, по его предположениям, еще должен был находиться форт. По дороге услышал стон, вернее, стоны: сначала один, потом другой. Двигаясь на них, смог откопать и напряжением всех сил вытащить из-под груды чужих тел живого товарища.
– Ты кто?
– Мишка... – ответил раненый, едва не разрыдавшись.
– Не время, Мишка!.. – перебил Ратманов. – Идти можешь?
– Не знаю...
Несмотря на низшую должность в армейской иерархии и общее мнение о себе как о ботанике, не способном усилить строй, Гимназист вдруг ощутил внутри какую-то доселе дремавшую силу.
– Я не просто так спрашиваю, – повторил он с какой-то даже стальной ноткой в голосе. – Мне нужно знать наверняка, в каком ты состоянии. Так можешь идти или нет?
– Могу. Медленно...
– Тогда иди.
– Куда?
– Наверху форт номер два? – уточнил Георгий.
– Да... – Мишка странно посмотрел сначала вверх, а потом на Жору. – Сам будто не видишь...
«Не вижу!» – чуть не закричал Ратманов, но сдержался. Вместо этого произнес:
– До верха примерно тридцать саженей?
– Может, сорок...
– Там еще стоит большое дерево справа?
Собеседник снова удивился, но пригляделся и ответил:
– Стоит вроде...
– Тогда общий сбор под ним. Ты отвечаешь за всех живых. Иди медленно, прислушивайся к звукам, то и дело останавливайся и спрашивай: «Есть кто живой?» А если есть, веди всех туда же...
– Гммм... – Мишка выглядел обескураженным. – А почему ты мне об этом говоришь? На правах унтер-офицера?!
– На правах того, кто может командовать...
– А где Песоцкий?!
– Не знаю...
Несмотря на недовольство нарушением субординации, второй солдат все же внял словам Гимназиста. И над горой грязи и мертвых тел начали раздаваться два голоса: «Ау, есть тут кто-нибудь?» и «Живые есть?». Тактика Георгия сработала не сразу. Но сначала стон послышался где-то вверху. А потом и рядом с Ратмановым. Тот незряче упал на колени и принялся копать. Там был Песоцкий...
– Алексей Владиславович... – Жора бросился откапывать с удвоенной силой, по мере того как стон становился слабее. – Алексей Владиславович, это я, Георгий Ратманов...
Наконец, и старший унтер нашел в себе силы шепнуть хоть что-то:
– Подойди...
Жора наклонился к самой земле.
– Знаешь... – с трудом проговорил Песоцкий иссохшимися и кровоточащими губами. – Есть в тебе что-то... – Это были его последние слова.
Когда Ратманов добрался до вершины, к тому самому дереву, под которым задумал собрать уцелевших, он узнал о полудюжине грязных, раненых или контуженых, но, по крайней мере, живых сослуживцев.
– Эти спасенные – на твоей совести, – ухмыльнулся Мишка.
– И на твоей, – ответил Георгий.
– Ну, не-е-ет... Я только исполнял твои приказы... Куда дальше?
– Покамест здесь отсидимся, – рассудил Ратманов.
– А если японец снова полезет?
– Ответим тем же, чем раньше.
– А где наш унтер?
– Нет у нас больше унтера...
На третий день после гибели генерала Кондратенко форт номер два оставил его преемник генерал Фок. Еще через десять дней состоялся военный совет, где большинство высказались за продолжение обороны. Но еще спустя несколько дней, «в виду громадных потерь, болезненности среди гарнизона и израсходования снарядов», начальник укрепрайона Стессель, генералы Фок и Рейс сдали-таки Порт-Артур японцам. Армия микадо при этом потеряла около ста тысяч бойцов. Но и потери русских были громадными. К началу осады гарнизон состоял из примерно пятидесяти тысяч. В плен попали около двадцати трех. Еще шесть – больные и раненые. Остальные – безвозвратные...
По обычаям того времени офицеров отпускали домой, в Россию, при условии, что те дадут слово больше не воевать против японца. А в плен отправлялись только нижние чины. Предложением противника в числе прочих воспользуется и Стессель. Уже в январе 1905-го он вернется с частью офицеров на родину и будет встречен как герой, выдержавший беспримерную одиннадцатимесячную осаду. Правда, через два года, когда война закончится и из плена вернутся остальные, состоится следствие и суд по делу о сдаче Порт-Артура. Стесселя лишат всех званий и наград и приговорят к смертной казни. Но затем ее заменят на десять лет тюрьмы, из которых в заключении генерал проведет только год. Николай II помилует Стесселя и вернет ему ордена. Фока, Рейса и коменданта крепости Смирнова суд оправдает вовсе. После чего Фок вызовет Смирнова на дуэль, которая станет одним из главных светских событий своего времени. Участники поединка трижды выстрелят мимо. «Стреляются так, как и Порт-Артур обороняли», – будут шутить злые языки. Напоследок Фок все же ранит Смирнова в бедро. Но, как говорится, это уже совсем другая история...
Глава 9
Симабара
1
За двести семьдесят лет до обороны Порт-Артура один ронин – он же свободный воин или оставшийся без хозяина самурай – ехал верхом из Кагосимы в Кумамото. Примерно на полпути ему пришлось свернуть в лес, спешиться и затаиться, вслушиваясь в звуки с дороги, откуда доносилась неразборчивая речь. Неразборчивая – для нашего уха, для японского же – самая обычная.
– Египетская сила! – не сдержался он, отчего-то произнеся эти слова по-русски. – Надо было учить матчасть...
Тем временем его лошадь демонстрировала признаки тревоги, особенно при приближении других самураев. Кобыла вздыбилась и попыталась заржать. Ронин сдерживал ее как мог, пока не решил, что лошадь рано или поздно выдаст обоих. Недолго думая, он выхватил из-за пояса кинжал танго[37] и хладнокровно прикончил животное.
– Без обид, – прошептал он опять же по-русски. – История не только не знает сослагательного наклонения, но требует жертв... Уж лучше ты, чем меня...
Кобыла издала предсмертный звук и рухнула вниз, залив землю кровью. Всадники на мгновение насторожились. Однако приняли шум за обычный треск деревьев, вновь обрели самурайское спокойствие и подъехали еще ближе. Что интересно, мужчины составляли лишь часть этой компании. Через плечо самого крепкого из них, словно мешок с картошкой, была переброшена хрупкая девушка со связанными руками, ногами и платком на глазах. Говорить она тоже ничего не могла, изверги заткнули ей рот. Лишь изредка пленница позволяла себе судорожные движения, демонстрируя, что все еще дышит.
Первый всадник – тучный и некрасивый – будто бы рассказывал подельникам историю, связанную с ее похищением. И те гоготали в несколько глоток. В то время как притаившийся в лесу ронин продолжил ругаться:
– Японский городовой! Я б на Геращенкова поглядел, как он будет налаживать коммуникацию с местным населением... без голосовых переводчиков и штата аналитиков, протирающих штаны на Лубянке!
Из чертыханий неизвестного можно было сделать вывод, что посылать его сюда было не лучшей идеей. И ладно бы за это доплачивали, тогда вопрос снялся бы сам собой, но нет же...
Крепкий самурай снял с плеча тяжелую ношу и, не развязывая, поставил девушку на ноги. Она с трудом балансировала, чтобы не упасть. В то время как самурай, походивший на главного, отвесил беззащитной жертве несколько пощечин, вызвав град женских слез.
– Ударьте ее еще раз... – «попросил» неизвестный в лесу.
И оппоненты в точности исполнили его «просьбу».
Следом на дороге показался и он сам. На первый взгляд, расклад был явно не в его пользу: трое здоровенных тяжеловооруженных воинов с мечами и копьями против одного. Выиграть у них он мог разве что в скорости. Однако наглец не торопился убегать, подходя все ближе. Злодеи переглянулись. А когда главный отдал приказ проучить «бессмертного», случилось странное. Тот выхватил из-за спины... пистолет и парой точных выстрелов оставил пузатого без охраны. Тот что-то кричал, по-видимому, предлагая любые блага в обмен на сохранение жизни и одновременно дивясь столь необычному приспособлению в руках незнакомца. В Японии знали тогда лишь танэгасимы[38] – громоздкие ружья, переделанные из португальских аркебуз. Те выдавали по одному залпу раз в несколько минут, а потому опытные самураи даже с кинжалами и нунчаками могли выходить победителями из поединков с ними. В то время как пистолеты оставались диковиной даже в Европе... А ронин, недолго думая, застрелил последнего противника.
От громкого звука очнулась даже пленница. Очень обрадовалась, что ее мучителей больше нет, и явно надеялась, что спаситель тут же развяжет ее. Однако он поступил иначе. Снова выругался под нос. Затем перерезал самураям горло, имитируя смерть от холодного оружия. А вместо того чтобы развязать жертву, усадил ее в прежнем виде на одного из освободившихся коней, сам сел позади и поскакал в ближайший город.
2
На рыночной площади было не протолкнуться. Посреди стояла девушка и держала обличительную речь. Она рассказала о том, как ее похитил сборщик податей, от имени дайме – местного феодала – обиравший и без того нищее население. О том, как со своими подручными он едва не надругался над ней. И о том, как прекрасный незнакомец чудом расправился с мучителями и доставил ее сюда. Без божьей помощи не обошлось – и огромная толпа людей, поначалу с опаской переглянувшись друг с другом, принялась креститься.
Народный мститель оказался настолько скромным, что не пожелал даже назвать своего имени. Не видела японка и его лица – он не рискнул снять с ее глаз повязку, чтобы до конца остаться неузнанным. Однако в толпе тут же зашептались, что героя зовут Амакуса Сиро, или Хиэронимо[39]. Он христианин, пусть и сын самурая, и ему всего шестнадцать. Несмотря на юный возраст, у него было уже немало приверженцев. Поговаривали, что юноша умеет ходить по воде и извергать изо рта пламя. То, что он спас бедную девушку, стало лишь одним из многих чудес, которые приписывали ему. А местные христианские проповедники уже давно предрекали появление человека, который поведет за собой угнетенный народ.
Безымянный ронин тоже мог это слышать, поскольку стоял на той же площади, стараясь затеряться в толпе. Если бы прилично знал японский, конечно. Но когда местная крестьянка спросила его о чем-то, он лишь отвернулся. Правда, в этот раз подобная тактика дала сбой. Мнительная женщина не отставала от подозрительного незнакомца, которого почему-то раньше здесь не видела. Вопросы посыпались один за другим.
– Да немой я, не видишь, что ли... – пробормотал он в какой-то момент.
Подобное объяснение не сняло с него определенных подозрений, а скорее даже усилило их.
– Черт! – выругался он и поспешил покинуть площадь.
Не тут-то было. Японка последовала за ним. А заодно и часть возбужденной толпы, вдохновленная недавней проповедью. Последнее, что увидел незнакомец, – указующий жест, обращенный в его сторону. Ронин пошел быстрее – преследователи сделали то же самое. Он побежал – и они побежали. Но куда?! Молодой человек явно был не в своей тарелке, да еще и в эпицентре одного из самых известных восстаний в истории Японии.
3
Симабарское восстание началось с убийства сборщика податей. Народ довели до ручки и без того непосильным налоговым бременем. К тому же случился неурожай. Людям было нечего есть, но местный князь требовал отдавать все излишки ему. А чтобы крестьяне были сговорчивее, брал в заложники их жен и дочерей. Наконец, все это происходило на Кюсю – самом западном острове японского архипелага, который издревле служил воротами страны во внешний мир. Сюда приплывали все кому не лень: от соседей-китайцев до «южных варваров»: португальцев, испанцев, голландцев и англичан. Особенно везло португальским миссионерам, но лишь поначалу. К середине семнадцатого века те успели обратить в христианство большую часть местного населения, что не шибко нравилось центральным властям Японии. В регионе образовался взрывоопасный котел...
Он рванул в самом конце 1637 года. Крестьяне, городская беднота и ронины подняли бунт против местного дайме. Восстание быстро перекинулось на близлежащие острова, объединив почти все христианское население Японии. Поначалу мятежникам даже сопутствовала удача. Ронины, будучи опытными воинами, привили разношерстным отрядам дисциплину, а вождь бунта Хиэронимо вдохнул победный дух. А вскоре вчерашние крестьяне с вилами и мотыгами разжились и настоящим оружием – трофейным. Кроме того, аркебузами их снабжали братья по вере – португальцы. Восставшие разбили войско, состоявшее из трех тысяч самураев, осадили несколько крепостей, а в захваченном замке Хара устроили свою столицу, наскоро залатав дыры в стенах и забаррикадировавшись внутри.
Лишь после этого местные правители забили тревогу по-настоящему и обратились за помощью к сегуну[40], который сидел в Эдо, будущем Токио. Военной силе всего государства нескольким десяткам тысяч японских христиан противопоставить было нечего. Бунтовщики начали проигрывать сражения одно за другим. А в какой-то момент им подложили свинью и братья по вере. Голландцы с судна «Де Рюп» – тоже христиане, только не католики, а протестанты – разрушили часть крепости, обстреляв ее из корабельных пушек. Хиэронимо поначалу повезло чуть больше, чем герою Порт-Артура генералу Кондратенко. Ядро, которое точно так же влетело в помещение, где командир проводил совещание, лишь оторвало японцу рукав одежды. Однако запасы продовольствия в крепости были на исходе, а к армии сегуна непрерывно прибывало подкрепление. На пятый месяц восстание все же захлебнулось в крови. Христианство в Японии официально было запрещено. А для тех, кто ухитрялся молиться Иисусу тайно, придумали обряд топтания икон фуми-э[41].
Но главный итог заключался даже не в этом, а в том, что восстание привело к сакоку – самоизоляции Страны восходящего солнца. Японцам, которые уже отбыли за границу, запретили возвращаться домой, а тем, кто подумывал уехать в дальнейшем, грозила смертная казнь. Все контакты с Западом ограничились голландцами – не зря обстреляли замок восставших. Но и их торговая миссия располагалась лишь на крошечном острове Дэдзима в бухте Нагасаки. Япония практически полностью закрылась от мира...
Хотя история не закончилась и на этом. Закрытие страны неизбежно привело к ее последующему открытию, которое спустя два века породило не меньшие противоречия: гражданскую войну Босин и Сацумское восстание, закат сегуната и реставрацию Мэйдзи, когда власть формально вернулась императору, но на самом деле оказалась в руках крупных корпораций и военных. Япония ускоренными темпами бросилась строить армию и флот, чтобы претендовать на передел если не мира, то Дальнего Востока, наравне с британским львом, французским петухом, германским орлом и русским медведем.
Гадание – дело неблагодарное. Но что, если бы восстания не было вовсе? Япония не закрылась бы от мира, а оказалась колонией одной из великих держав либо сама влилась в дружную семью европейских народов. Не пришлось бы резко вооружаться в конце девятнадцатого столетия. Не произошло бы инцидента в Оцу, потому что цесаревич отправился бы в первое заграничное путешествие, к примеру, в Африку. Не случилось бы и Русско-японской войны, последовавшей за ней первой русской революции, а потом и второй, и третьей. Романовы управляли бы огромной евро-азиатско-африканской державой, контролируя Босфор и Суэц. А на месте Порт-Артура могла остаться небольшая рыбацкая деревушка...
4
– Таким образом, запаса рыбы и мяса в Порт-Артуре хватит как минимум до февраля тысяча девятьсот пятого года, – прочел Георгий Ратманов, всматриваясь в пожелтевшие страницы газеты «Новый край».
Она выходила в осажденной крепости до тех пор, пока японский снаряд в щепки не разнес местную типографию.
Жора отвлекся на календарь, украшавший стену над его кроватью, – на нем как раз и был февраль 1905-го. Вот только оконные ниши лазарета занимали миниатюрные деревья в стиле бонсай, а у входа стоял караул из людей с непривычно узким разрезом глаз.
– Посвежее ничего не было? – нагло спросил один из слушателей, по виду – русак.
Георгий только поморщился – его десны кровоточили, а чтение вслух не способствовало их заживлению.
Обстановку разрядил визит крупной шишки из новой администрации. В больничную палату вошел японский генерал, разодетый, будто только что с парада, а уже за ним на почтительном расстоянии семенили люди в белых халатах. Больных, раненых и контуженых, мешающихся под ногами, оперативно раскидали по койкам. В последний момент и Ратманов успел спрятать зачитанную до дыр прошлогоднюю газету. Высокопоставленный японец направлялся прямиком к нему.
Словно фокусник, гость извлек откуда-то поднос с ровно нарезанными кружочками лимона. Слева и справа от него возникли переводчик и фотокорреспондент. А Георгий без особого энтузиазма, но все же принял предложенный фрукт.
– Вкуснэ? – осведомился генерал, решив не прибегать пока к помощи переводчика.
– Не дождетесь... – съязвил Жорка и с каменным лицом проглотил целый лимон, лежавший по соседству с нарезанным.
Генерал был впечатлен. А фотокорреспондент не жалел пленки. Благодаря Георгию японские и европейские газеты напишут не только о том, как подданные микадо хорошо содержат пленных, ухаживают за ранеными и больными, но и о диких воинах на службе русского царя.
К этому времени двадцатидвухлетний Ратманов подошел уже не наивным юнцом, сочинявшим хокку, чтобы произвести впечатление на недоступную гимназистку, а умудренным жизненным опытом ветераном боевых действий и обладателем первого «Егория» – солдатского Георгиевского креста, который ценился даже выше офицерского ордена, названного в честь того же святого. Ибо добывался крест в самом пекле – рукопашных схватках или штыковых атаках, а потому считался символом подлинного героизма. Жору уже собирались отправить в учебную команду полка для производства в унтер-офицеры, но обучение там длилось семь с половиной месяцев, и этого времени у пленного рядового как раз и не было. Тем более что последние дни осады он, как и многие, провел в бреду, в 11-м полевом запасном госпитале на Тигровом полуострове.
В наследство от кровопролитных боев за форт № 2 Ратманов получил контузию и несколько ранений, пусть и не самых тяжелых. Но главное – его не обошли стороной болячки, которые мучили оборонявшихся не реже, а то и чаще, чем пули или штыки. Значительная часть гарнизона Порт-Артура пропадала в лазаретах. При этом из-за дефицита коек контуженые и раненые лежали вповалку и вперемешку с инфекционными больными. Переполнены были не только палаты, но и коридоры, околотки и так называемые слабосильные команды – то есть места для выздоравливающих и реабилитации уже выздоровевших. Помимо тесноты, из-за дырявых крыш и стен было до жути холодно. А запах человеческой плоти был так силен, что незнакомый лекарь, по доброте душевной, однажды вручил Георгию шмат пакли, смоченной скипидаром. Какое-то время адский запах перебивал остальные, но уже к вечеру того же дня Жора вновь почуял привычную вонь человеческих внутренностей.
«Вот где не хватало корреспондентов, – подумал Ратманов с издевкой. – Как пить дать, хлопнулись бы в обморок еще до пересечения порога...» Георгий бросил на человека с фотоаппаратом и переводчика такой зверский взгляд, что те поспешили отвести глаза и отойти от него на безопасное расстояние.
Короче говоря, в условиях осады о нормальном заживлении ран говорить не приходилось. К тому же вши Порт-Артура прекрасно справлялись с переносом тифа, а мухи и тараканы – с распространением дизентерии. Но было и еще кое-что, даже более страшное. Как сказал бы советский писатель Гайдар, пришла беда, откуда не ждали.
Все начиналось с потери аппетита, слабости и раздражительности. Похожие симптомы можно было наблюдать у Песоцкого, Ратманова и большей части их сослуживцев по пулеметной роте. Можно было сказать просто: идет война, кому сейчас легко? Однако «дядьки», шпынявшие недавнего новобранца, произнесли другое слово – цинга. Она же – морская чума, потому что долгое время считалась едва ли не профессиональным недугом для тех, кто служил на флоте. По подсчетам историков, от цинги погибло больше моряков, чем от кораблекрушений или последствий морских боев. Порой мореплаватели теряли целые экипажи из-за этой напасти. Хотя болезнь могла возникать и на суше: в отдаленных населенных пунктах, тюрьмах или осажденных крепостях.
Причем люди, опасавшиеся заразиться чумой, тифом или дизентерией, долго пребывали в уверенности, что цинга распространяется, как и все другие вирусные инфекции. Каково же было их удивление, когда вдруг выяснилось, что экипажи целых кораблей выкосила не эпидемия, а виной всему был всего лишь недостаток витаминов, и прежде всего – аскорбиновой кислоты. Звучит как-то даже несерьезно – в рационе солдат и матросов просто не хватало цитрусовых или, к примеру, кислой капусты, которая могла выполнять ту же роль. Но выглядело это ужасно: иссиня-черные пятна по всему телу, кривые, ходящие ходуном зубы и выпадающие даже при легком прикосновении волосы. А на закуску – ломота в костях и общая депрессия. Ну и визитная карточка больных цингой – кровоточащие десны.
Георгий не по-доброму улыбнулся, открыв рот и обнажив истерзанные болезнью челюсти. От этого фотокорреспондент запнулся на ровном месте и едва не разбил свою дорогостоящую технику, лишь в последний момент успев ухватиться за плечо одного из пациентов. А Ратманов, чтобы добавить картине красок, еще и поцокал языком. Находиться в лазарете ему стало немного веселее, не так скучно.
Лечили цингу, добавляя в рацион свежие овощи и фрукты, особенно цитрусовые. Никогда в жизни, ни до, ни после, Георгий не потреблял столько лимонов и апельсинов. Но болезнь все равно отступала медленно. Война же продолжалась. И с каждым днем, по мере выздоровления, рядовой Ратманов был все ближе даже не к миру, а к японскому плену...
5
Порт-артурских пленных решено было разместить в давно ожидавшем их лагере Хамадэра, что в окрестностях японского города Осака. Путь туда лежал через Желтое море и Нагасаки – по-прежнему главные ворота в Страну восходящего солнца. Первые партии пленных отправили еще в январе. Но Ратманов был тогда среди раненых и больных, а потому остался в Порт-Артуре. Пропустил и вторую партию, и третью, и четвертую. Каждая набиралась по мере того, как люди покидали лазареты. Таким образом, в течение нескольких месяцев за море переправили больше двадцати тысяч нижних чинов. В какой-то момент очередь неизбежно дошла и до Георгия. Он оказался в группе из полутора сотен оставшихся солдат и матросов. А поскольку всех его однополчан отослали в лагерь еще раньше, на барже он не встретил ни одного знакомого лица.
Впрочем, до баржи еще нужно было дойти. Японское командование, по-видимому, старалось держать наши нижние чины в форме. Потому бывшим больным и раненым для начала предстояло совершить пеший переход из Порт-Артура в соседний порт Дальний – а это, ни много ни мало, пятьдесят верст. Георгий прихрамывал, но старался не отстать от остальных. Хотя некоторые не выдерживали и пытались роптать, после чего пропадали где-то позади, и что с ними было дальше, никто не ведал.
До Дальнего добрались, когда было уже поздно. А ночи там очень темные. Потому, куда пленных определили на постой, Ратманов позже даже не ответил бы. Едва рассвело, они снова шли вдоль каких-то заборов, сараев и складов и тем же утром скопом погрузились на баржу. С точки зрения японского руководства, все должно было выглядеть максимально четко и слаженно. И вряд ли можно усомниться в том, что так оно и было. Но среди пленных присутствовала нервозность: никто толком не объяснил, куда именно их везут, когда они достигнут пункта назначения и что ждет их дальше.
Солдатская масса питалась слухами, пересказывая из уст в уста откровенные небылицы. А поскольку у Ратманова не было здесь никого из знакомых, он тихо сидел в углу и только слушал. К примеру, о том, что русские станут временными мужьями для одиноких японских невест. Или о том, что пленные заменят всех дженрикш – тех самых, что вместо лошадей возят пассажиров в двухколесных колясках. Или о том, что вместо лагеря Хамадэра всех отправят на крайний север, в японскую Сибирь, на холодный и малозаселенный остров Хоккайдо, по сравнению с которым наша каторга покажется раем. Наконец, прошел слушок, что пленных для маленькой страны слишком много, кормить лишние рты микадо не хочет, а потому каждому второму пассажиру баржи по приезду грозит расстрел, сообразно японской считалочке: ич – НИ – сан – СИ – го – РОКУ – сити – ХАТИ – ку – ДЗЮ...
6
В последний момент отправку пленных задержали еще на несколько дней. В Дальнем, или Дайрене, у японцев, которые не выговаривали звук «л», или будущем китайском Даляне, посмотреть тогда было решительно нечего. Солдаты и матросы кое-как перекантовались в портовых бараках, тайком от своих контролеров играя в очко[42] на папиросы. А случилась передышка из-за неблагоприятных погодных условий, точнее, прогноза на тайфун. В принципе, им здесь некого было удивлять, но ближайший шторм ожидался сильнее обычного. При этом гидрометеорология – наука еще молодая, синоптики ошибались что тогда, что спустя век с хвостиком. И спустя два дня тревожного ожидания под ясным небом и палящим солнцем баржа, наконец, вышла в море.
Неприятные погодные явления, о которых предупреждали, начали догонять транспорт с пленными чуть позже, ближе к берегам Кореи и особенно Японии. Здесь бывалые солдаты принялись перечислять случаи кораблекрушений, случившихся за последнее время. А один дед так и вовсе вспомнил 1274 год, когда мощнейший тайфун, прозванный позже камикадзе, примерно в этих же местах разметал монгольский флот и тем самым спас эти острова от оккупации.
Вскоре японские боги настолько обозлились на наших военнопленных, что признаки морской болезни начали проявляться даже у тех, кто никогда прежде ее не испытывал. Баржу кидало по волнам как щепку, а Ратманов, уже расставшись со всем содержимым желудка, готовился выплюнуть еще и легкие. Море словно не желало, чтобы заключительная часть маршрута завершилась благополучно. Однако погибнуть барже суждено было не от высоких волн и ураганного ветра, а по другой причине.
К вечеру второго дня погода даже наладилась. Более того, на горизонте забрезжили очертания суши. Послышался радостный выкрик:
– Земля!
Но суровый голос тут же осек молодого горлопана:
– Молчи, дурак! – Мол, чего орешь, едем в плен, где нас никто не ждет.
Тем не менее приплыли куда-то в район Нагасаки, до берега одноименной префектуры, что называется, было рукой подать. И в этот момент Георгий, измученный часами борьбы со стихией и неопределенностью, пошел спать.
Проснулся непонятно сколько времени спустя и неизвестно где – берега снова не было видно – от глухого удара по днищу судна, потом еще одного, и еще, а затем серии взрывов, каждый из который был сильнее предыдущего. У тех, кто стоял на палубе, сорвало головные уборы, вещи, которые люди держали в руках, тоже улетели вдаль. А вскоре и вся палуба превратилась в гору обломков, тонущих на фоне штиля в совершенно спокойном море.
По мере того как остатки носа и кормы погружались в воду, выжившие, число которых определить было невозможно, принялись бросаться за борт, ища спасения там. Вдобавок после взрывов все горело, и пространство над водой заволокло удушливым смогом. Это заставляло нырять вниз с удвоенной силой. Но Георгий в какой-то момент замешкался. Вернее, споткнулся о чье-то тело, а затем был сбит с ног еще одним – ополоумевшим матросом, который пролетел вместе с Ратмановым несколько десятков метров и расшибся насмерть о капитанский мостик. Гимназист же чудом успел зацепиться за поручни, обрамлявшие палубу.
В общей сутолоке было много нечленораздельных криков и мата, который лучше всего отражал общее отношение к происходящему. Но Ратманов поймал себя на мысли, что за последние месяцы почти привык рисковать жизнью. И когда уцепился за ограждение, даже нашел время поразмышлять о том, что же все-таки произошло. Нападение? Но кого и откуда? Корабль сел на мель? Хотя, по слухам, им командовал опытный капитан, знавший маршрут как свои пять пальцев. В конце концов чей-то предсмертный хрип сообщил Георгию, что транспорт наскочил на морскую мину и даже на несколько. Возможно, их расставили сами японцы в ожидании прихода из Кронштадта второй нашей Тихоокеанской эскадры. Либо смертоносный груз доставил сюда какой-нибудь одинокий русский минзаг, или минный заградитель, прорвавшийся к вражескому берегу. Но как же глупо было умирать сейчас, даже не в бою, не от болезней и пережив сильнейший тайфун, подумалось Ратманову. И он вцепился в поручень еще крепче, переборов желание броситься вниз вместе со всеми.
Когда же в воду начала погружаться последняя часть судна, Ратманова прижало к борту. Держась за поручень из последних сил, солдат пошел ко дну вместе с морским транспортом. Все это время его глаза были открыты, сознание и память работали предельно ясно. Он даже ощутил толчок – это был удар кормы о дно. После чего Жорку оторвало от поручней, и неведомая сила вознесла его вверх. Макушка головы Георгия вынырнула из ледяной воды, но он уже не дышал...
7
Одновременно – если можно так выразиться – по пустынному берегу моря между Симабарой и Нагасаки брел еще один персонаж, который уже фигурировал в этой истории. Если кто-то подзабыл о безымянном ронине, то напрасно. Да, он не был замечен ни при осаде замка Хара, ни среди тысяч тех, кто погиб, когда Симабарское восстание захлебнулось в крови. Как в воду канул...
В самом конце 1637 года, когда Симабарское восстание еще только набирало обороты, ронин сбежал от толпы бунтовщиков, которые приняли его за врага. Он явно был нездешним, не знал ни местного языка, ни обычаев, и если не был шпионом, пришлось бы признать, что это пришелец неизвестно еще откуда. И если сейчас он не готовил портал для перемещения в другую эпоху, то чем еще он мог заниматься на пустынном берегу залива холодного Японского моря? Однако он никуда не переместился. Зато на берег выбросило тело – по всей видимости, японского рыбака. Как и Георгий Ратманов, тот находился без сознания и, вероятно, уже давно отдал последние силы в борьбе с соленой водой, холодом и акулами. Но жизнь все же теплилась в нем.
Самурай без хозяина привычно чертыхнулся. Поначалу вообще хотел пройти мимо, ведь с утопленником его ничего не связывало. Но что-то же заставило остановиться и со вздохом направиться к месту происшествия. Адалыпе: искусственное дыхание, непрямой массаж сердца – все, как учили старшие товарищи на курсах при ФСБ. Воистину, не знаешь, где пригодится.
После проведенных манипуляций рыбак задышал, харкнув тиной, или что там плавало в японских водах? После чего спутанным, даже блаженным взглядом посмотрел в небо и на своего спасителя. «Иди ж ты!» – наверняка подумал последний, но, разумеется, в более грубых выражениях. Спаситель не производил впечатления особенно доброго и заботливого человека, к тому же сильно торопился. Он еще не до конца ушел от собственных преследователей. Восставшие крестьяне и бедняки показались на вершине песчаного холма, нависшего над берегом моря, и вновь ткнули пальцами в незнакомца.
– Давай, просыпайся!
Ронин отхлестал рыбака по щекам и привычно принялся бурчать по-русски, полагая, что здесь его никто не услышит. Кроме спасенного японца, – но тот, казалось, все еще находился при смерти, а потом все равно ничего бы не вспомнил.
Однако реакция утопленника не на шутку озадачила. Выплюнув воду и откашлявшись, он тоже заговорил по-русски! В бреду, не очень разборчиво, но тем не менее!
– Алекс... Владис... лавич... вы... тут?
– Оба-на! – Несмотря на преследование толпой бунтовщиков и прочие невзгоды, самурай без хозяина впервые проявил искреннюю заинтересованность в ком-то другом.
– Что ты сказал?! – Дабы привести собеседника в чувство, ронин отвесил ему еще несколько затрещин.
В этот момент на соседнем холме показалась новая группа людей – несколько всадников, таких же, как те, кого неизвестный перестрелял по дороге в Симабару. И они теперь охотились за ним, если судить по указующему жесту одного из наездников. Увидев хорошо вооруженных самураев, восставшая голытьба поспешила удалиться, оставив ронина на съедение более сильным врагам. А самураи неспешно направились в его сторону – деваться ему все равно было некуда.
– Что ты сказал? – вновь закричал ронин на рыбака. – Повтори!
Тот уже немного очухался и начал обретать привычный дар речи:
– Алексей... А я... Где это я? – огляделся он.
Но от чересчур резкого поворота головы та снова упала на руки неизвестного.
– Алексей? Ну, допустим... Хотя официально – Ацущи... А ты кто? Как тебя зовут?
– Меня... Георгий...
– Георгий... А фамилия?! – допрашивал ронин, одновременно оглядываясь на своих врагов.
– Ратманов...
– Слава тебе, Господи! И года не прошло... И какого же хрена ты тут делаешь, Ратманов? Откуда прибыл, спрашиваю?!
Ацущи тряс его за грудки так, что человек, едва выживший после утопления, теперь мог погибнуть от перелома ребер. С другой стороны, возможно, в этом и был какой-то смысл. Рыбак понемногу начал приходить в себя и заговорил более понятным языком. И даже принялся сам задавать вопросы:
– Мы потерпели кораблекрушение?
– Тебе лучше знать!
– Последнее, что я помню... Хотя это уже не важно... И... почему вы так хорошо говорите по-русски?
Рыбак задал вполне естественный вопрос, глядя на нависавшего над ним японца. Но ронин отчего-то не сдержался. И даже перед лицом грозящей опасности расхохотался во весь голос. Ведь под ним лежал точно такой же японец, который говорил по-русски и при этом удивлялся, что на том же языке неплохо изъясняются другие!
– Ты на себя посмотри! – огрызнулся ронин со зловещей улыбкой.
Самураи уже приблизились на расстояние прицельного выстрела и достали аркебузу, целясь в одного из двоих на берегу.
– Где ты потерпел крушение? Откуда сюда попал?! – не унимался ронин.
– Пулеметная рота двадцать пятого полка четвертой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии... – был ответ.
– Прекрасно! – констатировал Ацуши. И даже нашел время пошутить: – А какой сейчас год? Сорок пятый?
– Н-нет... – На этот раз недоумение читалось уже на лице японского рыбака.
– Какой год сейчас, спрашиваю?!
– Пятый... Был пятый...
– Тысяча девятьсот, ведь так?
– Кажется...
– А дата, число?
– Не знаю... Не уверен...
– Хотя бы примерно! Это важно!
– Март... Конец марта... Было двадцать четвертое... А потом не помню...
После этого мучитель, наконец, отпустил рыбака, – но так, что его голова снова упала в песок.
– Георгий Ратманов, слушай меня внимательно! – заорал Ацуши напоследок. – Я произведу одну манипуляцию. И скоро ты забудешь эту встречу, как страшный сон. В лучшем случае тебе покажется, что я тебе приснился, понял?!
Рыбак мотнул головой, но вряд ли до конца осознавал значение своих действий. Он по-прежнему пребывал в состоянии полубреда. Преследователи же находились всего в паре десятков шагов от них. Развязка была близка.
– Отправляю тебя назад, даже там шансов выжить побольше... – произнес ронин.
Не дав времени на ответ, он выхватил из-за спины большой камень, подобранный где-то неподалеку, и... размозжил недавнему собеседнику голову, превратив ее в кровавое месиво.
Даже люди сегуна, повидавшие на своем веку немало смертей, опешили, глядя на эту сюрреалистическую картину. Но долго думать и делать далеко идущие выводы времени ни у кого не было. Забив до смерти «рыбака», ронин вскочил и с криком побежал прямо на своих преследователей. Те среагировали быстро, прошив тело пришельца градом стрел и несколькими пулями. Вот почему этот человек не фигурировал в истории с осадой замка Хара, не был замечен среди приближенных вождя восставших Амакуса Сиро, не видели его и среди тысяч христиан, чья кровь лилась рекой при подавлении бунта...
Глава 10
Сладкий плен
1
Парень вынырнул из ледяной воды. Освободившись из объятий смерти, а скорее даже заново родившись, первым делом вдохнул воздух полной грудью. Затем сделал несколько неглубоких вдохов. После чего медленно поплыл по течению. Но, оглядевшись кругом и сплюнув через левое плечо морской солью, застонал. Он снова терпел бедствие посреди океана. Жуткий холод обволакивал все тело. Борьбу за жизнь предстояло начинать сызнова.
К счастью, невдалеке плыл какой-то предмет. Без разбитых или утопленных очков человек едва мог его разглядеть, и задача доплыть до него казалась почти невыполнимой. Тем более что течение уносило их в противоположные стороны. Но это был пусть небольшой, но единственно возможный шажок к спасению. Проявив недюжинную силу и выносливость, наш герой все же смог ухватиться за неопознанный объект. На ощупь тот показался ошметком деревянной двери, вероятно, от затонувшего корабля. Взобравшись на него, погибая от озноба и жажды одновременно, человек свернулся в позу эмбриона и продолжил путь в неизвестность. Вскоре на горизонте показалась суша.
При этом не покидало ощущение, что все это где-то он уже видел, ощущал и посещал. Как говорят французы: дежавю, дежа векю или дежа визите. Вокруг были те же горы, те же камни, тот же песок. Но что-то определенно поменялось. Солнце светило еще сильнее, чем раньше, деревья казались выше, а море имело немного другой вкус. Вот только бороться с волнами снова сил не осталось. Человек даже не мог до конца понять, кто он. Ведь океан – не зеркало. Размытые черты лица могли принадлежать как рыбаку-японцу, всю свою жизнь не покидавшему окрестностей Нагасаки, так и русскому солдату двадцати двух лет от роду, призванному осенью 1903 года пулеметчику 4-й Сибирской стрелковой дивизии. Впрочем, думать об этом сил тоже уже не было. С трудом дотянув до берега, он рухнул на песок. Спасенный, но все такой же потерянный во времени и пространстве.
На вершине холма, где триста лет назад стоял отряд воинственных самураев, в вечерних сумерках показались две женские фигуры. Одна – постарше, другая – моложе и ниже, как мать и дочь, ожидавшие на берегу мужа и отца – капитана дальнего плавания. Обе были одеты как японки, но в чертах лица младшей было и что-то неуловимо знакомое, вполне европейское. Мать при этом наставляла дочь на японском языке. Увидев тело, обе обрадовались и побежали вниз.
– Наконец-то! – вырвалось у девушки по-русски.
– Наконец-та... – повторила за ней взрослая женщина с чуть менее выраженным акцентом.
2
Едва живого Ратманова подобрали в окрестностях Нагасаки бывшая мусумэ Така Хидесима и ее двенадцатилетняя дочь Офудзи. И хотя большую часть времени Георгий провел в бреду, терпя мучения от медленно заживавших ран, он должен был ощущать заботу, тепло и гостеприимство своих благодетельниц. Позже он назовет этот краткий период собственной биографии сладким пленом. Пленом – потому что на японском берегу оказался не по своей воле. В то же время молодой солдат не мог не испытывать к Таке или Офудзи благодарности и искренней человеческой симпатии. Принимая ухаживания, в глубине души больной надеялся подольше продлить свое выздоровление.
Когда же раны затянулись и разум окончательно прояснился, Георгий смог получить не только эстетическое, но интеллектуальное удовольствие от общения с двумя прекрасными японками. Обе знали ограниченный набор русских слов, что порождало немало забавных ситуаций.
– Порэбурику... Бордэру... Бордэру... – Вот уже и в далекой Японии узнали о коренных отличиях москвичей от петербуржцев, о поребриках и бордюрах.
– Бордель?.. Бордюр! – И стены гостеприимного дома на склоне горы Инаса сотряс хохот Гимназиста.
Но точно так же и сам Ратманов, думавший, что способен сказать что-нибудь на японском, доводил обеих хозяек до истерики, пусть и со знаком плюс. Трудности перевода не разобщали, а, напротив, сближали этих троих. В какой-то момент солдат почувствовал себя как дома, которого у него давно не было. Вот такой была бы его вторая половинка, а вот такой – старшая дочь...
Впрочем, с началом Русско-японской войны практика временных, или контрактных, жен сама собой сошла на нет. Новых договоров больше не заключалось, а старые перестали действовать, более того, с обеих сторон о них старались забыть, чтобы избежать неприятностей с властями. Но были и редкие исключения. Така по-прежнему очень тепло отзывалась о временном муже Владимире Менделееве, пусть и не видела его двенадцать лет – ровно столько, сколько теперь было их общей дочери. Женщина хранила единственный снимок морского офицера близко к сердцу, пряча в складках национальной одежды. А сейчас, задержав дыхание, достала старую фотографию, чтобы продемонстрировать Георгию. Тот поднес ее к самым глазам – во время кораблекрушения он разбил очки и теперь снова не видел дальше своего носа.
– Менделеев? – переспросил Ратманов.
– Мэндэрээву, Мэндэрээву! – Мусумэ обрадованно замахала руками. Казалось, теперь у них появилось еще больше общего.
– Гммм... Уж не родственник ли знаменитому химику?
– Родусутувэннику, родусутувэннику! Сан...
– Солнце[43]?.. Ах, сын!
– Сан, сан! – подтвердила Така.
Георгий всегда много читал. И сейчас вдруг вспомнил, как однажды, еще в петербургский период жизни, наткнулся в газете на некролог некоему Владимиру Менделееву – морскому офицеру и путешественнику, который умер в довольно молодом возрасте и не от тропической лихорадки или стрел туземцев, а от простуды и у себя дома.
Жора не стал говорить об этом Таке. Незачем было лишний раз расстраивать эту добрую женщину, до сих пор верную памяти русского офицера. Она и сама признавалась, что до недавнего времени получала письма от Менделеевых, о смерти Владимира в них ничего не сообщалось. «Ладно, – решил про себя Георгий, – может, это и не он. В конце концов, это мог быть однофамилец».
Кроме того, Така рассказывала, как вместе с Офудзи они что-то шили для соседей и убирались в окрестных домах. Но работы в крохотной японской деревне все равно было мало. Без материальной помощи из России было бы совсем тяжело.
– До сих пор? – уточнил Ратманов, повторив тот же вопрос жестами, чтобы уж наверняка его поняли.
В ответ Така загадочно улыбнулась – во всяком случае, так показалось Георгию. «Уж не появился ли у нее новый воздыхатель, который и не дал им умереть с голоду?» – подумалось ему. Но солдат промолчал. Уж слишком неподдельно женщина признавалась в любви к Менделееву и плакала, вспоминая редкие весточки с родины временного мужа.
3
Жизнь постепенно налаживалась: даже здесь, на чужбине, на краю географии. Георгий привык к Таке и Офудзи почти как к родным, а в их скромном жилище ощущал себя едва ли не как дома. Под руководством прекрасных наставниц, – особенно в этом преуспела Офудзи, – Ратманов уже чуть-чуть разговаривал и по-японски. Научился с акцентом ругаться, шутить и делать комплименты. В ответ девушка лишь скромно отводила глаза да пару раз туманно намекнула на кого-то, кто обучил бы его намного быстрее и лучше, чем она.
Ратманова стали чаще вывозить и на свежий воздух, где он с удовольствием любовался утренним заревом над одной из самых красивых бухт Страны восходящего солнца. Без очков зрелище было размытым и напоминало картины французских импрессионистов. Но все равно было очень красиво. Также не без интереса он наблюдал за тем, что творилось внизу. К причалам без конца приставали как боевые корабли японского флота, так и морские транспорты, перевозившие пассажиров. Не исключено, что они доставляли сюда таких же русских пленных. Вот только разглядеть мелкие точки, которые могли быть его соотечественниками, возможности у Георгия уже не было.
Гулять Ратманова вывозили на инвалидной коляске, пусть и самодельной. Внешне она напоминала простую крестьянскую телегу, но по уровню удобства сошла бы за иную карету. Он снова похвалил за это Офудзи. А та вновь загадочно улыбнулась. Интересно, что же за неведомый благодетель обустроил их жизнь? В воображении Ратманова нарисовался этакий Филеас Фогг из «Вокруг света за восемьдесят дней», который заранее знал обо всех грядущих происшествиях и имел технические средства на все случаи жизни. Неизвестный будто предвидел, что на берег бухты выбросит бездыханное тело Ратманова, отправил для его встречи Таку и Офудзи, да еще и заранее подогнал им коляску! Иначе как эти хрупкие создания могли перетащить его сюда, со сломанными ногами, да еще и в гору?!
Георгий поделился своими мыслями впроброс, едва ли не в шутку, сам до конца не веря в сказанное. Но Офудзи неожиданно поняла его плохой японский и согласилась:
– Так есть!
Выяснилось, что без помощи одного «золотого человека» они бы «ни в жисть» не справились.
– И кто он? – Георгий в самом деле был заинтригован.
В этот момент в комнату вошла Така. Наверняка она слышала предыдущий разговор. И, мечтательно закатив глаза, ответила:
– Наш ангел-хранитель...
– ???
– Володянька... – добавила она.
А Офудзи кивнула в знак согласия.
Георгий только развел руками:
– Бывший муж... и отец... продолжает вам помогать? Это он оставил для меня коляску?
Мать и дочь переглянулись, о чем-то беззвучно посоветовавшись, а потом принялись одновременно кивать. Жора так до конца и не понял, что это означало. Но решил идти до конца:
– Не знаю, как он смог сюда попасть снова! Но я хочу встретиться с ним!
– Время, свой время! – ответила Така строго, что можно было интерпретировать как популярную поговорку «всему свое время».
– Идя... сам... – добавила Офудзи, что вряд ли могло означать что-то иное, кроме как «он придет сам».
Ратманов на всякий случай решил себя проверить, повторив сказанное. И собеседницы вновь закивали:
– Всему свое время... Если понадобится, придет сам...
Где-то такое он уже слышал. И даже не один раз. В памяти быстро возник хозяин питерской квартиры, который всегда появлялся в непредвиденное время и в неожиданном месте. Плюс-минус таким же был знакомец по Порт-Артуру, матрос Михалок. А теперь и этот загадочный человек...
4
Внезапно Жора почувствовал себя чужим в этом доме и даже пленником в золотой клетке. Его прилично кормили, одевали, обрабатывали ему раны, ни в чем не отказывали. О таких условиях еще недавно он не мог и мечтать. Из-за этого едва даже снова не поверил в Бога, которого перестал чтить после смерти матери, жестокости последнего отчима и биологического отца, подлости сводного брата и предательства невесты, разумеется. В минуты отчаянных боев за форт № 2 в Порт-Артуре, а потом в госпитале среди десятков тяжелораненых и заразных, вера ненадолго возвращалась. В окопах, как известно, атеистов нет. Но не то чтобы он верил по-настоящему, скорее, отчаянно хотел спастись, просил Бога даровать ему еще один шанс выжить и по возможности вернуть домой без сильных увечий. Последняя такая мольба прозвучала в открытом океане, когда шансов на спасение, казалось, уже не было. Но, кто ж его знает, кто подбросил ему ту деревянную дверь? Господь вообще мог быть не в курсе...
В душе Георгия вновь зародились ростки сомнений. Ведь даже две прекраснейшие японки, что утром казались ему собственными ангелами-хранителями, вели какую-то свою игру. Жору снова обманывали или как минимум недоговаривали. Ни о Володе Менделееве, который умер несколько лет назад и при всем желании не мог объявиться здесь снова. Ни о таинственном покровителе, который зачем-то выдавал себя за покойного.
Ратманов же был инвалидом, лишенным свободы воли и возможности передвигаться. Он никогда без сопровождения не покидал этого гостеприимного дома. А всякий раз, когда его вывозили на прогулку, словно младенца, за которым нужен глаз да глаз, Така и Офудзи неизменно пользовались черным ходом. Последний вел в крошечный садик, огороженный с трех сторон высоким забором, а четвертой обращенный к морю, до которого даже падать пришлось бы довольно долго. И не дай бог, чтобы Георгия увидела злая соседка, как отрекомендовали ему пожилую японку из домика напротив. Ее силуэт в окне все же просматривался через маленькую дыру в заборе. Правда, она всегда стояла на одном и том же месте и поливала одно и то же деревце бонсай на подоконнике.
«Может, она и не живая вовсе?» – подумалось вдруг Гимназисту. Поставили куклу в человеческий рост для отвода глаз. Тем более что без очков он мало что видел вдали и не смог бы ее рассмотреть. Кстати, на просьбу съездить за новыми очками в соседний Нагасаки Ратманов получил самый популярный ответ в этом доме:
– Свой время! – или «всему свое время»...
На самом деле он мало чем отличался от соседки. Така и Офудзи готовили и стирали, а Георгию достался уход за комнатными растениями. Он даже освоил китайский фэн-шуй и японский ваби-саби. Но так и не стал примерным домохозяином. Мужчине, воину, герою обороны Порт-Артура осточертело поливать все эти бонсай и икебаны, побеги бамбука и веточки сакуры. Жора понял, что пора действовать!
Дабы проверить, на что способен без женской опеки, рано утром, когда все еще спали, Ратманов неслышно раздвинул перегородки седзи и доковылял до инуяраи – ограды вокруг дома. Не зря неделю разрабатывал ноги, но своим очаровательным спутницам ничего об этом не говорил, разумеется. А теперь отправился на прогулку: и не по японскому саду, огороженному с трех сторон заборами и с четвертой – отвесной скалой, а куда подальше.
Первым делом бросил взгляд на соседку в окне. Несмотря на ранний час, она уже не спала или еще не ложилась спать, делая вид, что поливает свой бонсай. При этом ее силуэт несколько раз покачнулся – весомый аргумент в пользу того, что перед ним был живой человек, а не манекен. Ратманов усмехнулся и пошел куда глаза глядят, как сказали бы, если бы он хорошо видел. На деле передвигался скорее на ощупь, причем ногами, да по наитию. И неожиданно... заблудился! Ведь еще не выходил из дома в Инасе один ни разу. Даже мерцающие огни Нагасаки и ориентация на дорогу вдоль моря не сильно помогали ориентироваться. До города добрался скорее вопреки обстоятельствам, чем благодаря им. Разок чуть не сорвавшись с обрыва, но вовремя ухватившись за ветку – увеличенную копию бонсая, что стоял в его здешнем доме. Затем повстречал каких-то людей, но даже не смог их разглядеть, а заговорить по-японски тем более не решался, предпочитая прятаться за деревьями и избегать непосредственного контакта.
Уже в городе старался слиться со стенами домов, хотя бы пока не отыщется оптика. В итоге так ее и не нашел. Зато едва не попал под раздачу японского патруля, который отлавливал в Нагасаки пленных русских. Во всяком случае, так показалось Ратманову. Отчаявшись найти то, что искал, он решился на крайний шаг и просто украл очки у зазевавшегося посетителя уличного кафе. Пожалуй, это было первое преступление, которое он совершил в жизни. Но стыдно почти не было. Георгий стал смотреть на жизнь циничнее, посчитав, что ему очки сейчас нужнее. Правда, подданный микадо вскоре обнаружил пропажу и поднял шум. Покидая Нагасаки, Гимназисту пришлось уходить еще и от возможной полицейской погони...
5
– Напрасно, напрасно вы нас всех под монастырь подводите! – заметил неизвестный мужчина в рясе, по-хозяйски усаживаясь за стол Владимира Менделеева в его скромном кабинете в доме Таки в Инасе.
Георгий Ратманов сидел напротив и вопросительно смотрел на незнакомца.
– Отец Александр! – Тот хохотнул, словно припомнив что-то забавное, и протянул руку для приветствия.
Жора поздоровался не сразу, а сперва поправил на носу очки с чужой переносицы. Надо признать, они не слишком ему подходили. С его лица очки время от времени спадали, изображение было не резким, особенно вблизи, а глаза слезились. Тем не менее Ратманов продолжил несколько удивленно изучать собеседника. Перед ним сидел, на первый взгляд, чистокровный японец, разве только в одежде, напоминающей одеяние православного батюшки. Гость снова осклабился, обнажив белоснежные зубы:
– Да, все верно, по рождению я японец! Но мальчиком был отдан в услужение русской православной миссии в Токио, тогда еще Эдо. А о святителе Николае даже вы наверняка слышали...
Прозвучало это как укол невежественному солдату, неграмотному русскому мужику, который не видел дальше своего носа. Но начитанный и образованный Георгий прекрасно знал, о ком шла речь. Николай Японский, в миру Иван Дмитриевич Касаткин, родился в семье священника под Смоленском. Окончив духовную академию в Санкт-Петербурге, узнал о вакансии настоятеля недавно открывшейся церкви при русском консульстве в далекой Японии. За полвека служения здесь покидал страну лишь дважды. Открыл в Токио семинарию и несколько духовных училищ для детей, в одном из которых воспитывался и отец Александр. Будучи выдающимся миссионером, обратил в новую веру десятки тысяч японцев и фактически основал православную церковь в Стране восходящего солнца. В честь святителя Николая, пусть и неофициально, назвали кафедральный собор в Токио – Никорай-до. Просто японцы не выговаривают звук «л». Кстати, к освящению храма был приурочен и визит цесаревича Николая Александровича в 1891 году, однако из-за известных событий – покушения в Оцу – престолонаследник до столицы так и не доехал.
– Понятно... – процедил сквозь зубы Георгий. – Однако для японца вы очень хорошо говорите по-русски. Даже «л» произносите вполне по-нашему, – заметил он.
– Нет ничего невозможного! – улыбнулся отец Александр. – Особенно после небольшой тренировки.
– А как же вы служите во время войны? – решил спросить Жора, чтобы поддержать разговор. – Наверное, сейчас служить России, прислуживая в церкви в Японии, особенно тяжело?
Священник кивнул. Выяснилось, что во время Русско-японской войны Николай со всем клиром и паствой остался здесь. Но в открытых богослужениях участия уже не принимал, чтобы не молиться за победу микадо и его православных подданных над войском русского царя. Тем не менее приходы не были закрыты, а священники сосредоточились на различных гуманитарных делах, в том числе посещали русских пленных.
– Вот и славно! – заключил отец Александр.
Правда, на этом не успокоился и решил провести еще более глубокий экскурс в историю: уже не только в православие, но в целом в христианство на древней и многострадальной японской земле.
– Казалось бы, – рассуждал собеседник Ратманова больше сам с собой, – где феодальная Япония и где учение Христа? Но до поры до времени все складывалось очень даже закономерно. Еще в тысяча четыреста девяносто третьем году папа римский поделил между Португалией и Испанией все новые земли, поручив миссионерскую деятельность там разным католическим орденам. Но через четверть века, благодаря Мартину Лютеру, от католиков откололись протестанты, и все еще больше запуталось! Португальцы и испанцы несли в массы прежнее учение, голландцы и англичане – новое. Европейцы ненавидели друг друга, но одновременно неистово и наперегонки обращали в свою веру местное население.
Георгию все сложнее удавалось изображать заинтересованность, тем более что основные факты он знал и сам. Но священник продолжал:
– В Японии христианство поначалу легло на благодатную почву. Потому что местные князья – дайме – устали от могущественного буддийского духовенства и нашли ему замену в новой церкви. Особенно популярной она стала на самом западном острове – Кюсю, куда приплывали почти все иностранцы. И к концу шестнадцатого века, если мне не изменяет память, – лектор на несколько секунд задумался, прикинув что-то в голове, – среди японцев были уже сотни тысяч последователей веры в Христа.
Однако буддисты, синтоисты, чиновники сегуната и императорского двора начали подозревать что католиков, что протестантов в тихой и ползучей колонизации Японии. Начались запреты и гонения на адептов новой веры. Двадцать шесть христиан с захваченного испанского судна обвинили в нарушении запрета на миссионерскую деятельность и распяли на крестах в Нагасаки...
– Зачем вы все это мне рассказываете? – не выдержал Георгий.
– Потому что это важно! – возмутился священник. – После этого сегуны сменяли один другого. Преследования с переменным успехом продолжались. А кульминацией стало знаменитое Симабарское восстание, после которого больше тридцати тысяч человек были казнены, а Япония ушла на самоизоляцию...
– И я снова повторю свой вопрос. Зачем вы все это мне рассказываете? – настаивал Ратманов.
– Собственно, я и сам хотел задать вам один вопрос... – вместо ответа признался вдруг священник.
– Задавайте.
– Вы ничего не помните о событиях тридцать седьмого года? – огорошил отец Александр, а потом уточнил на всякий случай: – Тысячи шестьсот тридцать седьмого.
– Я-то?! – повысил голос Георгий. – Я что-то должен помнить о событиях почти трехсотлетней давности? Вы за кого меня принимаете?
– Ну да, ну да... – поначалу согласился священник, но тут же дал понять, что еще не сдался: – Может, какие-то мелочи, детали, кажущиеся даже несущественными? К примеру, как выглядел берег залива в декабре того года?
– Нет, я все понимаю! – признался Ратманов. – Могу даже припомнить визит последнего государя-императора на нижегородскую ярмарку. Но восстание в первой половине семнадцатого века, знаете ли, в памяти не отложилось!
– Ну да, ну да, – примирительно повторил собеседник. – Успокойтесь. Я тоже погорячился. Много воды с тех пор утекло, всего не упомнишь...
– И это еще слабо сказано! – продолжил возмущаться Георгий. – А вы сами не припоминаете, как Адам и Ева вкусили запретного плода в Эдемском саду? Или давайте возьмем хотя бы события не столь давние, к примеру, распятие Христа?! Или крещение Руси...
– Понял-понял. – Святой отец поднял руки и пошел на попятный. – Даже если я и вспомню что-то из перечисленного, вы мне все равно не поверите.
– А должен?!
– Все с вами ясно.
– Что именно со мной ясно? И что вы здесь делаете? В Инасе, в доме Таки и Офудзи, в кабинете Владимира Дмитриевича Менделеева?! – Терпение солдата лопнуло.
– Примерно то же, что и вы.
– Это не ответ на вопрос! – Жора поднялся, чтобы уйти, и уже искал глазами дверь, которой захотелось громко хлопнуть.
Но священник вдруг перестал улыбаться и громким командным голосом вернул его обратно:
– Сядьте! Давайте так... Поначалу вы наверняка мне не поверите...
– Поначалу? Это еще не все?!
– Да. Я толком еще и не начинал. Но в последнее время много размышлял о том, как лучше решить нашу проблему...
– Нашу проблему? Да что, черт подери, происходит?!
– Не ругайтесь.
– Буду!
– Ладно, бог с вами... Начну сразу с козырей! – Отец Александр потрогал массивный крест на своей груди, после чего вновь огорошил: – Видите ли... Я... как бы получше выразиться... родился двадцать четвертого августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года...
– Ну и что?
– Тысяча девятьсот семьдесят пятого, – уточнил собеседник, сделав акцент именно на двадцатом веке.
– То есть вы хотите сказать, что еще даже не родились?
– Ну почему же?.. Как видите, родился, возмужал и даже получил несколько образований, включая богословское.
– Тогда какой вывод я должен сделать из ваших слов?
– Может, перейдем на ты? – совсем не к месту предложил священник.
– Да делайте что хотите! – отмахнулся Георгий.
– Прекрасно. А вывод... что я родился в конце этого века, но каким-то образом оказался в его начале.
– Ну-ну, продолжайте! Или я должен выражать удивление после каждого вашего слова?
– Ты прав. Не должен. Хотя мог бы проявить и чуть больше заинтересованности.
– Позвольте мне самому решать, к каким вещам проявлять любопытство!
– И опять ты прав! Короче говоря, я из будущего... Машину времени, сразу скажу, пока не покажу. Но можешь поверить мне на слово...
Жора старался скрыть свои действительные эмоции. Но все же не удержался и покрутил пальцем у виска. Перед ним сидел натуральный сумасшедший, который нес абсолютный бред, да еще и с умным видом! И как, интересно, должен был на это реагировать Ратманов? Рассмеяться ему в лицо?
– И что там, в будущем? – вместо этого спросил он. – Самодвижущиеся экипажи окончательно вытеснили старых добрых извозчиков? Провизию доставляют на дирижаблях, и все остальные: городовые, пожарные, простые обыватели тоже летают по воздуху? Слышал еще, что дома там строятся сразу на колесах, чтобы потом передвигать в нужное место, и, разумеется, повсюду засилье умных машин: от электрических полотеров до машин, самостоятельно убирающих в полях пшеницу! Жизнь кипит и в мировом океане, где действуют подводные рестораны и устраиваются гонки на рыбах...[44]
– Примерно так, – со всей серьезностью ответил отец Александр. – Только вместо электрического полотера наши домохозяйки предпочитают обычный бытовой пылесос. Ну и с подводной жизнью вы немного погорячились...
– Ладно, – изрек Георгий, – мне некогда...
– Ты мне не веришь... – скорее констатировал, чем спросил, его собеседник.
– Веруют в Бога! Вам ли не знать?
– Тоже верно. – Батюшка задумчиво потрепал свой крест и вдруг предложил: – А хочешь, явлю тебе чудо? Чтобы разом развеять все сомнения по поводу того, о чем я говорю!
Жора посмотрел на крест, который из-за неправильно подобранных очков расплывался перед его глазами, потом – на серьезное лицо священника и... проявил малодушие, на мгновение поверив аферисту:
– Какое именно чудо? – спросил Гимназист.
– А любое! В рамках разумного, разумеется, – был ответ.
– Чтобы доказать, что вы из будущего?
– Именно!
Гимназист в очередной раз поправил на переносице чужие очки:
– У меня нет идей. А вы что предлагаете?
Собеседник сделал вид, что задумался. После чего изрек:
– Слышал о твоих проблемах со зрением. И вряд ли очки, снятые с чужого плеча... пардон... лица, тебе сильно помогут. Но я мог бы решить вопрос раз и навсегда. Хочешь?
– Мало ли чего я хочу! И что же, интересно, предлагается со мной сделать? А, понял! – В Жорку при разговоре со странным священником будто черт вселился. – Предлагаете лишить меня зрения окончательно, потому как не будет зрения – не будет и проблемы?!
– Ну, почти, – хохотнул отец Александр. – Хотя я имел в виду менее радикальный способ... Короче говоря, я могу сделать твое зрение идеальным, кристальным, ясным и незамутненным, прямо как в детстве! Причем сделаю это очень быстро, буквально с помощью одной-единственной манипуляции, в течение одного дня!
– Я вам не верю, – коротко ответил Георгий.
– А и не нужно! Сам увидишь и сам убедишься. Одна манипуляция – и все, прощай, очки, на всю оставшуюся жизнь! Ну, плюс небольшой период адаптации после, но и он пройдет без сучка и задоринки, если будешь выполнять все рекомендации.
– В наше время подобной технологии не существует! – возмутился Ратманов.
– Вот именно! – с жаром согласился отец Александр.
– То есть вы предлагаете воспользоваться технологией из другого времени? Из прошлого? Или из будущего? Или вообще от марсиан?!
– Да-да-да, именно так! – улыбнулся святой отец. – Мы воспользуемся технологией, которой еще не существует, по крайней мере, для людей из твоего времени и из твоего круга. И уже начиная с сегодняшнего вечера, в крайнем случае – завтрашнего дня, как уже сказал, очки тебе не понадобятся. Убедил?!
– Мне предстоит операция? – недоверчиво переспросил подопытный. – Вы собираетесь вскрыть мне череп?
– Нет, боже упаси! – Священник перекрестился. – Всего лишь луч света, точнее, по одному лучу в каждый глаз. Ты ведь хочешь видеть обоими? – пошутил он.
Но Георгию было не до шуток:
– Зачем мне это? – спросил он, все еще сомневаясь в словах священника.
– Ты убедишься в том, что я не вру.
– И все?
– И все! К тому же считай это моим подарком...
– А зачем это вам? – не унимался Фома неверующий.
– Милосердие господа безгранично... А мне просто больно и, не скрою, немного даже смешно наблюдать за твоими мучениями, которые решаются всего одним небольшим оперативным вмешательством.
– Но я должен буду что-то сделать взамен?
– Слово «должен» я бы все-таки не употреблял в контексте нашего разговора, – ответил формально представитель церкви, в эту минуту напоминавший Мефистофеля, который предлагает сделку Фаусту[45].
– То есть у меня есть выбор?
– Разумеется.
– И я в любой момент смогу отказаться от иных, навязанных мне условий? – еще раз уточнил Гимназист.
– Точно так! – был ответ.
– Хорошо, поглядим...
– Вот именно, что поглядишь! И поймешь, что я прав! – Гость из будущего был очень уверен в себе. – Просто когда-нибудь я сделаю предложение, от которого ты сам вряд ли сможешь отказаться... – добавил он уже очень тихо.
6
– Это господин Сато, – объявил отец Александр. И тут же добавил по-японски: – А это господин Ратманов!
Георгий посмотрел на нового знакомого. На вид перед ним стоял даже не мужчина, а мальчик, в лучшем случае – юноша, едва достигший совершеннолетия. Младше даже вчерашнего гимназиста. А священник, как всегда, прочитал его взгляд и объяснил:
– Не верь глазам своим. – Со вчерашнего дня он перешел на «ты». – Господин Сато опытный офтальмолог... ну, специалист по лечению глазных заболеваний. Один из лучших в мире, кстати говоря... И уж точно первый в Японии.
– Вы говорили, что таких технологий сейчас нет, – напомнил Жора, не скрывая неудовольствия.
– Так и есть. Речь о чужой технологии... вернее, о специалисте из будущего, – поправился священник. – Подробнее расскажу как-нибудь потом.
– Опять загадки, – вздохнул Ратманов.
– Не обессудь.
В итоге «юный» господин Сато отодвинул легкую передвижную панель традиционного японского дома и усадил Георгия в странное кресло, какого тот никогда не видел. Чем-то оно напоминало электрический стул, который с недавних пор стали использовать для казней в Америке. А с другой стороны, походило на кресло для лечения женских болезней. Посмотрев на Сато, Ратманов также понял, и кто был изобретателем его инвалидной коляски...
Усадив пациента в кресло, офтальмолог привязал его руки к поручням. Георгий в последний момент попытался высвободиться. Но вдвоем отец Александр и Сато убедили его смириться. Затем кресло разложилось в горизонтальную кушетку, а над собой Ратманов увидел диковинную механическую конструкцию с клешнеподобными манипуляторами, различными линзами и набором острых режущих инструментов. Это было нечто среднее между роботом-брадобреем с картинок художников девятнадцатого века, представлявших, как будет выглядеть будущее, и космическим скафандром, который официально еще не изобрели.
На лице Георгия все еще было написано удивление. Отец Александр выступал в роли экскурсовода.
– Слегка модернизированная, видоизмененная технология из двадцать первого века, просто собранная из подручных средств в начале двадцатого, – пояснил он. – Называется фемто-ласик, если интересно.
И тут начался сущий ад. Машина прочно зафиксировала голову и глаза пациента в одном положении, разведя сначала его веки, а потом, по ощущениям, и верхнюю поверхность глаза.
– Все, что нужно, – смотри на огонек вверху, – перевел священник слова Сато.
Но все происходящее было настолько странным и непохожим на то, что Георгий мог видеть и даже представить в любом русском или японском госпитале того времени, что пациента понесло... Он принялся обвинять окружающих в том, что стал подопытным в каком-то нечеловеческом эксперименте, а потом просто лежал и орал, пока ему не заткнули рот кляпом. Затем изверги закапали что-то в глаза и принялись выжигать прямо на них неизвестные узоры. Георгий ощущал жар от прикосновения искусственного солнца, но не мог даже зажмуриться, потому что его веки ему не принадлежали, они все еще были разведены в разные стороны. Продолжалось это недолго, каких-то несколько минут или даже секунд, но по ощущениям – целую вечность! Он еще не знал тогда об операциях по лазерной коррекции зрения, тем более что и лазер еще не изобрели.
И даже когда адская машина отъехала в сторону, мучения сразу не прекратились. Георгий все еще лежал привязанным, ожидая неизвестной участи. В этот момент он окончательно сорвался, а вернее, резкими движениями сорвал с рук и ног провода и веревки. И, пробежав мимо своих мучителей, оказался в прихожей дома офтальмолога. Там первым делом бросил взгляд на собственное отражение в зеркале, придя в еще больший ужас: у него были красные глаза, как у вампира, и опасный взгляд сошедшего с ума человека.
Он выбежал на улицу и едва не угодил под первую попавшуюся рикшу. Японское солнце, которое еще недавно рисовалось ему в радужных красках, теперь нещадно палило и слепило. Ручьем текли слезы, и он никак не мог их контролировать. А картинка перед глазами, обычно размытая, которую он уже наблюдал в чужих очках, да и без очков тоже, сменилась на дикий гибрид из мутных участков, соседствовавших с резко проступавшими деталями. Он чувствовал, что сходит с ума. Это был сущий кошмар!
Еще и отец Александр на пару с Сато бежали вдогонку и что-то ему кричали. Но он их не слышал, а точнее, не слушал. Вскоре их голоса остались где-то позади: за углом, на соседней улице, в другой части города. А Гимназист оказался в незнакомом районе, каких-то трущобах. Это вообще был Нагасаки? Где, черт возьми, офтальмолог имел свой кабинет? Куда привезли Георгия, воспользовавшись беззащитностью полуслепого человека, с которым можно было делать все, что вздумается? Ратманов впервые заплакал...
7
Домой, то есть в дом Таки и Офудзи в Инасе, вернулся сам. Уже почти ночью. Все-таки нашел по старой памяти дорогу, ориентируясь на горы вверху и море внизу. В доме напротив снова заметил соседку, она, как и прежде, поливала и обрезала свой маленький бонсай. Вот только раньше женщина была для Георгия почти неодушевленным предметом, расплывчатым пятном, вряд ли даже он узнал бы соседку, повстречав на улице. Теперь впервые он мог разглядеть ее всю, во всех деталях, каждую складку одежды и морщинку на лице. От японки это также не укрылось. Она поймала на себе его взгляд – необычный, дерзкий, зрячий – и отступила в глубину своего дома, чего не делала раньше.
А Георгий – уже без очков – с интересом разглядывал новый облик океана, во всех деталях, подробностях и преломлениях заходящего солнца. Деревья и цветы вокруг также заиграли свежими красками. А небо... такого красивого неба он не видел даже в столице закатов – Нижнем Новгороде. Теперь он видел, какой была Япония летом 1905 года. Та, которую писал художник Верещагин незадолго до гибели на броненосце «Петропавловск». Та, которой вдохновлялись французские импрессионисты предыдущего столетия Мане и Моне, Ван Гог и Гоген. И та, которой еще будут восхищаться Бенуа и Добужинский, Бальмонт и Волошин – художники и поэты уже нашего Серебряного века...
Даже дом Таки на вершине деревни выглядел иначе. Так вот где он жил все это время, но не видел дальше своего носа! Жора отодвинул скользящую перегородку седзи, миновал внутренние перегородки фусума и оказался в кабинете Менделеева. Там его уже ждали.
– Я тут подумал, – начал он с порога, как если бы тот был в традиционном японском жилище, – и решил принять ваше... твое предложение, – обратился Жора к отцу Александру.
Разумеется, именно он ждал Ратманова в кабинете.
– Легок на помине... – процедил тот сквозь зубы.
И даже без слов было понятно: настроение священника за последнее время изменилось.
– Вряд ли я должен извиняться перед человеком... – начал Георгий.
– ...Полностью возвратившим тебе зрение, – перебил священник.
– Спасибо большое! – ответил Ратманов, скрестив руки на груди.
Ему тоже было что предъявить собеседнику.
– И что же мы надумали? – Отец Александр снова перешел на «вы», и это вряд ли сулило что-то хорошее. И тоже скрестил руки, отзеркалив позу оппонента.
– Я готов выслушать все, что касается будущего и твоих сумасшедших затей, – теперь на «ты» перешел уже Жора. – В общем... что я должен делать?
– Нет, ты не готов! – перебил собеседник.
– Почему? Из-за того, что отреагировал на операцию чуть более остро, чем вы запланировали?
– В том числе.
– А ничего, что я стал участником опасного и не имеющего примеров в нашем времени эксперимента?
– Ты проявил слабость.
– Слабость?! – вскипел Георгий.
– Конечно. Поэтому я забираю свои слова обратно. Сделка отменяется. Про будущее я не говорил ничего такого, чего не мог бы сказать любой городской сумасшедший. Ты ничего не слышал, ничего не было!
– Сумасшедший, говоришь? А ты ведь похож на него! – в ответ предъявил Гимназист.
– Вот именно! Если кому-нибудь расскажешь обо всем этом, и тебя примут за одного из нас! – сверкнул недоброй улыбкой отец Александр.
– Лихо это у тебя... у вас... получается!
– Годы тренировок, – признался собеседник Ратманова.
– А зрение обратно отнимете? – спросил Георгий, и в его голосе прозвучала ирония.
Священник на какое-то время задумался, после чего ответил:
– Живи теперь с этим!
– А если я снова наведаюсь в лабораторию господина Сато? Да еще и приведу туда кого следует? – Жора не чувствовал себя проигравшим. – Может, я и сумасшедший, но по географии всегда имел пятерку, и память у меня хорошая...
– Не успеешь, – отрезал собеседник. – Там уже никого нет, и никаких следов предыдущей деятельности тоже, – подчеркнул он. – По поводу твоей памяти я бы еще поспорил... Но некогда!
– Как, вы уже уходите? – напоследок спросил с издевкой Георгий.
– Скорее ты, – последовал двусмысленный и одновременно угрожающий ответ.
– В каком смысле?
В этот момент стены разъехались в разные стороны и в дом вошли очередные непрошеные гости. Ратманов увидел перед собой толпу людей в форме японских полицейских, которую мог теперь разглядеть во всех подробностях. Тут же присутствовала и бабушка – божий одуванчик из соседского окна. Она указывала на Георгия пальцем и что-то лепетала на своем языке. К тому времени Ратманов уже немного подтянул свой уровень японского, во всяком случае, понял, что именно она сдала его властям. Пусть не как шпиона, а как русского пленного, отчего-то разгуливавшего на свободе, так уж точно. С другой стороны он увидел сильно расстроенных Таку и Офудзи. Мать и дочь плакали и хотели подойти ближе, хотя бы попрощаться, однако полицейские не позволили им этого сделать. Так закончилась краткая глава о жизни Георгия на воле в Японии...
Глава 11
Свой-чужой
1
Май 1905-го стал одним из самых драматичных месяцев не только для отдельно взятого солдата Георгия Ратманова, но для всей русской армии и флота. После гибели гениального Макарова, командовавшего 1-й Тихоокеанской эскадрой, в столице приняли решение сформировать и отправить на другой конец света новое соединение кораблей. Его возглавил начальник Главного морского штаба вице-адмирал Рожественский, без «д», как в слове «рождество». За семь-восемь месяцев предстояло пройти почти двадцать тысяч морских миль, через Балтику и Северное море, Атлантический, Индийский и Тихий океаны, не имея по пути ни одной собственной военно-морской базы и всякий раз рискуя напороться на вражескую засаду. Еще тогда, осенью 1904 года, многие отнеслись к идее скептически. Но приказ был отдан, и 2-я Тихоокеанская эскадра отправилась на восток.
По пути возникало немало опасностей. Один Гулльский инцидент чего стоит, когда Рожественского обвинили в обстреле английских рыбаков в Северном море. Сам адмирал утверждал, что там видели японские миноносцы. Но инцидент едва не привел к войне между Российской и Британской империями. Скандал с трудом замяли дипломаты.
В декабре, когда корабли прошли примерно половину пути и бросили якорь в бухте Носи-Бе у берега Мадагаскара, пришло известие о падении Порт-Артура. Вместе с крепостью прекратила существование и 1-я Тихоокеанская эскадра. Соединяться стало не с кем. А дальнейший путь некоторые посчитали чистым безумием. Однако Рожественский скрепя сердце повел отряд кораблей дальше.
Головной болью для командования стал и переход из Индийского в Тихий океан. Гадали, где легче не встретиться с флотом микадо: в Зондском проливе или Малаккском. В итоге выбрали последний. Повезло. Но ненадолго. Рожественский играл с японским адмиралом Того в кошки-мышки, и развязка была уже близка.
Все случилось в мае в узком проливе между Кореей и Японией, у берегов небольшого острова Цусима префектуры Нагасаки. Нет смысла лишний раз сыпать соль на рану. Все давно описано в учебниках истории. Достаточно сказать, что 2-я Тихоокеанская эскадра повторила судьбу первой. А выжившие моряки пополнили ряды военнопленных.
2
Семьдесят тысяч человек, приученных к ржаному хлебу, борщу и увесистым ложкам, теперь привыкали к рису во всевозможных вариациях, морепродуктам и хаси – палочкам для еды, придуманным будто бы для того, чтобы голодный русский солдат так и не сумел подцепить ими зеленые несоленые водоросли. И если у моряков, побывавших в других странах, это вызывало не столь бурную реакцию, привыкание нижних чинов сухопутной армии длилось много дольше. Тем более что было их в три раза больше, чем матросов. В основном порт-артуровцы, но также свидетели битв под Мукденом, Ляояном и сражения на реке Ялу – они-то и составляли большинство в трех десятках лагерей, разбросанных по всей Японии. Подавляющая часть пленных содержалась в Нарасино, что в окрестностях Токио, и в Хамадере, под Осакой. В последнее место определили и рядового Ратманова после поимки патрулем, вызванным бдительной соседкой.
Японцы – народ педантичный и предусмотрительный. Лагеря для пленных обустроили еще во время войны с Китаем. А теперь преспокойно дожидались прибытия русских солдат и матросов. Конкретно Хамадера располагалась на берегу Осакского залива Внутреннего Японского моря – так оно называется. Там была огромная, обнесенная стеной территория, изнутри поделенная еще на несколько зон поменьше. В каждой успели построить не меньше двух десятков бараков, которые вмещали по две сотни пленников. А в центре лагеря – больница, торговая лавка, пекарня, баня, прачечная, гимнастический зал и несколько церквей разных религий.
И на барак, куда определили Ратманова, грех было жаловаться. Нары – не перина, но благодаря мешкам, набитым чем-то мягким, и паре одеял на брата вполне можно было жить. А главное, что бросалось в глаза: чистота, аккуратность и ничего лишнего – ваби-саби, как говорят в Японии. Прошел слушок, что так благостно было только в Хамадере – лагере во многом показательном, куда наведывались высокие чины, представители общественности и иностранные корреспонденты. Япония всеми силами стремилась показать остальному миру, какая она прогрессивная и гуманная. Георгию же сравнить было не с чем. Разве только с волей, где в быту бывало и похуже, но все уравновешивалось свободой.
После операции на глаза Жора начал видеть мир вокруг особенно остро. Когда смотрел на частокол, разделявший лагерные зоны, мог пересчитать каждое бревнышко, а когда бросал взгляд вслед другому пленнику, тот с непривычки оборачивался. Реальность, пусть и лагерная, казалась теперь интереснее книг. Библиотеку Ратманов и вовсе променял на гимнастический зал – модное поветрие начала двадцатого века. И спустя несколько недель пребывания в Хамадере прежний гимназист стал больше походить на культуриста: спина расправилась, руки обросли мышцами, даже походка стала увереннее. Даже старое прозвище начал забывать. В Хамадере он стал не Гимназист, а просто Ратман.
3
Несомненно, в таком большом лагере у Георгия не могли не завестись и враги. Формально бараки управлялись самими пленными: русские унтер-офицеры и фельдфебель следили за порядком и поддерживали дисциплину. Но была и японская заноза в известном месте. По иронии судьбы, звали его Так – так же, как мусумэ Владимира Менделеева, только на мужской манер. И больше ничего общего с прежним Жоркиным ангелом-хранителем японский надзиратель не имел.
Он не практиковал телесных наказаний и даже ни разу не повысил голоса! Неплохо изъяснялся по-русски и был знаком с творчеством Толстого и Достоевского. Жестокость самурая по отношению к пленным проявлялась в другом – аккуратности и фанатичном следовании правилам. Надзиратель обращал внимание даже на самое незначительное отклонение от нормы. При этом норма представлялась чем-то абсолютно недостижимым. Следовать ей умел только один человек, а остальные были виноваты по умолчанию. Каждого можно было остановить и сделать ему замечание. И хотя ни проступок, ни наказание не были уж слишком суровыми, это раздражало. Такой правильный, аж тошнит... – можно было сказать про него. А еще одна известная деятельница позже заметит, что лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой воспитанной тварью[46]...
К примеру, Так мог вывести обитателей барака на улицу и подолгу выговаривать тем, кто вышел позже остальных. Если же человек появлялся раньше, надзиратель упрекал его за то, что поспешил. Это тоже являлось отклонением от нормы. Таким образом, повод для нотаций находился всегда.
По лагерным слухам, до призыва в императорскую армию Так служил учителем в школе.
– Не завидую его ученикам, – пробормотал Ратманов.
– А я наоборот! – шепнул сосед на ухо Георгию.
– Это еще почему?
– Да потому что они, в отличие от нас, сейчас на воле! А этот здесь!
– Заткнитесь! – осек третий.
Но те, кто еще слышал этот диалог, заулыбались.
Дальше все было как в школе. Разве могло быть что-то более страшное, чем засмеяться при строгом учителе во время урока? Еще хуже – допустить мысль о том, что потешались именно над ним...
Наказание в виде внеплановой лекции затянулось на пару часов. За это время пленные пропустили ужин и начало игры в двадцать одно. Японец напомнил Жоре чеха Сметану – преподавателя древних языков из Нижегородской губернской гимназии, который любил оставить ученика после занятий. И это сравнение, словно дежавю, вскоре получило продолжение. Потому что Так отпустил не всех.
– Ратманов, – подозвал он Георгия, – нам следует говорить.
Жоре вновь припомнился Анджей Ростиславович. Только теперь перед учителем стоял не хлюпик в блестящих очках, а солдат, не вылезавший из гимнастического зала. Соперники некоторое время смотрели друг на друга. Затем Так сказал:
– Вы много времени проводите в спорте.
Георгий кивнул.
– Ущерб другим упражнениям, – добавил японец.
Георгий промолчал, ожидая продолжения разговора.
– Все упражнения в Хамадера полезны, – заявил Так. – Только один спорт не полезен. Как вы говорите: в здоровом духе здоровое тело? – уточнил он.
– В здоровом теле здоровый дух, – подсказал Ратман.
– Только один спорт не полезен, – упрямо повторил надзиратель. – Нужны другие упражнения кроме спорта.
Ну, в губернской гимназии это были латынь, греческий, слово Божье... припомнил Жора.
– Я отыскал другие упражнения, – признался Так. – Бумаги, выправление бумаг, другие поручения, – перечислил он.
Георгий знал: по правилам, в лагере для военнопленных он мог ничего и не делать. Из обязательств – только помыть за собой стакан, заправить постель да убраться в бараке согласно расписанию дежурств. Все, что сверх, было уже делом добровольным и оплачивалось дополнительно к той половине иены в месяц, какую он получал и так. С другой стороны, именно Так отвечал за правила и вполне мог превратить жизнь Ратманова в ад. Было очевидно, что японец сделал ему предложение, от которого не отказываются. Умилило лишь то, как оно было преподнесено. Надзиратель явно желал наказать культуриста, поручив совершенно не свойственные тому упражнения. В этот момент интеллигентное прошлое догнало экс-Гимназиста. И Георгий не смог сдержать улыбки.
– Чему рад? – спросил Так с подозрением.
– Возможности быть полезным лагерю! – соврал Ратман.
– Хорошо, завтра приступать, – заключил надзиратель.
Наверняка он куда-то спешил, потому что инструкция на том и закончилась.
Если же говорить в целом об отношении к русским пленным, многие впоследствии вспоминали: обращались с ними весьма прилично и даже лучше, чем можно было предположить. Был разве что один нюанс. Гуманность эта шла не от сердца, а по приказу микадо. В отличие от русских, для которых справедливость и другие человеческие качества всегда стояли выше закона, подданные Страны восходящего солнца отличались прежде всего дисциплинированностью. И если император запретил им убивать пленных, они четко следовали полученному предписанию.
4
Но не меньший, а, пожалуй, даже более коварный враг завелся у Ратманова среди своих...
– Вот же, ядрена вошь, какая бестолочь нами руководит! – донесся знакомый голос, когда Жоржик осваивал обязанности сотрудника канцелярии и по служебной надобности проходил мимо одного из дальних бараков, да еще и в чужой зоне лагеря, где прежде не был.
Он узнал бы этот голос из тысячи. Но поначалу не поверил ушам. Они не виделись всего ничего, меньше года, но поскольку в Порт-Артуре каждый день был за неделю, а неделя за месяц, казалось, что прошла целая вечность. Громкий, резкий, низкий голос определенно мог принадлежать только матросу Михалку!
И хотя служебная необходимость не требовала сегодня посещать именно этот барак, Георгий не мог просто так пройти мимо. Он осторожно приоткрыл тростниковую дверь и подслушал часть разговора.
– ...А ты все на Николашу надеешься, – началось все с вырванной из контекста фразы про Николая II. – А он вона чего устроил. Сначала войну удумал, чтобы с ее помощью революционные настроения, которые уже имели место быть, в зародыше же и удавить. Снюхался с «безобразовской кликой»[47] ради эксплуатации лесной концессии на реке Ялу, да и профукал все. Теперь уж поздно локти кусать, революция шагает по стране!
Ратманов продолжал не верить своим ушам. Весельчак Михалок ассоциировался у него с гармошкой, частушками и скабрезными анекдотами. И вдруг политический активист... Но Жора терпеливо выждал, пока тот закончит, чтобы нагрянуть внутрь, обняться со старым другом и проговорить с ним всю ночь, если потребуется!
Напоследок Михалок вещал о Цусиме: мол, все было заранее обречено, да и в бою творилось черт-те что. Командующего Рожественского сразу же ранило в голову. Его сменщик Фелькерзам скончался еще до сражения, но его смерть скрывали. Поэтому другой сменщик, Небогатов, так и не вступил в командование всей эскадрой, продолжая руководить только теми кораблями, которые были у него до этого. И подобное, мол, могло случиться только при царе и его неумелом управлении страной, армией и флотом.
Когда все затихло, Георгий спрятался за угол и дождался, пока из барака выйдут несколько заговорщиков. Еще немного погодя вошел внутрь. Прежний знакомец сидел за пустым деревянным столом, смотрел в одну точку и о чем-то размышлял. Оглядевшись для порядку и не обнаружив посторонних, Жора направился прямиком к нему:
– Михалок! А ты как здесь? Как говорится, сколько лет, сколько зим?!
Но ответом было лишь молчание. Вернее, матрос уставился на Ратманова, как будто видел его в первый раз.
– Не узнал старого приятеля? – спросил Георгий больше в шутку, хотя улыбка уже начала сходить с его лица.
– Ты кто? – наконец изрек Михалок, продолжая буравить гостя глазами.
– Та-а-ак... – протянул Жора, пока не придумав, как следует поступать в подобных случаях.
Того, что сейчас творилось, быть как будто и не могло. А единственным, пусть и очень глупым, объяснением происходящего стала гипотеза, что Михалок за что-то обиделся на Ратманова и теперь знать его не хочет...
– Ну раз вы, – Жора перешел с «незнакомцем» на «вы», – меня не знаете, то и я вас. Всего хорошего!
Он поспешил покинуть негостеприимный барак. Но едва сделал несколько шагов, как на плечо упала знакомая и тяжелая рука.
– Послушай, – предупредил Михалок привычным грубоватым басом, – со мной шутки плохи. Повторяю еще раз: кто таков будешь?
Георгий первым делом снял с себя чужую руку – теперь и он был не из тех, кого соплей перешибешь. И спросил в ответ:
– Я тоже могу повторить вопрос: ты меня не помнишь или прикидываешься?
Жора попытался заглянуть в глаза собеседнику. Перед ним, вне всяких сомнений, стоял Михалок. Но одновременно в матросе было и что-то новое, чуждое, совсем незнакомое. Что за черт? Не может же человек так просто выкинуть из памяти их встречи и даже несколько недель плотного общения?! Может, ранение повлияло? Контузия? Ну, допустим...
– Что, обознался? – спросил Михалок, по-прежнему без намека на доброжелательность.
– Может быть, – ответил Георгий.
– Ладно. – Матрос сплюнул под ноги солдату. – Свидимся еще.
И как будто это не сулило Жорке ничего хорошего.
5
Ратманов шел по набережной, краем глаза наблюдая, как внизу великая Волга-матушка сливается с не менее великой Окой. Его небритое, слишком юное лицо обдувал свежий ветер с реки, а длинные волосы красиво спадали на плечи. Но еще живописнее развевалось платье девицы, что шла впереди. Люба Столетова являла собой образец юности, женственности и красоты. Все сейчас было, как в первый раз. Окликнуть – не окликнуть? Подбежать, заговорить или смотреть как баран на новые ворота и молиться, чтобы она тебя не заметила? На Ратманова накатили прежние робость и нерешительность, бывшие его постоянными спутницами на протяжении многих лет. Но он пересилил себя:
– Люба! Любовь! Да это же я! – прокричал ей вслед.
Но когда барышня обернулась, молодой человек ахнул. В руках она держала японский веер, место европейского платья заняло расшитое золотом кимоно, а глаза причудливо сузились от солнца.
– Така! – непроизвольно вырвалось у него.
– Володья! – воскликнула она и радостно замахала руками. А вокруг, вместо особняков нижегородских купцов, уже стояли в ряд традиционные японские домики из какого-нибудь Нагасаки.
Какой это век? Двадцатый? А может, семнадцатый? И не Нагасаки, а соседняя провинция Симабара? Юноша уже не мог скрыть замешательства. Чтобы проверить себя, бросил взгляд в ближайшую лужу и удивился еще больше. В ней отражался уже не Жора Ратманов и даже не Володя Менделеев, а ронин, когда-то поучаствовавший в одном известном восстании.
– Чертовщина какая! – выпалил он.
А когда поднял глаза, его взгляд приковала уже не Любовь и не Така, а японская дочь Менделеева.
– Офудзи... – констатировал он.
– Отец Александр... – призналась она в свою очередь.
Этого еще не хватало! Он помотал головой, стремясь избавиться от наваждения. А когда снова посмотрел под ноги, в воде отражался уже... Михалок. Оставалось только перекреститься и проснуться.
6
Он лежал на нарах в лагере Хамадера. Рядом с разной степенью громкости и интенсивности храпели десятки других пленников. Впереди была еще целая ночь, но Ратманов так и не сомкнул глаз.
Разумеется, его мысли не раз возвращались к той чертовщине, которая творилась вокруг. Начиная с поведения Михалка... Что это было – внезапная амнезия? Последствия контузии? Или намеренное введение в заблуждение? А отец Александр? А операция на глаза? А речи священника о будущем? Допустим, он обычный городской сумасшедший... Но безумцы не делают операций по технологиям, обгоняющим свое время! Возможно, Ратманов угодил в лапы секретных служб: российских или японских? Ведь начало двадцатого века – время противостояния мировых держав, а также бурного развития науки и техники. Какие-то версии казались совсем уж фантастическими, какие-то более реалистичными, вот только посоветоваться было не с кем. Хотя...
– Отче! – обратился Жора к посланнику Общества духовного утешения.
Его основал Николай Японский для окормления[48] военнопленных православного вероисповедания. До этого Ратманов бывал в местной церквушке только по делам – носил бумаги из канцелярии лагеря. Сегодня впервые пришел, чтобы поговорить по душам.
– Да, сын мой...
– Вам известен отец Александр? Он служит где-то в Японии...
– И даже не один, сын мой. Это распространенное христианское и греческое имя, которое носят многие мои братья.
Георгий в самых ярких красках и выражениях попытался описать внешность и некоторые особенности поведения своего знакомого.
– Не припоминаю, – был ответ. – А где вы с ним повстречались?
– Далеко отсюда, – вздохнул Ратманов.
– И чем же вас привлек отец Александр?
– Мы говорили на разные темы... И один разговор оказался не закончен, – даже не соврал Жорка.
Он чувствовал: еще немного – и поделится всем, что его переполняло, с первым встречным! Место в дурдоме, японском ли, российском ли, считай, было ему обеспечено...
– А матроса Михалка знаете? – сменил он тему.
– Это который тельняшку носит задом наперед? Кто ж его не знает...
– Точно! – Почему-то раньше Ратманов обращал внимание совсем на другие вещи. – А вы верите, что люди могут меняться? И тот же Михалок раньше был совсем другим человеком? – спросил он напоследок.
– Все мы меняемся, – был ответ. – Каждый из нас проходит свой путь. Не только Михалок, но и вы тоже изменились за последнее время.
– Пожалуй... – Жора кивнул и крепко задумался.
7
Про Михалка Ратманов старался особенно не вспоминать. Сумасшедший, контуженый – что с него взять? Если бы у Георгия не притупилась способность к сопереживанию, возможно, он бы ему даже посочувствовал. А так просто обходил дальний барак стороной, благо по служебной надобности его туда и не посылали.
Вот только о нем не забыл Михалок. Как-то раз, когда Георгий разносил свои бумажки, за ним увязались двое. Лица показались знакомыми – еще бы, из того самого барака!
– Чего надо? – спросил Жора невежливо, когда уже невозможно было скрывать, что они идут за ним.
– Михалок зовет.
– Он не знает меня, а я не знаю его, – напомнил Ратманов.
– Так ему и передать? – свирепо осведомился матрос.
– Так и передать.
– Сам напросился, – бросил один из гонцов.
И это могло означать, что их визит – не последний.
Уже вечером они объявились снова. На этот раз в гимнастическом зале. Прервав тренировку, один вызывающе поставил ногу на стул перед Ратманом, а второй приставил к шее молодого человека японский нож.
– Михалок передает привет.
– Чего ему опять от меня надо?
– Вспомнил, то бишь, его?
– Как и он меня...
– Ваши счеты нас не колышат. Но ты пойдешь к нему, или мы тебя понесем.
– Шнурки сначала завяжи, – посоветовал в ответ Жорка.
И здоровенный матрос, матерясь, согнулся в три погибели.
Но дальше делать нечего – пошли в знакомый барак. Михалок сидел за тем же столом, голый по пояс, и играл мускулами. От природы он был намного мощнее Георгия. Но за отсутствием регулярных тренировок начал уже подзаплывать жиром. Его окружала толпа матросов. И все чего-то ждали.
– Садись, – повелел Михалок.
Жора присел.
– Грамотный?
– А то ты не... – осекся Ратманов, вспомнив, что собеседник якобы ничего не помнит. – Ну грамотный.
– Все еще служишь при канцелярии?
– Служу.
– Будешь наши прокламации по баракам носить, – вдруг объявил Михалок.
И, судя по тону, это была не просьба, а приказ. Констатация того, что отныне Ратманов будет помогать революционерам воздействовать на неокрепшие умы пленных солдат и матросов.
Но случилось непредвиденное.
– Нет, – ответил Георгий, немного подумав.
– Как это – нет? – Михалок аж привстал.
– Не буду я ваши бумажки разносить.
Поистине гигантский путь проделал некогда маменькин сынок Жорка Ратманов до того, как это сказать. Матросня вокруг загудела – совсем спятил, забыл, кого бояться надо!
А Михалок воинственно похрустел пальцами и отдал приказ остальным:
– Не хочешь – заставим. Проучи его, ребзя!
Однако Ратманов оказался чуть проворнее. И нет, он не успел сбежать из барака и даже не двинулся в сторону двери. Вместо этого он метнулся вперед, через стол, вцепился Михалку в глотку, повалил того на земляной пол и принялся кататься в пыли вместе с ошеломленным противником. Окружающие не знали, что и делать, некоторое время наблюдая молча. Потом кто-то заметил, что это честная схватка, и даже стукнул того, кто попытался вмешаться. Затем все принялись улюлюкать. К удивлению Жоры, часть незнакомых ему людей даже кричала за него – видно, его упорство в почти безнадежной ситуации пришлось им по душе.
Итогом бешеной схватки стала боевая ничья. Оба лежали в пыли и предавались каждый своим мыслям. Жора вспомнил, что последний раз он дрался так еще в конце прошлого века. Вернее, беспредельщики из банды Хряка избивали тогда беззащитного гимназиста. Да, потом была война, штыковые атаки и рукопашные с японцами. Но это другое. И они были чужими. А сегодня он впервые схватился со своим. И не проиграл.
Михалку ничья по душе не пришлась. В глазах матросов она была как поражение. Отдышавшись, он сплюнул и пообещал Ратману:
– Мы не закончили. Не думай, что это сойдет тебе с рук.
– У меня есть еще чем заняться.
– Не достану тебя здесь, жди проблем на родине... – услышал он вслед.
8
В августе – сентябре 1905-го был заключен Портсмутский мир. Япония оказалась на пределе сил. В России и вовсе с начала года продолжалась вялотекущая революция, во многом вызванная как раз этой войной. Переговоры шли в Портсмуте – только не в английском, как многие думали, а в американском. Японцы требовали контрибуций, всего Сахалина и разоружения русского флота на Дальнем Востоке. Но Витте заявил, что «здесь нет ни победителей, ни побежденных», отказался платить микадо и выторговал для России северную часть Сахалина, за что был возведен Николаем II в графское достоинство. Правда, с ехидной прибавкой от современников, которая будет сопровождать его до конца жизни – «граф Полу-Сахалинский».
В Токио мирный договор вообще сочли национальным унижением – в японской столице вспыхнул бунт. Внимательно следили за развитием событий и в Хамадере. Через офицеров, которых отпускали в город, информация достигала ушей нижних чинов. И если обычно в это время по всему лагерю раздавалось: «Сообразим на троих», «Бычий глаз» или «Дедушкин сосед»[49], теперь слышалось: «Витте... Комура... Рузвельт[50]...»
Но и после заключения мира пленных не отправили домой. Вернее, желающим разрешили самостоятельно вернуться на родину. Вот только сделать это предлагалось на иностранных судах. Нижним чинам такая путевка была не по карману. А офицеры считали, что это ущемляет их достоинство. К тому же опасались встретить на борту зарубежных корреспондентов, которые заставили бы их отвечать на неудобные вопросы. Поэтому большинство стали дожидаться своих кораблей.
В это время жизнь в Хамадере шла прежним порядком. Хотя Ратманов и его собратья по несчастью уже не считались военнопленными. Чем занимались? У людей все-таки водились деньги. Нижние чины получали от русского царя ежемесячное жалованье в пол-иены, а унтеры – полторы. Для героев Порт-Артура также собирались народные пожертвования. А выплаты приходили в Японию через французских посредников. Кроме того, некоторые работали, наладив в лагере производство всякой всячины, чтобы торговать ею за его пределами. Все это теперь ставилось на кон. В ожидании отправки на родину в каждом бараке рубились в лото или двадцать одно не на жизнь, а на смерть!
Но бюрократические шестеренки крутились слишком медленно. Комиссия во главе с генералом Даниловым договорилась о найме семи пароходов «Доброфлота», но до Японии отчего-то доплыли только четыре. В Кобе, где заседали уполномоченные, разразилась чума. Отправка пленных затянулась на несколько месяцев. И даже у тех, кто чувствовал себя в лагере вполне вольготно, начали сдавать нервы. Дрались не только игроки в лото, проигравшие местным шулерам последнее. Матросы напирали на солдат, а солдаты на матросов. Сходились, как принято на Руси, стенка на стенку, барак на барак. Поучаствовал в драке и Георгий. Кулаками махал, своих прикрывал, хотя если можно было лишний раз не лезть на рожон, – то и не лез. Ратманову доносили, что зачинщиком некоторых стычек был его давний приятель Михалок. Но Жора старался лишний раз с ним не встречаться. И пока получалось.
Еще одним результатом наступившего мира, лично для Георгия, стал отъезд домой его любимого надзирателя. В какой-то момент Ратман даже решил устроить ему темную и подбил на это нескольких ушлых знакомых, для которых японец-аккуратист был не меньшей костью в горле и занозой в одном месте. Но Так смылся из лагеря сам. По слухам, сельский учитель взялся за старое, то есть снова начал преподавать. А Ратманову припомнилась восточная мудрость про то, что, если спокойно сидеть на берегу реки, можно дождаться, пока мимо проплывет труп твоего врага. Скорее всего, Так был жив и даже здравствовал. Но хотя бы мучил теперь не русских пленных, а японских школьников.
9
Но один долг у Ратманова еще оставался. Пока прочие бывшие пленники грезили возвращением домой, у Георгия дома – во всяком случае в России – не было. Зато была возможность заглянуть под Нагасаки, где жили Така и Офудзи. За время плена и работы в лагерной администрации он скопил больше сотни иен – хватило бы и на несколько кутежей с гейшами, и на то, чтобы вдоволь попутешествовать по Японии. Но он потратил деньги на дорогу до Инасы, чтобы еще раз увидеть тот самый домик на склоне. А затем рассчитывал вернуться и успеть на один из пароходов до Владивостока. Родина должна была принять и бездомного...
В японскую деревню въехал засветло. Бухта, горы, восходящее солнце – все отошло для него на второй план. В своем воображении солдат рисовал идиллическую картину предстоящей встречи:
– Здравствуй, Така! Здравствуй, Офудзи! Давно не виделись!
– Здрастути, Гэоргуэ!
– Как вы тут без меня? Соскучились?!
– Плохо бэз тэбэ! Сосукутирися бэз тэбэ...
– А я-то как скучал!
Но когда Ратманов взобрался на склон – к слову, с идеальным зрением сделать это было значительно проще, чем раньше, – дом оказался пуст. Вернее, на его месте он увидел лишь пустоту! Даже не развалины, а ровную площадку, будто на ней и раньше ничего не стояло. Грешным делом, на секунду даже подумалось, что это отголоски игр со временем. Мол, Георгий – попаданец, который оказался в том же самом месте, только в другую эпоху: прошлую или будущую. Но здравый смысл все же возобладал, и солдат подошел ближе, чтобы попытаться найти следы недавнего происшествия. Ведь с момента его последней встречи с Такой и Офудзи прошло не так уж много времени, всего около полугода!
Обошел квадрат, на котором стоял дом, но без результата. Зато когда прошерстил окружающие заросли, кое-что нашлось. И даже его сердце, заметно очерствевшее за последние годы, сжалось. В траве валялась обугленная головешка... Ратманов покрутил ее в руках и обнаружил знакомый скол – это был обломок седзи, раздвижной стены, что служила ему верой и правдой на протяжении нескольких месяцев.
Он поднял глаза. В окне напротив по-прежнему маячила пожилая японка, поливая осточертевший ему бонсай. Взгляды соседей пересеклись. Но времени на расспросы не было: транспорт для бывших военнопленных ждал его в Кобе. Да и что Георгий мог сказать этой женщине на плохом японском? Да и поняла бы она его? Короче говоря, Ратманов проявил малодушие. И ограничился лишь показом неприличного жеста в сторону соседского окна. А поняла ли его старуха, история, как обычно, умалчивает.
10
Из Владивостока забрать своих прибыли четыре парохода: «Киев», «Владимир», «Ярославль» и «Воронеж». Должно было быть семь. Поэтому в те, что были в наличии, набивались как сельди в бочку. Ратманов оказался на «Воронеже» с двумя тысячами нижних чинов, таких же, как он сам. Начальство много говорило о подвиге защитников Порт-Артура. Месяц, проведенный в осажденной крепости, приравнивался к году. По прибытии домой героев ждали приличные денежные выплаты, медали и благодарность от царя-батюшки, а непосредственно во Владивостоке – торжественная встреча с духовым оркестром и хлебом-солью.
Но уже в море капитан Шишмарев получил телеграмму с материка. В порту прибытия, на фоне общей революционной ситуации в империи, началось восстание. Швартоваться во Владивостоке было никак нельзя. И «Воронежу» предписали вернуться в Японию. Удивленный Георгий тоже заметил, как после прохода Цусимы судно неожиданно сделало разворот на сто восемьдесят градусов. А уж о реакции матросов и говорить нечего. Они-то разбирались в этих делах куда лучше сухопутных. Все разом загалдели об измене и диверсии на борту. Возвращаться в плен, – а иначе зачем было поворачивать обратно в Японию? – никто не желал. Волнения начались уже и на самом пароходе.
В порыве праведного гнева толпа бывших пленных под предводительством людей в тельняшках и бескозырках едва не выкинула офицеров «Воронежа» за борт. Те оказались в плотном окружении и явном меньшинстве. Спасло экипаж только своевременное вмешательство извне. Получив сигнал о беспорядках на судне, пароход взяла в оцепление японская военная эскадра, пригрозив открыть огонь из всех имеющихся орудий. Это несколько остудило пыл восставших. Японские жандармы в союзе с русскими офицерами кое-как навели порядок. Но для окончательных разбирательств стали ждать высокую комиссию с берега.
Впрочем, у генерала Данилова хватало и других проблем. Потому решить судьбу волнений на отдельно взятом пароходе он поручил его же представителям. И вот, неожиданно для самого себя, Георгий оказался выбранным от своей роты. То ли настолько хорошо возился с бумажками в лагере, то ли сослуживцы не забыли, как начистил рожу одному нахальному матросу. Впрочем, и Михалок был тут как тут. Тоже оказался в числе выбранных представителей, одновременно выступая в роли и одного из главных закоперщиков мятежа...
В тесной кают-компании двое мужчин с трудом разошлись друг с другом. И все равно их разделяли всего несколько стульев. Оба сдерживались, чтобы не распускать руки при всех, потому что никто не хотел себя дискредитировать. И так продолжалось несколько часов. А Михалок оказался не только наглым, но и хитрым малым. Когда начальство потребовало гарантии, что беспорядков больше не будет, матрос предложил гарантировать немедленную отправку пленных на родину, что автоматически исключало и необходимость в новых бунтах.
– Я ж не за себя говорю! – хитро добавлял давний приятель Ратманова. – Но ребятушки, по два года не видевшие своих жен и дочерей, своих сел и деревень... Вы попробуйте объяснить им, отчего в нашем Владивостоке не хотят принимать домой настоящих героев!
Пару раз за четыре или пять часов переговоров Георгий порывался взять слово и раскрыть всем присутствующим истинную сущность Михалка. Но на руках Ратманова были слабые карты, реальных доказательств противоправной деятельности матроса у него не было.
В итоге посудили-порядили. Данилов согласился отправить пароход в Россию на свой страх и риск. Матросы и солдаты в ответ пообещали вести себя смирно. А зачинщиков предыдущего бунта выдали под честное слово генерала не предавать их суду. Михалок при этом назывался представителем общественности, а не мятежником.
– Я ж не за себя! Я за товарищей радею! – не раз за вечер повторил он.
Но все же сошел на берег вместе с еще несколькими буйными. За компанию, так сказать. А Георгий поплыл дальше, во Владивосток.
Казалось, теперь живи да радуйся. Получи от царя обещанное, нацепи медаль на шею, справь себе дом: хоть в Сибири, хоть в Поволжье, хоть в одной из столиц, а потом женись и нарожай кучу маленьких Ратмановых...
Но едва ступив на владивостокскую землю и не успев толком обустроиться, Жора оказался в окружении нескольких суровых военных, только не по сухопутной части, а по жандармскому ведомству. Вместо обещанного хлеба с солью, оркестра и россыпи правительственных наград его взяли под белы рученьки и повели куда-то на глазах изумленного местного населения:
– Ратманов.
– Да.
– Пройдемте с нами.
– Куда?
– Пока на гарнизонную гауптвахту до выяснения...
Глава 12
Монте-Кристо
1
Так Жорка впервые оказался за решеткой по уголовной статье. И не в обычной кутузке, а на сибирской каторге! Руку к сему приложил некогда его добрый приятель, гармонист и балагур, а впоследствии злопамятный и мстительный враг, сдержавший-таки данное однажды обещание:
– Не достану тебя в Японии, жди проблем на родине! – сказал он Георгию после незабываемой драки в лагере Хамадера.
Претворение озвученного плана в жизнь не заставило себя ждать. Едва Ратманов освободился из самурайского плена и переплыл Японское море, за ним пришли, причем свои же.
– Не будем ходить вокруг да около, – предложил ротмистр охранного отделения Владивостока Мальцев, невысокий человечек, но с колючим твердокаменным взглядом. – Ваш товарищ, Алексей Михалок, уже дал показания...
– А я и имени-то его не знал, – признался Георгий. – Михалок и Михалок...
– Вот тебе и товарищи, – констатировал ротмистр.
– И то правда.
– Набор обвинений серьезный, – с видом аптекаря, подбирающего нужный яд, продолжил Мальцев, перебирая бумаги. – Явка с повинной уже неуместна. Но чистосердечное признание и деятельное раскаяние еще могли бы повлиять на вашу участь.
– А в чем, собственно, меня обвиняют? – спросил Ратманов, пока не потерявший самообладания.
Жандарм позволил себе театральную паузу, некоторое время глядя на Георгия в упор: мол, ваньку валять будем или пойдем на сделку со следствием? После чего доложил:
– Вкратце: революционная агитация, пропаганда, участие в заговоре против государства и священной особы государя императора.
Жорка присвистнул. За такие дела не только каторга – и виселица могла не показаться чрезмерной.
– Мы читали ваши прокламации, – признался Мальцев.
И Жора присвистнул еще раз. Видимо, речь шла о тех самых бумагах, что подталкивали наших пленных выступать против своего царя и правительства и которые Михалок планировал распространять через него!
– Я не имею отношения к листовкам, которые вы показываете, – заявил Георгий.
– Все вы так говорите. – Мальцев хитро сверкнул глазами. – Тогда откуда вам о них известно?
– Мне предлагали их распространять, но я отказался.
– Вот как? – не поверил жандарм.
– Да. Причем предлагал тот самый Михалок.
– А он утверждает обратное! По его словам, именно вы, пользуясь своим исключительным положением при лагерной канцелярии, организовали целую сеть по распространению данных... сочинений. И, надо признать, делали это весьма успешно: благодаря вам такая, с позволения сказать, литература ходила по баракам в течение нескольких недель или даже месяцев!
– Такого не было.
– А он говорит: было! – с упрямством, достойным лучшего применения, повторил жандарм. – И с ним еще восемь свидетелей подписали показания схожего содержания.
Георгий даже усмехнулся. Как лихо получалось! Михалок не только организовал преступную схему, но предусмотрительно выстроил для себя алиби, переложив вину на единственного, кто отказался во всем этом участвовать. Более того, гармонист и балагур, по всей видимости, убедил и остальных заговорщиков, что выгоднее будет дружно указать на Ратманова. Как теперь из этого выпутаться, было совершенно непонятно.
А пока он размышлял о своих шансах избежать наказания, Мальцев решил порассуждать вслух:
– Составлено, надо признать, грамотно и даже с умом. – Ротмистр повертел в руках одну из крамольных листовок. – Но вы, господа бунтовщики, всегда допускаете одну и ту же ошибку!
– Какую? – Ратманов ненадолго отвлекся от собственных мрачных мыслей, ему и впрямь стало любопытно.
– Ваша извечная оторванность от жизни... – с видом знатока произнес жандарм. – За всю многовековую историю страны еще ни одна попытка перевернуть устои не увенчалась успехом. Ни Стеньке Разину, ни Булавину, ни Пугачеву, ни даже декабристам, людям образованным и близким к трону, никому это не удалось! А вы все наступаете и наступаете на те же грабли. – Мальцев посмотрел через миниатюрное зарешеченное окошко на улицу и зевнул.
– Я бы мог с вами поспорить... – хотел что-то сказать Ратманов.
Но жандарм уже поднялся, отряхнул полы мундира и, не дав договорить, ушел. Бросив лишь:
– У меня еще таких, как вы, – как собак... Честь имею!
2
После пары месяцев, проведенных в камере Владивостокского тюремного замка, Ратманов был осужден на восемь лет каторжных работ. Обвинительный приговор не отличался особенной фантазией, повторяя тезисы ротмистра Мальцева: революционная агитация, распространение запрещенной литературы, руководство преступной организацией. Местом отбывания наказания определили Горно-Зерентуйскую тюрьму. Ее название само по себе мало о чем говорило обывателю. Однако Нерчинский каторжный район гремел уже на всю Россию, даром что находился на самом ее краю, возле границы с Маньчжурией.
До недавнего времени сидели здесь лишь уголовные: воры, бандиты, убийцы. Но когда началась война с Японией, а следом империю затрясло еще и изнутри, в глухие леса Забайкалья потянулась иная публика: политические, неблагонадежные, а также те, кто по наивности или горячности своей оказался втянутым в общее революционное движение. Почти каждое крупное выступление народных масс, что на Дальнем Востоке, что в европейских губерниях, добавляло сюда арестантов. И к началу 1906 года политические заключенные составляли не меньше четверти от общего числа каторжан.
По правилам, их следовало содержать отдельно от уголовников. Но поскольку тюрьма, как всегда, была переполнена, о таких вещах думали в последнюю очередь. Потому в одной камере можно было встретить кого угодно: и рецидивиста, оприходовавшего с десяток человек, и профессионального террориста, и студента, просто начитавшегося Маркса, и кавказского горца, и польского еврея, и русского крестьянина, не умевшего ни читать, ни писать. Жорка затесался где-то посередке между всеми. Первой скрипки не играл, слывя человеком спокойным, если не сказать тихим. Но и в обиду себя старался не давать. В народе про таких говорят – в человеке есть стержень.
К примеру, однажды в камеру, где он обитал, этапом доставили нового арестанта – бритоголового молодчика с не слишком благородными манерами. Не разобравшись в местных порядках, он занял койку, принадлежавшую Георгию. Ратманов в это время обедал. А когда вернулся и увидел чужие вещи, без лишних слов аккуратно сложил их на пол. После сел на освобожденное место и принялся дожидаться нового соседа. Жора не знал, кому принадлежали чужие пожитки, но был уверен в одном: это его койка, которую он не намерен уступать.
Когда новоприбывший вернулся из тюремной канцелярии и увидел свои вещи на полу, а на койке – спокойного, невозмутимого Ратманова, он взревел:
– Ах ты, гаденыш! – и с кулаками бросился на обидчика.
Но Георгий, не теряя самообладания, отклонился в сторону. И тяжелая рука нападавшего воткнулась в стену, оставив на ней окровавленный след от костяшек пальцев.
– А ну поднял мои вещи и сдриснул отсюдова! – заревел пересыльный еще сильнее.
Ратманов не послушал его и тогда, продолжая молча наблюдать за грубияном.
– Ты глухой?! – заорал бритоголовый Ратманову прямо в ухо.
А Георгий уже давно все понял: настоящие блатные, те, кого уважают и кто сам себя уважает, – так себя не ведут. Не отводя глаз от громкого арестанта, он дотянулся до его вещей и брезгливо отшвырнул ногой подальше от своей койки. В камере послышались шуточки по этому поводу – человека, выдававшего себя за авторитетного преступника, подняли на смех. И вскоре, покраснев от унижения, тот снова бросился в канцелярию, требуя перевести его в другой отряд, подальше от этого ненормального...
Несмотря на то что Жоржик не сильно стремился к общению с уголовниками, на зоне его зауважали. Вскоре к нему вновь приклеилось и прежнее прозвище – не Ратман, как в японском плену, а Гимназист. Интеллигентское прошлое догнало Георгия уже здесь, в таком вот извращенном виде. Причем объяснялось это довольно просто. На каторге было минимум четверо Петровых и еще больше Ивановых. Давать всем клички, производные от фамилий, как часто практикуют в уголовной среде, было как-то не с руки. Потому вор, считавшийся самым авторитетным в камере, предложил называть первоходов по роду деятельности. Так Гимназист оказался в компании Бурлаков, Шорников, Коновалов и Офеней[51]. Сам авторитетный вор имел кличку Водолаз, потому как в молодости недолго числился в Кронштадтской водолазной школе[52].
3
Срок под Нерчинском Гимназист мотал еще долго. Поведения был по большей части примерного. Старался никого не трогать и слишком сильно не высовываться. Хотя не был и тихоней, который по углам шарится да лишний раз рот боится раскрыть. Просто держал он себя всегда немного отдельно: подкопы с другими не копал, в общем беспределе не участвовал.
Но вот однажды, когда срок перевалил за экватор, тяжелая кованая дверь камеры со скрипом отворилась. На пороге стоял новенький – примерно Жоркиного роста и возраста, может, чуть постарше. Стоял и дрожал как осиновый лист. Головой наверняка понимал, как все это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать. Одним словом, первоход, подобное случалось не только с ним. Но именно в эти, самые первые минуты прописки в камере, где ему предстояло провести многие годы, как раз и решалась судьба арестанта: выдюжит – не выдюжит, возьмет себя в руки или сломается, став чьим-нибудь поддувалой, или по-другому подхалимом, приспешником, шестеркой.
Незнакомец вошел в камеру днем. В Сибири в ту пору стояла редкая ясная погода. Лучи солнца, пробившись сквозь подобие зарешеченного окна под потолком, идеально осветили его лицо. Молодое еще, смазливое даже, немного буйное – наверняка уже проворачивал какие-то дела, но не слишком большие. Возможно, имел уже и проблемы с законом, вот только на каторге был впервые. Потому ноги и тряслись, едва не отбивая чечетку, а попытки сохранять хорошую мину при плохой игре не сильно спасали ситуацию. В воздухе, как говорят в народе, запахло жареным...
Для так называемой прописки в камере существовал отдельный человек. Мелкий, подонкообразный и низкоранговый вор провоцировал новеньких, что позволяло ранжировать их по существующим тюремным типам. За отсутствием мирной профессии он получил животную кличку Зверь, хотя тянул разве что на шавку в лучшем случае. И едва он собрался спрыгнуть с нар, как неожиданно его опередил Водолаз.
Авторитетный вор не только носил оригинальную кличку, но был еще тем самодуром. По неписаным правилам, прописывать зэка полагалось поддувале. Но Водолазу стало скучно сидеть. Он спрыгнул с койки. Нарочно ссутулился, чтобы не демонстрировать свою обычную стать, и, копируя повадки Звереныша, под общий смех подскочил к новоприбывшему:
– Слышь, первоход, как звать-то тебя?
– Макаром.
– Макаром... И куда там Макарка телят гонял? – припомнил вор дурацкую присказку, и все снова загоготали.
– Кликуха есть? – продолжил он, отсмеявшись.
Вошедший замялся. Не все рискуют называть старую кличку. Возможно, он рассчитывал получить в камере другую, больше соответствующую новому статусу. В итоге ответил, но, как показалось, не слишком уверенно:
– Нет.
– Не беда, сделаем! – Водолаз хлопнул себя по ляжкам, продолжая изображать шестерку, а затем начал нарезать круги вокруг ошеломленного арестанта. – И откуда ты такой, а, пассажир[53]?
Новичок все еще пытался держаться с достоинством, отвечать спокойно и размеренно. Но перегибал палку. Его паузы перед каждым словом были на полсекунды длиннее, чем следовало бы делать, и это выдавало лишь неуверенность, которую он тщетно хотел скрыть.
– С Волги, – наконец выдавил он.
Окончивший нижегородскую гимназию Жора Ратманов, как и прочие, наблюдал за сценой с интересом, но теперь – еще и с особым вниманием. Как-никак земляки.
– Что ж ты у нас забыл-то? – продолжил допрос Водолаз, сужая кольцо вокруг первохода. – За что в Маньчжурию-то сослали?
– За просто так, – ответил тот.
Но в каторжной тюрьме подобная фраза звучала как вызов. Слишком дерзко для человека, за которым еще не видна была какая-то сила. Лучше бы отвечал честно.
– За просто так в острог даже не сажают. – Водолаз облизал губы, а его глаза хищно блеснули. – А в пересыльную тюрьму, да на каторгу, так уж подавно. Поясни-ка, мил человек, что ты под сим разумеешь? Знаешь ли ты, что такое «просто так»?
И тут уже не было правильных ответов. Скажешь «знаю» – и тебя непременно переспросят, почему такое порядочному человеку говоришь... А поясни-ка... А что ты знаешь?.. Если же ответишь отрицательно, знающие люди быстро пояснят, кто ты такой, раз ни черта тебе неизвестно.
Новоиспеченный зэк колебался, судорожно припоминая наставления, какие давали ему бывалые мужики на воле. Да еще и тело предательски дрожало. Он уже совершил ошибку, и теперь речь шла не о том, как выйти сухим из воды, а как не утонуть окончательно.
– Знаю... – наконец ответил он.
– Ну-ка, порази меня! – попросил Водолаз, продолжая играть полюбившуюся роль поддувалы.
И тут новенький допустил еще одну ошибку, на этот раз роковую. Первая – неуверенность, вторая – непоследовательность. Он уже уронил себя в глазах арестантов, не показав сразу силы, которую те хотели бы уважать. А решил продемонстрировать ее сейчас, вдруг признав в Водолазе шестерку...
– Сядь уже, поддувало, – проговорил он, постаравшись сказать это с уверенностью и легким пренебрежением, присущими большому человеку. – Хочу говорить с главным... – Вот только голос его предательски дрогнул вслед за остальным телом.
Этого воры стерпеть уже не могли. Водолаз поманил истинного поддувалу пальцем:
– Звереныш, покажи этой маромойке[54], с кем он тут может поговорить...
– Ща покажу! – с готовностью выкрикнул тот, спрыгнул с верхних нар и, еще даже не коснувшись пола, начал распускать кулаки.
Однако произошло нечто непредвиденное. Между ним и новеньким оказался... Ратманов.
– А тебе чего?! – опешил Зверь.
Да и Водолаз с остальными сидельцами подивились. Прежде за Гимназистом подобного не водилось.
– Да ноги размять решил, – небрежно бросил Ратманов, но с места не сошел.
– Уйди, говорю! – не знал, как дальше поступить, мелкий бандит.
– Гимназист, тебе есть что сказать за новоприбывшего? – в свою очередь с ленивым интересом осведомился Водолаз.
Жора мог бы и ответить. Но новичок упростил ему задачу. Все еще играя роль крутого и не понимая, что перешел черту, Макар с Волги сказал Георгию:
– А ты кто такой? Есть тут вообще серьезные лю... – Правда, договорить не успел.
Ратманов молча развернулся и со всей дури засадил ему кулаком в нос. Пятерня с глухим звуком переломила переносицу. Все в камере явственно услышали хруст кости. Не сумев издать даже вопля, пострадавший застыл, лишь хватая ртом воздух. А потом из носа хлынула кровь, и лицо в одно мгновение превратилось в месиво.
– Крепко ты его... – констатировал Водолаз.
– Могу себе позволить, – объявил Гимназист.
– С чего бы? – последнюю попытку показаться крутым предпринял уже Звереныш.
– Давно хотел, чтобы у меня свой поддувало был. У Водолаза есть. А у меня до сих пор не было. Непорядок...
Шутка пришлась по душе всем, кроме раненого и Зверя. А Водолаз, кажется, зауважал Гимназиста еще больше. Но все же спросил:
– Только на кой он тебе-то сдался?
– Полы за меня драить будет!
Пострадавший в этот момент попытался разогнуться. Но Георгий уловил движение и, не оборачиваясь, добавил ему еще. Не сильно, но метко – в самое нутро. Тот снова осел, как мешок с мукой. После чего Гимназист увел его в сторону.
– Поучу, как почитать старших, – пояснил Ратманов на ходу, сделав таким образом реверанс в сторону матерого вора.
– И правильно! – согласился Водолаз. – Зверь, кыш отсюдова! – прогнал он своего поддувалу и указал подбородком на новенького. – Только этого-то как назовем?
Макар сидел на корточках у стены и прижимал обеими руками окровавленный нос. Когда снова спросили про кличку, сумел лишь бросить на Георгия затравленный взгляд: не губи, мол, хозяин, пожалей...
И Гимназист пожалел:
– Пусть будет... Пассажиром.
– Пассажир... – прикинул преступный авторитет. – Ладно, сойдет!
4
– Смотри. – Ратманов проводил для новенького своеобразную экскурсию по зоне, когда они впервые вышли на каторжные работы. – Вон того, у тачки, все зовут Зверем, но ты и так это знаешь. По правде сказать, звериного в нем не больше, чем... не знаю... в библиотекаре. Раньше был безобидным, как сельский дьячок. Потом, как и тебе, пришлось через кое-что пройти...
Макар опустил глаза. Его нос еще болел, но вроде кое-как вправили.
– ...Поддувала, шестерка, – продолжил Гимназист, – у Водолаза. Это наш местный «иван». Думаю, по его поводу ты тоже уже все понял.
Новенький, которого успели окрестить Пассажиром, кивнул.
– Идем дальше. Белобрысого видишь? С виду – тишь да гладь, да? Но в этом он похож на меня...
Пассажира впервые немного отпустило. Он даже позволил себе улыбнуться.
– Петров это. Один из. Кличка – Людоед.
– Людоед? Я думал, здесь прозвища дают по роду занятий.
– Считай, другого занятия и нет у него. – Гимназист стал серьезен. – Людей жрет, тем и известен. Несколько раз уже с каторги бежал и всегда брал с собой тех, кто побольше и пожирнее. Неделями ими и питался в тайге. Потом, правда, все равно ловили и приводили обратно.
– И как теперь мимо него ходить? – изумился Пассажир.
– Обыкновенно. Он не любит, когда ему напоминают, кто он есть. Зато любит баланду в тюремной столовой. Особенно если с перловкой... А вон тот, знаешь кто? – Ратманов решил сменить тему.
– Нет, откуда мне знать?
– Тоже верно... Это Миллер.
– Немец?
– Наверное. Кличка Профессор. Точнее, он приват-доцент Высших женских курсов Бестужева.
– И что здесь делает приват-доцент?
– Без памяти влюбился в курсистку, дочь тайного советника, да подломил ради нее ювелирный магазин на Невском.
Пассажира совсем отпустило. И он уже сам задавал вопросы:
– А этот? Тоже в кого-нибудь втюрился и грабанул ради нее банк?
– Мимо, – покачал головой Георгий. – Это Ничушкин. Бомбист.
– Что значит бомбист?
– То и значит. Метал бомбы в одного из наших великих князей. Кажется, в Сергея Александровича.
– И почему его до сих пор не повесили?
– Доказать удалось только агитацию и пропаганду, – пояснил Ратманов. – Как, впрочем, и у меня...
Дальше немного помолчали. Пассажир понимал, что рано или поздно и ему придется открыться – рассказать, за что он здесь. И, пожалуй, лучшего момента могло и не представиться.
– А меня повязали на ярмарке, – признался он.
– На выставке или на ярмарке? – со знанием дела уточнил Ратманов.
– Ха! Выходит, ты тоже бывал в Нижнем... Как раз посередине, между выставкой и ярмаркой. Забрал то, что не следовало брать...
– А что не на Острожной площади сидишь и не в арестантских ротах, а здесь? – продолжил расспросы Георгий. – На каторгу, знаешь ли, не каждого отправляют.
– Ничего-то от тебя не скроешь! А здесь сижу потому, что черт меня дернул подломить царский павильон, построенный к выставке... А ты откуда все знаешь, сам не из Нижнего случаем? – заинтересовался новенький.
– Из Нижнего, – ответил Жора.
– Во дела! Получается, по одним улицам ходили. Может, и встречались где-то ненароком! – совсем оживился Пассажир.
– Встречались, – подтвердил Георгий прежним тоном.
Только теперь в его голосе можно было уловить и легкое волнение.
– И где же?
– Конец мая тысяча восемьсот девяносто шестого года. Петропавловское кладбище Нижнего Новгорода. Хоронили городового. Честного, неподкупного, таких уж нет и не будет...
Пассажир напрягся. А Гимназист продолжал:
– Ратманов его фамилия была. Константин Иванович. Зарезали лихие люди на Гребневских песках. Оставив сиротой сынишку.
Собеседник Жоры попятился. А тот продолжал:
– Сынишку звали Георгием. В тот день он был убит горем. Потом еще один не очень хороший человек, по фамилии Рябуха, решил запудрить мозги его матери и сунул пацану какие-то деньги...
Пассажир уже тяжело дышал. А рассказчик продолжал:
– Мальчишка взял их, да и пошел куда глаза глядят. Но за всем этим, как оказалось, наблюдала шайка ярмарочной шпаны. Мелкие, но злые такие, которых и взрослые боятся...
– И они ограбили пацана... – докончил за него каторжанин с перебитым носом.
– Не просто ограбили, – поправил Ратманов, – а отняли деньги и раздели чуть не догола, в день похорон его отца.
– Это был ты?! – дрожащим голосом произнес Пассажир, он же Макар Родионович Свинов, по прежней кличке известный как Свин, а потом Хрящ и затем Хряк.
– Это был я, – подтвердил Георгий.
После чего оба надолго замолчали...
– Эй, Гимназист! – Паузой воспользовался Зверь, который уже давно поглядывал на подозрительную парочку. – Как там твой поддувала? Чем занят?
– Не знаю, чем занят, но поддувает получше тебя! – осек его Жора.
А пока Зверь соображал, что ответить, на рудниках появился Водолаз. И Ратманов, недолго думая, отвесил Свинову увесистый подзатыльник. Так, чтобы все видели.
– Глаза опускай, когда старшие говорят! – еще и поучил его Георгий.
Тот все понял и затих. Зверь для вида что-то пробурчал, но тоже довольно скоро заткнулся. А Ратманов, склонившись к своему поддувале, шепотом обрисовал его дальнейшую участь:
– Придя сюда, ты совершил сразу несколько ошибок. Уважать тебя здесь уже не будут. Как, может, уважали на воле. Ты хочешь спросить, буду ли я мстить? Я мог бы. И считаю, что имею на это полное право! Но, думаю, хватит с тебя и того, что происходит сейчас... Твое положение в тюрьме и будет наказанием...
Свинов кивнул.
– Но одновременно и защитой!
Хряк вопросительно посмотрел на сокамерника.
– Ты для всех теперь – моя собственность. Никто не посмеет сказать тебе лишнего слова без моего ведома и тем более поднять на тебя руку.
Поддувало задумался.
– И никто не будет знать, что мы действуем сообща. А четыре кулака – это уже сила! – заключил Гимназист.
5
Дни тянулись один за другим. Не так, как на воле, конечно. Но бывало и похуже. Ратманов, надо признать, особенно Свинова не притеснял. Хотя со стороны, для посторонних глаз, все по-прежнему выглядело так: Гимназист – пусть и не самый крупный, но все же авторитет, и при нем Пассажир – поддувало, шестерка. Один мог прикрикнуть, иной раз и затрещину отвесить, другой же сносил все без ропота. Но оба, по негласному согласию, пользовались этой спайкой. Вдвоем они уже представляли собой силу, пусть и не слишком устрашающую, но достаточную, чтобы прочий лихой народ без особой нужды к ним не совался.
Сам процесс добычи руды на каторге был не из легких. Но арестанты давно ко всему привыкли. Махания киркой и толкание тачки сопровождались долгими, порой даже философскими разговорами. Выяснилось, что в глубине души Хряк – романтик, каких поискать. Говорил, что, выйдя на волю, не желает возвращаться ни в родную глушь, ни тем более в окрестности Нерчинска. Теперь его манили центральные города империи: шумные, многолюдные, с призывными огнями притонов и большими перспективами. В конце концов он составил список из трех мест, куда хотел бы отправиться, а потом от скуки просто менял их местами: Одесса, Тифлис, на худой конец – Киев... А потом: Киев, Тифлис или все-таки Одесса?
– А чего ж не Питер, не Москва? – поинтересовался Ратманов.
– Да кто ж меня, с моей смоленской рожей, в столицы-то пустит? – подивился в свою очередь Хряк.
– В Нижний, стало быть, пустили, а в Москву или Петербург не пустят? – уточнил Жорка.
– Ну, не знаю... – пробормотал Свинов, отчего-то сомневаясь.
Разумеется, в будущей шайке отводилось место и Ратману. Роль ивана, или атамана, Макар оставлял за собой, но вот должность есаула, правой руки, оставалась вакантной. Только Георгий не демонстрировал энтузиазма: и не отвергал столь щедрого предложения, но и не принимал.
– Посмотрим, – сказал он лишь для того, чтобы Пассажир от него отвязался.
Жорка и сам толком не мог объяснить, почему он такой. Но не видел себя в той роли, какую ему предлагали. Хоть ты тресни! Вроде бы и не чужда ему была воровская жизнь – на воле по-прежнему ни семьи, ни кола, ни двора... Но что-то все равно мешало окончательно распрощаться с сознанием честного обывателя, не получалось ощутить себя полновесным бандитом.
– Эх, долго смотреть будем... – ответил Хряк на предыдущую реплику. – И чего это я один рассказываю о своем будущем, а ты все время молчишь в тряпочку? Меня ты проучил, с этим все ясно... Но не хотелось ли тебе отомстить тем, кто отнял у тебя все, вообще все? Невесту, доброе имя, обычную жизнь... Кто сделал так, что ты оказался здесь?
– Хотелось.
– И?
– Как говорил один близкий мне человек, всем свой время...
– Что? – не понял Свинов.
– Всему свое время, если по-русски...
6
С юных лет Георгий Ратманов, тогда еще просто Жорка, книжный червь с вечно сутулыми плечами и разбивающимися очками, зачитывался одним произведением. Знакомство с ним началось еще в том возрасте, когда большинство его ровесников только училось читать и писать. А когда ученик первого класса Нижегородской гимназии с изумлением узнал, что автор знаменитого романа приезжал в его родной город, книга и вовсе стала для Георгия настольной. Речь о «Графе Монте-Кристо». Ее автор, Александр Дюма, побывал в Нижнем Новгороде за четверть века до Жоркиного рождения, встречался в Кремле с местным губернатором и главным героем другого своего произведения – «Учитель фехтования» – декабристом Анненковым.
Но Жорка все равно отдавал предпочтение «Графу...». Зачитывал страницы романа до дыр и знал многие из них наизусть, особенно те, где Эдмон Дантес, уже не узник крепости, а мститель, являлся в дома своих врагов и нес им кару небесную. Быть может, уже тогда, пока еще втайне, тщедушный маленький очкарик мечтал, как однажды снимет с глаз эти злополучные линзы, перестанет быть тем, кого дразнили и били старшеклассники, и задаст всем так, что мало не покажется! Причем месть будет холодным блюдом, как у Эдмона, черт его дери, Дантеса! Когда все подзабудут о прошлом, никто не будет ожидать кары за свои прежние поступки – вот тогда-то и наступит расплата!
На июнь 1908 года, в Пушкинский день, в Нижнем была назначена свадьба. Событие обещало стать заметным в жизни города. Жених – Сергей Сергеевич Рябуха, старший сын бывшего полицейского пристава Макарьевской части. Невеста – Любовь Николаевна Столетова, дочь бухгалтера известного пароходного общества «Самолет», без которого трудно было представить навигацию на Волге. Готовиться к торжеству начали загодя, чуть ли не за год. На церемонии ожидался губернатор. Обещал быть и купец-миллионщик Бугров. Словом, событие примечательное. И все бы шло своим чередом, если бы не один неожиданный визит.
Где-то в марте в 1-ю Кремлевскую часть Нижегородской полиции заявился некто по прозвищу Дятел. Мелкий жулик из тех, что обычно торгуют краденым или клянчат деньги у кабаков и обирают там же пьяниц. Правда, в этот раз Дятел сумел рассказать сначала простым городовым, а потом и сыщикам из сыскного, немало интересного. В том числе – о Сергее Пантелеевиче Рябухе, отце жениха. О том, как глава почтенного семейства покрывал преступления, получая за это мзду, фальсифицировал доказательства и совершал иные проступки. И не по пьяни, и не разово, а вполне себе системно.
Скандал вышел изрядный. «Нижегородский листок» посвятил ему целую передовицу. У местных мужиков появилось новое развлечение. По вечерам они собирались у дома Рябухи на Варварке и выкрикивали: «Позор!» Но если Рябуха-старший и так уже спился и молча продолжал это делать за закрытыми ставнями, его сын, еще недавно бывший в центре внимания, теперь был просто раздавлен. Он даже перестал разговаривать со своей невестой и ее родителями. И хотя официально подготовку к свадьбе никто не отменял, бухгалтеру пароходства «Самолет» Столетову уже шептали со всех сторон добрые люди: «Не стоит! Не вашего поля ягоды – эти Рябухи...» Люба если и страдала, то не напоказ: дома в подушку, в разговорах с матерью или с подружкой по женским курсам.
Но в один из ясных, по-весеннему теплых майских дней невеста решила пройтись с матушкой по ювелирным рядам Нижегородской ярмарки. Прикупить несколько красивых, пусть и бесполезных вещиц, не слишком дорогих, – дорогие лежали дома, – но греющих душу, особенно на фоне непредсказуемой ситуации с бракосочетанием. После покупки самочувствие и настроение улучшились. Никаких дурных предзнаменований по дороге замечено не было. А когда почти уже вернулись, дочь послала матушку вперед. Сама же решила забежать ненадолго к той самой приятельнице по женским курсам, похвастаться обновкой. Расстояние между домом Столетовых в Троицком переулке и домом Любиной подружки на Рождественской улице не такое большое. Поэтому, даже сидя в гостях, Любовь Николаевна услышала душераздирающий крик матери:
– Караул! Воры!!!
Люба была на месте происшествия всего несколько минут спустя, еще до прихода городового. И потеряла дар речи. Все было перевернуто. Шкафы распахнуты, ящики раздерганы, а деньги, ценности и украшения похищены. Даже платья кто-то либо изрезал, либо облил, либо в чем-то извалял. Даже вышитые собственноручно салфетки, которые она готовила к будущей жизни в новом доме... Из приданого не осталось ничего! И если до этого еще теплилась надежда, что бракосочетание состоится, теперь умерла и она.
Тем временем недалеко от дома Столетовых, на Нижне-Волжской набережной, в своем имении, одновременно служившем ему конторой и складом, заседал купец-миллионщик Николай Александрович Бугров. Глядя в окно на Нижегородскую ярмарку, он доканчивал свой каждодневный ритуал – сводил доходы с расходами. Причем делал это без всяких вычислительных машин и помощников, перемножая числа в своей голове. Как впоследствии напишет в очерке знавший его писатель Максим Горький, все дела Бугров вел сам, единолично, таская векселя и нужные бумаги в кармане поддевки. Однажды, правда, его уговорили завести бухгалтеров и обставить для них целую контору. Но Бугров так и не придумал, какие дела им передать, и спустя три месяца все вернулось на круги своя.
Вот и сейчас он сидел один, задумчиво наблюдая, как Ока впадает в Волгу, когда в комнату вбежал, запыхавшись, его единственный городской слуга. Тот самый, что когда-то, по недомыслию или по приказу, вышвырнул отсюда юного Жору Ратманова, не дав тому толком поговорить со своим биологическим отцом.
– Беда, хозяин! – прокричал старик.
– Какая? Говори уже, не томи...
– Амбары... Наши амбары... На Сейме... На Линде...
– Что с ними?
– Сгорели!
– Все?
– Многие... Говорят, поджог... Сейчас разбираются...
Купец наконец отвлекся от завораживавшего его слияния двух великих рек.
– Вели подать экипаж! – скомандовал он. – Едем!
– Куда, хозяин? На Сейму? Или на Линду?
– В Кремль! К губернатору!
От Нижне-Волжской набережной до губернаторского дворца – в экипаже от силы пятнадцать минут. Но у въезда в Кремль они были уже через десять. Губернией с недавних пор управлял Михаил Николаевич Шрамченко – человек новый, непонятный, бывший артиллерийский офицер, не блещущий ни умом, ни связями. Он сменил барона Фредерикса, который сумел жестоко подавить революционные выступления, но благодарности от царя не дождался, будучи вскорости осужден за взятки.
Имя Бугрова, каким бы громким оно ни казалось еще лет десять-пятнадцать тому назад, на Шрамченко особого впечатления не произвело. Это в былые времена Николай Александрович прозывался удельным князем Нижегородским, мог входить к губернатору Баранову без доклада и даже без стука. Теперь сидел в очереди, пусть и всего из одного просителя, но все равно – как все! Новый начальник губернии его внимательно выслушал, но, как показалось, выразил больше удивления, чем сочувствия.
– Николай Александрович, не так ли? – переспросил он имя-отчество миллионера-мукомола.
Тот напряженно кивнул.
– Полагаю, вы представляете частный капитал?
Купец нахмурился еще больше.
– Посему боюсь, что вы обратились не по адресу, – предположил губернатор. – Поджигателей поймать – поймаем, если полиция сработает должным образом, конечно. А все остальные издержки, увы и ах, лежат на вас, свободу предпринимательства никто пока не отменял... Надеюсь, вы были застрахованы? – спросил он напоследок и как будто даже с издевкой, что поразило Бугрова до глубины души.
Николай Александрович резко встал и покинул высокий кабинет, даже не попрощавшись. Ладно бы просто кто-то поджег его амбары. И не такое бывало. Построит новые. Возьмет кредиты, если понадобится. Но теперь с почетным гражданином города, мануфактур-советником, миллионщиком и щедрым меценатом разговаривали вот так. Без уважения. И без страха. Он почувствовал, что прежние времена безвозвратно ушли в небытие. Вдруг у Николая Александровича закололо в левом боку, где-то под грудиной. Он засунул руку под кафтан, держась за сердце, и еще долго не решался вытащить ее обратно.
До дачи на Сейме насилу добрался. Чтобы лишний раз не травмировать хозяина, местные крестьянки прямо перед ним увели куда-то его внебрачного сына, почти юродивого Диму. Тот ринулся было встречать отца, с которым не виделся, пожалуй, уж несколько лет. Но бастард был последним, кого хотел бы сейчас видеть Бугров-старший. Николай Александрович рухнул на подставленный ему в последний момент стул и еще долго сидел в неудобном положении: одна рука под кафтаном, сжимавшая сердце, другая – без конца осенявшая своего обладателя двумя перстами, по обычаю предков. Последнему Бугрову было семьдесят лет, и он знал, что век его недолог.
7
Ратманов, не торопясь, доставал из самодельного веревочного капкана задохнувшуюся белку.
– А что там с Михалком? – осведомился Макар Свинов, после того как они с Георгием сбежали с Нерчинской каторги и вот уже неделю бродили вдвоем по тайге: стремясь и от погони избавиться, и в болото не угодить, и на дикого зверя в лесу не нарваться.
– Помер он, – констатировал Ратманов.
– Да ну? Когда успел?
Гимназист посмотрел на подельника: мол, не веришь... Затем пошарил за пазухой и извлек на свет божий свернутую в рулон, изрядно измятую и отсыревшую газету. Отряхнув для порядка, протянул ее Свинову:
– Первая полоса. Второй столбец.
Тот перевернул газету нужным образом. Это была «Далекая Окраина» из Владивостока.
– Дневник происшествий... – зачитал Хряк вслух. – Вчера ночью на углу Алеутской и Первой Морской улиц произошел инцидент, завершившийся трагедией. Автомобиль, принадлежащий присяжному поверенному Преображенскому, налетел на пешехода. Пострадавшим оказался Алексей Михалок, бывший матрос, списанный на берег. В момент происшествия он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и сопровождал на романтической прогулке даму азиатского происхождения. Так вышло, что Михалок угодил под колеса самого первого автомобиля, завезенного в наш город купцом Дикманом летом 1906 года. А следовательно, стал и первой жертвой нового вида транспорта во Владивостоке...
Макар перевел взгляд на Георгия. Но тот лишь развел руками: я-то тут при чем, знать, судьба такая...
– В конце статьи еще есть приписка, – добавил Хряк: – На господина Преображенского составлен протокол... Хотя сути это уже не изменит... Владельцы автомобилей должны приучать публику к новым для наших дорог средствам транспорта... А прохожим в подпитии лучше всего оставаться дома...
– Вот-вот! – подтвердил Ратманов. Едва дождавшись, когда попутчик вернет газету, он принялся отбиваться ею от полчищ таежной мошкары. – Сбежать с царской каторги не самое большое дело. Многие делали это и до нас. Нужно лишь выйти на Амурскую колесуху, иметь с собой воду, нож да компас... Сложнее победить этот гнус... Вот Кара нас, кажется, и настигла...
Но это не было только фигурой речи. Нижняя Кара являлась одним из административных центров Сибири. А на некотором удалении от нее вместо густых и едва проходимых хвойных лесов, как оазис в пустыне, вдруг возникала чудесная поляна, напоминавшая даже альпийскую.
– Нерчинский каторжный район по площади равен Швейцарии, Бельгии, Голландии и Франции, вместе взятым, – с умным видом припомнил Ратманов.
– Да мне плевать и на французов, и на голландцев, а на швейцарцев так и подавно! – не сдержался Макар, тоже атакованный насекомыми. – Мы разведем уже костер или нет?!
Жора посмотрел на попутчика сверху вниз: как старший на младшего, или старый дед на внука, впервые приехавшего к нему из города. Ратманову было всего... двадцать шесть... но он чувствовал, что прожил лет сто, не меньше!
Когда огонь был разведен и таежные паразиты временно отступили за границы костровища, Свинов немного ожил. Но, кажется, лишь для того, чтобы снова докучать своими дурацкими расспросами:
– Ты ведь вступишь в мою шайку?
– Сначала до Читы бы добраться, – буркнул Георгий.
– Я все придумал, – признался его собеседник. – Мы начнем новую жизнь в... Москве!
– Мы это уже обсуждали... И почему не в Петербурге?
– Потому что в Москве зазноба у меня...
– Что-то раньше ты о ней не вспомнил, – заметил Георгий, подбрасывая в огонь ветки.
– Не до нее было... Ну так что? Будешь моей правой рукой?
– У тебя вроде обе на месте.
– Злой ты...
– Найдешь себе кого-нибудь порасторопнее, – оправдался Ратманов. – Смекалистого и... с легкой рукой.
– Ладно, – не унимался подельник. – А просто при банде будешь? На подхвате! Вообще без всяких обязанностей! Трогать тебя не буду, если сам не захочешь на дело сходить... А если кто-то другой к тебе сунется – тому голову оторву!
– Посмотрим, – ответил Георгий, с трудом натягивая белку на острую палку.
Но Свинов все еще стоял над душой и отчего-то мялся, будто не договорив.
– Чего тебе еще? Сказал же: посмотрим, все может быть, ничего для себя не исключаю! – рассердился Ратманов.
– Ладно-ладно, я уже по другому поводу!
– Ну?
– Когда выберемся отсюда, документы новые выправим и это... Не будем говорить, где были и чего делали...
Жора поднял глаза. Они встретились взглядами. И это молчание в знак согласия было красноречивее слов.
– Даже о Зерентуйской тюрьме и Нерчинской ссылке тоже не будем никому говорить, – уточнил Макар.
– А если однажды встретим кого-то отсюда? – вставил Георгий, раскручивая белку на самодельном вертеле.
– Пойдем в отказ! Скажем: обознался...
– А где ж тогда мы познакомились? – поинтересовался Ратманов.
– Да в цинтовке обычной, пересыльной.
– Это в какой же?
– А... Считай, драпанули с пересылки с-под Вязьмы, вагон еще подломили по пути...
– Складно поешь, – признал Гимназист. – Но почему там?
– Да места те хорошо знаю, там недалеко родная деревня у меня...
– Понятно... Готово... Прошу к столу...
Договор скрепили жареной белкой, кедровыми орехами и водой из Кары.
Глава 13
Край биографии
1
Тем временем в Москве отставили от должности проворовавшегося главу сыскной полиции Мойсеенко. Надворного советника, на пару с градоначальником Рейнботом[55], уличили в казнокрадстве и других тяжких грехах. Но если Рейнбота спустя несколько лет простят и даже вернут на службу, Дмитрий Петрович Мойсеенко в конечном счете сойдет с ума...
Ему на смену прислали Аркадия Кошко, бывшего до того помощником начальника Петербургской сыскной полиции. С легкой руки местных борзописцев, типа репортера Кисловского из «Московского листка», новый руководитель стал прозываться русским Шерлоком Холмсом. И, надо признать, вполне заслужил столь лестное сравнение. К примеру, именно он внедрит в работу московских сыщиков систему идентификации личности преступников по методу француза Бертильона. Аркадий Францевич организует картотеку, куда будут заноситься данные о росте, длине ступней и окружности головы всех бандитов, чтобы при повторном задержании опознать их не составило труда. Не менее важным новшеством станет создание разветвленной агентурной сети. Информаторами сыскной полиции будут дворники и телефонистки, горничные и извозчики, за порядком на улицах Москвы проследят и штатные агенты – филеры, а контроль за всеми ними обеспечат чиновники особых поручений при Кошко.
Но на дворе стоял только февраль 1908 года. Энергичный полицейский совсем недавно спрыгнул с подножки петербургского экспресса и только-только входил в курс. Хозяйство оказалось запущенным, преступность в древней столице чувствовала себя вполне вольготно, работы было непочатый край. А перво-наперво требовалось подобрать команду взамен прежней, особенно в свете того, что предшественник Кошко на пару с бывшим градоначальником и другими чинами все еще были под следствием по делу о масштабных хищениях.
Где же было взять новых людей? И на кого опереться? Новый начальник решил искать среди тех, кто ранее не служил в управлении, но выделялся личными качествами. Кошко, и сам человек неглупый, набирал в команду людей определенного склада: не просто исполнителей, а деятельных и умных, в идеале умнее его самого. Один из таких кандидатов дожидался в приемной МСП[56] с самого утра. Уже несколько раз в течение дня занятой сыщик пробегал мимо, хмурился и просил секретаря немедленно напоить посетителя чаем. Затем забывал о нем, вспоминал, пробегая вновь, и повторял прежнее указание. Ну а посетитель осушил не менее четверти ведра чая с малиной, которые обычно подавались в этом заведении...
Наконец, под вечер русский Шерлок Холмс сжалился над неизвестным. Докончив самые неотложные дела, поднял трубку телефонного аппарата и связался из своего кабинета с приемной.
– Господин в серой двойке все еще там? – спросил он секретаря.
– Так точно!
– Тогда попросите его ко мне!
– Будет сделано!
– Хотя подождите... Сначала присмотритесь-ка к нему повнимательнее. Вот прямо сейчас, да... Но так, чтобы он не смотрел на вас! Сможете? Тогда что имеете рассказать о нем?
Голос на другом конце провода примолк.
– Ну же! Не бойтесь ошибиться – вас за это не снимут с должности! Мне всего-навсего важно самое первое впечатление о человеке... Да любую глупость скажите!.. Что приходит вам в голову при взгляде на него?..
После почти что минуты молчания, которая деятельному сыщику могла показаться вечностью, секретарь шепотом доложил:
– Важный господин, хотя и старается казаться простым в общении... По лицу – не князь, конечно, но и не босяк... Или босяк... Но как босяк попал бы к вам на прием?
– Да, действительно. Дальше-дальше!
– Спокоен, но о чем-то думает без конца... Думаю, выпивает...
– С чего вы так решили?
– Во всяком случае, выпил почти весь наш запас чая...
Кошко не удержался и расхохотался прямо в трубку. Правда, надо отдать ему должное, после извинился и снова стал серьезен:
– Выпишите в хозяйственном отделе еще чаю... И продолжайте-продолжайте!
– Не знаю, еще что сказать... Передо мной сидит носатый господин...
– Что? Однако! – Как истинному сыщику, столь странная деталь показалась Кошко небезынтересной. – И насколько же он «носат»?
– Да на пару вершков[57], не меньше!
– Замечательно! – Сыщик что-то отметил в своем блокноте. – Еще что-то?
– Никак нет-с!
– Тогда зовите!
2
Существованию Сукина болота на юго-восточной оконечности тогдашней Москвы мы обязаны боярину эпохи Ивана Грозного, тот якобы и носил столь неблагозвучную фамилию. Впрочем, и на протяжении последующих веков москвичи также не связывали с этим местом ничего хорошего. В девятнадцатом столетии здесь появились городские бойни, а рядом образовалась крупнейшая свалка, куда на подводах свозились нечистоты со всей Москвы. Вот что об этом дурном месте писала «Столичная молва»: «Выехав за Спасскую заставу, вы попадете в особый мир, царство отбросов, унылую равнину с зараженной почвой и отравленным воздухом. Даже в морозный день, когда валит снег, вы постараетесь спрятать лицо поглубже в воротник, только чтобы не ощущать этого жуткого запаха тления...»
Однако некоторых людей подобное соседство не отпугивало. Вот и в один из морозных январских дней 1908 года к Сукину болоту спешил некий, с позволения сказать, господин. А скорее – бродяга, босяк, пьяница. Вероятно, за счет дурных наклонностей его лицо и приобрело сероватый оттенок, а длиннющий нос, торчащий из-за воротника, еще и предательски краснел на холоде. Неизвестный был как две капли похож на человека из приемной сыскной полиции. Только тот отмылся и сделал что-то с кожей, научился держать себя с достоинством и пил горячий чай в Малом Гнездниковском переулке, а не шарахался по помойкам на другом конце Москвы.
Его двойник даже уже не бежал, не шел, а полз по направлению к смердящей горе мусора, возможно, видя в ней последнее место, где мог бы укрыться. Он то и дело оглядывался. В его глазах отражался нечеловеческий страх. А когда силы были на исходе, босяк упал, подняв вверх только руки.
– Все! Мочи нет идти дальше! Сдаюсь, ироды, кто бы вы ни были! – взвыл он.
После чего из тумана и мусорного смрада выделились сразу несколько фигур. Они подошли вплотную к бродяге. И пока остальные зажимали себе рты и носы, один – самый здоровый – вколол в шею длинноносого какую-то отраву из шприца. Напоследок тот прохрипел лишь: «Не понимаю...» Спустя мгновение все было кончено.
– Кузьма Гончуков, кличка Гнойный, – произнес человек с офицерской выправкой, хотя и не самой запоминающейся внешностью.
Он больше походил не на главного, а скорее, на ответственного секретаря тайной организации, которая и решила устроить казнь на свалке.
– Можно поскорее опустить эту часть?! – потребовал еще один, продолжая зажимать нос из-за невыносимого запаха вокруг.
А может, просто сам по себе был снобом. Ему было неприятно находиться рядом с этой компанией.
– Я иду по процедуре, – спокойно ответил первый и продолжил что-то вроде чтения панегирика по усопшему: – Бездетный. Не женатый. Золоторотец[58]. Раньше частенько крутился на Хитровке, бродяжничал, был запойным пьяницей, мог сложить голову в любой придорожной канаве...
– Его будут искать? – перебил привередливый.
– Не должны.
– Не будут или не должны?
– Не должны.
– Разрешите... – попытался вклиниться в разговор еще один участник судилища. По виду – доктор, не иначе. – Но могу ли я уже?..
– Безусловно. Делайте с ним все, что посчитаете необходимым!
Тогда доктор склонился над убиенным, но высказываться не закончил:
– Я к тому, что логика выбора этого тела мне совершенно понятна. Оно подходит нам по всем параметрам. Свежее, не молодое и не очень старое. Лицо, конечно, имеет признаки... Однако после похода к брадобрею и ряда манипуляций с цветом кожи, думаю, станет лучше... За состояние внутренних органов, – он похлопал босяка по щекам и поднял ему веки, – прямо сейчас ответить не готов. Но с учетом временной командировки и предполагаемого летального исхода после, думаю, лучшего кандидата было не найти!
– Сколько у нас есть времени? – спросили врача.
– От пятнадцати до двадцати минут.
– Тогда мы не успеем провести полноценного обряда! – Голос вновь подал сноб, он все еще зажимал себе нос. – Нельзя было прикончить его в другом месте?!
– Во-первых, он здесь жил, – пояснил секретарь. – А во-вторых, здесь меньше всего лишних глаз и ушей.
– Напомню, мы подписали договор с масонами, – недовольно заметил привередливый.
Но его собеседник пропустил укол мимо ушей и снова обратился к доктору:
– Ну как?
– Почти готово!
Группа эксцентричных людей, оккупировавших свалку, переговаривалась и переругивалась еще несколько минут. После чего послышался хрип... Покойник ожил... Голос принадлежал Гнойному:
– Воды...
– Дайте ему воды! – распорядился секретарь.
Но недавний труп выплюнул ее обратно и закашлялся.
– Жить будет! – констатировал доктор.
Откашлявшись, босяк заговорил прежним хриплым голосом, но все же с несколько иной интонацией, чем до своей смерти:
– Ну, вот все и в сборе... Не скажу, что особенно рад вас видеть... Но Дмитрий Никитич, вероятно, думает по-другому...
– Привет Геращенкову! – оживился сноб.
– Поздно, – признался экс-Гнойный. – Теперь уж несколько лет его не увижу...
– Точно! – согласился придирчивый. – Ну и как там у вас, Игорь Иванович? В будущем?! По небу рассекают корабли космического флота? А по земле – роботы-доставщики?
– Все не так радужно, как вам представляется... – заметил покойный, жадно утоляя жажду, в то время как доктор держал на коленях его голову. – И уж точно не Игорь Иванович... И даже не этот, фу-фу-фу, Гнойный! Зря, что ли, сочиняли мне новую биографию?! И как там... меня таперича? Викентий Саввич Рождественский?
– Двуреченский! – хором поправили остальные.
– Вот ведь! – сплюнул он. – Дурацкие фамилии для агентов – классика... Однако же мне нужен доктор! Не этот экскулап... – он покосился в сторону того, что все еще держал его голову, – а нормальный... И пора бы уже внедрить менее болезненный и травмоопасный метод перемещения! Скажете: чем выше болевой шок, тем лучше для процедуры. Но когда тебя раз в несколько месяцев таким вот образом отправляют в рабочую командировку, спасибо СЭПвВ[59] говорить как-то уже не хочется... И почему для посадки была выбрана эта свалка, а не Эрмитаж, не Кремль? Я, конечно, догадываюсь: конспирация и все такое... Но и тело могли бы потрезвее и поздоровее подобрать, изверги... Господи, или кто там сейчас за него: Дмитрий Никитич, Эрик Робертович, подумайте хоть раз о рядовых агентах, поставьте себя на их место!!!
– Это последствия болевого шока, – шепнул доктор секретарю.
Подумав, тот что-то шепнул в ответ. Доктор достал из внутреннего кармана миниатюрный аккуратный шприц и воткнул в тело недавнего трупа. «Инъекция Геращенкова» подействовала быстро. Двуреченский уснул.
– Только теперь тащить его на себе отсюда... – расстроился привередливый.
3
Три недели спустя длинноносый господин обнаружился уже в кабинете главного московского сыщика. После похода к брадобрею и необходимых манипуляций с лицом, – годы запойного пьянства просто так из жизни не выветришь, – в человеке, сидящем напротив Кошко, можно было признать даже дворянина.
– Двуреченский Викентий Саввич... – протянул полицейский, вертя перед собой его карточкой. – Губернский секретарь...
– Все так, Аркадий Францевич, – отрапортовал посетитель.
– Но также мне успели доложить и о некоторых, скажем мягко, ошибках вашей молодости. – Московский Шерлок Холмс старательно подбирал слова.
– О проигрыше в двадцать одно? Или о той рыжей с Хитровки, которая и оставила мне этот шрам на шее? – переспросил посетитель, с удовольствием демонстрируя следы от пальцев «доктора» из СЭПвВ.
– Нет, я не об этом. Я имел в виду некоторый шлейф из пакостных дел, за которые иной давно бы услал вас подальше, за Нерчинск...
– Но ведь только преступник способен побороть преступление! – Гость неожиданно сменил тему. Или только показалось, что сменил. – В этой связи хочется упомянуть о таких людях, как Эжен Видок или Ванька-Каин[60]. В начале пути они тоже сбились с курса, но потом свернули на верную дорогу и принесли еще немало пользы обществу!
– Эх, без ножа меня режете! – признался Кошко. – Не будем отправлять вас на каторгу покамест. Но для этого вы должны... меня удивить! Наслышан о ваших экстраординарных способностях, которые и заставляют меня предоставить вам шанс...
– Это будет нелегко сделать. Но давайте попробуем! – Глаза бывшего босяка загорелись. – Могу рассказать, чем вы будете заниматься после тысяча девятьсот семнадцатого года[61], к примеру...
– Нет уж, увольте-с, не будем так далеко заглядывать! Возьмем день сегодняшний. Что бы вам такое предложить...
– Денег? Новую должность? – пошутил Викентий Саввич.
– Дошутитесь, милейший! Не будет ни денег, ни должностей, ничего, – ответил Кошко, а сам не придумал ничего лучше, чем снять с руки часы. – Давайте попробуем поиграть в сыщиков. Что вы имеете про них сказать?
Двуреченский покряхтел, оглядев часы со всех сторон. После чего выдал:
– Рискну предположить, что данный механизм, несмотря на недавнюю чистку и мойку, имеет уже некоторую историю.
Кошко лишь ухмыльнулся – любой дурак такое скажет.
– Но судя по тому, что часы сняты с вашей руки, вещь имеет определенную ценность именно для вас, – продолжил доморощенный детектив. – Однако изначально она принадлежала другому. Ровно об этом говорят инициалы под крышкой: «Кошко И. Ф.» Аркадию Францевичу больше соответствовали бы буквы «А. Ф.». Значит, эта вещь досталась вам от близких, принадлежащих к той же фамилии.
Кошко пока не знал, как относиться к выводам собеседника.
– Итак, чьи же это часы? Отца или брата? Методом дедукции исключаем отца Франца, под крышкой была бы буква «Ф.» и еще что-то, но не «И. Ф.», как в данном случае. Остается брат, в крайнем случае – дядя по отцовской линии, если дедушка также был Францем... Его самого исключаем ввиду того, что часам еще не так много лет.
Глава МСП откинулся на спинку стула. Выражение его лица было выжидающим.
– Теперь самое интересное... Довольно необычно, когда взрослый господин, занимающий столь высокий пост, носит на руке часы своего брата. Могу сделать единственное предположение, которое бы все объяснило. Тем более что сами по себе часы не выглядят настолько дорогостоящими или раритетными. Скорее, они важны как память о человеке, который был вам дорог...
Кошко закурил.
– Или даже сейчас продолжает оставаться таковым, – продолжил Двуреченский. – Таким образом, эти часы для вас – своего рода оберег, защищающий родственника, который не так давно пережил серьезную опасность и, вероятно, до сих пор находится в зоне риска.
Кошко стряхнул пепел на блюдце и взмахом сигареты призвал к завершению «дела».
– Хорошо... Ваш старший брат совсем недавно едва не стал жертвой покушения. Более того, его работа каждый день связана с риском для жизни, едва ли не большим, чем даже при вашей должности. В него, к примеру, могли кинуть бомбу...
– Довольно! – Кошко встал. – Такие люди мне нужны... Вы приняты!
– Аркадий Францевич, – гость изобразил удивление, – а если я прочел обо всем этом в обычных газетах?
– Такие шаромыжники[62] мне тоже нужны! – отрезал главный московский сыщик.
– В любом случае, ничего личного! – поспешил оправдаться Двуреченский. – Передавайте брату мои наилучшие пожелания! Слышал, пару лет назад Ивана Францевича назначили исполняющим обязанности самарского губернатора, после того как террористы подорвали его предшественника Блока. А свою нынешнюю должность в Пензе ваш брат занял после убийства бомбистами прежнего губернатора Александровского!
Кошко своего решения не поменял, добавил только:
– Пока что побудете делопроизводителем при канцелярии. Все бумаги оформите у Стеши на первом этаже... А там посмотрим... Честь имею!
– Честь имею!
4
Заступив на должность главы московского сыска, Кошко поменял до восьмидесяти процентов его кадрового состава! На передний план выдвинулись совсем новые люди. Потому неудивительно, что менее чем через полгода одаренный, умный и невероятно хитрый Двуреченский дорос до чиновника особых поручений. В его подчинении находились теперь несколько полицейских надзирателей, за каждым из которых стояла еще и толпа рядовых агентов. И все они время от времени докладывали Кошко, что Викентий Саввич творит нечто невероятное, пользуется не известными им и при этом секретными методиками расследований, поднимает старые и раскрывает совершенно безнадежные дела, ничего и никого не боится.
Не было ничего удивительного и в том, что еще через год Двуреченский стал правой рукой Аркадия Францевича – тем человеком, с которым шеф советовался отныне почти по любому поводу: от плана по поимке беглых каторжников до выбора ресторана, способного впечатлить одну провинциальную тетушку лет шестидесяти пяти...
– Посоветуй какое-нибудь приличное место, Викентий Саввич! Ты ведь все знаешь, везде бываешь!
– Непременно посоветую. И даже сам свожу ее туда, зная вашу занятость, Аркадий Францевич!
– Ишь ты какой! И как мне только отблагодарить тебя за это? Повышать по службе дальше некуда, дальше только я... – Начальник рассмеялся. – Новый классный чин не хочешь?
– Не хочу, Аркадий Францевич.
– Ах, ты еще и скромник! За что?! Ну за что небо послало тебя нам?
– Догадываюсь, но точно сказать не могу, – отшутился Двуреченский.
– Золото ты наше! – заключил Кошко.
В результате этого разговора Викентий Саввич вместе с родственницей главного московского сыщика оказался в «Метрополе» – элитном ресторане при одной из самых фешенебельных гостиниц города. Но в том же заведении произошла и другая, гораздо более судьбоносная встреча. Отправив белорусскую тетушку попудрить носик, губернский секретарь вдруг свистнул, дабы привлечь к себе дополнительное внимание. Некоторые обедавшие обернулись, но не тот, кого он звал таким образом. Тогда чиновник особых поручений скатал из салфетки шарик и запустил им в затылок впереди сидящего незнакомца. Или знакомого? Обернувшимся после столь навязчивой просьбы оказался небезызвестный Георгий Ратманов...
На первый, но при этом опытный взгляд сыщика – бандит бандитом. Однако Гимназист приоделся по случаю, возможно, желая поразить даму, с которой делил трапезу. Ее губернский секретарь, кстати, тоже где-то видел. Точно! Ночная бабочка из борделя недалеко от преступной Хитровки. Коржавина... Рита... кажется... Но та тоже убежала припудрить нос, и полицейский чиновник воспользовался возможностью засунуть свой нос в чужие дела.
– Георгий Константинович! – Двуреченский изобразил удивление, как при случайной встрече.
Хотя Ратманов поначалу даже ничего не понял.
– Не узнаете? – расстроился чиновник.
– Нет, – отрезал бандит.
– Жаль, а я вас узнал...
– Не имел чести с вами встречаться, – заключил Гимназист и отвернулся к своему столу.
– А я имел честь встречаться с вами, – парировал длинноносый господин. – А еще с Михалком... помните такого? А до него со священником Русской православной церкви в Японии... А до него с Володей Менделеевым, царствие ему небесное...
Ратманов напрягся, если не сказать больше – оцепенел! Давненько он ничего не слышал о перечисленных призраках из своего прошлого. А Двуреченский продолжал:
– Всех сейчас и не упомню! Но я напишу на салфеточке один адресок... И буду ждать вас там сегодня, скажем, в девять вечера... Не поздно?
Георгий не нашелся сразу, что ответить.
– Молчание – знак согласия, – поспешил заключить длинноносый. – Только и у меня будет к вам одна ма-а-аленькая просьба... Всего ничего... Сейчас из уборной вернется одна пожилая госпожа. Но я уже вряд ли смогу выслушать ее захватывающий рассказ про родственников и соседей, разбросанных на обширной территории от Винницы и до Бобруйска. Побудьте моим другом, скажите ей, что я очень желал бы остаться, но служба не ждет! Меня срочно вызвали на задание особенной государственной важности, и скрепя сердце я согласился!
С этими словами он опустил салфетку в карман собеседника – и был таков. Успев уйти ровно перед тем, как вернулись дамы.
5
В финале каждой книги об Эркюле Пуаро бельгийский сыщик собирал всех причастных в одной комнате и рассказывал, как и что произошло на самом деле. Не будем нарушать вековую традицию. Только в роли Пуаро побудет Двуреченский, который уже напялил домашний халат, заварил в самоваре чаю и выложил на декоративный столик в каминном зале своего особняка конфеты фабрики Сиу. А в качестве изумленного слушателя пусть остается Ратманов, ну и мы с вами...
Да, расшитый золотом халат в японском стиле – не самый привычный наряд для чиновника особых поручений Московской сыскной полиции. Ведь он много лет служил Кошко верой и правдой, отказываясь от новых званий, и слыл в управлении едва ли не бессребреником. Заподозрить в нем эстета и поклонника восточной роскоши было непросто. Но дома Викентий Саввич мог быть другим – настоящим. Тем более что въехал в особняк на Чистых прудах совсем недавно, заявив шефу, что получил дом в наследство от богатого дядюшки, которого давным-давно не видел. Ну что ж, и не такое бывало... Кошко службой своего первого заместителя был очень доволен, потому махнул рукой – мало ли откуда у человека деньги, даже если те остались от прежней неподотчетной жизни...
Они расселись перед внушительных размеров камином, облицованным голландскими изразцами, взяли с подноса индийского чая и приступили к долгому, можно даже сказать, судьбоносному разговору.
– С чего начать? – осведомился Двуреченский для порядка. – Есть соображения?
– Вы из будущего?! – не сдержался Ратманов.
Он-то думал, что странные встречи, которые имели место в молодости, – едва ли не приснились ему. Но нет! Спустя годы перед ним сидело живое воплощение теории о перемещениях во времени. Сидело, улыбалось и пожирало конфеты.
– Да, – ответило оно.
– Тогда нет ли чего покрепче? – Георгий уныло посмотрел на чашку с чаем.
– Есть! – Хозяин дома и сам был не против подобного поворота событий. – Филипп! – заорал он.
Двери немедленно распахнулись. Слуга задвинул поднос с чайными принадлежностями куда подальше. И оперативно накрыл альтернативный стол, предполагавший продолжительные возлияния до самого утра. Кажется, Викентий Саввич тоже подустал быть носителем бесконечного количества секретов и давно хотел рассказать обо всем.
– Началось все, дай-ка подумать... году в двенадцатом-тринадцатом... две тысячи тринадцатом, – уточнил он на всякий случай. – Если когда-нибудь будешь писать мемуары, вали все на... Колю Осипенко, вот кто во всем виноват! Осипенко – наш сотрудник, отвечавший в конторе за японское и в целом восточное направление. Не сказать, что мы часто пересекались. Но при встрече говорили друг другу вась-вась, в столовой управления иногда садились рядом. Так, трындели ни о чем. Он, как и я, предпочитал мыть руки после еды...
Георгий пока что ничего не понял, но все равно было жутко интересно.
– В той же самой столовой, как я понял, Коля и познакомился с любвеобильной дамочкой из айти-отдела, вспомнил вдруг, что два года не ходил в отпуск, и резко решил съездить с ней на море. Не знаю, о чем думало руководство, отпуск даже в системе электронного документооборота не провели, видимо, устно договорились и потом задним числом приписали к какому-то году. Да и отправился наш востоковед не в Японию, поближе к работе, а зачем-то в Абхазию. Видимо, мадам из айти-отдела настояла. Короче говоря... Осипенко в Абхазии, я занимаюсь на Лубянке своими делами. И вдруг на ковер вызывает Геращенков, для справки – наш основной начальник, крайне противоречивый человек, но он заслуживает отдельных нескольких томов мемуаров, сейчас не о нем... Вызывает и говорит: так, мол, и так, пока основной сотрудник в отпуске, надо бы подменить... Какое там подменить, возражаю я, Япония – не Москва, не Петербург, не Золотое кольцо, вообще-то, я специалист по русской истории, европейской, американской на худой конец... А Геращенков, знаешь, что мне сказал? Мол, в управлении свободных рук нет, все чем-то да заняты. Я как будто не занят?! И Осипенко указал на меня – дескать, все схватывает на лету, лучшей кандидатуры для временной подмены не придумать! Помыли вместе руки, называется... Я, конечно, не думал соглашаться. Но для порядка спросил: сколько мне хоть заплатят-то? За переработку, за вредные условия, все-таки отправить меня предполагалось не в свое время... А Геращенков мне говорит: заменить коллегу в трудной ситуации – это честь для офицера, а заикаться о деньгах как-то даже некрасиво! Вот гад... Короче говоря, крепко обиделся я на него тогда! И многие взгляды свои пересмотрел. А то корячишься-корячишься, разрабатываешь месяцами план охраны Николая Второго на трехсотлетие дома Романовых, а потом тебя выдергивает один токсичный руководитель и посылает подальше!
Двуреченский был так возбужден, что напряжение передалось и Ратманову. Чтобы хоть как-то успокоиться, собутыльники не придумали ничего лучше, чем немедленно выпить.
– И кого в итоге отправили в Японию срочно подавлять Сацумское восстание[63]? – спросил чиновник особых поручений, закусывая водку подновскими огурцами. – Правильно, Игоря Ивановича Корнилова!
– Кто это? – не понял Георгий.
– Я! – Двуреченский посмотрел на собутыльника как учитель латыни на отстающего гимназиста, который витал в облаках и не мог вспомнить, о чем говорили на уроке. – Корнилов Игорь Иванович, подполковник ФСБ, старший инспектор СЭПвВ, куратор истории России пореформенного периода, собственной персоной! Может, еще и аббревиатуры расшифровать? – добавил он издевательским тоном. – ФСБ – Федеральная служба безопасности. СЭПвВ – Служба эвакуации пропавших во времени. Пореформенный период – период русской истории от отмены крепостного права до Великой Октябрьской социалистической революции!
– Да понял я... – огрызнулся собеседник, хотя революции еще не застал.
– То-то же! Ну съездил я в Японию, ну снял парочку красивых гейш в квартале красных фонарей в Нагасаки, ну увидел собственными глазами восходящее солнце... Но, знаешь ли, и с жизнью мог расстаться раз пять за это время, и денег, отпущенных конторой, хватало только на самое необходимое... Короче, после случая с подменой Осипенко понял я, что не ценят нашего брата, ох, не ценят... А куда нам идти вместо СЭПвВ? Это в прошлом мы этакие супермены, соображаем в два раза быстрее коллег начала двадцатого века, в пять раз больше их знаем, в десять раз больше ловим воров и убийц... А в будущем мы кто? В лучшем случае можно пойти в бомбилы, менеджеры по продажам, да еще вот в курьеры – слышал, они поднимают до трехсот тысяч рублей в месяц! Больше, чем учителя, врачи, обычные полицейские... Но какой из меня, к японской матери, курьер?! – горько заметил он. – Нет, определенно, это было не мое время, и я начал искать счастье в других...
Двуреченский налил обоим еще. Ратманов решил не перебивать. Но в первый раз посмотрел на часы. Они проговорили уже пару часов, и, похоже, это было только начало. Обиженный инспектор Службы эвакуации пропавших во времени продолжил:
– ...Стал я посматривать по сторонам, подыскивать, где бы задержаться, возможно, даже навсегда. Пожил немного в середине восемнадцатого века, к слову, в это время вызволял там Ломоносова из прусской армии. Все было хоккей, может, именно благодаря мне Михал Василич и успел так много. Но больно уж много немчуры вокруг крутилось. А у меня дед под Курской дугой воевал в сорок третьем. В общем, не мое время... – Двуреченский предложил Ратманову конфет, но тот заслушался, и губернский секретарь съел последние сам. – Потом попробовал пожить в викторианской Англии. Класс! Холмс, Ватсон, все дела! Только без знания языка на уровне носителя пришлось обитать в лондонском гетто, с другими такими же инородцами, и однажды заработал там одну очень неприятную болячку, от какой-то индианки или пакистанки, разве их разберешь? Нет, и такого мне тоже не надо...
Впрочем, к чести СЭПвВ, отправка агентов в прошлое была организована умно. Людей, за редким исключением, старались прикреплять к одной стране и одному времени, где они уже более-менее освоились, знали язык и разбирались в тонкостях менталитета. Такой вывод сделал Жора, несмотря на критику собственного управления со стороны капризного Двуреченского, ну или Корнилова, засевшего в его теле. Самого подполковника ФСБ закрепили за российским девятнадцатым веком и немного за началом двадцатого, на позиции этакого следователя по особо важным делам, расследующего VIР-преступления внутри Садового кольца. Благодаря чему перед Ратмановым сидел не бродяга в крестьянском рубище, а благообразный господин в дорогущем халате. И пили они не квас за копейку, а дорогую «Смирновку».
– Кстати, если поступишь к нам, тоже получишь специализацию, – анонсировал инспектор. – Период Серебряного века русской культуры, как вариант...
6
Также офицер СЭПвВ рассказал, что одна из его командировок, уже после решения искать пенсию в другом времени, случилась в Нижний Новгород, а точнее, на Нижегородскую ярмарку и знаменитую выставку 1896 года. Тот период был особенно богатым на события: коронация Николая II, Ходынка, почти сразу после нее – открытие Всероссийской выставки. Партизаны времени несколько раз покушались на Николая Александровича, но ни разу не довели задуманное до конца. Корнилов, под видом обычного бродяги, – а их, особенно тогда и особенно на родине Максима Горького, было много, – был направлен на ярмарку, имея две задачи: не допустить убийства императора, а заодно разведать, что люди говорят, что еще готовится, вычислить других партизан времени. Кстати, парочку залетных ландаутистов[64] именно так и поймали, а может даже, и пяток, – и мало им не показалось, наказали по полной.
Одновременно Корнилов-Двуреченский думал о решении своей проблемы. Совмещая неприятную уже тогда работу с чем-то полезным, в одном из ярмарочных кабаков, а может, и в местной цинтовке, он впервые услышал историю купца Бугрова. Человек схоронил трех жен, да так и не обзавелся наследником. Вернее, были у него бастарды, и даже не один, но взглянув на них, даже офицер ФСБ чуть не прослезился, посочувствовав мужику. Однако денег у купца водилось немало... денег, которые в будущем или прошлом очень пригодились бы бывшему инспектору Службы эвакуации пропавших во времени. На тот момент сумма еще не великая. Но и Бугров был тогда всего лишь одним из отцов города. А в голове инспектора уже созрел план...
Ратманов бросил тревожный взгляд на часы. Было два часа ночи, а они едва приступили к содержательной части «Марлезонского балета». То ли еще будет! И вот что было дальше. После того как коллега Осипенко перевел стрелки на Корнилова и Игоря Ивановича отправили в командировку не в его время, в конторе за ним закрепилась репутация этакого летуна – специалиста по подменам, которому заняться больше нечем, кроме как быть на подхвате. Но только теперь инспектор, обиженный на начальство, решил обратить это в свою пользу...
Речь зашла об эпохе Наполеоновских войн – времени бравых гусар и суровых партизан, изгнавших француза из наших западных губерний. Корнилов, может, и сам бы туда отправился, если бы руководство с самого начала не поставило его на «пореформенный период». Теперь же он вызвался подменить кого-то из эскадрона гусар летучих. А побив Наполеона, встретиться в заволжских лесах с одним молодым, но сообразительным бурлаком. Тогда все звали его Петрухой-балалаечником. А сейчас все знают как Петра Егоровича Бугрова, родоначальника известной старообрядческой династии и деда Николая Александровича Бугрова, последнего ее представителя.
Зачем к нему отправился? Просто поболтать? Нет, конечно! На самом деле – чтобы сподвигнуть Петруху еще раньше оставить неблагодарное бурлацкое ремесло, заложить старые иконы, нанять расшиву, нагрузить ее ветлужским лесом и спуститься вниз по Волге. Но не продавать лес в ближайшем Козьмодемьянске, как собирался неопытный мужик, а добраться в самую Астрахань, где можно было выручить за товар втрое больше. Короче говоря, Корнилов решил нарастить капитал Бугровых еще на этапе его зарождения. И даже сам вложился, во всяком случае, морально...
– ...чтобы потом забрать свою долю с процентами, сначала по частям, а целиком где-нибудь к празднованию трехсотлетия царствующей династии, – ничуть не смущаясь, пояснил хозяин особняка на Чистых прудах.
На часах было уже три утра. И Георгий, наконец, начал что-то понимать...
7
Следующий акт «Марлезонского балета» случился накануне отмены крепостного права. Корнилов-Двуреченский, как водится, совмещал службу в СЭПвВ с решением личных проблем, искусно скрывая от начальства свои отлучки. Визиты к Бугровым и другим неучтенным в официальных рапортах личностям выпадали на выходные или краткосрочные отпуска – редкий подарок от Геращенкова. Шеф не спешил отпускать сотрудника в своем времени, но скрепя сердце давал отдохнуть в девятнадцатом веке. Ибо при правильном расчете даже месяц в прошлом может обернуться всего несколькими часами в будущем – для тела инспектора, лежащего в анабиозе на Лубянке или на секретном объекте «Гвоздика» в закрытом городе Сарове[65].
– Но в этот раз зря съездил! – посетовал Викентий Саввич. – Бугров-старший к тому времени порядком сдал, не помнил ни хрена, ни меня, ни нашего уговора, плакали мои денежки...
Сын его, Александр Петрович, следующий представитель династии, не был заинтересован в миноритарном акционере семейного капитала в принципе. А Корнилова, или того человека, чье тело занимал подполковник ФСБ, чуть не спустил с лестницы.
– Да какая, к чертям собачьим, разница, в чьем я был теле?! – вскипятился тот. – Важно, что ситуация пошла не по плану. Нужен был новый!
Зная этого человека, сомневаться не приходилось: план вскоре появился. И чиновник с удвоенной энергией принялся воплощать его в жизнь – еще бы, на кону стояли «его» деньги!
8
На часах было уже четыре утра. И совпали они с 1881 годом – следующим витком российской истории и покушением террористов-бомбистов на Александра II, Царя-Освободителя.
После предыдущего фиаско в личных делах инспектор решил действовать умнее. Воспользовавшись административным ресурсом, как говорят в двадцать первом веке. А именно – зашел к знакомой «ботаничке» из архива СЭПвВ на Кузнецком Мосту. Ведь все всегда решают деньги, а если не деньги, то связи! Во всяком случае, в этом твердо был убежден наш герой. А в архив зашел не только косточки Геращенкову и К° перемыть, а заодно узнать, не проживают ли... женщины из малоизвестных ландаунутых где-нибудь в районе Нижегородской губернии, лучше всего – в старообрядческом скиту. И вот удача, – хотя иной скажет, что результат серьезной работы, – такая деревенька нашлась в Семеновском уезде Нижегородской же губернии, неподалеку от места обитания тех самых Бугровых.
– Как ты помнишь, последний представитель этой династии имел сношения с женщинами из старообрядческих семей, иногда имел от них младенцев, а потом отдавал молодых матерей замуж за своих же работников! – напомнил Корнилов-Двуреченский. – Вроде как и будущий премьер Советского Союза Булганин из этих... Но тут, извиняй, свечку не держал, за что купил, за то и продаю. Все только на уровне слухов, да и какой тебе Советский Союз, ты до него еще не дожил и ничего-то о нем не знаешь!
Ратманов сидел ни жив ни мертв, переживая что-то вроде сна наяву. Поверить в то, о чем говорил его собеседник, было решительно невозможно. Но, судя по всему, это было правдой, многое объясняя и заставляя взглянуть на всю предшествовавшую жизнь Гимназиста под совершенно новым углом.
– А теперь держись за стул крепче! – хохотнул собутыльник Георгия. – Ту девушку из заволжской деревушки звали Варвара Никитична. А в результате союза с воротилой-мукомолом появился ты...
Не сказать, что для Жорки это стало откровением. Но в свете огромного массива другой новой информации он почувствовал себя немного не в себе. Собеседник уловил это, вздернул бровь над своим длинным носом, но не успел спросить, что с Ратмановым, – молодого человека вырвало прямо на декоративный сервировочный столик.
– Филипп! – рявкнул чиновник особых поручений.
Слуга отозвался мгновенно, будто не отдыхал вообще. Его красноречивый взгляд говорил о недовольстве происходящим, однако беспорядок он убрал быстро, тут же побежав за сменой блюд и бокалов. Корнилов-Двуреченский поглядел на Жорку, прикидывая, сколько тот еще выдержит; сам чиновник почти не выглядел пьяным – вот что значит офицер ФСБ! Потом посмотрел на часы – доходило пять, и, не церемонясь, одернул слугу, послав его куда подальше и не возвращаться подольше! Затем хозяин дома решил ограничить возлияния чаем. Скоро одному из бывших собутыльников было на службу, а второму – на грант[66] в составе банды Хряка...
– Мы, конечно, не в двадцать первом веке, на метро не завязаны, – усмехнулся Корнилов-Двуреченский, – но хочу успеть все досказать! Не представляешь, как мне обрыдло целыми днями разгонять эту тему с Филиппом, видеть его уже не могу!
А дальше... Мать Георгия оказалась женщиной с характером. Не захотела быть как все, кто рожал бастардов от Бугрова и выходил замуж за его мастеровых, чтобы дожить до пенсии в одном из домиков в три оконца на Линде или на Сейме. Сбежала с Жоржиком в город, где без документов еле сводила концы с концами в бугровской же ночлежке. Пока Корнилов, неизвестно в чьем теле, не снизошел и не подыскал ей нового мужа – действительно хорошего, доброго человека и надежного отчима для Георгия. Так Жорка стал сыном городового с ярмарки Константина Ивановича Ратманова.
– Но для этого пришлось попотеть! – заключил рассказчик.
– Мать, значит, во всем виновата? – Георгий подал голос чуть ли не впервые с начала разговора.
– Я этого не говорил, – спокойно возразил его визави. – Упомянул лишь, что она была с характером!
– Как я... – негромко отозвался сын.
Но его замечание осталось незамеченным.
9
Следующий визит инспектора в девятнадцатый век выпал на 1891 год – период очередных противоречий между ведущими державами и, конечно, инцидента в Оцу. Спецслужбы разных стран и времен, а также примкнувшие к ним вольные ландаутисты плели заговоры. Не стал исключением и Корнилов, теперь уже признанный специалист по подменам внутри СЭПвВ. Подполковник напросился сгонять к самураям вместо Осипенко – тот опять был не то в отпуске, не то на больничном. Начальство не усмотрело в этом ничего предосудительного и даже служебные расходы индексировало на три процента... Несмотря на растущую нелюбовь к конторе, наш инспектор обладал в ней все большим весом.
Деньги лишними не бывают. Игорь Иванович подошел к делу с еще большей самоотдачей и умом. Переселяться решил не в японское тело – языковой барьер по-прежнему сказывался, – а в тело одного из наших. Спасибо Дианочке из архивного отдела: пара скромных букетов и проходка в театр «Модерн» на аншлаговый спектакль «Петр Первый» сделали свое дело... помогли разузнать, что вместе с Николаем II в большое восточное путешествие отправился еще и мичман Владимир Менделеев, сын известного химика. Мало кто знал, что у парня была своя драма: бросила невеста перед алтарем, роковая женщина, позже ставшая женой Горького. Но это лирика. А проза в том, что Менделеев-старший отправил совершенно разбитого сына на край света, чтобы тот забыл о Марье Федоровне. Не вышло. Когда крейсер «Память Азова» едва вышел из Триеста в Адриатическое море, молодой мичман задумался о жизни да и свалился с реи, разбившись насмерть...
– Но для нас-то это хорошо! – радостно перебил сам себя докладчик. – Для нас это прямо счастливый билет!
Жора странно посмотрел на него, потом на часы – было шесть утра. А его собеседник, кажется, был уже на грани помешательства.
– Для пересадки сознания желательно, чтобы и донор, и реципиент были хотя бы немного не в себе, – пояснил тот. – Убитые пулей, сбитые машиной, в коме, без сознания, на худой конец, во сне... А тут такая удача! И тело какое хорошее... Тулово алкаша Гнойного рядом не стояло!
Викентий Саввич тоже пытался уследить за временем. Недовольно посмотрев на часы, затараторил дальше, словно начинающий диктор на телевидении, вываливая на собеседника максимум информации за короткий оставшийся до окончания их встречи промежуток времени.
Итак, уже скоро разразится Русско-японская война. Но в воздухе пахло жареным задолго до Порт-Артура, Чемульпо и Цусимы. Что важно: борьба за влияние в Маньчжурии, Корее и на всем Дальнем Востоке была реальным историческим фактом. А чем должны заниматься СЭПвВ и аналогичные ей службы других стран? Правильно – противостоять попыткам поменять реальность! Но американцы, англичане, израильтяне – господи, они-то что там забыли? – вознамерились... отменить эту войну, то есть свершившийся факт, от которого строилась чуть ли не вся дальнейшая история двадцатого века. Мол, можно сделать так, чтобы Николай II еще раньше пошел на уступки японцам, а заодно бы и британский лев с американским орлом подсуетились, пару новых восточных колоний себе организовали. Короче говоря, геополитика... А нашим спецслужбам был дан четкий приказ – сделать так, чтобы Русско-японская война, коль скоро она и так состоится, произошла во что бы то ни стало...
И тут без инцидента в Оцу было никуда. Цесаревич в первый и последний раз в жизни плыл к самураям. Корнилов, в теле Владимира Менделеева, тоже. Действовать нужно было быстро. На все про все – две недели: от захода «Памяти Азова» в Нагасаки до нападения японского фанатика. Но как сойти на берег, когда все организовать? Инспектор придумал повод: не хотят ли Их Высочества сделать татуировки в виде драконов? Да, подобные набивают себе якудза. Да, в скандинавской мифологии это страшные хтонические существа. Но подобное уже провернули два британских принца – и ничего, никто не умер пока... А Менделеев сходит в город, все разузнает... Да и пропадет надолго, пока Николай с Георгием будут увлечены косметическими процедурами и налаживанием диалога культур с местными гейшами. Еще один повод отлучиться – Володя пойдет пофотографировать Нагасаки, различные японские типы и тому подобное, а потом якобы засветит пленку и ничего-то из нее не покажет... Так, в общем, и получилось.
– Конечно для специалиста, который и Ломоносова из тюрьмы доставал, и гренадерам Суворова не дал с Чертова моста свалиться[67], нет ничего невозможного. – Рассказчик почесал свой длинный нос. В этом месте могли бы последовать аплодисменты, однако Ратманов сдержался. А его собеседник, вздохнув, продолжил: – В общем, нужно было по-быстрому найти городского сумасшедшего, который нападет на Николая, но не убьет, а только ранит. Напугав так, чтобы посеять в его душе ненависть к японцам и запрограммировать неизбежность конкуренции с японским императором на Дальнем Востоке. Война должна была случиться! Так написано в учебниках истории! А мы назвали операцию... вернее, я назвал... просто – «Инцидент в Оцу».
Если коротко, нашли-таки японского фанатика. Тут даже Осипенко проснулся, дал пару адресов, одному ему известных, в том числе человека по имени Цуда Сандзо. Дальнейшее было делом техники... Менделеев, пардон, подполковник Корнилов, хорошенько обработал психа... В этом никакой Осипенко инспектору был уже не помощник... Но все и так падало на благодатную почву... Цуда Сандзо или Сандзо Цуда... Викентий Саввич признался, что до сих пор путает, где у них имя, а где фамилия... и так жил с раздвоением личности: был самураем, подавил восстание, а стал бесправным полицейским, прислуживающим иностранцам... Короче, наобещали мужику с три короба, а точнее, долгую и счастливую загробную жизнь, если покусится на Николая, но доведет план не до конца, а только припугнет!
– Даром, что ли, я с ним две недели эти фиктивные удары репетировал?! – воскликнул Корнилов-Двуреченский. – Еще раз говорю: задача была – не убить нашего наследника, а напугать так, чтобы через тринадцать лет война стала неизбежной!
Тому же служили и многочисленные предсказания. Начиная от японского старика, из которого агенты СЭПвВ на скорую руку слепили буддиста-предсказателя. Спасибо Осипенко – все же не зря хлеб ест. Он помог подыскать нужный типаж. А псевдостарцу наказали помалкивать во время встречи с коронованными особами или лучше – нести какую-нибудь ерунду на японском, но подолгу и с умным видом, а уж наши люди переведут как надо... Так буддист и внушил Николаю, что войны не миновать. Ну и потом для верного отправили царской чете еще и предсказание Серафима Саровского[68]... Говорят, когда Их Величества открыли шкатулку с посланием, оба на несколько минут потеряли дар речи...
– В общем, СЭПвВ, как всегда, впереди планеты всей. Геращенков даже медальку мне за это на китель нацепил, который я до того несколько лет не надевал. Правда, отпуск больше двух недель так и не дал, паскуда... – Инспектор вновь заговорил на любимую тему.
Ратманов задумался. Гимназист уже давно не пил, а просто сидел и смотрел на хозяина дома. Как будто перед глазами проносилась вся жизнь этого человека, да и собственная...
– Скажешь что-нибудь? – с усмешкой спросил губернский секретарь.
Но Георгий решил оставаться собой до конца, лишь отрицательно покачав головой.
– Ну, как скажешь, – заключил собеседник и в очередной раз продолжил сам: – На чем остановились? Награды, отпуска, соцпакет... Что касается моей жизни вне службы, тебя она не очень-то и касается... Но, поскольку ты и так уже знаком и с Такой, и с Офудзи, внесу ясность. Статья тридцать три, пункт пять, литера «б»: личная жизнь агента Службы эвакуации пропавших во времени регламентирована лишь в том размере, в каком может являться препятствием для осуществления профессиональной деятельности. В остальном все как бы можно...
Практика мусумэ, временных жен, в конце девятнадцатого столетия была довольно распространенной. Если бы Корнилов – в теле Владимира Менделеева – не женился на японке, сослуживцы по морскому ведомству посмотрели бы на него косо. А так... Таку он выбрал сам, из многих претенденток на роль временной жены. Понравилась она ему, не по службе даже, а чисто по-человечески.
– Да и кому она могла не понравиться-то? – Собеседник хитро глянул на Георгия. – Ну а результатом нашего курортного романа стала Офудзи...
Только сейчас до Жорки дошел смысл сказанного. Он потянулся за чаем, но передумал. Снова налил себе водки и залпом выпил чекушку.
– Ладно, так и быть, поддержу! – Корнилов-Двуреченский поступил аналогичным образом. А утерев усы и длинный нос рукавом, сделал еще одно признание: – А Така не просто симпатичная. Она еще и ландаунутая на всю голову!
Губернский секретарь признался, что не помнит, говорил ли об этом Ратманову: но в мире всего триста родов, в жилах которых течет кровь с генным сбоем, позволяющим сознанию путешествовать во времени. При этом, как во многих королевских семьях, болячка передается по наследству лишь по женской линии, но мальчикам. Почему? Пусть разбираются специалисты по генетике.
– В общем, зараженная кровь текла по венам и Таки, и Офудзи, ну а ты... должен был унаследовать тот же геморрой от своей чудесной, хоть и строптивой матери. И с кем я только общаюсь?.. Обложили со всех сторон... Чисто гипотетически могла бы получиться большая дружная семья, где ландаутист на ландаутисте и ландаутистом погоняет! – Тут уже Двуреченский не выдержал и расхохотался.
Георгий посмотрел на него волком. Чистая и искренняя любовь была у инспектора и с Такой наверняка, и с другими такими же женщинами, безо всякого расчета, нуда, конечно... А что касается собственных перспектив в ландаутизме, думать о них сейчас не хотелось вовсе! Жоржик с тоской посмотрел в окно. Позади была бессонная ночь, в Москве наступило утро.
– Но тогда я не знал наверняка, являешься ли ты ландаутистом, – признался вдруг Двуреченский. – Наличие матери-носителя не дает на то стопроцентной гарантии. Так же, как у одних и тех же коронованных особ рождаются и гемофилики, не доживающие до совершеннолетия, и совершенно здоровые дети. – Ему определенно нравилась аналогия с королевскими семьями. – Таких мы называем латентными, или скрытыми, ландаутистами, которые могут быть, а могут и не быть! А как они проявляются обычно? Правильно – после смерти... ну как смерти... временного перехода, когда в своем времени получаешь травму, не особо совместимую с жизнью, а потом вдруг просыпаешься в чужом теле, такого же ушибленного, лежащего неподалеку, но только в совсем другой исторической эпохе...
А задачей «ангелов-хранителей», типа Двуреченского, было не столько оберегать таких вот Ратмановых от возможных опасностей, сколько, наоборот, подталкивать к ним, чтобы посмотреть: выживет – не выживет. Так иногда отцы учат детей плавать...
10
– Все, что не убивает, делает нас сильнее? – Ратманов впервые за долгое время подал голос.
– Именно!
– Погодите-ка... Когда бандиты меня раздели, разули и отняли деньги в день похорон отца – это тоже была проверка?
– Ну, не настолько... И ты, и они еще были дети...
– Ага, дети чуть не проломили мне башку!
– Перегибы на местах, – заключил Двуреченский, хотя отвел глаза, возможно, ему даже стало стыдно. – Но ты меня перебил... Предпочитаю рассказы в хронологическом порядке... В девяносто первом году, успешно завершив операцию «Путч», тьфу ты, «Инцидент в Оцу»...
Попытка путча – государственного переворота 1991 года – Ратманову вряд ли о чем-то бы сказала, потому его собеседник снова вернулся к 1891-му:
– Так вот, завершив миссию, я-таки выторговал у жлоба Геращенкова отпуск, пусть и не в своем времени, а в вашем. И так все удачно совпало, что успел и в Гороховце на Клязьме порыбачить, и к Бугрову на Сейму заглянуть. Там сорок кэмэ по трассе, а по прямой вообще тридцать один... Как ты помнишь, если не забыл, своим состоянием эти товарищи-миллионеры-мукомолы-судовладельцы обязаны в том числе и мне! Но сначала Бугров-дед, а потом и Бугров-отец дали мне по поводу денег от ворот поворот: мол, я не я, лошадь не моя, никаких инвесторов в период первоначального накопления капитала и не было. Во время операции «Бастард»... прости... твоего рождения... уже и Бугров-внук подтвердил позицию своего скупого семейства. Капиталы семьи росли, но ближе к ним мы не становились...
– Мы?
– Да, мы. Но об этом позже. Слушай дальше, не перебивай старших!
– Кто тут старше – большой вопрос...
– Молодец, поймал на слове, купи себе шоколадку с мясом! – парировал губернский секретарь. – Формально да, ты родился в девятнадцатом веке, а я в конце двадцатого. Но прожил на свете я намного дольше, так что молчи и слушай. Мы приближаемся к самому интересному!
В этот момент в массивные двери каминной залы постучали, по-видимому, слуга по какой-то своей надобности. Но хозяин был краток, если не жесток:
– Пошел вон! Пока сам не выйду – не беспокоить! Что бы ни произошло!
За дверью кто-то засеменил в обратном направлении.
– А мы отвлеклись... – недовольно констатировал Двуреченский. – Я, конечно, не забывал о бугровских миллионах, продолжая по мере возможности следить за своими накоплениями. После Оцу и рыбалки в Гороховце заявился к Бугрову под видом Володи Менделеева, сына известного и уважаемого человека. Но едва напомнил толстосуму о том, что все мы не вечные, а в старости принято, чтобы стакан с водой подносили непременно дети, как он снова чуть не спустил меня с лестницы.
«И правильно бы сделал!» – чуть не произнес вслух Жора.
– Что было дальше? Ага, ярмарка девяносто шестого года. Тут как вышло? Неприятно, конечно... В том времени однажды я уже бывал в Нижнем, на Всероссийской выставке. Потому образовался «лимита темпоре», как говорят французы, ну а мы говорим: «временной затык», «пробка» или «рыба», это как в домино, когда ходить нечем. Второй раз в одно и то же время, да еще и в другом теле, с возможностью встретиться с собой первым... ну, ты понимаешь... Такое мы стараемся не практиковать, чревато непредсказуемыми последствиями, и не только для тебя одного, но и вся вселенная может схлопнуться разом! Короче, не делай так никогда... Ну а мне не разрешили снова на ярмарку. Так что, считай, дальнейшие события шли уже без моего участия.
– И убийство моего отца тоже? – в упор посмотрел Ратманов.
– Константина Ивановича? – для чего-то переспросил Двуреченский. Показалось, чтобы соскочить с неудобной темы. – Как тебе объяснить... Говорю ж, я уже был в том времени и том месте раньше. В теле мелкого бандита по кличке Бухарик. Участвовал в операции «Ярмарка», довольно успешной, между прочим...
– Это я уже слышал! Получается, вы заранее знали, что его убьют какие-то отморозки, и ничего не сказали?
– Так-то хороший был мужик, Константин Иваныч...
– Так-то?!
– Ну да. Реально хороший, честный полицейский, каких ни в наше время, ни в ваше почти и не делают.
– Но предотвратить убийство вы не смогли!
– Да и не мог. Это уж совсем вмешательство в историю, так-то. Были мысли порешить потом самих убивцев. Когда грохнули батю твоего, меня затрясло. Молодой был, горячий, одна из первых ходок в твое время. В самый последний момент только решил их не убивать. Сдал душегубов доблестной нижегородской полиции.
– Вот вы молодец какой! – заметил Ратманов, но с издевкой.
– А Константин Иванович мне так понравился, что, когда в следующий раз попал в девятнадцатый век, в районе твоего рождения и побега матушки от биологического отца... именно я способствовал, чтобы твоим отчимом стал этот замечательный, кристально честный человек.
– Спасибо!
– Пожалуйста! А будучи в Нижнем, в теле Менделеева, еще и замолвил словечко, чтобы тебя в гимназию приняли, считай, в главное учебное заведение региона.
– Спасибо!
– И деньгами помог по первости, когда только схоронили Константина Ивановича.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо! В пояс вам не поклониться? А Рябуху тоже вы прислали, сделав моим новым отчимом?
– Нет, Рябуха сам с усам. Так и так крутился вокруг, читай, самой судьбой был предназначен твоей матери...
Тут Ратманов впервые вышел из себя по-настоящему. Поднял свой бокал и с силой разбил об стену, декорированную красивой лепниной в стиле барокко.
– Мне он тоже не нравился, если тебе интересно, – заметил чиновник особых поручений.
Тогда Жора схватил с подлокотника кресла фужер самого Двуреченского, еще недопитый, и с той же силой метнул вслед за первым. За стенкой засеменили чьи-то ноги. Но хозяин вновь не дал их обладателю заговорить, гаркнув куда-то за дверь:
– Ничего не убирать, пока сам не скажу!
– Ладно. – Перебив посуду, Георгий немного успокоился и устало опустился в кресло. – Расскажите... кем вы были в следующих командировках? Мы же наверняка встречались?..
– Поиграем в «Что? Где? Когда?» – предложил Викентий Саввич.
– Не слышал о такой игре, – честно ответил Ратманов.
– Ну ты даешь!
11
– Пойми, у меня и без тебя забот выше крыши! – напомнил вскоре чиновник особых поручений. – В прошлом, вообще-то, я работал еще.
– Но время от времени приглядывали за тем, что со мной происходит?
– Поглядывал.
– Не убился ли я, грешным делом! Доказав свой ландаутизм... – пояснил Георгий.
– Типа того.
– Тогда дайте-ка угадаю! Году этак в девятисотом – девятьсот первом у меня была одна чудесная встреча с настоящим графом, не Львом Николаевичем, что обидно, а с Алексеем Толстым. Его судьба по не менее чудесному совпадению оказалась похожа на мою. Или это все была выдумка? А может, граф Толстой – это вообще вы?! – Жора захлопал своей мысли в ладоши.
– С Толстым знаком, – серьезно ответил Двуреченский. – Его рассказ – не выдумка. Известная в узких кругах история, из-за которой я и отправил Алексея к тебе...
– Не отправили, подослали!
– Корректнее: сделал так, чтобы вы встретились.
– Чтобы, после того как он доказал свое графское достоинство, я сделал бы примерно то же самое, отправился к Бугрову и начал претендовать на его миллионы!
– Ты – умный парень, рад, что в тебе не ошибся!
– Однако суровый Бугров сначала вас, а потом и меня чуть не спустил с лестницы. Не дал ни имени, ни миллионов.
– Все так.
– Кстати, – вдруг спохватился Жора, – а отчего вы сами не переселитесь в тело последнего представителя династии миллионеров? Это ж проще всего? Без всяких наследников, бастардов, хитроумных схем и необходимости раз в пару лет следить за тем, не свалился ли мне кирпич на голову? Почему бы не разбить его о голову самого Бугрова, став полновластным владельцем всех его предприятий?! – осенило Ратманова.
– Потому что кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится! – процитировал Двуреченский одну не известную Гимназисту книгу[69]. – А если серьезно, есть как минимум три причины...
Во-первых, Георгий якобы переоценил могущество Викентия Саввича. В прошлом тот бывал лишь наездами, выполняя сложнейшие миссии особой государственной, мировой, если не вселенской, важности. Управлять при этом еще и мельницами с пароходами желания как-то не возникало. Во-вторых, Бугровы знали, что охотников до их богатств немало, просто так ни кирпичом по голове, ни ножичком по сердцу в темном переулке не отоваришь. Последний представитель династии и сам кого хочешь в бараний рог скрутил бы. А ждать, пока тот помрет, все время держа наготове агента из будущего, готового в нужный момент прыгнуть в неостывшее тело, никто бы не стал. В конце концов, это не дело СЭПвВ, где вообще не должны были знать об этой операции.
– Мне кажется, последняя причина – самая главная! – предположил Георгий.
– Возможно...
Идем дальше. В девятьсот первом хитрый инспектор не обнаружился ни в теле Толстого, ни даже в теле Менделеева. Сын химика уже умер к тому моменту, а летуну из Службы эвакуации не дозволялось так долго занимать одно тело. Методом перечисления других жителей начала двадцатого века вышли на мутного хозяина Жоркиной квартиры в Питере. Тот всегда уходил по-английски и даже за квартплатой возвращался, когда хотел, вне всякого графика.
– Что ты хочешь? Дела... – прокомментировал Двуреченский.
На войне, по словам Викентия Саввича, Георгий оказался «в основном сам, без чьей-либо помощи». С прописыванием любовной линии у офицера ФСБ оказалось не очень. А когда Ратманов вознамерился «опустить» несколько военных лет, инспектор его перебил: нет, там они действительно встречались. Оставалось вспомнить, кто вел себя странно...
– Погодите-ка, Песоцкий, мой унтер?
– Забавный кадр, но нет. Сам по себе с головой не очень дружил.
– Не Михалок же...
– Михалок.
– Ах вы ж! – Ратманов чуть с кресла не свалился от нахлынувших чувств. – Дрянь вы, а не человек! Особенно в плену! Особенно после!
– Обижаешь... – Губернский секретарь едва сам не обиделся. – Я был веселым Михалком, который играл на гармошке и анекдоты тебе рассказывал.
– Не верю! А как же тот, второй, который потом ничего не помнил?
Второй оказался уже настоящим Михалком. И гнидой конченой, с чем не мог поспорить даже офицер СЭПвВ. Дело в том, что при переселении в чье-либо тело сознание его прежнего владельца вытесняется в странное и плохо изученное место. На Лубянке его называют отстойником душ. Там душа и томится, ну или плавится на раскаленной сковороде – толком этот процесс не изучен. Потом агент возвращается в будущее, а в освободившееся тело вполне может вернуться старый хозяин, прямиком из отстойника. Причем о том, каково там было томиться на сковородке, никто не рассказывает. У человека либо полная амнезия, которую списывают на удары по голове, последствия ДТП и другие травмы. Либо помнит только то, что происходило с его телом, пусть он им тогда и не управлял...
– И как было с Михалком?
– Да без понятия!
Слава тебе господи, подполковника Корнилова хотя бы не оказалось в теле Така, надзирателя из лагеря Хамадера. А то у Гимназиста уже руки зачесались! По словам чиновника особых поручений, Так всего лишь был носителем национального характера, пусть и в гипертрофированной форме: педантом, аккуратистом, фанатом соблюдения правил. Зато инспектор приглядывал за Ратмановым, будучи в теле нашего священника в Японии в 1905-м и немого ронина во время Симабарского восстания 1637 года. Действовал по отработанной схеме, напросившись подменить Осипенко, как только узнал, что Жоржик утонул у берегов Нагасаки.
– Так я все-таки... умер?! – Георгий с трудом проглотил ком в горле.
– Не хочу тебя расстраивать, но да! И вынырнул плюс-минус в том же месте, просто на три века раньше, да в теле японского рыбака. Пришлось потрудиться, чтобы тебя разыскать, а потом передать Таке с Офудзи. И операция «Симабара», и миссия «Кресты» по защите православных подданных микадо в годы Русско-японской войны – считай, ради этого и затевались... Пришлось пренебречь даже принципом «лимитэ темпоре», когда я в теле Михалка чуть не пересекся с собой в теле отца Александра. Но бог отвел! Схлопывания вселенной не случилось. И все из-за тебя, дурака!
– А я-таки ландаутист! – Жора обхватил лицо руками.
И непонятно было, плачет он или смеется.
– Таки да!
12
Они посмотрели на часы. Оба опаздывали. Ратманов – на грант в составе банды Хряка. Нужно было еще придумать, с кем он загулял и почему не вернулся в воровскую малину. Не рассказывать же, что всю ночь просидел дома у полицейского! Ну а губернского секретаря ждали в сыскном. Кошко как раз вызвал его пораньше и хотел поговорить на тему трезвости в управлении. Помимо борьбы с преступностью, Аркадий Францевич старался следить и за моральным обликом своих подчиненных.
– На этом все? – спросил Георгий. И, покосившись на дверь, добавил: – Слуга не донесет?
– Филя! – заорал Двуреченский.
Хотя этого можно было и не делать, потому что дверь мгновенно распахнулась и на пороге показался недовольный дед.
– Филипп, мой дворник. Он же Андрюша Цирульников, старший лейтенант Федеральной службы безопасности, инспектор Службы эвакуации пропавших во времени.
– Все с вами ясно... – Георгий уже не знал, как закончить этот бесконечный разговор.
Но Викентий Саввич сделал жест рукой – мол, иди сюда, скажу по секрету самое главное, и спросил:
– После всего, что услышал... Готов работать у нас?
Георгий даже ушам не поверил. Потом хотел ответить серьезно. Но вместо этого просто расхохотался.
– Что? – не понял Двуреченский. – Зачем, думаешь, я столько распинался?
– Не знаю! Но именно после того, что вы рассказали, я уж точно не пойду работать ни в какое СЭПвВ!
– Весь в мать, – процедил сквозь зубы Викентий Саввич.
– Хочу спокойно жить свою жизнь!
– Это в банде Хряка-то?
– Да хоть бы и так! Пойду на грант! Спокойно потрачу деньги в ресторане! Куплю что-нибудь своей женщине! – размечтался Ратманов.
– Грант? Какой грант? Сегодня у вас нет никакого гранта! Или я что-то забыл? – забеспокоился чиновник особых поручений.
– А вот этого вам, господин губернский секретарь, знать не обязательно! Попробуйте за мной проследить, вот только не гарантирую, что даже вы не нарветесь на бандитскую пулю...
– Дерзкий ты!
– Весь в мать, – теперь уже эту фразу сказал сам Ратманов.
– Ладно. – Инспектор прикинул что-то в голове и заключил: – Я и сам хотел предложить грант... Мы вместе заберем наследство Бугровых. Последний их представитель недавно-таки почил. А я знаю, где лежит его добро с нашими процентами. Вместе заберем да и поделим по-братски!
– А вот это вы с кем-нибудь другим провернете! Я уже давно живу без поддержки братьев.
После этих слов Георгий решил поставить точку в разговоре и вышел, хлопнув дверью. А Двуреченский еще долго смотрел вслед несостоявшемуся подельнику.
13
Однако Ратманов знал своего собеседника не очень хорошо. Отказов тот не принимал. Зато умел ждать. Поэтому Гимназиста и не сразит полицейская пуля 13 июня 1912 года. Вернее, как... Чудом пережив устроенную сыщиками облаву на банду Хряка, Георгий продолжит вести ту жизнь, к которой привык. Порой будет помогать и полиции, и даже Службе эвакуации пропавших во времени, но втемную, не ведая, что служит ей. Поучаствует в грандиозных торжествах в честь трехсотлетия царствующей династии. Увидит 17-й год, Гражданскую войну, голод и репрессии. Застанет Великую Отечественную, полет Гагарина и Нобелевку по физике советского гения Ландау. Проживет длинную жизнь, полную драматических поворотов. В последние годы потеряет ясность ума и памяти. Но сдержит слово, так никогда больше и не отправившись в путешествие во времени. Умрет своей смертью в собственной постели на девяносто седьмом году жизни, совсем немного не дотянув до Олимпиады-80.
Вот только группа товарищей подполковника Корнилова будет ждать этой смерти с особенным интересом. На протяжении нескольких лет у постели больного старика будет дежурить специальный человек, докладывающий кому следует о мельчайших изменениях в состоянии здоровья Георгия Константиновича. И когда пенсионер откажется принимать лекарства, думая, что впереди его ничего не ждет, Игорь Иванович как раз и объявит о начале операции «Край биографии». Сознанию ландаутиста, даже добровольно отказавшегося от своих уникальных способностей, не дадут просто так умереть. В последний момент переселят в новое тело. Более того – не просто в новое, а в самое свежее. А именно – в тело младенца, родившегося в тот же день и у кого вся жизнь еще впереди!
Человека, который с первых дней жизни будет обладать сознанием Ратманова, назовут Юрой, Юрием Владимировичем Бурлаком. Благодаря вполне себе официальным родителям: Владимиру Ивановичу и Валентине Ивановне Бурлакам. Место рождения: Кемерово. Национальность: русский. Прописка: в одной из панелек на проспекте Ленина, все как у всех. Однако генетический эксперимент выйдет с небольшим багом. То ли от спутанности сознания старика-донора, то ли от исключительной молодости младенца-реципиента. В итоге новая личность Ратманова-Бурлака окажется обладательницей абсолютно чистого разума, незамутненного ландаутистским прошлым. Проще говоря, Юра не будет помнить ничего из яркой биографии Георгия.
Не поздравит он и Корнилова, получившего еще одну медаль – за успешное выполнение первой в своем роде операции «Край биографии». При этом сам Игорь Иванович продолжит наблюдать за творением рук своих. Пусть и не единственным ребенком с сознанием старика, но своего рода пионером, ставшим примером для остальных и живым подтверждением круговорота жизни на земле. Разумеется, родителям пацана ничего не скажут. Простые люди отдадут сына в обычные для своего времени секции по хоккею и судомоделированию и, конечно же, на ненавистную всем детям музыку. В девяностые добавятся карате и приводы в детскую комнату милиции, а потом несколько неожиданное решение связать жизнь со службой в МВД, вопреки семейной традиции. Потом – переезд в столицу и годы безупречной службы в «убойном» отделе, где за Юрой закрепится репутация не сильно разговорчивого, но аномально смелого офицера. Пройдет он и через все горячие точки своего времени. Будто кто-то нарочно желал ему смерти, бросая в самое пекло и подставляя под пули, которые до поры до времени его не брали...
Одновременно будут и терки с начальством, которое не переносит слишком успешных, и споры с женой, которая устала ждать мужа с работы, и ревность напарника, чья молодая подруга будет безответно влюблена в Юру. Корнилов тоже будет рядом. Но всегда на расстоянии. До тех пор, пока не увидит долгожданного знака, а точнее, проявления ландаутизма у своего протеже...
Все случится июньской ночью 2023-го, на пустынном шоссе где-то на северо-западе российской столицы. Рядовое, казалось бы, задание обернется трагедией: капитан полиции, отличник боевой подготовки, Юрий Бурлак поймает бандитскую пулю, пулю в голову. А дальше – отключка, неизвестный коридор и свет в конце тоннеля – все, как описывают те, кому повезло пережить клиническую смерть и вернуться обратно.
Правда, очнулся убитый не в своей больничной палате, а в дореволюционной Москве, 13 июня 1912 года, в день уже свершившейся когда-то облавы на банду Хряка. Разумеется, тут как тут оказался и Двуреченский. Первым делом, почесав свой длинный нос, он сказал:
– Ну вот, что и требовалось доказать...
А коллеги отбили ладони, отдавая дань его изобретательности:
– Ай да Игорь Иванович, ай да...
Виданное ли дело: сознание агента из будущего благополучно вернулось в... свое же, самое первое, тело в далеком прошлом. И ничего, никто не умер! Ну, почти... Во всяком случае, вселенная не схлопнулась! А Ратманов-Бурлак-Ратманов продолжит свое удивительное путешествие под руководством гениального друга, наставника и по совместительству главного антагониста. Хотя это и будет уже совсем другая история, о которой можно прочесть в «Пуле времени», «Подельнике века» и «Отстойнике душ»[70]...
Пока же инспектор Службы эвакуации пропавших во времени и по совместительству чиновник особых поручений при главе московского сыска стоял над телом приходящего в себя налетчика Георгия Ратманова. Он мог бы и не спасать Жорку от полицейской пули в прошлый раз, но в этот же день 13 июня 1912 года не затевать операцию «Край биографии», найти себе более покладистого подельника, забрать с ним деньги Бугрова, отойти от дел и уехать в Рио или на Дикий Запад, где его не достали бы ищейки Геращенкова. Но ландаутисты – не самые нормальные люди, им не дано жить как все: к восьми на работу, в час обед, в шесть снова домой, и выходные у телевизора. Им подавай приключения на пятую точку...
КОНЕЦ
Примечания
Рикша, или дженрикша, – распространенная в юго-восточной Азии двухколесная коляска, которую тащила не лошадь, а человек, также называемый рикшей.
Большое Восточное путешествие 1890–1891 годов, с участием наследника российского престола, включало посещение Египта, Индии, Цейлона, Сиама, Китая и Японии.
Во время Сацумского восстания 1877 года лишенные прежних почестей самураи под руководством Сайго Такамори сражались с силами императора и проиграли.
Харакири, или более корректное сеппуку, – обряд вспарывания живота, ритуальное самоубийство, позволявшее самураям с честью принять поражение.
Разные названия туберкулеза, который был неизлечим до середины XX века. Болезнь не щадила ни каторжников, ни богему. К примеру, от чахотки страдали писатели А. П. Чехов и А. М. Горький.
Таинственное место, где обитают души умерших и вытесненных из собственных тел во время путешествий во времени. Подробнее об этом рассказывается в «Отстойнике душ», предыдущей книге данной серии.
Суперсекретное подразделение ФСБ, агенты которого отправляются в прошлое с целью не допустить его изменения. Подробнее о службе рассказывалось во всех предыдущих книгах серии: «Пуля времени», «Подельник века» и «Отстойник душ».
Монгольский флот дважды, в 1274 и 1281 годах, пытался высадиться на японском берегу, но оба раза тайфуны уничтожали его. Стихийное бедствие прозвали «камикадзе», в переводе – «божественный ветер».
В 1865 году Д. И. Менделеев защитил докторскую диссертацию о «Соединении спирта с водою». В ней был описан наиболее эффективный способ получения чистого спирта. Но ни слова не было об изобретении водки, которое многие приписали ученому.
Просторечное название водки. Согласно воинскому уставу 1716 года и вплоть до начала XX века русским матросам выдавали по четыре чарки водки еженедельно и по одному гарнецу (3,27 литра) пива ежедневно.
Зимний дворец и Гатчина – основные резиденции императорской семьи. Певческий мост – обиходное название министерства иностранных дел в то время.
Первый опубликованный рассказ А. Пешкова и первый подписанный псевдонимом М. Горький, увидел свет осенью 1892 года в газете «Кавказ».
В 1901 году Горький напишет поэму в прозе «Песня о буревестнике», которая станет популярной у революционеров, а самого писателя прозовут «Буревестником революции».
Массовая давка на Ходынском поле в Москве случилась в мае 1896 года во время народных гуляний, посвященных коронации Николая II. Пришедших за бесплатным угощением оказалось слишком много. Тогда погибли почти полторы тысячи человек, еще столько же получили увечья.
Популярный в конце XIX века объем бутылок, составлял около 3 литров, или одну четвертую часть ведра.
При входе на Всероссийскую промышленную и художественную выставку были установлены турникеты со счетчиками, которые считали количество посетителей и отправляли данные в Министерство финансов.
Формально Залман не был приемным сыном Горького, но был его крестником и при переходе из иудаизма в православие получил новое имя Зиновий Алексеевич Пешков.
В 1917–1919 годах Яков был председателем Всероссийского Центрального исполнительного комитета и формальным руководителем государства. А Ленин возглавлял при нем правительство.
Квартал на Нижнем базаре, где располагалась ночлежка Бугрова, а чуть позже по инициативе Горького появится чайная «Столбы», ставшая еще одной точкой притяжения для местных босяков.
Бугров был лидером старообрядцев беглопоповского согласия и помогал им по всей империи: от лесов ближайшего Керженца до Иргиза в Самарской губернии, поселений на Урале и в Сибири.
Впервые европейцы (португальцы) высадились в Японии в 1543 году как раз на острове Танэгасима, и первое оружие, которое они продали самураям, было названо в честь острова.
Иероним – христианское имя, которое взял себе предводитель Симабарского восстания, поскольку большинство его участников также были христианами.
Сегун – главный военный чиновник и фактический руководитель Японии на протяжении многих веков. Здесь идет речь о периоде Эдо с 1603 по 1868 год, когда страной правили сегуны из клана Токугава.
Какурэ-кириситан, или подпольные христиане, будут еще два века молиться под видом поклонения буддийским святыням, а во время обряда фуми-э топтать не иконы, а только оклады к ним.
Очко, или двадцать одно, – карточная игра на деньги или другие предметы, особенно популярная среди криминального элемента разных стран и эпох.
Георгий мог видеть серию открыток, нарисованных французскими художниками ко Всемирной выставке в Париже 1900 года. Они изобразили, как, по их мнению, будет выглядеть жизнь в 2000 году.
Группировка при дворе Николая II, возглавляемая статс-секретарем A.M. Безобразовым, выступала за агрессивную политику России на Дальнем Востоке, что стало одной из причин Русско-японской войны.
Окормление (религ.) – попечение, руководство, осуществляемые священником по отношению к верующим; духовная помощь, забота.
Пассажир – то же, что первоход, впервые оказавшийся в местах заключения, случайный человек на зоне.
Дмитрий Петрович Мойсеенко исполнял должность начальника Московской сыскной полиции в 1906–1908 годах. Анатолий Анатольевич Рейнбот был градоначальником еще меньше, в 1906–1907 годах.
Иван Осипов, он же Ванька-Каин, – вор и разбойник, ставший известным московским сыщиком в XVIII веке. Эжен Видок – французский преступник, возглавивший уголовный розыск Парижа в XIX веке. Знаменитая фраза о том, что только преступник может побороть преступление, принадлежит ему.
Ландаутисты – носители особого гена, позволяющего сознанию путешествовать во времени. С таким генетическим отклонением рождаются только мальчики, но передается оно только по женской линии некоторым представителям из 300 родов, живущих в разных временах и странах.
Серафим Саровский – иеромонах Саровского монастыря в Нижегородской губернии, известный чудесами, в 1903 году по инициативе Николая II был прославлен в лике преподобных.