Глава 1

Пленник проклятого дома

Я сижу на подоконнике и исследую взглядом двор; иногда отвлекаюсь, чтобы сделать себе новую чашку капучино – не знаю, какую по счету, возможно, третью или четвертую, после смерти особо не заботишься, сколько кофеина окажется в твоей крови.

Огромные овальные окна свистят от ударов промозглого ветра. Готические рамы скрипят. Двери комнат бесконечно захлопываются и открываются, словно издеваясь над моим бедным рассудком круглые сутки. Детские капризы дома. Из-за них я ночами не могу заснуть и, лежа в кровати, обреченно смотрю на золотые узоры обоев, слушаю, как капли дождя барабанят по карнизам, и размышляю, во что я превратился...

– Знаешь, люди давно придумали такую штуку, как интернет, где можно найти любую информацию и фильмы для взрослых. Попробуй как-нибудь, вместо того чтобы устраивать в своем доме бордель, – произношу я раздраженно, напоминая Саре о моем жалком существовании.

Впрочем, разве это существование? Да, я живу как обычный человек: ем, пью, испытываю боль, могу даже с кем-нибудь переспать, если захочу, но на улицу мне не выйти. Стоит ступить за порог, как является Сара, и меня силой откидывает назад.

Понятия не имею, что я такое!

Кровавое пятно красуется на белом ковре, где меня зарезали. Ведьма не удосужилась его отмыть, хотя с моей смерти прошло три дня, и посмотрите, чем я занимаюсь – стою у окна, созерцая оргию. Да-да, я здесь далеко не один. В этом доме целая коллекция идиотов вроде меня.

– У тебя слишком длинный язык, – отзывается Сара, рассматривая пышноволосую брюнетку, которая изгибается в руках Рона. – Заткнись и не раздражай, раз подарки принимать не намерен.

Подарком она называет гостью. Кем бы та ни была. Она позвала ее, видите ли, для меня (чтобы утешить), и вообще, она много чего для меня делает: терпит в своем доме, например, после того, как сама же меня грохнула, – терпит меня в тюрьме, где сама же и заперла, какое великодушие, блядь. На вопрос, зачем она это сделала, Сара не отвечает, более того, улыбается... Этой твари смешно!

Пока ведьма устраивает эротические шоу с живыми актерами, другой пленник дома по имени Иларий читает книгу за барной стойкой, делая вид, что он слепой. И глухой. Кого обманывает – неясно.

Рон же занят укрощением подарка, который предназначался мне: старается, как Геракл над тринадцатым подвигом, да и таинственная гостья в умениях тоже не отстает. Они испробовали и диван, и ковер с этим гребаным пятном моей крови, и стол (хотя в тот момент я там ел, на минуточку!), обжимаются уже час подряд. У моего помешанного на библейских заповедях отца сердце бы остановилось.

Не знаю, чего ведьма добивается, устраивая подобные порнопредставления, но быть ее кобелем для случек я определенно не намерен. Впрочем, ей наверняка кажется, что раз я остаюсь в гостиной, несмотря на недовольную морду, то происходящее мне нравится. Оторвать взгляд от сношающихся и правда трудно, но я далеко не извращенец, уж поверьте (не верьте). Здесь другое. Мне все еще любопытно... все ли чувства остались после смерти?

И ладно. Я немного преувеличил. Здесь не оргия, развлекаются лишь двое. Но разврат же, ей-богу!

– А если не заткнусь? – со смешком язвлю я ведьме. – Что будет? Прикажете вас ублажать, мадам сутенерша?

– Нельзя заставить делать то, что ты и так хочешь, – смеется Сара.

Я фыркаю.

Сделав новый глоток кофе, понимаю, что меня от этой мерзкой жижи уже тошнит не меньше, чем от всего происходящего вокруг, так что выплескиваю капучино в раковину, а надо бы Саре в лицо.

– Прости, но ты просчиталась, меня не возбуждает, когда девушка вонзает мне в горло нож, – шиплю я в ответ на вопросительный взгляд ведьмы. – Так что ты в пролете.

– М-м-м, – чарующе улыбается она, – дай угадаю, ты сам любишь вонзать что-нибудь в горло девушек?

– Да, – я иронично выгибаю одну бровь, – и у меня даже есть кое-что для тебя... кое-что длинное. – Я скручиваю полотенце и кидаю его в сторону Сары. – Кляп! С великим удовольствием засуну его в твой рот.

Ведьма хмыкает.

Не желая больше наблюдать этот эротический цирк, я отворачиваюсь. С какой целью ведьма его устроила – неизвестно. Вздохи за спиной сгущаются, отголосками проносятся по стенам, и я гашу в себе тягу подсмотреть, укалывая палец о булавку, прикрепленную к черной кофте. Я так делал, сколько себя помню. Боль помогает мне сосредоточиться. Кровь сползает с кончика мизинца, и я упрямо смотрю на багровый след, но глаз непослушно зацепляет Сару. Точнее, ее обнаженные ноги.

Она тоже участвует в подобном веселье? Возможно, спит с Роном? Или с Иларием? Поэтому паренек книги в уголке нервно перечитывает?

Шумно втянув носом воздух, я окидываю взглядом просторы за окном. Высокие раскидистые дубы, можжевельники и липы, которые застали еще правление Екатерины Второй. Беседка, укутанная желтыми, красными и зелеными листьями. Три надгробия недалеко от дома – могилы красуются не где-то за забором, а прямо во дворе: выйди через заднюю дверь и окажешься на личном кладбище. Имен на надгробиях нет. Стерлись со временем. Каждый вечер Сара садится на фигурную лавку и что-то рассказывает усопшим: кажется, просто о том, как прошел ее день (ведь лучший собеседник – мертвый собеседник), порой даже советуется (привет, шизофрения). Словом, под землей лежит кто-то, кого она знала при жизни. Ответа кто – я не добился. Этого не знают и домочадцы.

Когда я поворачиваюсь, Рон одевается, а брюнетка направляется к выходу (еще и подмигивает мне на прощанье). Сара сидит в длинном янтарном халате, заплетая волосы в толстую рыжую косу, но пояс не завязан, лежит под кофейным столом.

Ведьма лениво потягивается и усмехается, замечая, что я вскользь заглядываю в зазор, откуда видна часть ее груди.

Намеренно раздражает?

С рокового дня моей смерти Сара беспрерывно следит за мной и ежечасно пытается чем-нибудь задеть, как-то укусить или даже соблазнить (ага, соблазнился уже, хватит). Я чувствовал ее непрерывный взгляд все время, что смотрел в окно, чувствовал не видя. Поразительное ощущение. Словно ведьма одними глазами обгладывает каждую молекулу моего тела, управляет ощущениями. Когда Сара наблюдает за мной, внутри мерцает необъяснимый огонь, кажется, что меня призывают, как на спиритических сеансах, требуют подчиниться воле.

Не знаю, что происходит в этой чертовой готической психушке и конкретно со мной, но пора бы уже во всем разобраться.

Я вздыхаю, поднимаю шелковую ленту и бросаю Саре.

– Завяжи пояс.

– А что такое, Рекси? – хлопает она ресницами. – Тебя что-то смущает?

Я рычу под нос ругательства. Сара называет меня малышом Рекси, потому что сейчас я самый молодой в ее «гареме». Рона она убила двадцать лет назад, когда ему было двадцать восемь, Илария – пять лет назад. Ему тогда стукнуло двадцать пять. Мне двадцать шесть, но ведьма считает, что я хуже ребенка.

А как я должен себя вести? Вместо того чтобы отправиться на покой, я застрял в этой богадельне. Понятия не имею, как отсюда выбраться. И сколько лет самой ведьме. Выглядит она совсем юной – примерно моя ровесница или помладше, я-то вообще принял ее за студентку.

Сара встает с кожаного бежево-черного дивана и, размахивая рыжей косой, подплывает ко мне вплотную. Аромат лаванды и шалфея проникает в нос: яркий, настойчивый, как и его хозяйка. Я замечаю на животе девушки глубокие шрамы. Уродливые. Изогнутые. Их что, ржавым гвоздем нанесли? И кто, интересно, создал подобный шедевр?

– Ты чем-то недоволен, Рекси?

– Ни в коем случае, – цежу я сквозь зубы, обхватываю талию Сары поясом и завязываю.

Ведьма фыркает.

– Какой джентльмен, – наигранно восхищается она. – И не скажешь, что пару дней назад ты прибежал ко мне, точно песик с высунутым от нетерпения языком.

– У меня зрение плохое, – подмигиваю я. – Иногда как увяжусь за каким-нибудь... рыжим чудищем, так потом кошмары снятся.

– То-то я все время ловлю твой взгляд в зоне моего декольте... прячешь там глаза от страха.

– Детка, я видел богатство, куда притягательнее, не обольщайся.

Ведьма выгибает одну бровь.

Зря сказал. Злить Сару – дело гиблое. Первый день я грубил ей постоянно, а еще кинулся на нее с кинжалом, украшающим стену гостиной. Ха. И на что я надеялся? Она опять схватилась за золотой медальон на шее, и меня парализовало. Не знаю, что за черную магию таит эта побрякушка, но медальон с изображением изумрудных когтей позволяет ведьме управлять призраками в доме. Я – не исключение. На следующий день не смог покинуть комнату: каждый раз натыкался на какой-то барьер и в дверях, и в окнах.

Омерзительный опыт.

Сара невесомо проводит горячими губами по моей щеке, откидывает свою косу и истязает меня взглядом выразительных синих глаз. Движения отточены. В них нечто плавное, кошачье, привязывающее. Она – болезнь, заражающая мужчин. Точно бешенство – не сделай укол вовремя и не излечишься – проникает в организм, и мозги атрофируются до той степени, пока не превратишься в дикое животное.

На ее ключицах поднимается и опускается в такт дыханию золотая цепочка. Я замечаю зеленое свечение медальона. Сара по обычаю усмехается и отступает. Свет гаснет.

– Лари, сделаешь чай с жасмином? – зевая, протягивает ведьма и уходит на второй этаж.

– Не вопрос, – отзывается Иларий, приглаживая свои золотые волосы и сдувая несуществующую пыль с белоснежного пиджака.

С другой стороны огромной гостиной (объединенной с кухней) доносится приглушенный звук телевизора. Там Рон, закончивший развлекаться с моим «подарком», привычно развалился в массивном кресле с банкой пива. Я уже успел привыкнуть к хмельному амбре. Этот человек целыми днями переключает каналы, ругает пульт, пьет, курит, но, самое забавное, остальное время занимается спортом.

Плазменный телевизор, холодильник, микроволновка и прочие радости современного мира выглядят на фоне готического интерьера как деструктивный элемент. Я не представляю, чем призраки занимались здесь раньше, до появления благ цивилизации, и рад, что могу хотя бы посмотреть сериал, когда отвоюю пульт у Рона, который почему-то помешан на популярных женских проектах, вроде «Секса в большом городе» или «Отчаянных домохозяек».

Обилие черно-коричневых оттенков с бордовыми акцентами в декоре угнетает мою психику. Не спорю, что все эти узкие арочные окна, бордовые шторы с драпировкой, витражи на добротном кухонном гарнитуре, стрельчатые потолки, камин из темного мрамора с золотыми узорами, решеткой и фигурами какой-то нечисти из «Божественной комедии» Данте, ажурная мебель с резьбой, люстра, подвешенная на цепях, с коваными фрагментами и светильниками в виде свечей, придают дому особый шарм и загадочность, но подобная атмосфера окончательно вгоняет меня в депрессию.

– Может, хватит упиваться? – рявкаю я на Рона и забираю пульт.

В одной его руке банка с пивом, в другой – кусок курицы в панировке.

– Закончу к обеду, – отмахивается он от меня.

– Уже обед.

– К обеду пятницы. Сегодня четверг.

Рон вырывает пульт обратно и откидывается на диване, отрывая зубами внушительный кусок мяса. Курица выпадает из его рта и приземляется на желтую футболку.

– Мне вот интересно, – не выдерживаю я, – тебе не стремно было сейчас трахаться у всех на глазах?

– А тебе не стремно было стоять и смотреть, вместо того чтобы свалить и не мешать мне отдыхать? – парирует он. – Или ты застыл, первый раз в жизни увидев что-то действительно длинное? Не переживай, мне стесняться нечего. И на вас всех мне глубоко по хер, так что читай свои нравоучения кому-нибудь другому.

Позвякивая ложкой из антикварного громоздкого сервиза, голос подает Иларий:

– Ты рискуешь очутиться за дверью «тайника», Рекс.

– Чего? – переспрашиваю я, отвлеченный банкой, которую Рон в меня запустил. – Тайника?

Иларий поправляет на носу очки в кошачьей оправе без стекол. Зрение после смерти идеальное, но парню явно комфортнее в очках, они для него как маникюр для девушки – поддерживают душевное равновесие.

– Мы не единственные в доме, – продолжает Иларий. – Других призраков Сара заперла в подвале.

Я щурюсь и соображаю, о какой двери идет речь. Да, в подвале имеется одна странная запертая дверь. И кое-что за ней слышно. Голоса...

Во тьме эта дверь светится и выглядит как врата в преисподнюю. Ламп в той части подвала нет, бродишь на ощупь. Близко я не подходил, но даже на расстоянии слышал, как оттуда доносится что-то невнятное. Как ни старался, разобрать и нескольких слов не смог. Только жути нагнал на себя. Хотя... чего я могу бояться? Я мертв!

Не знаю, чем я стал, но факт остается фактом. Мне перерезали горло. Я дорожу этим знанием, боюсь забыть, кто я, что произошло... сойти с ума.

– То есть ведьма прячет за дверью души убитых мужчин, чтобы они не разгуливали по дому? – предполагаю я и тру подбородок. – Но парочку услужливых ребят оставляет.

– Я похож на услужливого идиота вроде Ларика? – возмущается Рон, громко чавкая. – Не мечтайте. Просто каждый из нас Саре чем-то интересен.

– Ага, – бурчит Иларий, натирая поднос до скрипа, – рядом должен быть хоть один урод, в сравнении с которым девушка будет чувствовать себя безумно желанной. Хорошо, что у нас есть Рон.

Рон кидает в Илария банку.

Я посмеиваюсь. Рон действительно выглядит как побитый после матча хоккеист, его части лица будто бы сдвинуты с природного места. У него рожа гиппопотама. Еще и шрам от скулы до лба. В остальном – ничего сверхзапоминающегося: кудлатые каштановые волосы и карие радужки. Я умудрился выпытать, кем он работал при жизни. Оказалось, что Рон был следователем.

А вот Иларий – смазливая кукла для девочек: блондин с салатовыми глазами, высокий, худой, с россыпью веснушек, курносый, у него идеальные ногти, безупречно выглаженные дорогие рубашки и зализанные волосы до плеч.

– Ты здесь двадцать лет, – восклицаю я. – Неужели не пытался выбраться?

– Слушай, просто оставь меня в покое, а? – не отрываясь от просмотра новостей, выпаливает Рон и набивает рот луковыми чипсами. – Скоро ты отправишься в подвал. Не хочу водить с тобой знакомства, парень.

– Никуда я не отправлюсь! Во-первых, меня будут искать. Эту заразу арестуют! Во-вторых, она не сможет удерживать меня вечно.

Рон давится пивом и смеется.

– Ну-ну, видишь ли...

Он замолкает, услышав звонок в дверь, а мое сердце в этот момент делает сальто. Подбежав к окну, я вижу полицейского. Да неужели! Не прошло и века!

Я резко распахиваю дверь в дом. Она лязгает о стену, и ветер торопится ворваться в гостиную, катает по доскам разбросанные Роном банки.

Гость отпрыгивает, окидывает меня взглядом и ошеломленно выдает:

– Рекс Крамской? Нам поступило заявление, что вы пропали без вести, но...

– Да! – кричу я и затаскиваю спасителя в дом. Так крепко вцепляюсь в рубашку полицейского, что голубая ткань трещит и рвется. – Я мертв! Меня убили вот на этом месте!

Стоп...

Что я несу?

– Простите, – мямлит спаситель с ярко выраженным желанием измерить мне температуру. Его черные кустистые брови изгибаются. – Что вы сказали?

– Хотели убить, – исправляюсь я. – Здесь живет самый настоящий маньяк. Маньячка!

Я указываю на кровавое пятно и в мыслях чуть ли не рыдаю: то ли от горя, то ли от счастья. Живой человек меня видит! Он разговаривает со мной. А значит... что? Значит, надо бежать.

– Скорее, – я тяну мужчину обратно на улицу. – Здесь опасно находиться. Поверьте! Я все расскажу в участке.

Полицейский не сопротивляется, ныряет за мной на улицу. Сейчас он, скорее всего, видит угрозу именно во мне, а не в моих сказках про маньячку, и раздумывает, не отправиться ли сразу в психбольницу. Да лучше туда! Главное, отсюда сбежать, пока ведьма не вернулась. Она совершила ошибку, когда потеряла меня из виду, а я шанса не упущу.

Улыбаясь лучам солнца, я бросаюсь к воротам. Сад, жуткий и густой, скрипит ветками и шепчет вслед, но я счастлив и ощущаю лишь пряный запах травы, бодрящий холод и вкус свободы. Я хватаюсь за ручку калитки, выскакиваю со двора и прощаюсь с пыльными стенами мрачного особняка, с воем его стекол и коридоров по ночам, с его чокнутыми обитателями и...

Внезапно – все расплывается.

Я не могу дышать. Не только пространство, но и само время качается из стороны в сторону, будто некто дергает стрелку циферблата. В голове взрывается женский смех, а за ним песня:

«Над головой топор, у горла нож. Шагни за дверь – и там умрешь».

Секунда... и я падаю на белый ковер. Лицом в кровавую лужу.

Нет...

Не может быть!

Я подскакиваю на ноги, отталкиваю испуганного полицейского и вновь несусь во двор. Ботинки хлюпают по лужам. Еще чуть-чуть...

«Над головой топор, у горла нож. Шагни за дверь – и там умрешь».

Снова гостиная. Лужа. Кровь...

Несколько раз я еще пробую выбежать на улицу, но в итоге сдаюсь – скатываюсь спиной по стене, подпирая лицо потными ладонями.

– Что за фокусы? – сердится полицейский. Видимо, решает, что мы устроили розыгрыш. – Немедленно следуйте за мной. Вы все!

Рон безучастно оглядывает гостя и бормочет:

– Беги, пока можешь, имбецил.

– От кого бежать? – звучит женский смешок. – Неужели от меня?

Голос у лестницы. Он же – предсмертная трель. Сара с гордо вздернутым подбородком спускается на первый этаж, цокая по ступеням каблуками. Она задумчиво косится на меня, а затем спрашивает у полицейского:

– Заблудился, малыш?

– Простите, но я вынужден сопроводить всех в участок.

Сара подплывает к парню, накручивая рыжую прядь на палец.

– Неужели я совершила преступление, офицер? – Ведьма обвивает руками шею полицейского. – В таком случае вы должны меня наказать... по всей строгости.

Я вскакиваю так быстро, что сбиваю вазу с тумбочки, однако Рон хватает меня под руки. Вырываюсь я недолго. Изумленный, понимаю, что Сара убивать гостя не собирается, но с ним происходит нечто странное. Пустой взгляд абсолютно белых глаз. Полицейский ничком падает перед ведьмой и по-щенячьи скулит.

– Ты забудешь, что видел, сохранив в памяти одно. Дом пуст. Его хозяйка живет в другом городе, но иногда приезжает проведать семью. Все понял? Проваливай.

Парень жадно целует изящные пальцы девушки, пока она его не останавливает, после чего он скрывается, тихо прикрыв за собой дверь.

Ведьма стоит посреди гостиной, качая головой и растягивая губы в самодовольную улыбочку, но затем переводит взгляд на меня. Она хватается за медальон и что-то шепчет. Мой живот вдруг скручивает острой болью. Кожу жжет. Лопается. Кровоточит. Я не могу сдержать крика и падаю на пол, не зная, как остановить этот кошмар и что вообще происходит.

Сначала Сара молчит, наблюдая за моими страданиями, а затем разжимает кулак, и боль растворяется.

– Ты когда-нибудь задумывался, чего боишься больше всего на свете? – рассматривая алые ногти, интересуется Сара.

Я молчу, стоя перед ней на коленях, меня словно придавило к полу самосвалом.

– Нет? – ухмыляется она. – Что ж, определенно ты не боялся полиции, хотя и решил почему-то, будто ею можно напугать меня. Знаешь, Рон боялся пауков. Смешно, не правда ли? Лари и вовсе от миллиона вещей в обморок падал. А вот ты, Рекси, ты боялся лишь одного, да? Заточения...

– К чему... ты клонишь? – выдавливаю я.

– Отныне ты пленник дома. И единственное, что должно вызывать у тебя ужас... это гнев его хозяина.

Сара вновь берется за медальон, и в мою кожу изнутри будто вонзаются миллионы игл, разрывая тело. Я вновь падаю на пол, не в силах вдохнуть. Мир гаснет.

Глава 2

Детоубийца

Я в ловушке. Я пленник. Я мертв.

Пробую на вкус разные фразы и все равно не верю. Товарищи по несчастью не желают помогать, говорят, что выхода нет только из могилы, а мы – в ней. И хохочут как психи. Но я не гнию в земле. Дышу, ем, сплю, да ради чего? Я так устал вымаливать ответы, что ничего уже и не спрашиваю, хожу из угла в угол и обдумываю свое идиотское положение, ищу любую нить к спасению. И знаете, у меня достаточно идей, которые стоит опробовать, я придумал множество способов побега – даже если большая часть из них тупые и безнадежные, – они скопились и скребутся колючими краями в моих извилинах, так что надо выбрать и хоть что-то предпринять.

Не привык я бездействовать. Однако что остается?

Шаг за ворота – и снова в доме под каблуком рыжей мегеры, целыми днями расхаживающей вокруг меня с таким видом, словно я холерный пациент, который подлежит ежечасному осмотру.

Жизнь моя не похожа на жизнь, как мглистая осень за окном не похожа на весну. Я дерево без листьев и плодов, погибшее, но не гниющее. Не человек. Не призрак. Не труп. Я так и не понял, чем являюсь. Тело не отличается от живого: оно болит и ноет, но даже если не удовлетворять потребности – умереть это не поможет.

Я устал от подобного существования, едва оно началось. А больше всего волнует вопрос: почему другие пленники дома молчат? Зачем скрывают правду? И главное – какова эта правда?

Идет вторая неделя пребывания в готическом дурдоме. Я очередной раз пересекаю гостиную и падаю в кресло, как сброшенный с телеги мешок. Рон в полудреме лежит на диване у телевизора, что-то бубнит, но слов не разобрать. Иларий играет на гитаре, поет то жалобные, то чувственные песни и укладывает волосы по три раза в сутки. Запах лака для волос смешивается с пивным амбре Рона. Тошнотворное сочетание. И так изо дня в день.

Проклятый дом – сводит с ума.

С каждым часом я все больше сливаюсь со стенами, понимаю, что пройдет время и я увязну, стану частью интерьера, одной из старых картин в коридорах, где большинство сюжетов связаны с греческими мифами. Может, вычурная мебель или статуи в темных углах тоже были пленниками? Эта мысль не покидает меня. Кажется, что воздух в стенах дома живой: не ты дышишь им, а он тобой.

Неделю назад я обследовал два первых этажа, а вчера и третий – в виде башен, торчащих над крышей рогами. Я смог найти вход только в одну – с пыльной библиотекой, где книжные полки тянутся до потолка и заканчиваются густыми зарослями паутины, из которой уже можно смастерить гамак.

Везде освещение стремится к нулю. Ведьме так сложно купить яркие лампочки? Или она обожает жить в потемках? Есть ощущение, что дело далеко не в предпочтениях ведьмы, потому что недавно я вкрутил новую лампочку рядом со своей спальней, чтобы ночью спокойно ходить в туалет, но на следующий день она лопнула. Я упрямо установил другую. И она сгорела. Свет в этом доме словно нежеланный гость, который старается заявлять о себе как можно меньше, – любой яркий источник, подобно иммунным клеткам, реагирующим на вирусы, дом немедленно находит и уничтожает.

Обои в комнатах либо серые, либо бордовые с золотым или серебристым тиснением. Комнаты похожи друг на друга. Про коридоры совсем молчу. Однотонный лабиринт! Несколько раз я терялся и не мог найти лестницу или нужную дверь. Рассудком я понимаю, что внутри этот дом гораздо больше, нежели когда на него смотришь с улицы, в нем физически не может быть так много помещений, чтобы плутать по коридорам целыми днями, точно в Эрмитаже, и находить все новые и новые закоулки, однако именно этим я и занимаюсь.

Впрочем, теперь я стараюсь сидеть либо в гостиной, либо в своей спальне, распластываюсь на мягкой кровати и наблюдаю, как по углам жмется ночь, ведь даже хреновы ночники выходят в Демонхаусе из строя.

Время течет неспешно. Я постепенно, но уверенно подбираюсь к безумию и в отчаянии подумываю перерезать себе горло – посмотреть, что из этого выйдет.

А чего, собственно, ждать?

Я подхожу к кухонному гарнитуру и беру нож для мяса, провожу по острию. Лезвие наточено до скрипа. Прекрасно. Момент истины.

Одним ударом я втыкаю лезвие себе под ребра.

Твою мать!

Горячая кровь хлещет сквозь пальцы, растекаясь по плитке алой лужей. Корчась от боли, я слышу визг Илария, а затем падаю на холодный пол и... открываю глаза посреди гостиной.

Блядь, да как это возможно?!

Иларий заботливо помогает мне встать.

– В тумбочке справа от фикуса есть упаковка мышьяка. Попробуй его сожрать, – подсказывает Рон, не отрываясь от телевизора.

К слову, я мечтаю выбросить его в окно. Не Рона. Телевизор. Ладно... Рона тоже. В общем, из-за этого ящика я окончательно впадаю в депрессию, хотя виделось, что телепередачи будут моей отдушиной. Пока не думаешь о мире за пределами дома, боль не так выворачивает изнутри. Телевизор напоминает обо всем, чего я лишился.

Я просил Рона не включать его при мне, но ублюдок только рад испоганить настроение.

Вот Иларий ведет себя по-людски: показывает дом, предлагает кофе по утрам и поделился своей – растянутой – одеждой, а то ведь я три дня ходил в темно-синем костюме, в котором меня прирезала Сара. Одежда не сохранилась: я ее снял со своего трупа. Сначала думал ходить голым, назло ведьме, но увы, духу не хватило.

Я щупаю грудь, руки, торс... Черная кофта на месте. Джинсы. Носки. Значит, теперь, когда я себя убиваю, одежда сохраняется? Как это понимать? Я телепортируюсь в дом, в то место, которое вроде точки воскрешения или кнопки сохранения в видеоигре? Мозги кипят от предположений!

– Что же ты так с собой, – лопочет Иларий, пряча кухонные ножи в шкаф, будто я ребенок и до них не достану. – Боль-то никто не отменял.

– Я устал просыпаться и видеть стены этой тюрьмы. У меня едет крыша, Лари! Каждое утро я думаю: сука, поскорее бы сдохнуть и оставить этот кошмар!

– Понимаю, – протягивает Рон.

– Неужели?

– Ага. Тоже просыпаюсь, вижу ваши рожи и думаю: бля, поскорее бы заснуть.

Я фыркаю, а Рон, ехидно усмехаясь, первый раз за полдня меняет положение на диване.

– Тебе нужно успокоиться. – Иларий произносит это несвойственным ему грубым тоном и с алчным блеском в глазах. – Сара попросила тебя просто сидеть на месте, а ты воюешь с ней. Она ненавидит, когда ее слова игнорируют.

Я хмурюсь. Иногда мне кажется, что я разговариваю с разными людьми, но большую часть времени Иларий мне нравится, и его достоинства перекрывают мысли о странных редких ехидных выпадах. Возможно, у него что-то с нервами. Как можно сохранить рассудок в таком месте?

– Ее приказы, имеешь в виду?

– Не важно, как ты это назовешь, – и снова мягкий тон со вздохом, – но, если будешь ругаться с ней и дальше, делая все назло, случится плохое... поверь.

Мне хочется заорать.

Плохое? Случится плохое? Что еще со мной может случиться, я же, на хер, сдох!

– Самое страшное случается не когда люди не следуют приказам, а когда беспрекословно их выполняют. Читал Новый Завет? – Я с трудом выпрямляюсь и совершаю несколько движений, чтобы похрустеть позвоночником. После возрождения ужасно болит спина. Затем с облегчением продолжаю: – Когда родился Иисус, царь Ирод испугался и приказал воинам убить всех младенцев в Вифлееме. И ведь их убили! А как насчет холокоста? Или инквизиции? Все эти люди выполняли приказы и прихоти других людей. Я этой рыжей психушнице не игрушка, ясно? Подчиняться не собираюсь!

– Не продолжай... я понял, – мнется Иларий и меняет тему: – Ты читал Библию?

– Отец читал мне ее в детстве, но не будем об этом.

Потерянный, я сажусь на медвежью шкуру у камина. Иларий решает растопить очаг, аккуратно подкладывает дрова, боясь испачкать золотистую рубашку. А я вспоминаю богато украшенную обложку отцовской Библии. Толстенная книга с сотнями закладок и заметок. Хоть и прошло больше пятнадцати лет, я на удивление ясно вижу отца и комнату с десятками крестов, вижу благородный блеск камней на изображении Иисуса и надпись: «Ветхий и Новый Завет», слышу шелест старинных страниц, помню их запах.

Каждый день. Ровно в девять вечера. Отец открывал свою реликвию и читал вслух, а я следил за стрелкой на циферблате настенных часов, ожидая возможного наказания. Он никогда не говорил сразу, что меня ждет. Сначала читал...

За потоком воспоминаний я замечаю, что Иларий старается втянуть меня в беседу и уже подплыл к теме креационизма. Я улыбаюсь. Общение с этим человеком поднимает настроение, а заодно и IQ. Мы рассуждаем о Крестовых походах, о тектонике литосферных плит, шлифуем теориями про космическую паутину, в чем я ничего не смыслю, но теперь знаю, что невидимая темная материя образует переплетающиеся нити, вдоль которых сосредоточено большинство скоплений галактик, – это и есть паутина. Разговаривать с Иларием можно вечно. Редкое удовольствие. Слишком долго я находился в обществе строителей, беседа с которыми в основном состояла из отборных ругательств.

Теперь я стараюсь следить за языком, насколько это возможно. С подросткового возраста я проводил время с работягами на стройках и заводах, многое от них перенял, но всегда стремился оставаться культурным человеком. Все-таки я создал свою компанию, а другие знакомые предприниматели не начинали с тяжкого труда, как я. Они – люди высшего общества. Нужно было соответствовать. Но эмоции я по-прежнему контролирую с трудом. Из-за детства или из-за общества, в котором рос... не знаю. Ничего не могу с собой сделать, реагирую на каждую мелочь. Доктор даже успокоительное выписывал, но я его не пил.

Когда Иларий увлеченно рассказывает мне теорию струн, я с изумлением спрашиваю:

– Откуда ты столько знаешь?

– Он уже пять лет сидит в четырех стенах и ни хера больше не делает, кроме чтения своих книг, – саркастично замечает Рон, прежде чем польщенный Иларий успевает ответить. – Ларик, небось, перечитал все книги не только в нашей библиотеке, но и в интернете.

Иларий лишь вздыхает.

– Рон прав. Чем еще здесь заниматься? Не превращаться же в обезьяну, как он.

– Выпей аспиринчика, Лари, – говорит Рон.

– Зачем? У меня ничего не болит.

– Ну, это пока. Скоро я встану, всеку тебе, и заболит. Ты давно в рожу от меня не получал, да? – хрипит Рон, переключая телевизор на мистический канал. – Откуда столько наглости?

– Я видел, что ты брал мой телефон, – заявляет Иларий в пылу, – и поменял статус у меня в социальных сетях на...

– На что? – Рон выгибает одну бровь.

– На «ботексный петух»! – Иларий с размаха кидает в товарища книгу.

Рон от души хохочет.

– Ларик, если бы я хотел, я бы сказал это в твою накрахмаленную петушиную физиономию, а не строчил за спиной в каком-то вонючем приложении.

– Ты свою рожу-то в зеркале лицезрел? – вмешиваюсь я. – Когда я тебя увидел, то еле подавил желание перекреститься.

– Моя внешность создана, чтобы такие фурункулы, как ты, и на десять метров не приближались, – огрызается Рон.

Я не успеваю гавкнуть в ответ, потому что Иларий продолжает возмущаться:

– Если это был не ты, то кто? Я видел, как ты брал мой телефон!

– Я, сука, время смотрел! Отвали от меня!

Иларий скрещивает руки на груди и как ни в чем не бывало продолжает рассказывать мне о квантовой механике и возможной ее связи с той магией, которая удерживает нас в особняке. Я молча слушаю, недоумевая, как Рон и Иларий до сих пор друг друга на куски не разорвали. Спустя час мы с Иларием пригреваемся у огня. Я клюю носом. Однако парень снова берется за гитару, и сон отступает. Поет белобрысый громко и не замолкая; каждая песня сопливее другой: разлука Ромео и Джульетты, душевные терзания бедных художников, одинокий конь посреди поля...

– Ты можешь заткнуться хоть на полчаса? – рычит Рон, закрывая уши коричневыми подушками.

– Деградируй у ящика сколько влезет, а от меня отстань, – обиженно высказывает Иларий, гордо задирает подбородок и скользит в сторону двери, ведущей в подвал. – Неотесанная обезьяна.

Рон швыряет в Илария подушку.

– Свали!

Я тяжело вздыхаю, покачивая в пальцах бокал с мартини. Коктейль тоже намешал Иларий, и я наслаждаюсь легким туманом в голове вот уже пятнадцать минут. Горьковатый освежающий вкус оседает на языке. Пламя в красивом темном мраморном камине с фигурами стражей ада улыбается жаром, расслабляет, и я снова начинаю засыпать, растянувшись на медвежьей шкуре.

– Слушай, все хочу спросить, – будит меня Рон. – Кто дал тебе такое дурацкое имя? Рекс...

– Мама. – Я зеваю. – Она англичанка. А тебя-то как зовут? Какое полное имя? Или настоящее.

– Не твое собачье дело, – фыркает Рон и накрывает лицо подушкой.

– Ты замечательный собеседник, – закатываю я глаза и делаю последний глоток мартини.

– Я знаю, – мычит он тоном, означающим «мне похрен на твое мнение».

Пять минут – и в его горле заводится мотор. Не желая слушать жуткий храп, я поднимаюсь по скрипящей лестнице наверх. Второй этаж состоит из переплетающихся коридоров. Темных. Сырых. Мрачных. Моя комната, к счастью, в правом крыле, где чуть больше света, тогда как другие части дома напоминают гробницу. Все двери сейчас закрыты, многие заперты, хотя, клянусь, я постоянно слышу их хлопанье, когда не нахожусь рядом. Чудеса. И кстати: если я призрак, то почему не прохожу сквозь стены?

Сара не отвечает, во что я превратился. Смеется надо мной, подтрунивает, с любопытством наблюдает за попытками найти выход или сбежать. Ага, сбежишь отсюда...

Все это мне настолько осточертело, что вчера я лично взял белый ковер, пропитанный моей кровью, и выбросил его на улицу. Стало легче... ненадолго.

Добравшись до спальни, я неуверенно застываю, потому что слышу за спиной скрип досок и шарканье.

Этот дом издает тысячи звуков сам по себе, получается жуткая какофония неизведанного, но спустя две недели я уже несильно впечатляюсь его песнями. Это некий живой организм. Зверушка Сары, преданно скрывающая секреты хозяйки... но этот звук другой. Я чувствую чей-то взгляд, нагло упирающийся между лопаток, слышу шепот и плавно поворачиваю голову к источнику.

Никого.

Пусто.

По позвоночнику стекает холодный пот.

Господи, чего вообще бояться, когда ты мертв?

Звук раздается вновь – в другом конце коридора. Я присматриваюсь и вижу фигуру. Некто следит за мной. Ребенок? Мальчик? Я приближаюсь, чтобы рассмотреть гостя – и верно. Странный мальчик лет двенадцати. Худой, точно зубочистка. Длинная голубая рубашка свисает до колен, затертые штаны такие же белые, как и его короткие волосы. Он приманивает меня ладонью, настойчиво намекая, что нужно следовать за ним.

Осторожно переступая с ноги на ногу, я двигаюсь по блестящему в лучах солнца кусочку паркета, шагаю к темному углу, за которым скрылся незнакомец.

Еще один призрак? Почему я не видел его раньше? Сара и детей убивает?

Приступ злости добавляет мне храбрости, и я ускоряю шаг. Коридор пахнет штукатуркой и восточными благовониями. Ничего не разглядеть. Однако фигура мальчика светится и мелькает из прохода в проход, после чего исчезает у открытой двери – рядом со спальней Сары. Я медлю. Потом набираю в грудь воздуха и ныряю в темное помещение.

Все сливается в беспроглядную ночь. Я решаю продвигаться в неизвестность, ведь теоретически терять мне нечего. Не учел я лишь боли от нападений мебели. Удар бедром о комод – мизинец целует железную ножку пуфика – лоб неудачно встречается со стеной – пальцы задевают тараканов – щеки облепляет паутина.

В досаде я застываю на месте, снимаю с лица паутину, и вдруг черная густота озаряется двумя светящимися гетерохромными радужками: светло-медной и угольной.

Я слышу чирканье спички, чувствую запах дыма и вижу, как мальчик зажигает толстую свечу.

– Кто ты? – спрашиваю я вполголоса. – Еще одна жертва ведьмы?

В глазах мальчика танцует пламя. Он отрицательно качает головой. Отражение в зеркале за его спиной наводит ужас (не зажигайте свечу перед зеркалом!), и, когда мальчик делает шаг в сторону, я замечаю на зеркале буквы, нарисованные чем-то багровым.

Олифер

– Значит, твое имя Олифер? – неуверенно произношу я. – Это кровь?

На тусклых губах рождается улыбка, и мальчик снова дергает головой, достает из кармана тюбик помады, давая понять, что он не очередной местный маньяк. Я усмехаюсь. Мальчик приближается: его глаза так магически посажены на лице, что, куда ни сдвинься, они смотрят на тебя, даже если это не так.

Пугающе.

Я оглядываюсь. Окон нет. Не считая свечки – ни одного источника света. Мальчик уплывает к стене, выставляет свечку вперед, и по движению подбородком я понимаю, чего он хочет. Олифер указывает на дверь. Щелчок. И с тихим скрипом дверь отворяется.

Дневной свет вливается в комнату сквозь расширяющуюся щель. Олифер толкает меня внутрь. До меня сразу доходит, куда я попал...

Это спальня Сары.

– Ты пытаешься помочь? Если да, то что я должен найти?

Наконец-то у меня появился помощник, кем бы он ни был! Однако радоваться приходится лишь несколько секунд: я кручусь на месте и понимаю, что мальчик исчез. Я опять остался один. От обиды я едва не срываюсь на крик, но вовремя одумываюсь и прохожу в комнату, где боюсь произвести и малейший звук. Если ведьма узнает, что я забрался в ее спальню, то ринется сюда, и тогда я точно окажусь в подвале за дверью, которой меня пугает Иларий.

Но была не была – двум смертям не бывать. Надеюсь...

Глава 3

Живое сердце

На свете много удивительных людей, чьи странности – извечная тема сплетен и страсть любителей психологии; народ и профессионалы относятся к таким личностям с иронией, но моя горячо обожаемая ведьмочка подарит нервный срыв и лучшему психиатру страны. Сара состоит из контрастов. Она великодушна и беспощадна. Игрива и сурова. Вот дом, скажем, она содержит не лучше сарая. Зато ее спальня – чистейшее, роскошное место. Опочивальня герцогини.

Обои с темными панелями и золотыми рисунками, белый пушистый ковер, кровать с бархатным малахитовым покрывалом и тяжелым балдахином, вычурный туалетный столик, шкаф с резными драконами и множество полок со стороны двери – с украшениями, драгоценными камнями, амулетами, травами и статуэтками греческих богов.

Я ожидал увидеть парочку котлов, дохлых жаб, черепушки птичек, спиритическую доску... или как там должна выглядеть спальня ведьмы? Здесь нет ничего колдовского.

Посередине стены – на полке – картина с изображением трех девочек: две светловолосые близняшки лет восьми и рыжая помладше. Прелестные куколки. Мне становится донельзя любопытно, кто эти дети. И почему они украшают полку в спальне ведьмы?

Окна комнаты выходят на задний двор, который десять минут назад ярко освещало солнце, но волшебным образом спряталось за налетевшими тучами. Я сажусь с картиной на подоконник, желая рассмотреть девочек получше при дневном свете, но вместо этого мое внимание похищает другая девушка.

Сара, естественно. В саду. Под яблоней. Рядом с ведьмой – темноволосая незнакомка. Она торопливо жует большое ярко-желтое сочное яблоко: одно из тех, которыми засыпан двор и из которых Иларий печет божественную шарлотку. Незнакомка откусывает, сглатывает, потом дергает губами и выпучивает глаза, перекатывает брови, каждая ее мышца неустанно шевелится – не лицо, а мешок с бешеными мышами.

Длинный подол черного кардигана Сары лежит на сухой траве. Пока гостья сидит на лавочке, ведьма устроилась на садовом бордюре и внимательно слушает, периодически кивая. Рыжие волосы собраны в растрепанный пучок. Кожаные лосины обтягивают стройные бедра, декольте красной кофты слегка демонстрирует черное кружевное белье, а на медальоне сияют изумрудные когти.

Небо предвещает грозу. Над крышей сгущается мрак, ветер поет песни все громче, и я открываю окно, чтобы слышать разговор девушек.

– Мне сказали, что ты способна на невозможное. За определенную плату, конечно, – говорит незнакомка, а потом вдруг широко распахивает круглые рыбьи глаза, поднимая голову.

Заметила меня, зараза.

Сара бросает усталый взгляд на окно своей спальни. Выражение на ее физиономии означает лишь одно: скоро я поплачусь за то, что здесь оказался, но при гостье она держит себя в руках.

– Не обращай внимания, – таинственно улыбается она. – Это мой слуга. Он открывает рот только тогда, когда я приказываю встать на колени.

Пока я, давясь воздухом от шока, раздумываю прыгнуть Саре на голову, она продолжает:

– Слухи обо мне, как правило, правда. Вопрос в том, чего именно ты хочешь и хорошо ли подумала? Не стоит принимать решение сгоряча. Но в любом случае мы можем приворожить твоего мужа; можем сделать так, чтобы его агрегат стоял лишь на тебя; можем кастрировать. Любой каприз за ваши деньги.

– Охотно верю. – Девушка склоняется ближе к Саре. – Моя бабуля тоже... колдунья. Говорит, что вы знакомы. Мария...

– Да-да, живет на другом конце города, – перебивает Сара, щелкая пальцами.

– Она называла тебя одной из самых могущественных ведьм, – восхищается девушка.

Сара отмахивается.

– Так что делаем с твоим горе-мужчиной?

– Сначала приворожим.

– Сначала?

– Чуть позже... – словно ставя точку, гостья поднимается и твердо заявляет: – Ему придется сдохнуть.

– Почему не сразу?

Сара с иронией выгибает бровь.

– Мне нужно собрать кое-какие бумаги, чтобы все имущество точно досталось мне, да и нового подыскать.

– Ты будто старые сапоги выкидываешь, а не мужа убиваешь, – смеется ведьма. – Зима близко. Ходить будет не в чем. Надо бы сначала новые присмотреть.

– Пусть урод будет влюблен в меня по уши на смертном одре. Теперь меня волнует лишь наследство, но я хочу, чтобы он ответил за каждый свой загул и увидел меня счастливой с другим мужчиной.

Сара хмыкает, пожимает плечами и предлагает девушке прогуляться в саду: видимо, не хочет, чтобы я подслушивал детали их плана по убийству очередного мужика. Под руку с гостьей ведьма обходит три безымянные могилы и скрывается за беседкой.

С неба уже срываются мелкие капли. Пахнет дождем. Я смотрю в сторону темного, кудлатого горизонта, чувствуя себя полным идиотом – неудачником, который повелся на красивые глазки сумасшедшей убийцы и позволил заманить себя в ловушку. Мой дом недалеко. Чуть дальше многоэтажек, вытянувшихся в трех километрах отсюда. Дом, в котором никто не перерезал мне горло. Прислушайся я к здравому смыслу, сидел бы сейчас в своем кресле, попивая кофе с корицей, и думал только о работе.

Но увы, я такой же придурок, как и все в проклятом Демонхаусе.

Ощутив в полной мере, что план по самобичеванию на сегодня выполнен, и не найдя среди вещей ведьмы ничего полезного, я выхожу из спальни и отправляюсь к ребятам.

Рон поддакивает ведущему программы новостей, а Иларий, едва меня увидев, размахивает первым томом «Войны и мира», подзывает за шахматный стол.

– Ты шестьдесят восемь раз меня победил, какой смысл?

– Ларик самоутверждается, – встревает Рон.

Иларий закатывает глаза.

– Смотри свой ящик, – отзывается он. – Создавай видимость общения с сыном.

– С кем?

– Я твой длинный язык знаешь, куда засуну? – Рон вскакивает.

Загородив Илария собой, я повторяю вопрос, но в ответ молчание.

Затем парень тихо продолжает:

– У Рона два сына. Один из них на экране, работает ведущим новостей. Блин, знаешь, я тоже всегда хотел попасть на экран, стать телезвездой и точно бы стал, если бы не умер, – грустит Иларий.

– Не расстраивайся, – мрачнеет Рон, – когда передача закончится, я воткну твою голову в телевизор, станешь настоящей звездой экрана.

Я хмурюсь и подхожу к телевизору.

Сын этого пьяницы – ведущий новостей? Ясно теперь, с кем он дискуссии ведет и почему не пропускает ни один выпуск. Серьезно, Рон мне чуть руку не оторвал, когда я попытался переключить новости на «Игру престолов»! Я еще подумал: «Ни хрена себе у человека любовь к вымирающим горбатым китам».

Рон садится обратно на диван и всем видом игнорирует наше с Иларием общество. Мне становится даже жаль его. Столько лет видеть по телевизору лицо собственного ребенка и не иметь возможности поговорить с ним вживую.

Я присматриваюсь к лицу ведущего. Он определенно похож на Рона: грозный, но цепляющий за душу взгляд карих глаз, широкие плечи, крепкое телосложение и жесткие губы. Однако сын все же куда красивее отца.

– Дети не пытались узнать, что случилось с их папой? – удивляюсь я.

– Их мать сказала, что Рон уехал за границу с другой женщиной, – отвечает Иларий. – Бросил их. Я говорил Рону, чтобы он позвонил кому-нибудь из детей, но этот дурак ни в какую. Весь день с теликом разговаривает.

– Мать сказала? Но зачем?

– Перед тобой тот случай, когда Сара убивала по заказу, – усмехается Иларий. – Видать, больно хорошим мужем был наш Ронни.

Рон громко отхлебывает пиво, но молчит.

Обалдеть! Девушка в саду, Рон... Ведьма киллером подрабатывает! Может, и на меня заказ сделали?

Я падаю в кресло и в раздумьях постукиваю о подлокотник.

– А что насчет тебя? – вздыхаю я. – Ты ведь умер недавно. Скучаешь по кому-нибудь?

– Он маменькин сынок, – бурчит Рон, переключая каналы.

Иларий пародирует его и смущенно объясняет:

– У меня только мать была. Больше скучать не по кому.

– Все равно не понимаю, почему вы безоговорочно выполняете поручения ведьмы. Что бы Сара ни думала, я ей не слуга. Плевать, кто мы там, призраки или зомби, раз я дышу, то у меня по-прежнему есть право голоса и место в обществе!

– Да, твое место называется гроб, – зубоскалит Рон. – Если она захочет, то применит магию, и будешь ей ноги вылизывать. Ты ведешь себя борзо, пока она позволяет, Рекс.

– Ты ей долго сопротивлялся, не так ли? – предполагаю я раздраженно. – Что случилось потом? Как она усмирила тебя до уровня безвольной тряпочки?

– Не твое дело.

– Знаешь, Рон, с другими Сара и правда не церемонилась, – медленно произносит Иларий, вклеивая закладку в книгу. Все его прочитанные книги напоминают радужные торты своими срезами. – Рекс – другое дело. Хотел бы я знать секрет. Да и тело его до сих пор в подвале.

Я столбенею.

– Оставь меня в покое, – рычит Рон. – У меня пиво закончилось, а только оно и вызывает желание разговаривать с идиотами.

Схватив Илария за плечи, я трясу его и громко тарахчу:

– Где мое тело? За какой дверью? Как ты туда попал? Как мне туда попасть?

Иларий отшатывается, а потом задумчиво стряхивает с моего плеча воображаемый мусор – похоже, в мыслях он решает, стоит ли делиться со мной этой информацией, – затем отстраняется и копается в своих карманах.

– Вот... возьми. – В руках парня звенит связка ключей. – Белая железная дверь в левой стороне подвала. Только это... Туда и обратно. Я пока отвлеку Сару чем-нибудь приятным.

– Боюсь спрашивать, что Сара считает приятным времяпровождением. Переехать на машине пару мужиков? Или будешь развлекать ее... в спальне? – Я кошусь на Илария, ожидая услышать то самое, что давно грызет мои мозги, но он лишь кивает.

И как это понимать? Он спит или не спит с ведьмой? Черт, почему я не могу спросить напрямую? Одновременно и хочется, и не хочется знать ответ, словно правда оторвет от меня кусок мяса.

Прогнав из головы всякую чушь, я толкаю дверь и опрометью бросаюсь вниз по лестнице в подвал. Температура здесь как в морге. Я даже потираю ладони от холода. Тусклый свет над головой дрожит и нервирует, люстры находятся далеко друг от друга, и в каждую вкручено всего по одной лампочке, будто за один фотон света хозяйка дома платит по тройному тарифу. Я бреду по широкому коридору, иногда встречая мышей, которые вмиг прячутся в норках. Мертвую тишину прерывает их писк и шелест моих собственных подошв. Однако, пройдя метров шесть до перекрестка, я вдруг слышу еще один звук – отчетливый шепот, и сразу понимаю, откуда он доносится.

Дверь...

Тюрьма с душами убитых мужчин.

Раздается дробное постукивание о металл, и я останавливаюсь, словно некто обхватывает мое тело путами и не дает сдвинуться, превращая меня в чертову марионетку. Загипнотизированный, я сворачиваю и шагаю прямо к проклятой двери. Однако в метре поодаль прихожу в себя.

Нечто зовет меня.

Я не могу разобрать слов, едва ли слышу их, но кожей ощущаю чужеродную энергию и упрямо смотрю на черную дверь с бордовым крестом посередине, от которой меня бросает в пот.

Поразмыслив, я достаю из кармана звенящую связку Илария из шести ключей.

Возможно, один из них от этой двери?

Словно в подтверждение, раздается очередной стук. Очень настойчивый. А затем – удар, от которого я подпрыгиваю на месте.

Успокоившись, я вновь осторожно приближаюсь и прикладываю ладонь к каркасу, провожу по металлической поверхности. Понятия не имею зачем. Возникает ощущение, будто то, что находится за дверью, тянется ко мне и подпитывает, рождает внутри неизведанную силу, и, подхваченный этим чувством, я начинаю перебирать ключи, а потом пытаюсь протиснуть бородки в замочную скважину. Первый ключ. Второй. Третий... Четвертый серебристый ключ не успевает коснуться железного отверстия, как стены дома сотрясаются... или мне так кажется. В любом случае я роняю связку и отшатываюсь. Голова кружится. Я, черт возьми, поскальзываюсь и падаю, больно ударяясь бедром, лихорадочно вскакиваю, хватаю ключи и бегу по коридору – подальше от голосов за дверью.

В бездну!

Я понятия не имею, что находится по ту сторону, и не уверен, что уже готов это узнать, а тем более чем-то помочь пленникам. Я и себе-то не знаю, как помочь. Если даже я открою эту гребаную дверь – явится Сара. И тогда я сам стану пленником тайника.

Успокоившись и убедившись, что нахожусь от злополучной двери на приличном расстоянии, я притормаживаю и снова направляюсь в то место, ради которого спустился в эту преисподнюю. По пути замечаю несколько распахнутых дверей. В одной из комнат обнаруживаю кинжалы, сушеные листья и десятки растений в горшках – названий не знаю, но пахнут приятно, с преобладанием сладковатого аромата, – на полках стоят склянки с разноцветными жидкостями и чучела. Зато в другой комнате ничего приятного я не нахожу – пустая темница с железными кандалами, прикрепленными к стене. Жуть, одним словом. Но учитывая, что я имею дело с Сарой, то не удивился бы, если это ее комната для любовных утех.

Перед глазами возникает образ, как ведьма приковывает меня голого к стене и сбрасывает с себя янтарный халат, а потом спускается с поцелуями по моему прессу и... что-то штаны становятся тесноваты.

Гхм.

Хватит фантазий.

Потирая переносицу, я добираюсь до намеченной цели – белая дверь, о которой говорил Иларий, подбираю ключ. Щелчок. Дверь отворяется, и я вхожу в комнату, освещенную свечами, но не сразу понимаю, что обнаруживаю, и стою, исступленно моргая.

Какого...

Я сплю?

Очередной кошмар?

От увиденного у меня паралич, на лбу выступают холодные капли, а руки трясутся, как у эпилептика.

Посередине комнаты – железный стол.

На его поверхности – тело...

Мое тело!

Труп с зияющей кровавой дырой в груди, на который, к счастью, натянуты штаны.

– Знаю, что у Илария есть ключи от многих помещений в подвале, но как ты попал в мою спальню? – раздается голос Сары за спиной.

Я содрогаюсь.

Черт бы побрал Ларика! Где обещанное время? И двадцати минут не прошло, а рыжая фурия уже здесь.

– Ты забыла закрыть дверь, – лгу я, не в силах отвести взгляда от собственного трупа. – Почему мое тело не гниет?

– Потому что твое сердце еще бьется.

Сара хитро улыбается, вплывает в комнату, изящно огибая стол, и проводит алыми ногтями по растрепанным черным волосам своей убитой жертвы. Как ни стараюсь – воспринять, что это я лежу на холодном железе, не могу. Перед глазами кто-то иной. Просто очень знакомый. Другой Рекс.

Мне хочется истерически хохотать. Нет... Не я. Я жив. Я дышу!

Сглотнув, я медленно поворачиваю голову к ведьме.

– Что это значит?

Сара продолжает странно улыбаться и направляется к одному из шкафов. Когда она распахивает дверцу, моя челюсть едва не отваливается.

– Хочешь потрогать? – заискивающе спрашивает она, довольная моим ошарашенным видом.

– Это... – хрипло выдавливаю я, – мое сердце?

Красный комок медленно сокращается: с паузами, едва-едва двигается, но... живет. Мое сердце бьется отдельно от тела. Само по себе, мать вашу!

Я стою, моргая и пытаясь собрать мысли в единое целое, ибо они мечутся, словно астероиды по Вселенной, сбивая все на своем пути и разрывая мои мозги; стою в надежде, что все происходящее – дурной сон; стою и задаюсь вопросом: что происходит? Почему в мире, где на моей памяти не случалось ничего волшебного, вдруг появились призраки и живые сердца?!

– Ну, точно не мое, – едко парирует Сара. – Ты ведь сказал, что в моей груди такого органа не имеется.

– Я...

– Не понимаешь? – Сара берет сердце и выставляет перед моим лицом. – Ненавидишь меня? – Она подмигивает, и я делаю несколько шагов назад, падаю в кресло, а ведьма философски продолжает: – В мире много необъяснимых вещей, Рекси, и этот секрет – один из тех, которые тебе необязательно разгадывать.

Я одними губами произношу:

– Чокнутая...

Ведьма хмыкает и возвращает орган – чудом живущий собственной жизнью – в шкаф, разворачивается и бросает на меня жадный взгляд синих глаз. Испытующий. Магический. Проникающий в глубины подсознания. Сара снимает длинный кардиган и остается в любимой красной кофте с вырезом до пупа. Со скромностью у этой девочки отношения как с незнакомкой на противоположной стороне земного шара. Ведьма не знает, кто она, эта скромность.

Я озадаченно выгибаю брови, когда Сара вдруг упирается коленом между моих расставленных ног, а потом обхватывает мою шею и садится сверху. Рыжие пряди ведьмы щекочут кожу в районе моих ключиц; прикосновения ее пальцев чуть ниже затылка и горячее дыхание у виска вызывают мурашки. В удовольствии, которое мне претит и с которым я, однако, не могу бороться, я вдыхаю аромат девушки: лаванда, шалфей и что-то новое, куда более сладкое.

Как бы я ни хотел ненавидеть эту бездушную ведьму, вынужден признаться, что она восхитительна. У нее шикарная фигура. И я не отказываю себе в радости прикоснуться к ее талии, чуть проскользить пальцами до бедер, невзначай при этом любуясь ее грудью в черном кружевном белье, которое можно очень даже детально разглядеть в вызывающем декольте ее кофты. Локоны девушки растекаются рубиновыми волнами по плечам, на пухлых губах ярко-красная помада, а в глазах искрятся огни ночного города. Я отвожу взгляд, осознавая, что тону в синих радужках слишком долго. Не о том надо думать. Главный вопрос – что я, черт возьми, такое?

Словно читая мысли, Сара нежно спрашивает:

– Что тебя волнует, Рекси? Я же сказала, что ты призрак, ну а это твое настоящее тело. – Ее ладонь, едва касаясь, скользит по моей спине между лопаток. – В моем доме призраки имеют материальную оболочку.

– Это все какой-то бред, – выдавливаю я, облизывая сухие губы.

Дыхание учащается, тело перестает слушаться. На мне сидит невероятно красивая девушка, и еще бы оно слушалось, ага, – особенно член, который ждет своего триумфа с момента нашей с Сарой встречи в боксерском клубе, он уже буквально кричит мне: «Я готов, я готов!»

– Почему бы тебе просто не расслабиться? – Голос ведьмы дурманит, вводит в транс. – Ты ведь явился в мой дом не ради разговоров, верно?

– Ты чересчур плохого мнения обо мне, – ухмыляюсь я, сжимая в пальцах ее бедра. – Я умею ценить не только красоту и не собирался с тобой спать в тот вечер, но... да, я все-таки мужчина, и когда сексуальная девушка предстает передо мной в одном белье, почему я должен отказываться?

– М-м-м, сексуальная, значит, – заигрывает она.

– Теперь присматриваюсь и понимаю, что слишком много выпил, – ехидно заявляю я в ответ.

Сара закатывает глаза, а потом тихо уточняет:

– То есть ты явился ко мне домой среди ночи, чтобы поговорить о трудах Канта?

Ведьма шепчет прямо в мои губы. Я хмурюсь и чувствую, как в ушах уже пульсирует кровь, но не сопротивляюсь. Не понимаю... она издевается? Зачем она меня соблазняет? Просто играет?

Я скольжу взглядом по трупу на заднем плане и вспоминаю, что едва ли не целуюсь с собственной убийцей. Но почему в этот момент я не желаю думать ни о чем, кроме Сары? Ненависть и здравые мысли прячутся где-то в чулане, закрывают лицо и отворачиваются, давая возможность наслаждаться... наслаждаться Сарой...

Дьявол!

Хватит с меня!

* * *

Одной рукой Рекс резко прижимает меня за талию, другой – крепко вцепляется в волосы и оттягивает пряди назад, чтобы я запрокинула голову. После скользит кончиком носа от моего горла до мочки уха. Он тяжело и хрипло дышит. Когда я вцепляюсь ногтями в его поясницу, из горла мужчины вырывается придушенный стон. Я понимаю, что Рекс едва сдерживается и в любую секунду просто накинется на меня, забыв обо всем на свете. Нужно бы его притормозить, но силы не равны: меня словно сковало в стальные тиски. Небесная голубизна радужек Рекса сменяется черными тучами, подобно погоде за стенами дома.

Я перестаралась, играя с ним. Но кто же знал, что он до того темпераментный? Рекс настолько взбудоражен, что эксперименту грозит провал. Энергия не выходит наружу – как это возможно? – циркулирует внутри, опаляет его и обжигает меня, но к настоящему телу не переходит.

Черт, зря я все это затеяла!

Я приподнимаюсь на коленях Рекса, хочу встать, но он мне не позволяет, вмиг прижимает к своему горячему телу. Совсем обнаглел! Я чувствую, как кипит его кровь, как напряжены его мышцы. Не успеваю ахнуть – он скользит языком чуть выше лифчика, а потом норовит меня поцеловать. Я отворачиваюсь. И он прикусывает кожу на моей шее, из-за чего я уже начинаю дергаться, вырываясь.

– Прекрати, – шиплю я, только вот Рексу плевать.

От страсти, которая превращает его в пепел, дурно и мне, внизу живота разносится сладкий холод. Я теряю контроль. Не понимаю, почему он так на меня влияет?

Спокойно...

Я упираюсь в его грудь. Рекс хватает мою ладонь и целует пальцы: злыми, жесткими, но красивыми – как и все его проклятое лицо, – губами, притягивает меня за бедра.

Так. Надо взять себя в руки. Отвлекаюсь.

– Ты сводишь с ума, – лихорадочно шепчет Рекс. – Я не знаю, чего хочу больше: убить тебя, или взять прямо на полу, или скинуть свое мертвое тело и прижать тебя к столу... сумасшествие, да?

– Да, ты совершенно спятил, – фыркаю я.

– Сказала девушка, которая убила меня и держит у себя дома в качестве сувенира, – обреченно посмеивается он в мою шею.

– И которую ты обнимаешь.

– Угу, – выдыхает он мне на ухо и шепчет: – Видимо, с жизнью я потерял и рассудок.

– Ты злишься на меня. Мужчины проявляют агрессию... и таким образом.

– Если бы все было так просто, детка...

Я ощущаю под ладонями удары его сердца. Бешеные! Рекс впечатывает меня в свое тело, удерживает, а дергаться бесполезно, ведь он больше меня в два раза. Да и сила при нем. Тело крепкое. В меру мускулистое. Черные волосы растрепанны, и мне это почему-то безумно нравится. Он неотразим. Весь. От изогнутых бровей, дарующих мимике вечный сарказм, до отросшей щетины и властной походки. За что мне это? Не может ведь он вечно хранить силу. Хоть одна лазейка в энергетике должна быть или момент, когда он теряет волю, поддается эмоциям... где-то здесь... нить, за которую нужно дернуть и высвободить его силу.

Я прижимаю пальцы к его пылающим щекам.

– Откуда это? – Рекс со свистом втягивает воздух и обхватывает мой подбородок.

– Что?

– Дикая потребность слиться с той, кого ненавижу...

Я открываю рот, чтобы наконец отвергнуть его, но мое внимание отвлекает звук шагов за спиной.

– Сара, там... Оу...

Иларий.

* * *

Владелец соловьиного голоса осторожно следит за нами из-за двери. Свет приглушен, и парень напоминает привидение не меньше Олифера: кожа такая же сахарная, только волосы цвета пшеницы. Видимо, наблюдает уже долго. На безопасной дистанции. Зеленые глаза широко распахнуты: взгляд изумленно бегает от меня к ведьме, задерживается на моих пальцах, которые впиваются в поясницу девушки.

Час назад я горланил, как эту стерву ненавижу, а теперь сижу и обнимаюсь с ней в кресле. Замечательно.

– Что... там? – устало интересуется Сара.

– К тебе пришли, – отвечает Иларий, отворачиваясь.

Похоже, наши с Сарой похождения парню не нравятся. С чего бы?

– Кто? – вздыхает Сара. – Если Катерина, то пусть подождет.

– Сказала, что ее зовут Инга.

Как зовут?!

Я подскакиваю, и Сара падает на пол.

– Твою мать! – вопит она. – Я тебя сейчас второй раз прикончу!

Однако до ее гнева мне теперь дела нет, ведь есть куда более важный вопрос.

– Что за Инга?

– Клиентка, – рычит Сара, поднимаясь. – Ну, погоди, вернусь я... Сегодня же отправишься за дверь в подвале!

Злая Сара выходит из комнаты, а я хватаю Илария за рукав и тащу следом за ней. Парень несется быстрее меня: боится, что порву его любимую золотую рубашку.

– Рекс, ты чего всполошился?

Я поднимаюсь по лестнице и, пока ведьма приветствует гостью, выглядываю из-за угла.

– Это невозможно, – твержу я себе под нос до того момента, пока не всматриваюсь в лицо Инги, которая спокойно пьет кофе на кухне.

Иларий тянет меня назад, тихо причитая:

– Это просто клиентка Сары, что с тобой?

Я ухмыляюсь, сдерживая приступ истерики и чувствуя под ребрами сосущую воронку.

– Нет, Ларик... Это моя невеста.

Глава 4

Предатель

О да, у меня есть невеста.

Если кто-то уже поставил на мне клеймо мерзавца, вот вам подтверждение, но, прежде чем полетят тапки, позвольте оправдаться. В конце концов, все совершают ошибки.

С Ингой я познакомился восемь месяцев назад. Ей было восемнадцать. Три месяца назад я сделал ей предложение. Еще через месяц – засомневался. Да только дело было сделано. Как бы я сказал ей, что передумал? Духу не хватало! Собирался, конечно, однако ждал момента, избегал ее. Когда, как не сейчас... когда я сдох. Но думаю, нам лучше вернуться к происходящему, верно?

Я скриплю зубами и застываю посреди гостиной каменным изваянием, не в силах пошевелиться от шока.

Безмятежность, Рекс, самообладание и трезвость ума... надо сохранять спокойствие. Спокойствие? Да какое на хрен спокойствие? Что Инга, черт ее забери, здесь делает? Она причастна к моей смерти? Да быть того не может!

Девушка, чьей руки и сердца я когда-то просил, поворачивается и роняет прозрачную кружку.

Пронзительный удар. Стекло звенит о кафель. Остатки кофе расплываются по полу, превращаются в кривую кляксу, и я вглядываюсь в эту гребаную лужу внимательнее прорицательницы на ярмарке. Зачем? Понятия не имею. Стою и смотрю на лужу кофе, как идиот, словно надеюсь увидеть в пятне ответы на все вопросы мироздания... либо просто оттягиваю момент скандала.

Спустя десять секунд я перевожу взгляд на Ингу. Она обескуражена. Я же стараюсь заморозить на лице безразличие, хотя под горлом тикают секунды до взрыва – не тот я человек, хладнокровие во мне не приживается, отторгается мгновенно.

Надо бы развернуться и просто уйти.

Сейчас я готов смотреть на что угодно: хоть на блюющего в туалете пьяного Рона, хоть на сварку. Только не на невесту.

– Ну и кто он? – цежу я. – Ради кого ты решила избавиться от меня?

Не знаю почему, но это первое, что приходит мне в голову: видимо, из-за разговора Сары с девушкой в саду.

Серые глаза Инги странно блестят. Губы цвета пепельной розы приоткрываются. Дрожащими пальцами моя невеста сжимает сиреневый подол своего платья, и на ее персиковых щеках проступает румянец.

Почему она молчит?

Испугалась?

Я вдруг вспоминаю фразу Инги незадолго до моей смерти: когда человек не видит свою слабость, им легко манипулировать, – вроде как слова ее покойной бабушки. Хорошее наставление, если бы не одно «но». Не Инге давать мне советы. Эта девушка манипулировала мной с момента знакомства. Непревзойденная интриганка. Устраивала концерты по любому поводу, потом делала невинное лицо, а сама-то была со мной из-за денег. Тогда я не придавал этому значения. А теперь... У меня нет родственников, которым можно передать наследство, после моей смерти все бы досталось ей. Однако мы не успели пожениться... да и самой бы ей это в голову не пришло.

Миндалевидные глаза Инги слезятся, радужки превращаются в плавленое серебро, потоки слез вот-вот заструятся по впалым скулам и приподнятой верхней губе, придающей личику кошачье выражение. Маленький нос моей невесты подрагивает, и на лице ее в целом возникает такое выражение, точно я ей пощечину отвесил. Ее черные волосы длиной чуть выше плеч взлохмачены.

У меня жутко зудят ладони. Знаете, такое покалывание, когда хочется кого-то придушить? Это оно.

Не услышав ответа, я подступаю.

– Так ради чего ты решила убить меня? – ору я, не выдерживая этой минуты молчания, да и просто чтобы Инга наконец открыла рот.

Иларий испуганно падает в кресло. Сара вздергивает брови. Один лишь Рон копается в холодильнике – его и Армагеддоном за окном не отвлечешь от поиска выпивки.

Инга выдавливает сиплый набор слов:

– Ты... да ты... сукин сын! Так и знала! Думал, я дом твоей шлюхи найти не смогу?

Я не сразу подбираю ответ.

– Какая шлюха? Не прикидывайся идиоткой, Ини. – Я делаю несколько шагов, оказываюсь перед Ингой и впиваюсь пальцами в ее узкие плечи.

Аромат абрикосовых духов проникает в нос, и я слегка усмиряю свою ярость, подхваченный некоторыми теплыми воспоминаниями об этой девушке, но ее металлические радужки начинают плавиться, и становится ясно, что Инга вот-вот зарыдает.

Не желая лицезреть очередную драматическую сцену, я быстро чеканю:

– Ты наняла Сару, чтобы убить меня?

– Ты больной?!

Щеку обжигает. Инга дает мне оплеуху и окончательно пускается в слезы, поднимает крик:

– Мало того что развлекаешься с прошмандовкой, так еще и смеешься надо мной. Ты подонок, Рекс!

Она отталкивает меня, вытирает рукавом лицо и поворачивается к Саре. Мой язык скручивается – отказывается комментировать. Ревность Инги выглядит искренней. Неужели я ошибся? Если она не нанимала Сару, то почему она здесь? Как нашла дом? И – о черт! – теперь Инга знает, где я.

Испуганно заглядывая в задумчивое лицо ведьмы, я мотаю головой и одними губами шепчу: «Нет» – ведь Сара явно что-то задумала. Рядом с ней ножи. Она на них посматривает. С какой это целью?

Сам влип, еще и Ингу втянул! Твою мать, что делать?

Рон отхлебывает пиво из бутылки, демонстративно рассматривая пухлого паука в углу комнаты (типа дела нас, идиотов, его не волнуют). Он восьминогому даже имя дал – Жоржик – и запретил трогать своего друга, хотя я очень старался прибить Жоржика свернутым журналом. Всегда ненавидел этих созданий. С их колючими лапами... Гадость! Как можно симпатизировать подобной мерзости?

Иларий внимательно разглядывает Ингу, он снял очки и кусает кончик заушника.

Невеста чертыхается на Сару, угрожает выдрать ее клоунские волосы, и я понимаю, что Ингу надо срочно отсюда вытаскивать, потому обхватываю запястье девушки и притягиваю ее к себе.

– Она мне нравится, – мурлыкает Сара, хватая нож с подставки. – Оставим ее? Будет кричать тебе непотребствами за меня.

Сара машет мне лезвием. Блик скользит по острию. Страх сжимает меня в своем свинцовом кулаке, пока ведьма хитро посмеивается.

Я сглатываю, беру вырывающуюся Ингу за подбородок и шепчу:

– Как ты меня нашла?

– Увидела запись в блокноте. Там был адрес, – шипит невеста, колотя меня в грудь. – Отпусти!

Точно. Память ни к черту. Я записал адрес. Не то чтобы «Платановый бульвар, 47» запомнить сложно, но я мог, а потерять Сару боялся больше, чем ногу или руку. И как она умудрилась так свести с ума? Ни к одной девушке подобного не чувствовал. Околдовала, дрянь! Сам бы я не явился. Или явился? Хочу треснуть себя по лбу, но вместо этого тащу Ингу к выходу.

– Что ты делаешь? – протестует невеста. – Если решил меня бросить, то хотя бы имей совесть сказать в лицо, а не прятаться в доме своей проститутки!

– Проститутка, шлюха... – смакует Сара, потирая мизинцем лезвие. – Мы подружимся.

Теперь уже внимание на нас обращает Его Величество Рон. Иларий в припадочном состоянии ковыряет обивку кресла.

– Подзаборная... – вопит Инга, но я закрываю ее рот.

Рост у нее всего сто пятьдесят девять сантиметров, так что я поднимаю ее над полом, чтобы эта веретеница не выскользнула и не кинулась к ведьме. Ногти Инги до крови раздирают мои руки. Я не даю невесте повернуться, боюсь, что та же участь ожидает мои глаза.

Сара изображает инфаркт.

Как же мне выпроводить Ингу?

Сердце стучит в предчувствии катастрофы. Я прислоняюсь ртом ко лбу Инги, нежно целую, желая сбить с толку, и когда невеста приходит в замешательство от моей наглости, говорю ей на ухо:

– Я не сплю с этой девушкой, слышишь? Уходи сейчас же. Ты в опасности.

Инга сдвигает брови: смесь недоверия и отвращения.

– А мои чувства, Рекси? Прошлой ночью ты говорил, что любишь меня. – Сара театрально прислоняет тыльную сторону ладони к переносице и щебечет: – Говорил, что я любовь всей твоей жизни. Королева снов. Сказку обещал. Лгун! Все мужчины одинаковые. Я ведь верила... а ты... у тебя невеста! Вчера я была лучшей на свете, а сегодня проститутка! Ты жестокий человек, Рекс... Я так любила тебя! Какая же я дура!

Сара воет и закрывает лицо, сползает на корточки, опираясь о кухонную тумбу, затем выставляет руку перед собой и подносит лезвие к венам на запястье.

Инга трясет меня и вопит:

– Останови ее!

Она переводит взгляд с Рона на Илария, недоумевая, почему они молчат, почему не вмешиваются.

– Пусть она проваливает! – визжит Сара и подносит лезвие к горлу.

Отчаянная девушка, честное слово. Но я благодарен ей – самому смешно, – потому что Инга поверила, и, судя по взгляду, больше претензий к самой Саре не имеет, раз та не знала обо мне правду. Я выдыхаю и отпускаю Ингу. Ведьма оказала мне услугу. С чего бы, интересно? Не захотела марать рученьки?

Невеста проклинает меня напоследок и выбегает во двор, грозится опозорить перед людьми, забрать все вещи в квартире, обещает убить... последнее, впрочем, безумно забавно.

Когда дверь за Ингой захлопывается, я разворачиваюсь. Сара запрыгивает на кухонную тумбу и изящно болтает ногами.

Я зыркаю на нее.

– Спасибо, теперь я урод в ее глазах.

– Теперь? – хохочет ведьма.

– Я и не знал, что это для тебя открытие, Рекс, – изображает напускную растерянность Рон. – А то, что ты мудак, наверное, тебя вообще в шок повергнет?

– Никакой я не мудак, – сужаю я глаза от злости.

Рон сминает банку между ладоней и фыркает:

– Ты мудак, каких поискать. Это я тебе как мудак со стажем говорю. – Он салютует мне новой банкой и ржет. – Имея под боком красивую молодую невесту, ты прискакал в этот дом, чтобы нырнуть в постель к девушке, которую знаешь меньше суток.

Я раздраженно тру переносицу, не зная, что на это ответить, ведь доля смысла в словах Рона есть, а потом чувствую теплую ладонь на плече и поворачиваюсь. Иларий. Единственный человек, у которого на лице сожаление, а не насмешка. Рона и Сару устроенная Ингой сцена от души веселит.

Парень решает стать моим адвокатом и произносит речь защиты:

– Будь Рекс так плох, Инга бы не захотела выйти за него замуж.

– Я не идеальный, – вздыхаю я. – Но и не худший, знаете ли. Ингу не так просто выдержать, она та еще заноза под ногтем.

Над дверью звенит колокольчик, который Сара повесила несколько дней назад, чтобы оповещал о приходе незваных гостей. Точнее о том, что кто-то впустил гостя самостоятельно, ведь главный вход закрыт на три замка.

В проходе снова показывается Инга и шипит, гордо вздергивая носик:

– Чтобы ты знал... я сплю с Тимом.

Услышав признание невесты, я проваливаюсь куда-то в небытие, куда-то в гиперпространство. И если первая часть фразы, учитывая мой собственный поступок, вызвала внутри лишь недоумение, то ее окончание, это гребаное имя – Тимофей – вырвало мне легкие. Я не замечаю, как оказываюсь рядом с Сарой, не понимаю, как в руке появляется нож, с которым я, видимо, хочу отправиться к тому самому Тиму, и как я бросаюсь на Ингу, успевая заорать единственное слово:

– Что?

Глава 5

Правда или действие

Отчаяние.

Ярость.

Боль...

До меня вдруг доходит любопытная деталь: из-за этих прекрасных чувств Рекс лишается силы – она выплескивается из него подобно радиации при ядерном взрыве. Поразительно. И как я раньше не заметила? Не могла не заметить, нет. Его загадочная броня дала трещину именно сегодня.

Растерянно потирая указательный палец, я улавливаю острый вкус энергии, которая изливается из души Рекса. За десятки лет я так и не привыкла к способности ощущать чужую ауру как нормальное явление. У живых она стабильна, не считая эмоциональных волн, а вот у призраков... плещет вспышками во все стороны. Без оболочки человеческая душа – бесконтрольный торнадо. Но не у Рекса. Хотя меня волнует другой вопрос: почему его сила будто в коконе? Почему не покинула его вместе с телом? Почему я не могу вытащить ее наружу?

Одно радует: лазейка есть. Сильные эмоции. Возможно, и страх сработает?

Рекс с грохотом сносит стул и абажур, напоминая своим поведением чокнутого быка. Хочется помахать ему красной тряпкой. Иларий ахает к месту и не к месту, а Рон бубнит, что от Рекса много шума.

Я же решаю абстрагироваться и придумать, как довести Рекса до крайней точки кипения. Силы, черт возьми, снова к нему возвращаются!

* * *

Дверь захлопывается перед носом.

Я бегу за невестой, ощущая себя так, словно все вокруг – чей-то профессиональный розыгрыш или мой горячечный бред, который никак не закончится, но убить Тима мне, ей-богу, хочется по-настоящему. Я, честно сказать, не способен на убийство, но за то, что он спал с моей невестой, я бы с удовольствием поразмахивал не то что ножом, а пчелиным ульем у его смазливой рожи.

Больше всего меня уничтожает не сам факт их интрижки, а мое собственное непонимание ситуации, ведь я считал Тима своим другом. Он за что-то мне мстит или действительно влюбился в Ингу? Тим знал, что я передумал насчет женитьбы, знал, что хочу расстаться с невестой, но зачем было начинать крутить с ней роман за моей спиной?

Иларий хватает меня под грудью, не давая выбежать из дома, из-за чего я роняю чертов нож и застываю. Готов поклясться, что парень хихикнул чужим хрипловатым голосом и что-то прошептал, заставив меня растеряться и опомниться. Но, возможно, у меня уже банально едет крыша...

Я чувствую запах ландышей и мяты: Иларий пахнет как романтичная школьница, мечтающая выйти замуж за принца из тридевятого царства, однако аромат его духов чудесным образом меня успокаивает, и, помотав головой, я вновь осмысливаю слова невесты.

Тимофей – не только мой друг, но и партнер по бизнесу. Несколько недель назад мы с ним спарринг устраивали, обедали вместе, строили планы, а он все это время невесту мою трахал? Потрясающе.

– В чем дело, Рекси? – слышу я сладкий голос Сары над ухом.

Иларий отпускает меня, и теперь уже на моей талии сжимаются ладони ведьмы, ее пальцы ныряют под кофту и нежно спускаются вдоль живота.

Усмехнувшись, Сара поворачивает меня к себе за подбородок и дразняще выговаривает:

– Понял, что мир не вертится вокруг твоего носа, и пока ты считал себя альфа-самцом, кто-то грабил твою берлогу?

Она поглаживает мой торс, скользит до ремня на джинсах, и я не могу понять, хочу ли оттолкнуть ведьму или, наоборот, заставить ее опустить руку куда ниже, прямо под ремень.

– Во-первых, я никогда не считал себя альфа-самцом, – бурчу я под нос, – во-вторых, я не намерен выслушивать нотации от стервы, которая убивает людей и коллекционирует их призраки у себя дома, как аквариумных рыбок. И почему это ты вдруг так легко отпустила Ингу? Почему не заколдовала, как того полицейского? Почему не убила?

– Я убиваю лишь мужчин, – мурлычет Сара.

Ее пальцы сжимаются на ремне и ненароком касаются ткани, натянутой моим членом, который от всех этих поглаживаний ниже пояса давно пришел в боевую готовность, как бы я ни старался абстрагироваться. Ведьма играет со мной, издевается, а я ничего не могу с собой сделать. Другой вопрос: зачем ей это? Почему она не отправила меня за дверь в подвале – в ее гребаный вольер для призраков?

С губ слетает несколько ругательств. Я хватаю ведьму за белоснежную шею, делаю несколько шагов и плотно придавливаю девушку к стене. Наши губы оказываются в десяти сантиметрах друг от друга. Полчаса назад эта девчонка всячески соблазняла меня, но в итоге не дала даже поцеловать, что меня жутко бесит, – меня все в ней бесит, до рези под ребрами бесит, и Сара была права, когда сказала, что я хочу овладеть ею, чтобы выпустить ярость, которая во мне копится.

Я не могу взять над ней верх. Она повелевает призраками дома, а я один из них. Ее хренов раб. Однако секс с ней... это кажется заманчивым, и не только из-за того, что она чертовски сексуальна (что тоже неплохо), нет, это некая иллюзия власти – то, что она будет в моих руках, делать то, что хочу я или хотя бы мы оба... если, конечно, Сара не закует меня в кандалы.

Держа ведьму одной рукой за шею, другой я глажу ее бедро сквозь кожаные лосины, и слышу многозначительный кашель Илария: он не сводит с меня салатовых глаз, бесцеремонно следит за каждым действием в отношении Сары, что выглядит странно. У меня два варианта. Он или ревнует ее, или знает то, чего не знаю я: причину, по которой к этой фурии нельзя прикасаться.

Ведьма хмыкает и останавливает меня, убирая ладонь со своего бедра.

– Что ты делаешь, Рекси? – невинно улыбается Сара и приоткрывает пухлые алые губы.

Словно она невинная девица, а я развратный старый байкер.

– Собираюсь продолжить начатое в подвале, – шепчу в ее висок. – Ты сама этого хотела.

– Я? Хотела? Тебя, что ли? – удивляется в ответ Сара и хохочет. А после выскальзывает из моих объятий и модельной походкой направляется к двери, ведущей на задний двор. – Извини, Рекси, у меня есть дела поважнее, чем задетое эго самовлюбленного павлина.

Я оскорбленно моргаю.

Рон, глядя на меня, растягивает губы в паскудной улыбочке, и шрам на его лице становится еще уродливее.

Любопытно, почему шрам остался после смерти? Мой на плече исчез. Жаль. Он служил ярким напоминанием, что драться на ножах за девчонку – затея не очень умная.

– Видел? – бурчу я, показывая Рону средний палец.

Ехидно хихикая, Сара исчезает за дверью на улицу. В гостиную проникают свист ветра и аромат осенних листьев, который раньше я очень любил, как и само время года – осень, теперь же оно ассоциируется со смертью. Интересно, можем ли мы выходить из дома в канун Дня всех святых? это было бы символично. день, когда нечисть разгуливает по миру живых, а кто я, как не нечисть?

Я стараюсь поменьше об этом думать.

Пока не выясню точно положение вещей, я решил придерживаться старого доброго принципа: если не можешь справиться с проблемой, измени свое отношение к ней. И начал относиться к этому дому с иронией. Как еще не сойти с ума, когда в подвале буквально лежит твое собственное тело? Я должен сохранять спокойствие (которое мне несвойственно, но я, мать вашу, стараюсь).

Иларий тянет меня за локоть к шахматному столу.

– Тебе надо остыть, – предлагает златовласый. – Можем обсудить Ингу.

– Черта с два! Пусть катится в преисподнюю! И подавится всеми моими пожитками.

Я сплевываю в цветочный горшок, вспоминая рожу предателя Тима, и опускаюсь за шахматный стол у панорамного арочного окна. Ежусь от сквозняка из форточки. Гроза, которая час назад кружилась над домом, сверкая молниями и грохоча раскатами, магическим образом уплыла на запад, оставив после себя лишь легкий дождик, освеживший разноцветные листья.

Я выбираю белые шахматные фигуры. Пока Иларий выставляет на доску свою черную армию, я колю палец о булавку на кофте, чтобы отвлечься от мыслей об Инге. Боль не особо спасает, и я перевожу взгляд на сад. Мизинец слегка щиплет. В душе по-прежнему звенит ледяной колокольчик разочарования во всем мире. Что у меня за судьба такая? Вечно сидеть под чьим-то замком. Избавляешься от одной клетки, как появляется новая: когда фигурально, а когда и буквально, как сейчас или... в детстве.

Отец не раз запирал меня в клетке на ночь.

Самой. Настоящей. Клетке.

Вздохнув, я наблюдаю, как тучи постепенно уплывают и солнце скромно золотит просторный двор редкими лучами. На могилах воркуют два взлохмаченных голубя, третий купается в луже. Сара сидит под старым дубом в позе лотоса и медитирует.

– Хорошо, давай обсудим что-нибудь другое, – участливо отвлекает меня Иларий. – Хочешь, научу тебя паре отличных ходов в партии?

Я лениво толкаю пешку на D4. Иларий перемещает коня на F6.

– Лучше расскажи, чем ты закидываешься, чтобы так спокойно выглядеть. Разве ты не хочешь выбраться отсюда? – Я переставляю пешку на С4, а Златовласый на G6. – Ты делаешь все, что Сара скажет. Совсем гордости нет?

– Сара не просит делать ничего, что могло бы задеть мою гордость, – задумывается он, качая шахматного коня кончиком ухоженного пальца. – И нет логики в том, чтобы искать выход из дома. Мы призраки. Даже если выберемся за порог, куда нам идти?

Я фыркаю.

– Чушь.

– Чушь? – снисходительно улыбается Иларий.

– Мы не призраки. Мы обычные люди. Или что-то между. Я не чокнутый, понимаю, что мертв. Но хочу выбраться из дома. Не важно куда: в загробный мир или в мою квартиру, главное – подальше от этого проклятого сарая. Кстати, если официально ты мертв, как ты сидишь в социальных сетях?

– Ну, – парень почему-то смущается, – под выдуманным именем. Мало ли в мире похожих друг на друга людей, да? А насчет этого дома... Дом сорок семь – особенное место, – загадочно поясняет Иларий, и его ферзь съедает мою пешку.

Он поддается мне, хотя может поставить мат в несколько ходов. Кажется, я уже несколько раз подставил под удар свою королеву, но Иларий проигнорировал.

– Чем же он особенный? – уточняю я. – Разве не ведьма – причина магии в доме?

Иларий хмурится, наблюдая, как я бездумно раскидываю фигуры по доске, один раз даже накрывает мою ладонь своей, заставляя поставить ферзя на более выгодную позицию. У меня возникает чувство, что у него на секунду меняется цвет глаз... лишь на секунду. Что за черт?

– Чары на дом наложены не только Сарой, – доверительно шепчет Иларий.

И замолкает, оглядываясь.

Я пинаю его в щиколотку.

– Продолжай.

– М-м-м, не знаю, как тебе сказать, – нервничает он, перебирая между пальцев съеденную белую ладью. – Дом не одной Саре принадлежит. Думаю, скоро ты познакомишься с его истинным хозяином.

– Хватит вилять, Лари, – злюсь я, хватая парня за локоть.

Салатовые глаза округляются. Парень сглатывает, столбенеет. Рукав золотой рубашки приподнимается, и я замечаю татуировку с надписью: «Don't be yourself».

«Не будь собой?»

Иларий прячет взгляд. Я отпускаю его локоть, после чего парень поправляет рубашку и свою длинную блестящую гриву. Он, честное слово, мог бы сниматься в рекламе шампуня.

– Просто знай, что мы здесь не одни, – заканчивает он.

– Я видел мальчика по имени Олифер, – вспоминаю я, подкидывая в руке черную пешку.

Мое заявление почему-то обескураживает Илария. Откинувшись на мягкую спинку бежевого стула, он нервно постукивает кольцом на мизинце по столу, затем оживляется:

– Два года не видел этого пацана, – признается Иларий озадаченно и поправляет кошачьи очки на курносом носу. – Что он хотел?

– Понятия не имею... Помог зайти в комнату Сары.

Иларий растерянно трет подбородок.

Закончив вести подсчет его персиковых веснушек, я выдыхаю:

– Ты давно знаешь ведьму. Как выудить у нее информацию о том, почему мое тело в подвале?

– Ну... предложи ей поиграть.

– Поиграть? – Я выгибаю брови. – Во что? В салочки? Нарды? В бутылочку?

Парень со смешком отмахивается.

– В правду или действие. Там можно задавать вопросы, а Сара отвечает честно.

– Сара любит детские игры? – прыскаю я.

Иларий пожимает плечами.

– Вроде того.

Мне хочется истерически смеяться.

– Бред, конечно, но хрен с ней, попробую.

– Я с тобой. – Иларий сгребает шахматы в ящик стола. Фигурки падают и стучат о дерево. – Лучше сам ей предложу.

– Тогда шевелись.

– Не сейчас, – противится Иларий. – Не стоит трогать Сару за медитацией. Целее будешь.

Я саркастично восклицаю:

– Может, мне еще с ее гороскопом сверяться и циклом луны?

* * *

Я выхожу во двор.

На часах пять вечера. Чем я только не занимался... ладно, лгу, я спал. Долго спал. Однако рыжая фурия до сих пор сидит во дворе в позе лотоса.

Прохладный воздух касается щек, струей ветра скользит между волос: так приятно, что на минуту я притормаживаю. Под ногами шуршит сухая трава. Ветки дуба, под которыми сидит ведьма, важно раскачиваются, переговариваются оранжевыми листьями и, наверное, рассуждают, когда будет сломлен их последний брат. Один листик отчаливает и селится на макушке Сары. Я снимаю золотистого пассажира и громко объявляю:

– Есть предложение.

Сара делает вид, что меня не слышит.

– Вы оглохли, что ли, мадам? – не уступаю я.

– Сгинь, пока я не заперла тебя в комнате, засунув в рот кляп, – ледяным тоном угрожает Сара.

Я едва сдерживаюсь от желания поведать, какие части тела сам могу засунуть в ее нахальный рот.

– Мы с Рексом хотим поиграть в правду или действие, – голосит Иларий, подбегая. Он роняет на траву бумажки и ручки. – Ты с нами?

Сара делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Хорошо, – не поднимая век, произносит она. – Пишите вопросы и действия. Я пока подумаю.

– Вы заранее пишете? – недоумеваю я.

– Угу, – стягивая зубами колпачок с ручки, мычит парень.

Я упираюсь кулаками в бока и качаю головой, не понимая, как докатился до этого детского сада. После чего беру дюжину карточек, сажусь на бордюр и придумываю надписи. Действия особо не интересуют. Вряд ли Сара захочет их брать. А вот вопросы тщательно обдумываю, ведь ради них я и согласился участвовать в подобном вздоре.

– Правила такие: по очереди выбираем у другого карточку правды или действия, но три раза подряд из одной стопки брать запрещено, – с важным видом наставляет Иларий.

Сара ждет, пока мы закончим строчить надписи, а потом касается своей колоды бумажек. Ее губы беззвучно двигаются. Так ничего и не написав, ведьма делит свои карты на две стопки.

– Ты писать что-то на них собираешься? – ворчу я.

В ответ вижу обворожительный оскал.

– А я уже.

– Уже чокнулась?

– Создала надписи. – Сара крутит в пальцах карточку, на которой и правда что-то теперь написано.

– Удобно. – Я хмыкаю. – Кстати говоря, раз уж я застрял здесь на долгие годы, то после игры напишу список того, что нужно купить для ремонта особняка.

– Собрался делать ремонт? – спрашивает Сара, искренне недоумевая.

– А чем мне еще заниматься? Я архитектор и строитель. Я умею работать руками и не хочу жить в сарае, знаешь ли.

– Языком, я смотрю, ты тоже любишь поработать, да? – подмигивает она.

– Моим талантам нет конца, детка, – подыгрываю я ее пошлым намекам.

– Что ж, тогда начни со стояка в душе... он давно нуждается в ловких, умелых руках.

Иларий давится воздухом, а я усмехаюсь:

– Без помощи там не обойтись, придется и твои руки занять делом... очень уж стояк толстый и длинный.

– Рона попросишь. Думаю, он покажет тебе стояк куда толще, – смеется Сара.

– Мы... будем играть? – тихо произносит покрасневший Иларий.

Все рассаживаются на траве треугольником. Я вляпываюсь пальцем в птичье добро. Громко ругаясь, вытираю руку об опавшие листья дуба, затем кидаю их в Сару. После минуты взаимных оскорблений и удара женской пяткой в мое бедро все кладут карты перед собой.

– Новички вперед, – подначивает Сара.

Я выбираю правду.

– Что сделаешь, если увидишь, как твоя любимая девушка обхаживает сразу двух мужчин? – читаю вслух, потом бросаю карточку в Сару и рявкаю: – Ты адекватная?

– Обычный вопрос. – Пожимая плечами, Сара строит невинность.

– Размажу их по стене, ясно?

– Какой ты жестокий, – лопочет ведьма детским голосом. – Мстительный, злой человечек.

– Сказала девушка, убивающая за деньги!

– Иногда глаза и уши нас обманывают, – философствует Сара. В ее позе, речи и манерах столько самолюбия, что дальше некуда. – В любом зле есть добро. В любом добре – зло. Скажем, убивая маньяка, ты оставляешь его детей сиротами. Выбирая одного человека, разбиваешь сердце другому. И так до бесконечности.

– И какое же благо в моей смерти, о великий гуру?

Сара игнорирует вопрос и берет карточку действия у Илария, а я борюсь с пульсирующей веной на лбу. Вот-вот накинусь на ведьму, впечатаю в траву, сдавлю ее прелестное горло и буду орать, заливая всех слюнями, пока не узнаю всю правду об этом поганом доме. Нервы у меня ни к черту.

– Сварить зелье, – бормочет Сара. – Это то, которое ты клянчишь уже неделю? А если бы бумажка попала к Рексу? Сейчас угадаю... ты на всех эту фразу написал?

– Нет, я просто слишком хорошо тебя знаю. Был уверен, что ее возьмешь именно ты, – отвечает Иларий, пристально следя за моим ботинком.

Смотри так Рон, я бы напрягся. Иларий же до того обаятельный малый, что хочется снять обувь и подарить ему. Хотя разговор меня смущает. Дело темное, без сомнений. От зелий и сока со спиртом добра не жди.

– О чем речь? – спрашиваю я, почесывая висок.

– Сара знает, – перебивает Иларий, давая понять, что это их личное дело.

– Хорошо, – сдается Сара. – Но потом не ной.

Воодушевленный триумфом, Иларий тянется к карточке действия, а я хочу воткнуться головой в землю, вспоминая, что ни одного нормального действия я не написал.

– Полностью раздеться и обмотаться туалетной бумагой, как мумия? – смеется парень.

Сара фыркает.

– Твой уровень интеллекта прямо зашкаливает, Рекси.

Затем она всерьез требует выполнения, но я уговариваю пропустить ход и тотчас беру карточку Илария.

– Неделю носить кофе тебе в постель?

– Надеялся, что ее возьмет Сара, – объясняет он, – но ты тоже сойдешь.

Закатив глаза, я киваю. Сара берет у меня карточку правды и молчит, поэтому я задаю вопрос сам:

– Зачем ты держишь мое тело в подвале?

Она молчит секунд десять, смотря в карточку и накручивая рыжий локон на указательный палец, а после с хитрой улыбкой отвечает:

– У меня на него планы.

– Какие? Ты каннибал?

– А тебе не кажется, что это второй вопрос?

– Не кажется. Ты червем увильнула от первого вопроса, значит, отвечай на дополнительный, – раздраженно констатирую я, сжимая в кулаке кучку влажных после дождя листьев, которые лежали в тени и не успели высохнуть.

– Я ответила на вопрос, но так и быть... буду оштрафована и возьму у тебя действие.

Вытянув новую картонку, Сара саркастично выдает:

– Меня подводит зрение или здесь написано, что я должна... вылизать с ног до головы твое обнаженное тело?

Иларий закрывает глаза. Тоже оценил мой уровень IQ, видимо. На самом деле я написал всю эту чушь не случайно, а чтобы Сара не брала у меня действия, узнав, что там написано; но, во-первых, я не учел, что их будет брать Иларий, а во-вторых, вряд ли кто-то понял мой гениальный план, и теперь я выгляжу кретином-извращенцем. Ладно, раз уж опозорился, то надо идти до конца.

– Все верно, – подтверждаю с абсолютно серьезным видом и устраиваюсь поудобнее. – Приступай. Можешь начать с ног. А вообще, предлагаю отправиться в душ и заняться этим увлекательным делом там, как раз и со стояком что-нибудь сделаем.

С губ Сары не сходит усмешка, и мне отчего-то это нравится. Что бы я ей ни сказал, она не обижается, а острит в ответ, – я никогда еще не встречал таких саркастичных девушек и должен признаться, мне постоянно приходится напоминать самому себе, что это рыжая фурия, вообще-то, перерезала мне горло. Сложно удерживать подобную мысль в голове, когда ты вполне себе жив.

Сара кидает взгляд на смущенного Илария. Лицо парня приобретает клубничный оттенок его же брюк и кроссовок. Он у нас стиляга. Вчера рассказывал, что этой осенью золото и клубника в моде. Я, правда, в тот момент старался не расстаться с обедом из-за его девчачьих замашек. Единственное, что я знаю о стиле, это то, что белая рубашка хорошо сочетается с черными брюками и туфлями, а носки желательно надевать одного цвета.

– Чуть позже, – обещает ведьма с ухмылкой.

Я склоняюсь ближе и сексуально шепчу:

– Только старайся усердно. Все-таки тебе представился уникальный шанс коснуться моего великолепного тела.

Сара ныряет ногтями в шуршащую траву и вытягивает ногу к моему носу, раскачивая балетку на кончиках пальцев.

– Рекси, твое тело лежит в подвале. Могу трогать его, сколько захочу и где захочу.

– А, так ты убила меня, чтобы лапать, когда пожелаешь? Моя же ты девочка...

Между мной и ведьмой чувствуется напряжение. Мы будто бы прощупываем друг друга, только ухватиться ни за что не можем, ведь и внутри нее, и внутри меня царит хаос. Мы оба непредсказуемы. Оба полны секретов, запертых на замок в глубинах подсознания. Однако есть в нашем хаосе нечто схожее. Есть люди, которые дышат за тебя, когда ты задыхаешься, не дают утонуть во тьме, и по отношению к Саре, несмотря на все переменные, я ощущаю ту самую связь – в другой жизни мы могли бы быть родственниками. В этой реальности мы враги. Впрочем, лучший способ справиться с врагом – сделать его неотъемлемой частью своей жизни. Возможно, мне удастся втереться к ведьме в доверие и понять, куда я влип на самом деле.

Иларий о чем-то задумывается, после чего берет у Сары карточку с правдой:

– Как Рекс попал в мою комнату? – читает он. – Я не отвечу на то, чего не знаю.

– Я вижу, что ты лжешь, Лари, – говорит ведьма.

Парень никнет и цокает языком. Он действительно бледнеет, когда лжет, это сильно бросается в глаза. Наш очкарик и так светлый, а сейчас буквально цвета ванильного зефира.

– Ладно, ему помог Олифер.

– Что? Он здесь? – изумляется Сара, обнимая свои колени.

Вид у нее непривычно взволнованный. И мне становится безумно любопытно, кто же такой этот Олифер? Сара тонет в мыслях все глубже и глубже, пока не исчезает за пределами двора и этого мира, будто не может избавиться от образа белоголового мальчика с гетерохромией, будто его появление – тайна мироздания. Вместе с Сарой немеет и дом. Когда Иларий окликает ее, какое-то время ведьма выплывает обратно, возвращается, и пустые глаза вновь загораются искрами, а в стенах дома возрождается жизнь. По крайней мере, такое возникает ощущение.

– Допустим, – рассеянно протягивает ведьма. – Тяни карту, Рекс.

Я беру действие от Сары, читаю и вмиг кидаю в нее карточку.

– Облизать Рона, пока ты будешь облизывать меня? Ты, зараза, меняешь надписи по ходу игры!

– Хватит швырять в меня все, что под руку попадается!

– Знаешь, что? – вскидываюсь я. – Давай, детка! Я согласен.

– Озабоченный ты, Рекс, – хохочет ведьма.

– В каком интеллигентном обществе я кручусь, – невесело замечает Иларий, прислоняясь затылком к дереву.

– Двадцать шесть лет... чем я занимаюсь, господи, – сетую я.

Сара подползает и заглядывает в мои глаза. Синие радужки словно переносят меня к берегам океана: двор превращается в пляж, а шелест листьев в крики чаек.

– Скучно... очень скучно. Предлагаю игру повеселее. – Сара встает и подает мне руку. – Идем. Наша гостья почти оклемалась.

– Гостья?

* * *

Стискивая зубы, я жду, что вот-вот меня кто-нибудь разбудит, кто-то из реального мира, где нет магии, нет моей смерти, – но сон продолжается, и никто не заглядывает, чтобы вытащить меня из этого кошмара.

Не знаю, могу ли я находиться в объятиях Морфея, но в этот момент мне до потери рассудка хочется увидеть, как Инга растворится золотой пылью, а потом проснуться. Я не сразу осознаю, что это она. Когда ведьма приводит нас в дом, мои ноги словно отрубает газонокосилкой, а мозги превращаются в кисель. Я вижу Ингу на диване. Серые глаза распахнуты, но моя невеста не шевелится. Она в каком-то трансе.

– Что происходит? – непослушными губами выговариваю я.

– Видишь ли, когда девочка прибыла по твою душу, мне пришлось подсыпать кое-что в ее кофе, – поясняет Сара и садится на диван.

Ее алые ногти, едва касаясь, скользят по щеке Инги.

Я поворачиваю голову к Рону и чувствую, как грудь разрывается от жгучей ярости, ведь только этот урод мог вернуть Ингу в дом. Видимо, Инга отключилась где-то у ворот, и Сара приказала принести мою невесту в дом.

– Отпусти ее, – рявкаю я, хватая ведьму за локоть и поднимая с дивана.

– Я обещала нам интересную игру, – сладким голосочком объявляет Сара. – Помнишь? Никто из вас не умеет играть в правду или действие по-настоящему, нужно выполнять любой приказ из карточки. Я покажу тебе, что это значит.

Я сильнее сжимаю ее руку, но Сара лишь пугающе улыбается, предвкушая что-то грандиозное и жестокое в отношении меня.

– Если хочешь поквитаться за мои шуточки, я весь в твоем распоряжении, делай со мной что угодно. Но Ингу оставь!

– Мне кажется, ты солгал в ответе на вопрос, – задумывается Сара с явной издевкой на лице.

– Что? Какой еще во...

Вспомнив первый вопрос в игре, я немею. Тяжелая капля пота катится по лбу, в ушах начинает бурлить кровь, и я отказываюсь от любых добрых чувств, которые успел испытать к ведьме во время наших перепалок, ведь наконец-то осознаю, что она хочет натворить.

– Не посмеешь...

Инга поднимается с дивана и расстегивает пуговицы на сиреневом платье. На ее лице лучезарная улыбка, но предназначается она далеко не мне. Я вмиг перегораживаю невесте путь, собираюсь закинуть на плечо и вынести вон из дома, – выкинуть за забор, если придется, чтобы никто до нее не добрался, позвать соседей на помощь... хотя и сомневаюсь, что кто-то захочет помогать человеку из этого жуткого места.

Ведьма сжимает в пальцах медальон.

Мои ноги леденеют, наливаются железом, становятся неподъемными. Я не могу пошевелиться!

В глазах Инги возникает немой вопрос, она оглядывается на Сару, и ведьма кивает на Рона, который недоумевает не меньше, чем я. Интересно, у меня может быть инфаркт? Я определенно ощущаю его приближение. Ведь Инга улыбается именно Рону и идет, прокля́тая, к нему, скидывая на ходу платье!

– Присоединишься? – спрашивает Сара у Илария, который смахивает на испуганного суслика, он дрожит и переступает с ноги на ногу. Ведьма усмехается. – Ну и ладно.

Рон прирастает к полу и застывает, как вековой дуб во дворе, когда полуголая Инга приближается к нему. Однако, вновь взглянув на Сару, он поднимает свои массивные ветки, разрешая Инге снять с него белую футболку. Я же – тоже приклеенный к полу, но не по своей воле – хватаю с кофейного столика тяжелую табакерку и запускаю в Рона. Прямо в висок! И, мать вашу, попадаю в цель. Рон падает, но сознание не теряет, сволочь, вместо этого он матерится на меня трехэтажными конструкциями. А я в шоке, что он вообще жив. У него должны быть по меньшей мере сотрясение и невероятная боль от подобного удара, но случается то, что я не предвидел: не сводя с меня взгляда темных глаз, Рон спускает с себя штаны и, видимо, из мести позволяет Инге прижаться к себе.

Она обнимает Рона.

Я не верю глазам. Сердце барабанит под горлом. Я поднимаю кофейный стол и кидаю его вслед за табакеркой, но новоиспеченная пара перемещается к широкой островной тумбе посередине кухни. Стол с хрустом падает в двух метрах, теряет ножку.

– Зачем ты это делаешь?! – обреченно воплю я.

Ведьма поворачивает голову, не изменив своей позы: она стоит, высоко задрав подбородок, скрещивая руки на груди и эффектно оттопырив бедра вправо. Огненные волосы волнами рассыпаются по оголенным плечам. На дом опускаются жуткий холод и тьма – нет и проблеска света, будто мы отделились от мира, скрылись во мгле альтернативной вселенной.

– Потому что это весело. – Сара подступает и гладит мою небритую щеку, шепотом выговаривая: – Наслаждайся...

Глава 6

Во власти медальона

Как бы я ни старался, с места мне не сдвинуться; как бы ни кричал, Инга на мой голос не реагирует. Я для нее невидимка. Она под гипнозом Сары и исполняет все, что та пожелает, точно марионетка, – а желание у ведьмы сейчас одно: унизить меня и раздавить...

Наблюдая, как моя невеста обвивает Рона и руками, и ногами и как я ничем не могу помочь ни ей, ни себе, нужно признать, что Саре удалось разорвать меня на части. Я чувствую себя ничтожеством. Жажду заткнуть уши и залить глаза кислотой, лишь бы все прекратилось, ведь я ни хрена не могу сделать! Каждый звук кромсает мою душу на опилки. Инга сидит на кухонном острове и целует Рона, который устроился бедрами между ее ног и двигается навстречу. Это продолжается минут пять, и с каждой секундой мой мозг раскалывается все глубже.

Сара следит за мной с таким видом, словно чего-то ждет, и я вдруг осознаю, что она хочет меня разозлить. Причем любым способом. Она делает это намеренно. Но... зачем?

После сотни попыток сдвинуться с места или пробудить невесту криками, я осознаю, что лучший выход – ничего не делать, надо прикинуться расстроенным. И перестать злиться. Я уверен, что, как только контроль будет потерян окончательно, случится непоправимое. Пока не знаю «что» именно, но «оно» случится.

Здесь что-то не так.

Я выдыхаю и строю лицо умирающего человека, которому осталась от силы неделя, и он идет покупать себе гроб. Когда я закрываю глаза и отворачиваюсь от Рона с Ингой, то слышу, как Сара делает несколько шагов в мою сторону. Распахнув веки, вижу синие радужки в десяти сантиметрах от своего носа. Магически яркие. Глубокие. В них могут тонуть мужские мечты и желания, будто корабли, плывущие за сокровищами, которым не суждено достичь цели – им суждено утонуть в загадочном омуте по имени Сара.

Ведьма растягивает губы в легкой улыбке и шепчет:

– Странное чувство, правда? Злишься, испытываешь отвращение к происходящему, но тело... не слушается, оно жаждет того же, что видит.

– Какая же ты больная, – едва не взвываю я, – на всю голову...

В горле соленая пустыня. Я сглатываю и возвращаю взгляд на Ингу, вижу пустоту в ее глазах. Это не она. Это кукла, которая выполняет поручение. То есть, конечно, это Инга, однако разум ее выключен, а значит, мне срочно нужно спасать ее, я обязан вытащить Ингу из этого гребаного дома.

Когда в районе ключиц Сары моргает изумрудная вспышка, меня осеняет.

Медальон...

Ведьма управляет призраками благодаря этой побрякушке. Медальон – источник ее силы. Нужно избавиться от него, и, возможно, появится шанс на спасение.

Я вмиг прижимаю Сару к себе за талию. Сначала девушка смеется, но затем осознает, куда устремилась моя ладонь, и хмурится. Я вцепляюсь в медальон и дергаю со всей силы, чтобы сорвать с шеи ведьмы эту дрянь! Изображение когтей – вспыхивает зеленым пламенем и обжигает мои пальцы. Ужасная острая боль! В мои суставы словно раскаленные иглы вонзают и прокручивают, разрывая кожу и сухожилия.

Ведьма с горькой усмешкой качает головой.

– Только живые могут взаимодействовать с медальоном. А ты мертв. И полностью... в моей власти.

Она сжимает медальон, и я падаю перед ней на колени, как хренов раб, прижимаюсь головой к ее ноге.

– Тварь, – шиплю я.

– Ты тоже ничего, – подначивает ведьма. – Все еще хочешь переспать со мной, Рекси?

– Я хочу засунуть этот поганый медальон тебе в глотку!

– Только медальон? – ехидничает она, поглаживая мои черные волосы. – Или что-то еще?

Интересно, есть ли границы у ее самолюбования?

Я возвращаю взгляд на Рона. Пока ведьма издевалась над моей психикой, она не заметила главного – Рон больше не выполняет ее приказ. Он молча смотрит на Ингу, то ли рассматривает ее, то ли хочет что-то увидеть в серых глазах, сложно сказать, но и ей он не позволяет прильнуть снова.

Иларий сидит на полу у стены. Снял кошачьи очки и закрыл лицо ладонью. Рыдает, что ли?

Ведьма жеманно идет к Рону, она часто так ходит: поступью опытной львицы на охоте.

– В чем дело?

– Ты заигралась, – шипит ей Рон.

Он небрежно застегивает штаны, пряча туда... целый шланг (про толстый стояк ведьма, видать, не шутила).

Вытягиваясь во весь рост, Рон чеканит:

– Ты заигралась в бога.

Брови Сары сходятся на переносице.

– На роль моей совести выдвинулся? – ядовито уточняет она. – Будь добр, задвинься обратно.

– Посмотри на себя. – Он хватает ведьму за плечи и встряхивает. – Неужели не видишь, в кого превращаешься?

Иларий поднимает на меня сочувствующий взгляд, встает и подбегает, помогает мне подняться на ноги. Инга молча сидит на кухонном острове, обнимая свои плечи. Рон уже натянул на нее платье.

– В последнее время ведешь себя как Волаглион, – рявкает Рон. – Очнись, ты стала тем, кого презирала! Что ты творишь?

– Не смей указывать мне, что делать, – яростно произносит ведьма, вытягивая указательный палец перед носом Рона, – ты понятия не имеешь, что происходит в этом доме.

Алые губы ведьмы вытягиваются в оскал дикой кошки.

– Отпусти девчонку! – упрямо орет Рон.

Я вспоминаю, как недавно он заявлял, что я веду себя неразумно, воюя с Сарой, смеялся, что такими темпами я окажусь за дверью в подвале, а теперь нарывается сам – да так, что не удивлюсь, если Сарочка сейчас отрежет ему яйца.

Забавно.

Когда я всматриваюсь в злые глаза ведьмы, которые окрасились в смоль, возникает ощущение, что Сара вот-вот вопьется Рону в горло ногтями.

Повисает тишина.

Потом же происходит нечто поразительное. Ведьма заправляет свою рыжую прядь за ухо и велит Иларию выпроводить Ингу.

– Я в ванную. Ближайшие полчаса прошу не беспокоить, – выдыхает Сара, после чего берет Ингу за подбородок и говорит: – Отправляйся домой и больше никогда сюда не возвращайся.

Сара уходит, нервно взмахнув волосами. Я понимаю, что снова могу шевелиться: с меня будто сняли кандалы. Нужно бы успокоиться, но ярость накатывает новой волной и – чуть не сбив с ног Илария, – я кидаюсь на Рона. Он с грохотом валится на шкаф. С полки падает статуэтка дракона и разбивается о мрамор, звенящие осколки скачут под ногами. Я скалюсь, ожидая нападения в ответ.

– Давай! Бей! – ору я, как псих.

Однако мерзавец лишь кивает в сторону женской сумки, как бы говоря: «Не забудь ее невесте вручить», – после чего разворачивается и шлепает в спортзал, оставляя за собой пивной шлейф. У меня челюсть отваливается.

Он просто взял... и ушел!

– Не злись на Рона, – бормочет Иларий, помогая Инге застегнуть платье.

Девушка совсем не сопротивляется. Послушная. Безмолвная. Розовая мечта. Моя Инга – девушка, конечно, красивая. Миловидная брюнетка. Хоть и миниатюрная, но все при ней: пышная грудь, цепкий взгляд серебристых глаз, скользящая походка, как у грациозной королевы. Не ходит – летает. Но характер...

Сара хотя бы не скрывает, что стерва, а эта детка – гребаный ящик Пандоры.

Вновь впадая в бешенство, я кричу так, что бокалы поют:

– Да я ему морду разобью, когда выпровожу Ингу! Не-е-ет... Я раскрою его череп о штангу, а потом сниму диски и засуну гриф ему в задницу!

– Он не хотел. Пойми, мы...

– Ты тоже не хотел, но, в отличие от тебя, Рон это сделал!

– Если бы он не сделал это сам, Сара бы влезла в его голову и заставила. Только подумай, что он мог натворить в состоянии гипноза. – Иларий осекается и краснеет. – Счастье, что она меня к ней не приставила. Добровольно я бы не смог.

– Думаешь, под гипнозом вытворишь что-то хуже Рона?

Парень смущается.

– Давай не будем об этом.

Придерживая невесту за талию, я помогаю ей встать и прижимаю к себе. Запах абрикосовых духов проникает в легкие. Инга смотрит на меня серыми мутными глазами, и я не нахожу ничего лучше, чем прошептать:

– Прости.

Бедная Инга...

Сара ответит мне за это.

Желая поскорее вывести Ингу из дома, я быстро застегиваю пуговицы на ее голубом плаще. Одновременно вспоминаю странное имя, которое вылетело изо рта Рона.

– Кто такой Волаглион?

– Ох... – Иларий лихорадочно дергает край своей золотой рубашки, оправляя неровности. Я не первый раз замечаю подобный блеск в его салатовых глазах. Страх. Парень прикусывает губу, а затем произносит: – Хозяин дома.

Глава 7

Единственная любовь

Волаглион...

От одного упоминания этой неизвестной личности в комнате воцаряется зверский холод. Почему я раньше о нем не слышал? И кто он? Муж Сары? Маловероятно. Ее родственник?

Я хмурюсь. Иларий усердно изучает мое лицо – будто на нем можно найти монументальный труд о смысле жизни, – а Инга прилипает носом к моей груди. Из-за ее теплого дыхания и запаха абрикосов кружится голова.

Застегивая последнюю пуговицу на плаще невесты, я говорю Иларию:

– Имя как у нечисти. Почему я до сих пор не видел вашего Волаглиона?

– Он уехал за границу. – Иларий выдерживает паузу и лопочет: – Давай помогу проводить Ингу.

– Я сам. – Останавливаю парня жестом и веду невесту к выходу, но через плечо задаю вопрос, который истязает мозг: – Она будет помнить, что произошло?

– Нет, Сара не дура, чтобы себя подставлять. – Иларий пожимает плечами.

Дверь за спиной со скрипом закрывается. Сама. Иногда кажется, что дом разумен, что он живой и наблюдает за нами, периодически выкидывая какие-то фокусы веселья ради: то окно исчезнет из-под носа, то ступенька скосится, и я кувыркаюсь с лестницы в горшки с кактусами Илария. Не будем исключать, что, возможно, дело не в доме, а в моей короткой памяти и ловкости тюленя, но мне кажется, что я не настолько безнадежен. Это все же необычный дом. То, что он издевается над гостями (особенно надо мной), чем-то шокирующим не станет.

Под руку с Ингой мы выходим во двор.

Прохладный ветер гоняет вокруг нас разноцветные листья маленькими торнадо и подкидывает подол голубого плаща моей бывшей невесты. Вновь срывается мелкий дождик.

Мне люто тошно. Улица отрезвляет, возвращает в пережитый кошмар, и я начинаю задаваться вопросом: что, блядь, вообще произошло десятью минутами раньше? Почему я спокоен? Мою невесту... изнасиловали!

Я цепляюсь за эту осклизлую мысль, прогоняю между извилинами: после смерти их совсем не осталось, раз я так умиротворенно иду провожать Ингу к воротам. Господи! Какой же я позорник...

Запустив пальцы в черные волосы на макушке, я оттягиваю их до боли, едва не выдираю клок.

Ну, Сара... убью голыми руками!

Я массирую переносицу, раздумывая о том, как стоял и просто смотрел, когда Рон насиловал мою невесту. Да, я ничего не мог сделать, но от этого не легче. Мне куда проще пережить издевательства над самим собой, это для меня не новое мероприятие, а хорошо забытое старое, однако я всегда был один и мне не приходилось переживать за страдания дорогих мне людей. Я привык жить в вечном страхе. Со временем страх превращается в пустоту, и ты больше ничего не чувствуешь. Подобно спроектированным мной зданиям, я создал для себя раковину, как устрица, и захлопнулся в ней, не давая никому приблизиться, – в месте, где я чувствовал себя в безопасности, где никто меня не достанет. Я всегда мог защитить только самого себя. Ведь кто я без этой раковины? Ничтожный слизняк? Я привык не принимать ничего на свой счет и закрываться в раковине, когда кто-то хочет меня задеть, но мне не приходилось думать о том, как за пределами моей раковины чувствуют себя другие. Страх за других – это... новый уровень беспомощности, к которому я не готов.

Из угрызений совести меня вырывает Инга.

Она испуганно оглядывается и озадаченно бубнит:

– Я же... была у ворот.

В недоумении я округляю глаза.

Полный провал в памяти? Идеально. Сколько зверств может совершить ведьма и остаться безнаказанной?

Я заглядываю в серые глаза Инги, но она заперла свои чувства за сотней железных дверей и яростно смотрит на меня. Ах да... Мы же расстались на той ноте, что я мудак, а она шлюха. И замечательно. Теперь ей будет проще меня забыть.

Я сжимаю ее ладонь в своей и решаю сделать то единственное, что должен – избавиться от Инги. Навсегда. Пора вспомнить, что я несу за эту девушку ответственность.

– Прежде чем уйдешь, я хочу извиниться, Ини. За все, – вздыхаю я.

Я крепко держу ее руку, не давая убежать.

– Не мечтай! – Инга дергается, пинает меня коленом. – Отпусти!

– Забери мое имущество. Пусть юрист составит договор дарения или завещание... – Я замолкаю и не знаю, смеяться здесь или рыдать, осознавая, насколько абсурдны мои слова. Откуда же Инге знать, что она разговаривает с живым трупом? Я поджимаю губы и продолжаю: – Все подпишу. Все, что потребуется. Обещаю. Сделай, как я прошу.

Инга прикладывает ладонь к моему лбу, проверяя температуру.

– Ты чокнулся? – спрашивает она надтреснутым голосом.

– Возможно.

– Рекс, я... нет, так нельзя, – Она жалобно ноет: – Да, ты виноват. И я виновата... очень виновата. Прости за Тима! Это так глупо, Господи! Как мы до этого докатились?

Она обнимает меня и сквозь слезы щебечет:

– Давай вернемся домой. Все можно исправить!

– Мы то и дело грызлись. Ты манипулировала мной истериками, а я, дурак, велся. Иди одна. Я остаюсь.

Инга всхлипывает и крепче обхватывает меня.

– У всех бывают сложности в отношениях. Рекс, ты ведь не сдаешься, не пасуешь перед трудностями. Почему сейчас хочешь все разрушить?

С трудом я заставляю себя промолчать и беру Ингу за подбородок, заглядываю в серебристые глаза. И как ей объяснить? Выйти за пределы этих ворот – недостижимая мечта. Давай, Рекс. Ты должен сделать так, чтобы Инга не вернулась. Обязан. Во имя ее безопасности.

– Прости, Ини... Я люблю Сару. Всегда любил.

Инга отшатывается. С ее плеча падает сумка, шлепается в лужу. И первый раз в жизни я вижу на лице невесты такую острую боль. Она вся дрожит. Вся! Губы, веки, подбородок, ладони... Просто страшно. Наверное, ей больно до смерти. По крайней мере, выглядит она так. Я сам чуть не умер, когда это сказал, а она... видеть надо, жалко ее до чертиков.

– Т-ты не рассказывал о ней, – заикается Инга. – Она свалилась на голову метеоритом. Рекс! Я тебя не узнаю́. Это девушка что, гипнотизерша?!

– Ини...

Я смотрю на то, как по ее скулам скатываются дождевые капли и слезы. Мне нельзя показывать слабость в ответ. Иначе она не уйдет.

– Д-да, да, глупо. – Инга обнимает себя. – Но... прошу тебя. Зачем ты так? Я... не верю. Это бред!

– Придется поверить. Я любил Сару еще до нашего знакомства. Сара... она единственная, кого я любил. Прости, но я начал отношения с тобой только ради того, чтобы забыть о ней. Увы, не вышло.

Мир крутится волчком. Инга отвесила мне пощечину и бежит к воротам. Мое сердце сжимается. К горлу подступает тошнота. Ничего хуже мне в жизни говорить не приходилось. Инга будет ненавидеть меня всю жизнь и не узнает правды.

Я падаю на колени и не моргая смотрю на треснутый камень тротуара – осознаю, что трещины будут разрастаться с каждым месяцем, с каждым годом, а я так и буду заперт в этой тюрьме, пока рассудок не зачахнет. Клетка уже разъедает меня. Этот дом – чан с кислотой, в который меня закинули и наблюдают, как слезает кожа, растворяются кости и обнажается душа, чтобы навсегда погибнуть.

Сара – мой палач.

Деревья переговариваются, склоняют макушки в мою сторону, тянутся лысыми, трещащими ветками. Над головой сияет бронзовый закат. Он тлеет между пурпурных облаков, пробирается между пустых улиц и черепичных крыш, просачивается между щербин асфальта и графитовых стен дома.

Каменный монстр внимательно следит за мной.

Под ногами пролетают грязно-желтые листья, подгоняемые дыханием ветра, они кружатся вокруг икр, кувыркаются по дорожке, несутся куда-то... они шепчут:

«Над головой топор, у горла нож, шагни за дверь и там умрешь».

Поддавшись Инге, железные прутья калитки лязгают о ворота.

Вернется ли она? Я бы не вернулся. Однако Инга тормозит, застывает посередине дороги, видя, как я стою на коленях со стеклянными глазами.

Я смотрю на нее, а она не сводит глаз с меня. Неудивительно. Инга никогда не видела, чтобы я проявлял слабость. Сейчас же я выгляжу потерянным щенком, ведь понимаю, что проиграл, уничтожил свою жизнь. Не думаю, что я когда-либо любил Ингу, но она была частью моего прошлого, и я чувствую, что с ее уходом меня покидает надежда. Мне не выбраться из дома сорок семь. Я навеки в аду.

Порыв ветра заводит тоскливую песню, под которую Инга делает шаг в мою сторону. В следующую секунду я подскакиваю и бросаюсь к воротам.

Нет, нет, нет!

В ушах – свист колес. Крик. Инга отлетает и ударяется головой о фонарь.

Ее сбила машина.

Глава 8

Наемник

Мой крик пронзает темные облака, срывает листья с деревьев, разлетается по округе волной. Мир взрывается. Охваченный паникой, я бегу к воротам, но теряю равновесие, споткнувшись, и умудряюсь распластаться на тротуаре, при этом я упрямо продолжаю ползти дальше, сгребая камни и обдирая кожу об их острые края. Перед глазами – окровавленное лицо невесты.

Инга рвано хватает губами воздух. Из-под черных волос растекается лужа крови, в которой отражается свет фонаря. Я, гребаный подонок, смотрю на невесту и ужасаюсь тому, что последними словами, которые она услышала, стали: «Я всегда любил другую».

Автомобиль убийцы остановился в шести метрах от дома, но из темного седана никто не выходит. Водителя не разглядеть. Чего он ждет? Почему не спешит помочь? Почему не уезжает?

Гнида!

Я ползу к скрипящей калитке, которая качается от ветра. Иларий несется на мои вопли, роняя гитару. Струны пищат. Златовласый тоже что-то воет, за его спиной показывается пьяный Рон.

Парни подбегают, закидывают меня вопросами, а я не могу и двух слов связать, настолько мне больно. Я вновь поднимаюсь и бросаюсь к Инге. Голова кружится. Пространство дрожит. Я проваливаюсь во мрак.

«Над головой топор, у горла нож, шагни за дверь и там умрешь».

Открываю глаза.

Нет, опять?!

В груди жжет. Мышцы натянуты, как тросы, которые вот-вот лопнут. У горлу подступает тошнота. Я вижу бордово-черные стены гостиной, стрельчатые потолки, камин из темного мрамора и осознаю, что это вновь произошло: я вернулся в дом, в то место, где погиб.

Нет, все не может так закончиться!

Я понимаю, что бежать на улицу бесполезно, и мчусь в ванную комнату, намереваясь броситься под ноги Сары и умолять о помощи. Все что угодно, лишь бы ведьма спасла Ингу! Я лечу в правое крыло дома так быстро, что по инерции едва не падаю, когда встречаю незнакомого человека. Какой-то лысый мужчина с татуировкой волка на затылке. Громоздкий и мускулистый. Он осторожно приближается к двери в ванную комнату, оглядывается, точно мышь под носом кошки. В его руке – пистолет.

Незнакомец аккуратно открывает дверь и взводит курок, прежде чем войти.

Это еще кто такой, черт возьми?

Я подбираюсь к ванной комнате. Сара лежит в пенном джакузи, опираясь затылком о бортик. Ее глаза закрыты. Густой пар пахнет розами и прилипает к коже. Вода льется из крана, взбивает светло-голубой футон пузырьков.

Незнакомец выставляет руку, намереваясь прострелить Саре мозги. Меня он не видит, я стою за его спиной, и хотя желание лицезреть смерть ведьмы обгладывало меня неделями, я свирепею и сжимаю кулаки, видя покушение.

Сара правда не чувствует чужого присутствия? Кем бы ни был этот человек, он убьет ее.

Дьявол!

Я сплевываю и запрыгиваю мужчине на спину.

– Проснись! – ору я Саре.

Пистолет падает на бежевую плитку. Я пытаюсь удержаться на спине брыкающегося убийцы, но вскоре он скидывает меня. Я перемахиваю через мерзавца. Он хватается за оружие, но из джакузи выскакивает ведьма и сосредотачивает на нем уже знакомый мне взгляд – тот самый, когда она хочет заставить других подчиняться своей воле.

Я жду чуда.

Однако чуда не происходит.

Незнакомец не поддается темным чарам ведьмы, он сжимает в пальцах пистолет и собирается навести ствол на свою жертву. Вот именно сейчас, когда моя невеста умирает, Сара, блядь, не может кого-то загипнотизировать.

Охренеть!

Я выбиваю пистолет из руки громилы и вновь нападаю. Получаю удар – коленом под ребра. Потом в нос. В глазах темнеет. Я слышу хруст в голове. Рот увлажняется кровью. Сплюнув красный сгусток, я наношу ответный удар кулаком в висок. Мужчина летит на пол, прихватывая за собой десяток флаконов с полки. Жуткая какофония бьющегося стекла. Запахи духов смешиваются с ароматом роз из джакузи, вызывая желание откашляться.

– Держи его! – велит ведьма и голышом убегает из ванной.

Я засматриваюсь на ее шикарную фигуру, которой могла бы позавидовать сама Афродита. Смешно, конечно, но убийца тоже засматривается на ведьму. Впрочем, я сразу впечатываю его носом в плитку. Проходит полминуты. Сара, уже в халате, приносит веревки. Вдвоем мы туго перевязываем гостю запястья и щиколотки.

– Кто он? Ты знаешь?

Сара не отвечает. Она вонзает ногти во вражеские скулы, всматривается в тусклые глаза с немыми вопросами. Ведьма тоже не знает, кто это. Прекрасные новости. Мало мне смерти невесты, так еще и... стоп.

Инга!

Я хватаю Сару за рукав шелкового изумрудного халата и тащу на улицу.

– Помоги ей! – кричу в недоумевающее лицо ведьмы.

Она брыкается.

– Кому? Куда ты меня тащишь? У меня там неотложное дело образовалось в ванной, если ты не заметил!

– Ингу сбила машина, а мне не выйти за пределы двора! – ору я и волоку Сару силком.

Однако после этих слов ведьма сама ускоряется. Я даже удивляюсь, но нет времени размышлять, с чего она решила проявить великодушие. Потому что я ее спас? Вряд ли она меня в зад теперь целовать будет, но хоть Инге поможет.

Мы стремглав преодолеваем двор.

У ворот топчутся Иларий и Рон. Они умоляют Ингу доползти до калитки, но она не в состоянии пошевелиться, не удивлюсь, если у нее сломана дюжина костей. Ее сбили на безумной скорости!

Сара выскакивает за ворота, поднимает Ингу на руки, заносит во двор, передает мне и велит идти следом.

Мы спускаемся в подвал. Я стараюсь не смотреть в лицо невесты: слишком тяжело, ведь даже из ее серых глаз текут багровые ручьи. Мы оказываемся в комнате с зельями. Здесь смердит болотом. Пока я держу Ингу, Сара перерывает полки, затем яростно бьет по стеллажу ногой. Четыре склянки падают на пол и разбивается.

– Сука, – восклицает она и так черно ругается, что я выкатываю глаза от обилия ее словарного запаса.

– Помоги ей!

Сара зычно приказывает:

– Клади на пол!

Я аккуратно опускаю Ингу.

– Отойди. – Ведьма толкает меня и нависает над девушкой.

Инга не двигается, не моргает и не реагирует.

Она мертва...

Глаза Сары чернеют. В синем омуте образуется бездонная червоточина, и температура в помещении резко падает, словно мы погружаемся под землю, во тьму. Ведьма склоняется и шепчет что-то в сухие губы моей погибшей невесты.

* * *

Гибель тела. Отсоединение души. Смерть...

Я ощущаю все это так же отчетливо, как поток подвального сквозняка на коже. Человек остывает. Из его чакр расползаются цветные нити. Они преодолевают притяжение и взлетают, ведомые неизвестной нам – живым и не очень – силой, стремятся в таинственный мир, где вечный рассвет и лето. Возможно, и мрак... Но я надеюсь на лучшее. Надеюсь, что «лучшее» существует. Я держу пальцы на висках девушки и читаю заклинание, однако ее хорошенькое личико безжизненно. Губы высохли. Веки набухли. Она уходит. Свет ее души разрывает темноту, но не покидает комнаты, неуверенно ютится, замирает под потолком.

Когда мы видим умершего, он ведь еще с нами, понимаете? Да, не двигается. Да, не говорит. Но он здесь: кто-то тих, неподвижен и напуган, не хочет идти дальше; а кто-то перемещается по комнатам, касается родных и близких, прощается. Это необычное движение. Нечто вне понимания. Душа, которую ничего не держит, бродит сразу в нескольких измерениях, слышит голоса и тянется к ним или боится и остается на месте.

Ей не больно. Просто волнительно. Живым куда хуже. Ведь смерть человека – конец света для тех, кто его любил.

– Сделай что-нибудь! – орет Рекс.

Остальные его крики с трудом удается разобрать, ведь я сосредоточена на умирающей, боюсь потерять с ней связь. Однако я успеваю расслышать обвинения в смерти Инги. Рекс обвиняет меня. И Рона. Его почему-то больше. Видимо, из-за личных обид, что не удивительно, ведь у Рона достаточно причин злиться на мир, а Рексу не понять той глубокой боли, которая сидит в вечно недовольном сожителе. Так устроены люди. За их мелкими раздражениями скрывается куда больший смысл, но кто станет его искать? Все жалеют лишь себя.

Правда, сейчас лично я готова пожалеть Рекса: он опустошен, он злится, он в отчаянии, он мечтает очнуться. Неумолимо подкрадывается еще один удар в его судьбе. Еще одно звено, ведущее к безумию. Еще одна потеря.

Бледное лицо Рекса вибрирует вдоль моего зрительного нерва, брови дрожат – самая выразительная часть его лица – четкие, высокие и подвижные. Само же тело Рекса будто сделано из камня: негибкое, поджарое и спортивное. Черные волосы всегда взъерошены. На смуглой скуле я замечаю кровоподтеки от драки. Хочется задуматься, почему он не дал наемнику выстрелить в меня...

Неуместные мысли. На руках умирает девушка. Рядом сходит с ума ее жених, требуя и умоляя, ведь откуда же ему знать, насколько сложно, почти невозможно выполнить его желание. Как ни странно, а я до слез хочу помочь. Во-первых, Рекс меня спас; во-вторых, девочка ни в чем не виновата (в отличие от меня); в-третьих... о, честное-честное слово, я устала от крови в этом доме, от запаха скорби и страданий.

– Сара! – стонет Рекс.

Я шикаю. Он отворачивается, потом бросает в стену стеклянный флакон и продолжает бушевать. Неисправимый мужчина. Мне и самой хочется разнести полки – на них тонны снадобий, но ни одного заживляющего раны.

Кладу Ингу затылком на свои колени и погружаюсь пальцами в ее волосы, шепчу заклинание. Ничего не происходит. Скольжу ногтями по позвонкам на шее, продавливаю и шепчу вновь. Ничего. Чувствую ладонь Рекса на своем плече, она одергивается, когда раздается хруст – это я безуспешно попробовала восстановить сломанные кости несчастной.

Инга не двигается. Но я ощущаю в ней жизнь так же ясно, как кислород вокруг; душа ее толчками поднимается, пульсирует, как красное солнце на закате.

История ее завершена. На земном свитке закончилось отведенное место. Я хочу приклеить к нему дополнительный моток бумаги, однако боюсь, ведь это будет уже совсем другая история. Искусственная жизнь. Травма похуже смерти. Многие скажут, что это дар, но нет... проклятье. И я делюсь своей бедой с остальными.

Я ударяю кулаком о доски, провожу левой рукой по щеке девушки. Холодная, как метель. Заглядываю в ее лицо, ищу знак, который указал бы, что есть другой выход – не тот ужасный, что остался, – однако знака нет. В моей жизни вообще отсутствует помощь свыше. Сколько себя помню, все жду, что мне укажут, в правильном ли я направлении двигаюсь, не совершила ли ошибку. Боль прошлого въелась так глубоко, что я не могу о ней говорить.

Воспоминания, воспоминания... Каждый раз, когда слышу скрип веревок, бросает в дрожь. Это был мой выбор. Мой. Имею ли я право лишить выбора Ингу? И ради кого? Ради Рекса?

Взгляд его уничтожает. При Рексе я теряю нечто важное, нечто, дающее мне силу и власть, и стараюсь это нечто вернуть. Даже сейчас. Когда на руках умирает человек. Если бы я не задержала Ингу, она бы спокойно ушла и, вполне возможно, не вернулась. Самое горькое – все было зря.

Что ж, пришло время зафиксировать мое разочарование: сила Рекса как покинула его от горя, так и не вернулась. Как ни тормоши – все прахом. Не парень, а головная боль. Непробиваем! Напоминает мифическую гидру: сколько голов ни отруби, отрастают новые – сколько ни бей Рекса, и кусочка не отломится. Никогда не сталкивалась с таким энергетическим сопротивлением. Утешает лишь то, что смысла издеваться больше нет, придется искать другой способ, но как успеть (адская бездна!) до возвращения господина?

У меня всего месяц. Или два... И один-единственный шанс.

Рекс хватает мою руку, смотрит в глаза, взглядом передавая неописуемую и, без сомнений, вечную ненависть, которая задевает мою совесть.

Он помешал наемнику застрелить меня.

Он спас мне жизнь.

Внутри все сжимается.

Я так устала, что готова облегчить страдания Рекса, готова попробовать растянуть кусок пергамента, отведенного на жизнь девушки, когда сама отдала бы все за собственную смерть...

* * *

Сара поднимается, вздыхает и выходит из комнаты.

Что это значит? Ингу не спасти? Это конец?

Я бегу за ведьмой, спотыкаюсь на одной из ступенек лестницы и кувырком скатываюсь обратно, однако стискиваю зубы и снова мчусь наверх, преследуя Сару.

– Стой! Ты должна помочь!

– Я сделала все что могла, – отзывается она.

Рон и Иларий притащили убийцу в гостиную. К счастью, они его не развязали, а рассматривают, словно редкий экспонат.

– Кто это? – Иларий тычет в плечо незнакомца, который сидит на стуле посередине кухни. – Он полз по коридору.

– Наемник, – констатирует Сара.

– И что с ним делать? – кривится Рон.

Наемник шипит под нос. Сара всматривается в его пустые глаза, больше напоминающие глаза зомби.

– Это ведь твоя машина у двора? – спрашивает ведьма.

– Что? – вскрикиваю я. – Шутишь?

– Он намеренно сбил Ингу. Отвлекал внимание, чтобы залезть в дом, – поясняет Сара и вмиг приказывает Рону держать меня.

Я не успеваю вцепиться в наемника, но руки тянутся задушить урода.

– Отвали! – отбиваюсь от Рона. – Я вырву его кишки и задушу ублюдка ими же!

Сара берет нож со стены. Левой рукой она приставляет лезвие к горлу убийцы, а правой хватает его за подбородок.

– Кто тебя нанял?

Мужчина молчит.

– Я спрашиваю, кто...

Сара отскакивает и роняет нож, когда убийца умудряется вывернуться и высвободить руки из веревок, но, осознав, что все равно отсюда не выберется, он делает нечто, отчего все ахают, а Иларий взвизгивает. Наемник подбирает нож, открывает рот и взмахивает лезвием у своего лица.

Кровь хлещет по губам мужчины и горячим дождем обагряет светлую плитку.

На пол шлепается отрезанный язык.

Глава 9

Пока смерть не разлучит

Инга жива.

Ну как жива... ровно настолько, насколько жив я. Ведьма ведь любит поиграть, вот и решила добавить в нашу партию новую шахматную фигуру. Теперь Инга – призрак и живет в этом доме. Сара выполнила мою просьбу наполовину, сделала Ингу, как и меня, чем-то средним между человеком и трупом.

Лучше бы она дала ей умереть.

– Долго будешь здесь торчать? – рычу я, закрывая дверь.

Рон сидит на краю кровати, гладит по спине Ингу, закутавшуюся в желтое одеяло. Посмотрите, какой джентльмен. И почему я до сих пор не выбил ему зубы?

Инга свернулась калачиком и не обращает на меня внимания, даже глаза не подняла, чтобы поздороваться, а ведь мы не виделись больше суток. В комнату меня не пускала. Всех пускала, кроме меня.

После появления Инги Рон значительно изменился. Прежде у него был вид утопленника, который провел под водой пару недель. Теперь он выглядит довольно свежо и ходит в одежде, не заляпанной жиром. Секрет изменений прост – перестал пить. Рон заливал в себя пиво круглые сутки, а сейчас отложил банки в сторону.

– Хотел спросить то же самое, – бурчит Рон, его рука подленько перемещается на колено Инги. – Тебя никто не приглашал.

– Я ее жених, – грозно напоминаю я. – Прихожу, когда захочу.

– Нет. Ты был ее женихом раньше, – парирует ублюдок. – Помнишь клятву? Пока смерть не разлучит. Да ты ее и дать-то не успел, но в любом случае все кончено. Смерть вас разлучила. Пошел вон.

Я хочу вцепиться в горло Рона, как голодный удав, передавить трахею и задушить, но голос Инги разрешает ситуацию не в ту пользу:

– Уходи, Рекс.

– Издеваешься? Ты о нем ничего не знаешь! Рон...

Я хочу ляпнуть, что подонок ее изнасиловал, но язык не поворачивается. Не нужно ей знать. Она и так в шоке. Если нашла себе друга в Роне – пусть, если он способен ее успокоить, я согласен терпеть, однако это не помешает мне набить ему морду.

Спокойствие, Рекс... Дыши... вдох-выдох... не надо расстраивать девушку еще и мужскими стычками, не сейчас.

– Не хочу тебя видеть, – продолжает Инга.

Ее голос заглушается подушкой. У Сары голос властный и сексуальный, а у Инги – нежный и приторный, как у эфирного создания. Но сейчас он свинцовый.

Зачем так жестоко? Я ведь изо всех сил пытался ее спасти, а теперь хочу лишь утешить, но меня гонят, точно назойливого комара!

Рон передает Инге чашку. Он поит девушку горячим ромашковым чаем, говорит, что этот отвар успокаивает. Горьковатый запах растения пропитал воздух в спальне. Вот не помню, чтобы Рон мне чаи носил и одеялко поправлял.

С тех пор как Инга застряла в доме, этот мужлан не отходит от нее, и я очень надеюсь, что это из-за чувства вины, а не потому что у него на нее планы.

Сначала Инга никого не подпускала, рыдала в одиночестве. Потом немного успокоилась. Но если Рон умудрился мгновенно войти к ней в доверие, то меня Инга стабильно выставляет за дверь. Уже третий день.

Вообще я удивлен, что Сара не отправила ее в подвал, как других призраков. Меня (и мое шикарно-шикарное, сексуальное, полуголое тело) она держит ради какой-то масонской цели. Один дьявол знает, что там за цель. Иларий – личная служанка. Рон... сложно сказать, зачем этот алкоголик сдался, но причина есть.

А Инга ей зачем? Из жалости?

Как там говорила ведьма? Я не убиваю женщин... Ха!

Она оставила Ингу в доме и не трогает ее, ничего не требует, периодически успокаивает, как подруга. И даже хвалит Рона, что он хорошо относится к новой сожительнице.

Я знаю, что Сара навещает Ингу и они подолгу о чем-то общаются, но я так и не смог выяснить тему их женских разговоров.

Со мной, видите ли, Инга не говорит.

Осознавая, что вот-вот сорвусь и матом наору на Рона, я вдыхаю поглубже целебный аромат гребаных ромашек и захлопываю дверь в комнату. Кстати, спальня Инге выделена самая просторная. А еще ведьма подарила ей часть своей любимой одежды.

Сара будто куклу завела себе на потеху!

Спустившись на первый этаж, я обнаруживаю Илария. Он развалился на подоконнике, играет на гитаре и болтает ногой в воздухе. В его музыке тонны стекла и меланхолии. Он-то чего грустит, интересно?

– Поговорил с Ингой? – уточняет парень.

Я достаю из бара бутылку красного вина, нахожу штопор, откупориваю крышку, наполняю бокал и делаю глоток, чувствуя ноты винограда и жасмина. Вино льется по горлу, разогревая меня изнутри.

Качая остатки напитка на дне, я отвечаю Иларию:

– Нет. И уже задумываюсь над вопросом, могла ли Инга лишиться памяти. Не удивлюсь, если она считает, будто ее жених Рон, а не я. Иначе как объяснить эту комедию?

Иларий барабанит пальцами по верхней деке гитары, потом откладывает инструмент и поправляет свою белую рубашку и синие штаны, из-за которых напоминает моряка. Струны приглушенно поют.

– Ты – ее старая жизнь, – снисходительно улыбается Иларий. – А ей нужно привыкнуть к новой. Это тяжело. Так что не принимай на свой счет, дай ей время.

– А как же мои чувства? Они никого не волнуют.

– Это не так, Рекс.

Парень произносит мое имя таким сладким голосом, что я отстраняю бокал от губ и поворачиваюсь. Иларий пронзает меня взглядом салатовых глаз. Иногда он похож на маньяка, а в остальное время на сказочную фею-крестную, которая явилась превратить мою жизнь из дерьма во что-то приемлемое. И это как-то вот напрягает – его биполярка. Спустя минуту Иларий опирается об откос окна и снова закидывает правую ногу на подоконник.

– Рон не отходит от Ини. Носится вокруг, как мошка над лампочкой. – Я размахиваю бокалом, пачкая каплями вина свою черную кофту. – Считаешь, что это нормально? Считаешь, надо смириться и наблюдать, как этот кобель окучивает Ингу? Она ведь даже не знает, что произошло.

Иларий слегка кривится, после чего моргает, возвращая улыбку.

– Ему стыдно. Не надо думать, что Рон – черствый. Он хочет казаться грубым, а сам очень переживает... о разных вещах. Например, из-за того, что сделал с Ингой. Вот тебе и объяснение его поведения. – Иларий спрыгивает с подоконника, преодолевает гостиную и оказывается возле бара, составляет мне компанию, наливая и себе бокал вина. – Он не такой пофигист, как ты думаешь.

– Вы же не ладите. Зачем защищаешь?

– Нам приходится делить общество друг друга. Подтрунивания – следствие совместной жизни. Скоро и сам это поймешь.

Я фыркаю.

– О нет, брат. Я не собираюсь здесь оставаться.

– Ох, Рекс... сколько же в тебе оптимизма и жажды побеждать, мне это очень нравится, честно.

Я ухмыляюсь и салютую бокалом.

– Твоя романтизация глупых поступков прелестна, Лари, ибо на сегодняшний день я так и не сделал ничего дельного. Впустую трачу время.

– Времени много. Мы как динозавры в музее, – задумчиво качает он головой.

Я кидаю бокал в раковину, подхожу к окну и дергаю мизинцем жемчужную веревку, созданную Жоржиком. Паутина лопается. Паук просыпается, скользит по своей сети и, наверное, покрывает меня отборными паучьими ругательствами. Пока Жоржик оценивает ущерб, я перевожу взгляд на двор. Небо за стеклом цвета свинца. Тучи медленно и грузно движутся. Ветер усиливается. О стекло шлепаются листья и редкие дождевые капли. В гостиной, как и всегда, темно. Даже в солнечную погоду здесь царит мрак, который дополняет готический интерьер, тьма пропитывает комнаты, пожирает свет и вызывает желание повеситься (только это не поможет).

Пока я рассматриваю деревья за окном, Иларий утыкается носом в бокал.

Неужели я никогда больше не увижу персиковых садов дяди, не искупаюсь в море, не сяду за руль автомобиля? Разве что по двору кататься. Ну, тоже неплохо. Рона перееду.

За месяц, проведенный в доме, я так и не узнал, как выбраться, не нашел ни одной лазейки, никакой информации, за исключением того, что мое сердце одиноко пульсирует в подвале.

Я помню, как начал искать пути к побегу из дома отца, когда стал подростком, как разбивал окна, как взламывал замки, как сбегал со школы, пока отец не приехал за мной после последнего урока, но я старался не в полную силу, а, скорее, просто злил отца, хотел почувствовать подобие власти над ним и своей жизнью, а в этом доме... я лишь раб. У меня нет никакой надежды на побег. Да, я верю, что выход есть, но с каждым днем мне приходится убеждать себя в этом из последних сил. Я чувствую, что уже начинаю мысленно отпускать свое прошлое, отпускать, словно голубей в небо, понимая, что вероятность их возвращения стремится к нулю.

Все, что я знал, все, чем я жил, – отныне в прошлом.

Люди говорят, что жить прошлым нельзя, что нужно смотреть в будущее, но что делать тому, у кого нет будущего? У кого навсегда останется лишь прошлое. Глупо говорить девяностолетнему старику при смерти: «Не живи прошлым», ведь прошлое – это все, что у него есть.

Истошный крик заставляет нас с Иларием подпрыгнуть.

Я давлюсь новым бокалом вина, задыхаюсь и кашляю. Иларий колотит меня по спине (смешно, будто я могу умереть). К стенаниям из подвала мы, однако, уже привыкли. Сара пытает там наемника, так как понятия не имеет, кто его нанял, и намерена во что бы то ни стало это выяснить.

Снова крик.

Я вздрагиваю. Человек я сердобольный, да и звук из гортани особый, когда язык отрезан. Жуткий. И наемник, и Сара уже совсем отчаялись, борясь друг с другом. Надо бы их проведать.

Новый крик сопровождается громом. Тучи разверзаются, и по крыше хлещет дикий ливень.

Я спускаюсь в подвал и захожу в «комнату пыток». Сара стоит вплотную к наемнику. Рыжие локоны растрепаны, черный облегающий костюм в пыли, под глазами размазалась тушь – а ведьма все также невыносимо прекрасна. Она щурится и ждет ответа.

– Даю последний шанс рассказать правду, а точнее, написать на листке имя, раз ты настолько глуп, что думал, будто отрезанный язык меня остановит. В ином случае я тебя убиваю. Причем медленно. – Сара вонзает заостренные алые ногти в горло мужчины. – Мучительно, понял? А после смерти, поверь, ты расскажешь – все. От имени заказчика до грязных секретов, если на то будет моя воля. Решай, да поживее.

Созерцая грозную ведьму-палача и слушая те броские слова, которыми она запугивает огромного накачанного мужика, мне хочется смеяться. С момента нашего знакомства она ни разу не внушила мне ужас. Ненависть... возможно. Однако не страх. Я даже люблю, когда она выделывается. Мне нравится ее манера вздыхать с закатыванием глаз (и словами: «Ты не поймешь, Рекс»), нравятся наши споры, но больше всего мне нравится видеть ее настоящей – бывают такие моменты, – усталой и жаждущей поддержки, от которой она сама же и отказывается. Сара – идол феминисток. Мужчины трепещут перед ее умом и властью над ними, мечтают покорить, как вершину Эвереста, и плевать, что на пути ждет погибель. Если шанс есть, они идут.

Наемник едва держит голову, висит прикованный за руки к стене. В одних штанах. Поджаренный в районе щиколоток. Ведьма испепелить его хотела? Безрассудная девушка. Ясно, почему в комнате гарь соревнуется с запахом крови и лавандовых духов.

У Сары здесь полный набор инквизитора.

Когда я последний раз заходил, ничего этого не было. В комнате лежали только кандалы и цепи. Видимо, ведьма приволокла запасы из погреба. Обычно люди там банки хранят с огурцами, помидорами, а Сара – пыточный арсенал. Что тут сказать... сильная, независимая девушка.

Я оглядываюсь.

На одной из полок блестят иглы длиной со средний палец: такие острые, что ими можно асфальт изрешетить. В углу стоит испанский сапожок – он застегивается на ноге металлической пластиной. При пытке узника его затягивают, чтобы переломать кости. Остальные инструменты я не опознаю: какой-то железный колпак (с гвоздями внутри), пилы, ножи, веревки, стальная леска. М-да. Страшно представить, откуда эти игрушки и как часто Сара пускает их в действие.

Мужчину она пытает раскаленной кочергой, на конце которой буква «В». Массивная грудь бедняги украшена одним слабеньким ожогом, потому я делаю очередной вывод, что пытать людей – работа не женская. Не удивительно, что наемник упрямо отказывается выдавать имя. Так как он лишился языка, Сара требует написать заказчика на бумаге. Она великодушно предоставила мужчине выбор: смерть или имя. Добрейшая госпожа.

Наемник отводит взгляд. Выражение лица – тяжелое и беспристрастное, как у профессиональных убийц. Ни страха, ни ненависти, ни презрения. Полное хладнокровие.

У меня скребет в животе. Я и легкую версию пыток не вынесу, не быть мне тайным агентом, ох, не быть... выдам всех и пытать не придется – просто покажите этот БДСМ-набор ведьмы, – а вот лысый пленник в татуировках упорно игнорирует угрозы.

Гипноз на него так и не подействовал. Сара под впечатлением. Боится? Кто знает. По ее лицу невозможно понять. Мраморная статуя. Ведьма умеет скрывать чувства лучше трупа.

Вытянув руку в сторону полки, она машет головой, – в ее ладонь прилетает тесак. Я едва успеваю пригнуться. Тесак парит над моей макушкой!

– Что ты здесь забыл, Рекс? – не оборачиваясь, спрашивает Сара.

– Ты владеешь телекинезом?

– Выйди, – яростно приказывает она.

– А почему так редко используешь?

– Рекс, – рычит она сквозь зубы.

Я пожимаю плечами. Стоило бы задуматься, откуда у человека такие способности. Почему их нет у других? Только вот я никогда не задавался вопросом, существует ли магия, загробная жизнь, бог. В основном люди хотят знать, есть ли жизнь после смерти. Но зачем? Не понимаю людей, которые стремятся найти ответ на этот вопрос, ведь если загробная жизнь и существует, им о ней знать не положено, это нарушает порядок вещей. Секреты создаются не просто так. Они защищают хрупкое человеческое сознание.

Сара разворачивается, угрожая кинуть в меня тесак.

– С телекинезом же удобнее, – продолжаю я злить ее. – Не придется вставать за пультом от телевизора.

– Много сил забирает.

Сара издает тот звук, что в ее представлениях означает безрадостный смешок.

Пока я осматриваю длинные иглы на полке и укалываю одной из них палец, чтобы проверить остроту, ведьма агрессивно вздыхает. Она могла бы вышвырнуть меня. Одним взмахом. Однако ясно же, почему я еще здесь. Это повод передохнуть. Саре тяжело дается роль истязателя.

– Думаешь, сознается? Девочка моя, он отрезал себе язык. Значит, есть кто-то, кого он боится больше тебя.

– Посмотрим, – задирает она нос. – Выйди и закрой дверь. Не надо ранить свою нежную детскую душу.

Я ухмыляюсь и подхожу к наемнику вплотную, показываю ему иглы.

– Знаешь, что с этим делают?

Наемник щурится.

Я приставляю иглу к его пальцам и продолжаю:

– Загоняют под ногти. Невыносимая боль. И я это сделаю, если не заговоришь. Что скажешь?

Он поворачивает голову и плюет мне в лицо.

* * *

Три секунды...

Крик наемника разносится по всему дому.

Шесть секунд...

Крик превращается в визг.

Девять секунд...

Сара дергает меня за плечо.

Я собираюсь отступить, но чувство какое-то интересное, хочется понять, почему мне жалко пленника, и одновременно я слушаю его крик как чудную пасторальную симфонию. Почему готов проткнуть урода насквозь? Не ради себя, нет...

Он убил Ингу.

Сбил невинную девушку, чтобы забраться в дом! Разве он не заслужил страданий? А сколько еще человек он убил? Сколько сам пытал? Он ведь наемный убийца.

Ведьма обхватывает мою талию и тянет назад, а когда понимает, что я не поддаюсь и продолжаю вгонять уроду иглу под ноготь, то хватается за медальон.

– Довольно!

Я послушно разворачиваюсь, отбрасываю пыточный инструмент.

– И кто тут нежный? – прыскаю я, заглядывая в озадаченное лицо.

Наемник что-то хрипит.

– И почему ты просто не убьешь его?

– Живым он нужнее, – сокрушается Сара, одновременно пытаясь скрыть досаду и усталость. – Этот человек не поддается моим чарам, что очень странно.

– Я слышал о человеке, у которого зубы в носу росли. Вот это странно. Кстати, зачем тебе набор палача вообще сдался?

– Некоторые мужчины любят пожестче, – кривляется она. – Привожу их сюда... развлекаться.

– Что за чушь? – смеюсь я.

– Не хочешь слышать тупые ответы – не задавай тупые вопросы, – хмурится Сара.

Мы медленно движемся по кругу, глядя друг на друга.

Мне стыдно за свой поступок, но чувствую я себя лучше, видя, что этот ублюдок страдает. Мной завладела жажда мести, а как с ней бороться – вопрос сложный.

При этом Сара меня удивляет. Слишком много жалости к тому, кто ее не заслуживает. Раз он наемник, то убил, возможно, десятки людей (как и она сама, к слову) и давно должен был получить по заслугам.

Думаю, ведьму раздражает мое своеволие. Когда я нарушаю ее запреты, а я делаю это постоянно – не ходи в подвал, не заглядывай через забор к соседям, не ройся в вещах, не ковыряй ногтем диван, – Сара нарекает меня отбитым дебилом, облезлым псом или другими гаденькими словами. Я, видите ли, покушаюсь на установленный режим, на общепринятые правила, на приказы, которые не подлежат обсуждению призраками дома.

В ответ я заверяю мою фурию, что никогда-никогда-никогда не стану подчиняться, что я ей не мальчишка и не животное. Потом получаю наслаждение от ее гнева, который продолжается минуту-другую. В ярости Сара прелестна.

Впрочем, я немного лгу. Перед ведьмой я слаб. Она держит в сладком плену своего смазливого лица и после каждого скандала я уступаю. Ненадолго. Однако и это много с моим-то характером. Не знаю, как это возможно – смотреть со страстью на ту, что вырезала твое сердце. Я одновременно и ненавижу Сару, и испытываю к ней привязанность, некое восхищение, чувствую потребность прикоснуться к ней, быть ближе. Кажется... это называется абьюз?

– Я хочу, чтобы ты ушел, – райски-злой голосок.

– А то что?

Я делаю шаг вперед. Сара отстраняется и натыкается на стол, видит отсутствие путей к побегу и включает игривый взгляд: оружие, которым она активно пользуется, зная, как мужчины на нее смотрят. Только вот она не в курсе главного. Больше всего на свете я жажду избавиться от этих безумных чувств к ней, а не потакать им.

Сара берет меня за подбородок, и ее горячее дыхание касается моих губ.

– А то следующим в цепях окажешься ты, – шепчет ведьма.

Она скользит пальцами по моей шее, и происходит удивительное: я вдруг снова ощущаю себя невероятно живым, воскресают те минуты, те далекие эмоции, я ощущаю, каково это – когда в венах не лед, а жаркое лето. Чем дольше Сара касается меня, тем сильнее это чувство. Но почему?

Когда на пути появилась ведьма, все иные девушки стали для него безлики. Никто не будил во мне такое пламя, не возникала тяжесть в груди, которую я всю жизнь ощущаю как чужеродный орган. Не знаю, что за орган и зачем он дан, но я никогда не пользовался им, я уверен. Сара пробила стальную оболочку и запустила механизм. Орган пришел в действие. Осталось выяснить, в чем его функция и почему он не заработал раньше.

Мне приходит мысль, что жизнь – это мозаика. Истинную картину увидишь, когда найдешь людей, которые являются частью твоей мозаики. Сара... она часть моей судьбы, моей мозаики.

Не успеваю я проникнуться нежными чувствами, как получаю толчок в грудь. Сара велит убираться. Я протестую, предлагаю оставить наемника мне, но она отказывается, считая это напрасной тратой времени.

Пока мы спорим, из коридора доносится чей-то разговор. Я узнаю голос Илария. Однако по подвалу эхом пролетает и незнакомый мужской тенор.

Это еще кто?

Игнорируя упреки ведьмы, я выглядываю из-за дверного косяка, и рот открывается сам собой – произносит шестиэтажное ругательство.

Парень в кожаном костюме движется мне навстречу. Он не один. С двумя девушками, которых он держит на собачьих поводках.

Глава 10

Давний друг

Я рассеянно моргаю, не зная, как реагировать. Девушки, которых ведет незнакомец, явно находятся под гипнозом и не понимают, что сажать живых людей на цепь, точно дворовых собак, неадекватно. Судя по игривым, но пустым лицам, они и имен своих не помнят.

Что это за представление?

Около минуты мой взгляд не отрывается от эффектных блондинок: они вертятся вокруг парня, как кошки под валерьянкой. Образу гостя я удивляюсь не меньше. Незнакомец вычурно движется по коридору, выставляя руку перед собой. На всех пальцах, кроме средних, золотые перстни и кольца. Глаза горят, как у стервятника. Из кулака тянутся две тонкие цепи: они бряцают и соединяются с шипастыми ошейниками на шеях девочек.

До появления этой личности в подвале царила тишина, а теперь играет трек популярного молодежного рэп-исполнителя. Звук раздается из кармана парня.

Полуголые двойняшки цокают по плитке каблуками, одна – в белом прозрачном белье, а другая – в черном. Чулки в сеточку. Яркий макияж...

Я колю мизинец об иглу на кофте и, разочаровавшись, что это не сон, начинаю изучать парня, на губах которого застыла надменная, циничная улыбка. У него очень светлая кожа – кажется, что гостя в побелку окунули, – и острые черты лица: едва ли не череп, обтянутый кожей. Русые волосы заплетены в густой хвост, одна прядь окрашена в красный. Одет парень в костюм из черной кожи. Я чувствую аромат его парфюма на расстоянии в два метра. Белый шоколад и... кровь? Сначала я предполагаю, что аромат шоколада исходит от девушек, но нет. Незнакомец приближается, и я разглядываю татуировку над его бровью – какая-то пентаграмма. Три золотые серьги в правом ухе. Четкая окантовка узких губ. Вскинутые брови.

Парень небрежно поправляет на голове черные очки-броулайнеры, затем мурлыкает:

– Виса... мой мертвый друг.

Мои губы не размыкаются. Слова парня облетают мозг, как планеты по орбите, и улетают в пусто́ты космоса.

– Чего?

Отлично, говорить я все-таки не разучился.

– Это мое имя, идиот. – Парень щелкает пальцами у моего носа. – Втыкаешь?

– Р-ре-е-екс, – запинаюсь я, заглядывая в дикие темно-зеленые глаза.

– Класс, так пса моей тетушки звали. – Парень хохочет, гавкает и щурится. – Не пойму, Рексик, дружок, ты под чем-то? Детка, ты устроила вечеринку без меня? Не пойдет... Обидеться могу! Что будешь потом делать без такого непревзойденного мужчины, как я?

Парень протягивает мне цепи и хлопает по плечу, а когда я беру поводки – толкает девушек ко мне в объятия. Пока не подходит Сара, Виса бегает по мне взглядом, и хочется его ударить, ибо пялится он на меня как на стриптизершу.

Ведьма устало кидает кочергу на стол. Не вышел из нее безжалостный истязатель. Она ведь... девочка. Мягкая. Нежная. Подумаешь, убила армию мужиков. Это другое, это проще, зарезать кого-то – это вам не пытать, здесь бетон вместо сердца нужен.

– Моя кровавая королева, – заискивает Виса, ретиво целуя ладони Сары. – Ты сегодня так прекрасна. Кое-где мой восторг от тебя уже куда ярче и тверже, чем на лице, ты даже можешь его потрогать.

Парень сияет улыбкой, а ведьма закатывает глаза и отстраняется.

– Ты надел на девочек ошейники? – ошеломленно спрашивает она и фыркает: – Может, еще запряжешь их? По городу покатаешься? Ты совсем...

– Приятно, что я еще способен тебя удивлять, – перебивает Виса.

Он качается из стороны в сторону, пританцовывая в такт музыке, которая льется из заднего кармана его кожаных штанов. С подчеркнутым холодом во взгляде ведьма берет его телефон и отключает звук.

– Всех радостей лишаешь, – ноет парень.

– Какого дьявола ты притащил их сюда?

– Ты же сама сказала: дело срочное. Я был заинтригован, да и когда я отказывал тебе во внимании? – Он накручивает рыжий локон Сары на пальцы, вдыхает лавандовый запах ее волос и шепотом продолжает: – Но вот незадача. Ловил этих птичек пять дней. И сегодня утром, когда ты позвонила, добыча была у меня. Охота выдалась долгая, изнурительная... никак не хотели поддаваться. По-твоему, я должен был пустить старания под хвост демонам и отказаться от ужина? Жестоко.

Охота? Ужин? Что он несет?

– Я просила не устраивать у меня дома представлений, но ты...

– По голосу казалось, что ты напугана. Как истинный джентльмен и твой герой, я примчался по первому зову. А ты бурчишь. Хотя бурчишь очень сексуально. – Виса прижимается лбом к виску Сары. – Неужели я не заслужил хоть каплю благосклонности? Я уже набрал воду в джакузи. Присоединяйся.

– Воздержусь, – поспешно отказывается она.

– Присоединяйся, и я отпущу девочек, буду только твой. М-м? Знаешь, как в народе говорят? В гостях – хорошо, а в любимой – лучше.

Я нервно тру глаза.

Любимой? Не похоже, что Сара вожделеет этого извращенца. Не нравится мне Виса. Кто он такой? Может, Виса – это сокращение от Волаглиона? Это его-то все домочадцы боятся? Не смешите мое мертвое сердце.

Сара качает головой и кивает в сторону наемника. Виса манерно прикладывает руку к груди, обгладывает мужчину горящими глазами, затем припадает к шее Сары с поцелуем, но та выскальзывает из объятий.

Я хмыкаю.

Одновременно я стараюсь расстегнуть ошейник на девушке в черном белье. Ремни тугие. Виса намеренно девочек в придушенном состоянии держит? Сука, да что за дом извращенцев?!

– Дело серьезное, Виса, – укоризненно замечает Сара. – Он не поддается чарам, а значит, заказчик кто-то из наших, понимаешь?

– Ведьма? Колдун? Хм... – разжевывая слова, предполагает Виса и проводит накрашенным черным ногтем по скуле наемника, оставляя глубокую царапину. Он некоторое время размышляет, после чего отвечает: – Не думаю.

– У тебя есть объяснение получше? – ворчит Сара.

Виса почти прилипает к наемнику.

– Скажи нам, разбойник, у тебя есть большой секретик? – Виса мелодично смеется, рассматривая пленника. – О, да у тебя целых тридцать четыре, ничего себе. – Виса вскидывает бровь с татуировкой, переводя на нас взгляд. – Это я про температуру, а не про его член, развратники. Холодный он у вас.

– Довольно, – возмущается Сара. – Я тебя по делу позвала! Боюсь, он непробиваем. Ни магией, ни пытками. Возможно, твой гипноз подействует?

– А я чем занимаюсь? Пробую. – Виса цокает языком. – Не работает.

– Ну что ж, – Сара берет тесак, – придется убивать.

– Постой, малыш, – ласково протягивает Виса, пытаясь отобрать тесак. – Он будет полезен живым. Не горячись.

– Чем? Он хуже столба. Из цемента и то больше информации добуду.

– Он отведет тебя к заказчику, – поет Виса и обнимает ведьму.

Сара приставляет лезвие к горлу друга.

– Какая ты агрессивная сегодня, – смеется он в ответ и тянется, чтобы облизать сталь.

Ведьма чертыхается и убирает тесак. Она задумчиво смотрит на жертву, прозрачно намекая Висе, что флирт ей безразличен. Заказчик – вот, с кем бы она «пофлиртовала», вот, кому она хочет вцепиться в кадык зубами.

Пока Виса пытается присосаться к ведьме, я замечаю за спиной Илария: он стоит, опираясь о дверной косяк, и мнет в руке красный мячик.

Я выхожу в коридор, подталкивая парня, и спрашиваю:

– Что за выродок? Откуда он взялся?

– Колдун. Друг Сары, – выдыхает Иларий. – Член ее ковена.

– Ковена? – удивляюсь я. – А что... что за хрень у него над бровью?

– Бафомет. Я видел такой на обложке сатанинской библии в библиотеке.

– У нас и такие книги есть?

– У нас есть все, – с иронией замечает парень, перекидывая мячик из руки в руку. – От рецепта ореховых оладий до пособия по спиритическим сеансам.

Я поджимаю губы.

Столько времени провел в доме, а в библиотеку заглянуть не догадался. Может, там есть решение моей проблемы? Ох, сколько работы предстоит... сотни пыльных книг с хрустящими от старости страницами. Прелесть.

Я вспоминаю, что держу цепи. Девушки смотрят пустыми карими глазами, и я вновь пытаюсь снять с них тугие ошейники. Одна из блондинок щупает меня в интимных местах. Другая облизывает. Чем Виса их накачал?

Путы со звоном падают.

Есть!

Я радуюсь своему хорошему поступку, но, когда приказываю убегать, девушки лишь хлопают ресницами. Они совсем не понимают, что я им говорю?

– Бегите! – шиплю сквозь зубы, толкая обеих к лестнице. – Бегите, сказал! Дуры с куриными мозгами, да что с вами? Убирайтесь!

Иларий кладет руку на мое плечо.

– Оставь их, – тоскливо говорит он. – Они под гипнозом. Эти девочки будут делать все, что Виса скажет.

– Как Сара приказывает нам?

– Хуже.

– У него тоже есть побрякушка вроде медальона?

– Эм, нет. – Иларий сдувает свою золотую прядь с лица. – У него другой стиль.

Виса и Сара выходят из комнаты. Колдун ведет ведьму под руку и прижимается так плотно, словно хочет пришить подругу к своей груди.

– Ты должна уделять ковену хоть крупицу времени, – настаивает он. – Все шепчутся между собой. Подумай над предложением организовать сбор. Ковен рад помочь в любом деле. Мы всегда на твоей стороне. Помни это. Ты нужна нам. А мы тебе.

– Ты забыл, кто стоит за моей спиной? – парирует Сара.

– Прекрасно помню, детка, – заискивает Виса.

– И мне нужна помощь ковена?

– Мы любим тебя, а он – использует. Не забывай.

Сара грозит Висе кулаком, затем смотрит на девушек и ворчит:

– Не смей убивать их в моем доме.

– Только если присоединишься ко мне в джакузи, – лукаво шелестит он у ее уха, – тебе понравится. Обещаю. Получишь... просто... внеземное удовольствие. Между прочим, когда-то мой член был главным произведением искусства в женских глазах... пока меня не выгнали из картинной галереи.

Виса ластится к Саре все навязчивее, поэтому она шлепает его по лбу и вырывается из объятий.

– Нет в тебе ни капли романтики, – скулит Виса. – Так и быть, возьму на пенную вечеринку Ларика.

Иларий давится воздухом и кашляет, роняет мячик, лезет доставать его из-под широкой полки. На стенах подвала таких много.

– Там океаны пыли, Лари, вылезай! – возмущается Сара, вытаскивая его за шиворот.

– Это рефлекс, – ядовито-сладким голосом говорит Виса. – Если я в комнате, то кто-то либо под столом, либо на коленях.

Блондинки хихикают.

Сара десятый раз фыркает и ругается:

– Оставь Лари в покое.

Иларий прячется за моей спиной, и я вновь чувствую аромат ландышей и мяты, который от него исходит. Надо бы подарить парню духи с мужским запахом.

Я долго думал, зачем Иларий сдался Саре, но потом кое-что понял. Парень любит порядок и хлопочет по дому лучше любой домохозяйки – то поправит что-нибудь, то отремонтирует, есть приготовит, пылинку сдует, – этакий дворецкий. Никакого вреда, одна польза. Рон же лишь гадить умеет, но Сара использует его, когда нужна грубая мужская сила.

А вот зачем ей я?

Виса осматривает меня с ног до макушки, от руки до ноги: внимательно, как перед покупкой выбирают букет в магазине.

– А как насчет этого? Новенький? – На губах Висы лихорадочная улыбка. Его кожа под тусклыми лампами кажется еще бледнее. – Брось, Сара, ты же знаешь... я люблю, когда кто-то смотрит.

Сара отмахивается от Висы и идет к ступенькам, на меня же накатывает волна ярости.

Я кричу ей вслед:

– Только не говори, что ты спишь с этим придурком!

– За мной иди, малыш, – приказывает Виса и тащит меня следом. – Расскажу много интересного.

* * *

Виса заводит подруг в ванную комнату, напевая скабрезную песню, скидывает на ходу одежду. Джакузи уже наполнено и благоухает розами. Тепло. Влажно. По плитке катятся пухлые капли. Облака пара липнут к телу.

Я опираюсь задом о раковину, пока девушки раздевают друг друга, два раза отворачиваюсь, вдыхаю поглубже, ибо штаны становятся тесны. Одна из блондинок подмигивает мне, облизывает свои красные губы.

Надо перестать пялиться...

На запястьях колдуна черные татуировки: широкие браслеты с зубьями. Его тело покрыто татуировками не меньше, чем ночное небо звездами, но взгляд притягивают именно браслеты.

Виса плюхается в джакузи. Горячие брызги разлетаются по комнате, попадают на мои штаны. Я хмурюсь, а блондинки торопятся за «хозяином», который со стоном погружается в воду.

– Зачем ты меня позвал? – рычу я, намереваясь уйти.

– А есть мыслишки? – с придыханием спрашивает Виса и сжимает снежные волосы девушки, которая скользит с поцелуями по его груди.

Джакузи шумно бурлит. Вокруг расставлены свечи. За спиной захлопывается дверь, и пламя вздрагивает вместе со мной.

– Мыслей нет, – отмахиваюсь я. – Одни вопросы.

– Задавай.

Я заставляю себя отодрать взгляд от пышной обнаженной груди блондинки, нервно шаркаю ногой.

– Твое полное имя?

– Виссарий. И это тебя волнует, когда перед глазами извиваются обнаженные дамы? – Он исподволь гладит девушку. – Нормальные вопросы есть?

Ага, значит Волаглион – это точно кто-то другой. Что ж, я и не сомневался. Виса не может быть хозяином дома. Имя Волаглиона вызывает у всех трепет, а этот человек рождает желание разбить ему морду.

– Как ты вообще вел девушек по улице? Прохожие, небось, челюсть потеряли.

– Ага, от зависти. Мало кто умеет развлекаться по-настоящему. От души, так сказать. Но ты-то меня понимаешь, Рексик? Я видел, как ты смотришь. Ларик меня осудил, скривился, точно старая мозоль, а вот ты, – он весело трясет пальцем, – оценил...

Я фыркаю.

– Да плевать мне.

– М-м-м... нет, нет. Ты... есть в тебе что-то, конечно. Но нет. Ты нагибаешься. Хочешь показаться с лучшей стороны, а? И перед кем? Передо мной? Вот что я тебе скажу, мой юный друг...

– Мне третий десяток.

– А мне в шесть раз больше, втыкаешь? Старших перебивать – моветон. – Виса накручивает волосы блондинки на кулак. – Так вот. Говорят, что труп плывет по течению, а живой – против течения. И ты... труп. Однако да... Но в отличие от настоящего трупа у тебя есть выбор. Так живи, детка! Живи, словно это последний день перед апокалипсисом. Плюй на мнение других. И присоединяйся. Какая из них тебе нравится, м? А, догадываюсь... – Он многозначительно смотрит на девушку, которая гладит его спину, пока другая обхаживает. – Этой я не занимался. Дарю. Помни мою доброту.

Я мысленно ахаю. Что значит, ему в шесть раз больше? Что за секта маньяков-долгожителей?

Виса кивает девушке, чтобы она шла ко мне. Я поскальзываюсь на ровном месте, хватаюсь за край раковины. Пошел он в одно место! Хватит с меня этих шоу.

– Развлекайся сам, – рявкаю я и берусь за влажную дверную ручку, дергаю. И ничего. – Ты запер дверь? Как? Засов же не задвинут.

– Скажи магические слова: прошу вас, мой властелин Виссарий, выпустите меня, вашего жалкого раба, и дверь откроется, – подначивает Виса.

– А не пойти бы тебе на хуй?

– Ясно, нет у тебя способностей к магии.

– Открой гребаную дверь!

Виса не отвечает, приподнимается на локтях и резко переворачивается: теперь девушка под ним. Вода выплескивается из джакузи. Другая блондинка вылезла и двигается ко мне. Да еще как! Ползком на коленях.

Чертова ручка... открывайся!

Я выхожу из себя, набираю в легкие побольше воздуха, чтобы выругаться, но слова застревают в горле, потому как я присматриваюсь к лицу Висы и ужасаюсь. Темно-зеленые радужки колдуна становятся красными. Виса открывает рот. И я тоже. Клыки... у него отрастают клыки! Длинные. Острые. Как у саблезубого тигра. В эту секунду я наконец понимаю, кто такой Виса.

Вампир впивается девушке в шею, и по смуглой коже бегут ручьи крови.

Глава 11

Бордовый крест

Я дергаю ручку.

Бесполезно. Скрипит, но не поддается. Как он запер дверь? Взглядом? Я ведь заходил последним!

Одна за другой гаснут свечи. Я слышу двойной хлопо́к: Виса ударяет в ладоши, чтобы включить фиолетовое освещение. Еще звук – хриплые стоны. Вздохи... громкие, неровные...

Я натыкаюсь спиной на мокрое тело блондинки, чувствую теплые руки под кофтой и дыхание, ласкающее шею. Не сказать, что мне неприятно, но я отскакиваю как ошпаренный.

Вода в джакузи хлещет о бортики, часть выплескивается на черно-белую плитку, по полу скользит набухшая пена. Мыльные пузыри кружатся в воздухе.

Девушка дергается в руках вампира, сдавленно пищит.

Она пришла в себя? Минутой раньше совсем не сопротивлялась. Виса пьет кровь из шеи жертвы, держит несчастную девочку, не давая вырваться, и одновременно совокупляется с ней. Пространство дрожит. Пузыри лопаются. Точно кот, поймавший голубя, вампир играет, упивается не только кровью, но и властью над чужой судьбой.

Это зрелище, как одинокий огонек последнего фонаря на темной улице, не дает отвести взгляд. Я хочу помочь жертвам вампира, но не могу и шага сделать к Висе, словно сам нахожусь во власти его гипноза.

Очнуться... я... я должен очнуться... нужно уходить... бежать...

Вторая блондинка с улыбкой тянет меня за руку, приглашает присоединиться. В голове шумит. Я лихорадочно ищу иглу на кофте. Колю палец. Наверное, до кости.

Как мне выбраться?

Мысли путаются. Я забываю, зачем я здесь, кто я такой... Может ли вампир влезть в мою голову? Способен ли подчинить? И что заставит делать? Надо прекратить это!

Я отступаю, упираюсь спиной в стену и скатываюсь, массируя голову.

Виса не обращает на меня внимания. Он крепко держит светловолосую жертву – наслаждается, точно одержимый алкоголик, каких я встречал в лечебнице. Не подумайте... я там был по другой причине. Забирал товарища. Тимофея, к слову. У него бывали срывы. Зря я не дал ему сдохнуть среди дерьма и СПИДа, но кто же знал, что он невесту мою трахает. Короче, теперь я могу провести параллель: от крови Виса, без сомнений, под кайфом.

В какой-то момент вампир отстраняется, поворачивает голову и по-звериному склабится, сверкая красными зубами. Кровь течет по острому подбородку, стекает по груди алым водопадом, по татуировке волка с разверзнутой пастью и стремится к рельефному торсу.

– Открой дверь, – требую я, убирая пальцы девушки от своей ширинки.

Вампир вдруг отрывается от жертвы и хохочет, блондинка повисает в его объятиях бездыханным грузом. Умерла?

Мои мысли становятся какими-то тяжелыми, неповоротливыми, я перестаю что-либо понимать.

Девушка... Мертва? Кровь... нужно уходить... что происходит?

Окутанный фиолетовым светом, Виса облокачивается о широкий борт. Голова девушки возлегает у него на груди. Бедняжка покинула нас.

– Открой. Ебаную. Дверь! – рявкаю я.

Поглаживая свою жертву по макушке, Виса буравит меня темно-зелеными глазами.

– Сара с тобой спит? – спрашивает вампир, облизывая красные пальцы.

– Ты глухой? – Я кидаю в него кусок мыла. – Выпусти меня!

Виса непринужденно уворачивается, продолжая задумчиво чмокать губами.

– Я задал вопрос.

– Не сплю я с Сарой! Ты для этого меня позвал? Узнать подробности ее интимной жизни?

– Нет? – удовлетворенно переспрашивает он. – Хорошо. Не тебе, конечно. Но хорошо. Слушай, а она... впрочем, не важно. Оу... Тебе неприятно было наблюдать за мной, да? Точно, точно. На тебя смотреть больно, малыш. Лизи, чего же ты ждешь? Помоги нашему другу.

Девушка кивает и рывком седлает меня, снова тянется к ремню, но настойчивее, ломает два ногтя, но не останавливается. Я упускаю момент, когда она расстегивает мои штаны, отстраняю ее и хочу подняться на ноги, но девушка страстно целует меня в шею.

От нее приторно пахнет ежевикой. Она прижимает мою ладонь к своей груди. Надо остановить ее... а как? Ударить?

Виса подначивает, жестикулирует и приказывает, точно маэстро, дирижирующий оркестром. Я напрягаюсь. Девушка пальцами добирается до цели, обхватывает мой член. Не сказать уже, что я сильно сопротивляюсь...

Перед глазами вдруг возникает образ Сары. Ее обнаженное тело. Тонкая талия. Шрамы на животе... Ее запах. Лаванда. Шалфей. Сапфировые радужки. Ведьма... вот кого я жажду на самом деле, вот кого требует душа. Не тело – ему плевать, с кем снимать напряжение.

При мыслях о Саре на голову будто здание падает!

– Она вся твоя, малыш, возьми ее, возьми. – Русые брови взлетают ко лбу, вампир пристально смотрит, повторяя одно и то же. Неужели хочет загипнотизировать меня? С каждым словом тон его голоса бархатнее, слаще: – Возьми. Ты ведь хочешь... хочешь. От подарков не отказываются.

– Она не соображает, что делает. Ты отвратителен, – хриплю я.

– М-м-м, какой... Мальчик с высокими моральными принципами? Давай так. – Виса прокручивает золотое кольцо в ухе. – Если ты примешь мой подарок, то я оставлю ее в живых.

– Какие же вы больные...

– Возьми!

Его приказ ударяет по мозгам тараном, в ушах звенит, и я ору:

– Кто ты такой?!

Пробую встать, но тело не слушается. Девушка стягивает мои штаны до бедер, и я задыхаюсь от вожделения в ее шоколадных глазах. Она опускает голову, обхватывает меня горячими губами. Мир плывет, тает... все вопросы притягиваются друг к другу магнитом, склеиваются – и ком этот разом взрывается.

Виса лениво отвечает, бултыхая ладонями пенные облака:

– Кто я? Близкий друг твоей госпожи.

– Колдун, – я касаюсь затылком стены и тяжело дышу, – и упырь.

– Предпочитаю зваться Висой.

– Сара... она ведь не вампир?

– Не-е-т, хотя я предлагал обращение. Ее вообще не интересует жизнь. Любопытно, правда? – Виса выставляет ногу, внимательно разглядывает пальцы на ступне. – Прелести вечной жизни Сарочку не интересуют.

Я хочу спросить, зачем же она продолжает убивать мужчин, разве не похищение душ дает ей бессмертие (такую теорию я вывел), но вместо этого мычу что-то нечленораздельное. Девушка проталкивает мой член глубже в свое горло, увеличивает темп, и я совершенно теряюсь из-за ее ласк. Столько недель без секса... и все же, несмотря на близкий финал, я отстраняю от себя прекрасную мучительницу. Подобное поведение рассмешит, пожалуй, некоторых, но так уж я устроен: прекрасно знаю, что такое принуждение и какую боль оно причиняет; знаю, что значит быть пленником; и я сейчас не только о Платановом бульваре, сорок семь. Нет, свечи и Виса напомнили мне далекие времена, когда я был рабом отца, темную комнату и свечи вокруг, колени, стертые от молитв (молился ли я?), наказания отца, клетки и замки́, фанатичные повторения одних и тех же фраз, которые я не мог и не хотел запоминать, чем отец был недоволен, – а когда отец был недоволен, происходило страшное.

– Удивительные мы создания мужчины, а? – Зеленые глаза Висы блестят в полутемной комнате. – Живем ради удовольствий. А ради чего живут женщины? Ты знаешь?

– Я не живу... не жил ради удовольствий. И с женщинами мы не сильно различаемся.

– Ошибаешься, Рексик. Женщины куда более сложные создания, чем мы. Любят искать смысл там, где его нет. Ты девочке от скуки пару строчек набросаешь, а она уже строит теории о твоей скрытой любви. Ну, бред же? Хотя... тот же смысл жизни – ищут все, не понимая, что его нет. Или он не главное. А ведь прекрасно можно жить и без этого. В конце концов, мы все стремимся лишь к получению удовольствия, не находишь? В любом его проявлении. Взять тебя... ты сдох из-за жажды удовольствий.

– Я сдох, потому что Сара перерезала мне горло.

– Как и другие мужики, которых привела и грохнула моя Сарочка, ты лишился своей никчемной жизни в поисках разврата. Тебя погубила похоть. – Виса с усмешкой на кровавых губах вскидывает руки. – Что лично я понимаю и не осуждаю.

Виса вылезает из джакузи, приближается и садится на корточки. Я отворачиваюсь, не желая рассматривать голого мужика, хотя его черные тату-браслеты снова привлекают мое внимание, вызывают эффект дежавю. Где-то я их видел.

Я пробиваю Вису возмущенным взглядом, ибо мерзавец садится на колено прямо передо мной и паскудно улыбается, затем опускается рядом спиной к стене, и девушка залезает на него.

– И кровь у них слаще, – щебечет вампир. – Хотя есть и другие плюсы в том, чтобы охотиться на них, да?

Он смеется. Я закрываю глаза. Каждую клетку тела охватывает паника. Ноги дрожат. Клыки Висы вылезают изо рта, а радужки обагряются, словно в малахитовом лесу начинается кровавый дождь, омывая листья бордовыми слезами.

– Такому, как ты, нужно прислушиваться к зову природы, – советует Виса. – Магическая сила питается нашим состоянием... А теперь свалил отсюда, блядь, весь настрой мне проебал!

Я подскакиваю, кидаюсь к двери, хватаюсь за ручку и...

Открыто!

На эмоциях я несусь в коридор. Дверь захлопывается за мной. Добежав до гостиной, я останавливаюсь и опираюсь о колени. Дыхание гарцует.

И что это было?!

* * *

Виса – еще одна чокнутая мразь дома! Вопрос времени, когда крышу сорвет и у меня, потому что просто невозможно остаться адекватным в этом доме! Перед глазами проносятся события последних месяцев: убийство, вырезанное сердце – оно бьется! – мое мертвое тело, Ингу сбивает автомобиль, клыки Висы, девушки под гипнозом, черные глаза Сары, смерть, смерть, смерть...

И тонна алкоголя не заглушит эти образы. Поверьте, я пытался. Напивался до потери сознания – и ничего.

Где-то рядом раздается хлюпанье.

Я вытираю потный лоб и поднимаю голову, вижу в кресле Рона, потягивающего, судя по запаху, эспрессо. Он рассматривает меня, как врач чумные бубоны.

– Познакомился с клыкастым обаяшкой?

– Издеваешься?! Что не так с этим домом? Со всеми вами!

– А я что? Я охуенный. – Рон пожимает плечами и включает телевизор.

– Да, как гнойник, когда лопнул!

Я хватаю статуэтку Зевса и запускаю ее в портрет ведьмы! Прямо между глаз. Сара красуется на холсте в длинном фиалковом платье – сверлит домочадцев взглядом королевской кобры, украсила собой любимой всю стену гостиной, выпендрежница.

– Этот упырь там людей жрет, а вам всем совершенно по хер? – рявкаю я на Рона.

– А что я должен сделать? – спрашивает Рон тоном удивления и упрека. – Предложить ему сожрать Илария вместо тех девок? Даже если я помешаю ему убить девчонок здесь, он сожрет их за пределами двора. Сам-то почему ничего не сделал, а трусливо убежал, раз такой герой?

– Он... – Я сжимаю кулаки. – Я хотел, но он применил ко мне какие-то чары, и я ничего сделать не мог.

– Не парься, раз ты под его влияние не попал, то и не попадешь. Видимо, ты ему не по зубам. Но поиздеваться, затуманить рассудок он может. Виса – больной, аморальный, бесчувственный фрик, так что советую тебе держаться от него подальше.

– А Сара почему ему не помешала?

– Откуда я знаю? Че ты ко мне пристал? Я тебе не голосовой помощник в смартфоне, отвали уже, бля.

Я бью ногой по тумбочке и тороплюсь в подвал, потому что, когда вернулся из ванной комнаты, краем глаза видел, как Сара в него спускалась. С меня хватит. Пусть рассказывает мне, что я такое и какого дьявола происходит в этом богом забытом месте. Иначе я начну разносить дом по кирпичикам. Следить за мной вечно Сара не сможет, так что в ее интересах дать мне ответы.

Иларий бы сказал, что ведьма отправит меня в подвал, но знаете, если бы она хотела, то давно бы это сделала, я определенно нужен ей здесь.

Я спрыгиваю с лестницы и отбиваю себе пятку (паркур, похоже, не мое). Хромая, я спешу в пыточную, вслух подбираю ругательства, которыми буду Сару покрывать, однако встречаю в коридорах Илария. Блондин сидит под дверью-тайником, крутит в руках ключ.

– Ты почему здесь?

– Хотел открыть дверь, – невесело улыбается Иларий. – Они зовут, слышишь?

– Кто зовет? Призраки убитых?

Я осматриваю дверь. Бордовый крест мерцает в полутьме, воздух сгущается, тяжелеет и колышется – но в ушах тишина. Ничего не слышу. Разве что... нет, не уверен.

Иларий уныло кивает.

– Угу...

– Почему не открыл? – спрашиваю я, дотрагиваясь до бордового креста, пальцы щиплет холодом.

Похоже, надо взять себя в руки и спокойным тоном поговорить с Сарой о тайнике, а не бросаться на нее с претензиями по поводу Висы (этим я займусь позже). Последнее время при особом желании мне удается общаться с ведьмой без криков. Мы оба осознали, что нрав у нас горячий: что у меня, что у нее. Вот и подстраиваемся. Хотя почему бы ей просто не упечь меня в призрачный карцер, как остальных? Это в очередной раз подтверждает, что она не может или не хочет отправлять меня туда, пусть причина мне и неизвестна.

– Ключ не подходит, – вздыхает Иларий. – Представляешь?

Он растерянно и опечаленно озирается, раскачивая ключи на мизинце. Мне грустно видеть его таким. Иларий – единственный, чье общество мне приятно. Во многом он странный, но какой-то родной. Обаятельный, добрый парень, предлагающий всем блинчики по утрам. Иногда мне кажется, что если его проткнуть, то вылезет розовая сладкая вата. Он любит меланхоличные фильмы вроде «Хатико», по четыре часа выбирает наряды, растит на окнах десятки растений, нянчится с домочадцами и обожает любого рода истории, даже если вы рассказываете одно и то же, он будет слушать и восхищаться, находя в каждом рассказе что-то новое. В общем, видеть его грустным мне очень больно.

– Подожди, – я изумленно смотрю на парня, – за все время, что у тебя была связка, ты так ни разу ключом и не воспользовался? Даже ради интереса?

– А ты воспользовался, когда я одолжил ее?

И то верно. Была возможность узнать правду, а может, и спасти мучеников за дверью, но... я струсил. Удрал. Почему? Да потому что эта дверь олицетворяет одно – гибель. Я всеми фибрами души ощущаю, что открывать эти врата в преисподнюю будет огромной ошибкой, я совершенно не готов к тому, что меня ждет по ту сторону.

Впрочем, человек никогда не бывает готов к хреновым событиям. Мы оттягиваем наши личные катастрофы как можно дальше, даже если была возможность смягчить их последствия, шагнув навстречу заранее. Какими бы рациональными люди себя не считали, они остаются животными, которыми управляют инстинкты и эмоции.

Я кусаю губы и пожимаю плечами, соглашаясь с Иларием:

– Справедливо. Кстати, давно хотел спросить. Ты был там?

– Нет... никто не был, но... голоса... они умоляли открыть. Больше не могу их выносить...

Я оборачиваюсь, слыша странный скрежет, который доносится из комнаты пыток. Что-то я задержался. Похлопав по плечу Илария, я стискиваю зубы и наведываюсь к пленнику, однако ведьмы в комнате не обнаруживаю. Зато обнаруживаю интересную картину. Наемник размахивает цепью на левом запястье, и когда я ступаю за дверь – высвобождается.

Вот сволочь!

Мужчина бросается бежать, и я резко преграждаю ему путь, из-за чего мы сталкиваемся лбами и отлетаем в разные стороны.

Как он снял цепи?

Наемник скалится и кидается на меня с кулаками. Я едва успеваю увернуться, гадая, откуда в нем столько сил, ведь Сара несколько дней его пытала!

Я заваливаю мужчину на пол и бью в челюсть, но он скидывает меня и плюет кровью в мое лицо. Я чувствую удар ботинком в грудь. Хруст костей. Кажется, мне сломали ребро... Следом – удар в щеку. Наемник бросается к двери, но на его пути возникает Виса.

– Держи его! – кричу я.

Виса улыбается и вытаскивает из-под кожаной куртки двухсторонний клинок, после чего вонзает лезвие мужчине в горло. Наемник падает на колени. Я откидываю голову. Под ребрами раскручивается жгучая воронка: от одного удара мои кости треснули, сильный был мужик.

Когда бульканье из горла наемника затихает, передо мной появляется Виса – он крутит кинжал между пальцев и наблюдает за тем, как я корчусь.

– Это ты освободил его? – Он опускается, перекидывает через меня ногу и упирается ладонями по обе стороны от моей головы, склоняется. – Плохой мальчик, Рексик...

– Ты рехнулся? – Я толкаю вампира в грудь, но тут же жалею об этом: под ребрами все взрывается болью. – На кой хрен он мне сдался?

– По-другому бы наш малыш не выбрался, – шепчет Виса на ухо. – Думаю, Саре это не понравится.

Он издевается?

– Это ты убил его, – рычу я.

– Случайность.

– Он упал горлом на твой нож?

– Я убил его вынужденно, ибо ты его освободил. С чего вдруг? Сжалился?

Я хочу встать, но Виса наваливается сильнее.

– Слезь с меня, дебил!

Зелени в глазах Висы не остается, там две кровавые бездны, которые разрезают узкие зрачки.

– Раз освободил, значит, займешь его почетное место. Клянусь клыками, я о тебе позабочусь. – Виса облизывает клинок. – Теперь на цепи будешь сидеть ты.

Глава 12

Глаза моего предка

Смерть.

Она близко, она ждет, она не понимает, что ее подданным я не стану. Никогда. Душа моя не отправится ни в рай, ни в ад, ни в хлябь бытия. Он уничтожит меня... навсегда... бесследно... порвет дрожащую струну – основу эфирной жизни человека.

Комната пахнет дымом благовоний и лавандовыми духами девушки, жар исходит от ее изящного тела. Я чую приближение тьмы. Уже скоро... скоро он будет здесь. Ведь я нужен ему. Он выбрал меня – единственного мужчину в нашем магическом роду. Внушил приехать в этот город. Я источник жизни для адского отродья, мой род – его билет в человеческое царство, но есть шанс уничтожить эту тварь... один шанс. Или погибель.

Я чувствую тепло женских губ. Ладони на пояснице. Дыхание отдает красным вином. Девушка шепчет мне на ухо, и главная задача – не слушать. Она погубит меня, погубит так же, как хозяин погубил ее.

Еще чуть-чуть...

Ведьма не может сохранять бдительность вечно и, если правильно сыграть роль жертвы, – все получится.

Тонкие пальцы ласкают меня. Горячая волна проносится внизу живота... невыносимо. Нельзя отказать той, кто настолько желанна, чьи страстные поцелуи снятся по ночам. Тело вступает в противостояние с мозгом. Кожа так пылает, будто горю на костре, подобно далеким предкам.

Эта малышка не из тех, кто теряет время, да? Отлично.

Я обхватываю копну рыжих волос на затылке ведьмы и резким движением опускаю девушку на колени. Не сопротивляется...

Любопытно.

Я поглаживаю большим пальцем ее алые губы, засматриваюсь. Маленькая рыжая птичка. Удивительно прекрасна. Так хороша...

Очнись! Нельзя...

Безумное вожделение разрывает меня, требует кинуться в сладкие грезы и утонуть в морской пучине сапфировых глаз – стать очередным кораблем, затонувшим из-за бессилия сопротивляться греху прелюбодеяния. Не помню, чтобы встречал настолько красивую девушку. И сексуальную... В штанах все напряжено, отзывается, умоляет – несмотря на страшную истину.

Одна возможность. Один шанс. Нельзя упустить.

Ведьма отвлекается – момент истины! – и я хватаю шкатулку с полки. Размахиваюсь.

Удар.

Девушка без сознания. Рыжие волосы растекаются по доскам пола лучами закатного солнца. Я целую ведьму в лоб, кладу на кровать – ладони в крови, – укрываю одеялом.

Нет, мне не стыдно. Это было необходимо. Сегодня я здесь, чтобы убить его, мои тело и душу никто не получит. Ставки сделаны. Либо я. Либо он.

Я выбегаю в коридор, добираюсь до выхода во двор. Книга в саду. Я должен добыть ее. Она ключ. Ответ. Спасение!

Дождь омывает лицо. Мимолетом я замечаю свое отражение в луже: пшеничные волосы растрепаны, а голубые глаза широко раскрыты из-за паники. Да, сердце гудит и прыгает в груди, словно улей с роем бешеных пчел.

Спокойно.

Я должен держаться.

Ради моей семьи.

Ради сына.

Всплески воды сопровождают мой бег к беседке: я бью ботинками по лужам. С крыши ниспадают ливневые потоки. Ныряя сквозь водяную завесу на входе в беседку, я вижу заветную книгу.

Шелест багровых страниц на ветру...

Листаю...

Ну же! Страница триста три... быстрее!

Трясущимися пальцами я перелистываю страницу за страницей, умоляю бога дать мне хоть минуту. В ответ – грозовые раскаты. Вода льется с локтей, но книга отталкивает влагу.

Я добираюсь до надписи с моим спасением. Улыбаюсь (мысленно). Мир кружится. Ноги подкашиваются. Не успеваю даже заорать!

Из груди показывается острие. Кровь течет между пальцев...

Опоздал.

Последний раз поворачиваю голову и вижу лицо убийцы.

Голубые глаза...

Глаза моего предка...

* * *

Я падаю на пол, путаясь в одеяле.

Черт!

Руки трясутся. Одеяло противно липнет к потному телу. У горла тошнота. Опять этот сон! Третий раз за неделю, сколько можно?

Я бьюсь затылком о доски, чтобы окончательно проснуться. Ночной кошмар уползает в подворотню мозга, отвечающую за бредовые сновидения. Очень оно мне надо – видеть этот дом еще и во сне.

Побурчав минуту, я поднимаюсь, яростно пинаю одеяло и спускаюсь на кухню.

– Хоть бы штаны в стирку кинул, – слышу я голос Инги у окна. Она поливает цветы. – Сколько ты ходишь в них? Все недели, что здесь живешь?

Невеста откладывает лейку, подставляет табуретку к кухонным шкафам и достает коробку со столовыми приборами, звенит вилками, усердно натирая серебро замшевой тряпицей.

С тех пор как Инга акклиматизировалась в доме, она хозяйничает здесь. Ее это успокаивает. Инга расслабляется, смывая грязь, и эта ее особенность вызывает приступы экстаза у Илария, который не один теперь драит наш призрачный Титаник. Мне кажется, он едва не рыдает от счастья, когда видит Ингу с тряпкой.

– Спешу напомнить, что я не живу, а брожу неупокоенным трупом, – огрызаюсь я. – Как и ты, милая.

Рон хмуро косится на меня, продолжая кидать высохших мух на зажиточную паутину Жоржика. Недавно я выяснил, что у этого придурка по всему дому есть пауки-питомцы, которых он откармливает, но Жоржик – любимый.

– И ты решил зарасти плесенью? – журит Инга.

Я беру из корзины на столе шоколадный кекс, откусываю, поворачиваюсь к Рону и давлюсь. Еще бы не подавиться! Я хотел перевести на него стрелки, на того человека, который ходит, как бродяга-алкаш. Но... не ходит, а – ходил. Раньше на нем можно было увидеть только майку, заляпанную жиром, и порванные тре́ники, а сейчас он вполне прилично одет: джинсы и красная футболка с изображением Парижа.

Инга любит Францию. Рон так угодить ей хочет? Уму непостижимо. Он продолжает подкатывать к ней у меня на глазах?

– Ини права, – раздается возглас Илария, который читает книгу Зигмунда Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия». Парень сидит в белом махровом халате и с голубым полотенцем на голове, качает бокал с вином. – Я услышал запах твоих штанов, когда ты еще с лестницы спускался. В сочетании с моим Шато Лагранж это оскорбление. – Он мечтательно закатывает глаза. – Черт, увидел футболку Ронни и вспомнил, как гулял по светлым улицам Парижа, божественные моменты. Днем – модные показы. Вечером – потрясающее вино, аромат с нотами шоколада, вишни и обжаренных орехов. Бархатистый вкус. Глаза радует вид Эйфелевой башни. Magnifique!

Я утомленно растираю правый висок.

Начинается...

Немного алкоголя – и Иларий восхваляет изыски прошлой жизни, особенно жизнь во Франции: как он посещал выставки и вечеринки с известными дизайнерами, плавал по Сене с какой-то моделью и любовался базиликой Сакре-Кёр. Недавно он готовил нам лягушачьи лапки. Мне пришлось сделать вид, что я их ел, потому что жрать лягушек я стану разве что в следующей жизни, если перерожусь змеей, а вот Рон проглотил всю сковороду зараз – ненасытное, блядь, чудовище. Он целыми днями только и делает, что жрет, а в остальное время таскается за Ингой. Видимо, без пива ему туго приходится. Так что пусть себе жрет как слон, если это помогает ему не кидаться на домочадцев.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Роне и диете. Жаль, что он сжигает все набранное в спортзале – в отличие от меня, надо бы тоже взяться за тренажеры.

Я бросаю надкусанный кекс в корзину и прислоняюсь лбом к окну. Если спор с Ингой не прекратить вовремя, он затянется до нового ледникового периода, побрюзжать на меня – последняя оставшаяся радость для нее.

Двор запорошило мелким снегом. Сквозь тонкий слой облаков блестит солнце, рождая мерцание на зефирном полотне. Мне хочется выбежать на улицу и прыгнуть в сугроб, потушить горящие мозги, вспомнить те несколько раз из детства, ничтожные несколько раз, когда я умудрялся выпорхнуть из клетки, сооруженной собственным отцом, и почувствовать себя живым человеком, услышать треск льда под ботинками и шелест фейерверка над головой, налепить пухлых снежков. Пусть мне и удавалось лишь тихонько постоять в сторонке, совсем одному... но эти моменты помогли сохранить рассудок, помогли не пойти по стопам чокнутого отца.

Дымка прошлого растворяется. Я возвращаюсь в реальность.

– Даже смерть не способна тебя образумить, – продолжает Инга, убирая столовый набор. – Ты абсолютно не замечал, сколько я делала для тебя. Гнался за межгалактическими достижениями, а сам не мог за собственным домом уследить. Ты в курсе, что до моего появления жил как на помойке?

– Ах-х-х, – Иларий вздыхает на фоне женского скулежа, – а как же прекрасно было в объятиях дождливого Лондона...

– Столько времени провел здесь, – повторяет Инга. – И ни капли не изменился! Ничего так и не понял!

Ударив ногой по батарее, я разворачиваюсь и гаркаю:

– Ты права! Не изменился. Как и ты. А раз тебе неймется меня одеть, то возьми и постирай мне эти гребаные штаны. Будто от тебя еще какой-то толк есть!

Я хватаюсь за правое ухо: в нем разгорается тупая боль – Инга кинула в меня книгой Илария и метко попала в голову, а затем убежала наверх, как обиженный ребенок.

Истеричка!

Рон темнеет лицом, но молчит.

Пока я делаю капучино, одновременно приходя в себя после удара по башке трудами Фрейда, Иларий пересекает комнату и подбирает свою книгу. Гитара, книги и модные журналы – вечные спутники парня. Он учился на дизайнера, более того, в двадцать лет он уже создавал собственные коллекции и практиковался за границей. Настоящий талант. Он скучает по пестрым костюмам и постоянно просит у Сары новые ткани, шьет ей платья. Иларий и мне сшил несколько рубашек, но меня и его старая растянутая одежда устраивает, которую он мне подарил. Будь я дизайнером шмоток, то, наверное, тоже бы скучал по работе. Я, конечно, тоже архитектор, дизайнер зданий, так сказать, но последнее время я редко что-то проектировал, больше просто контролировал своих прорабов и рабочих, брал государственные контракты. По чему скучать? По укладке камней?

– Раз уж заговорили о бытовых обязанностях, кто обед сегодня готовит?

– Ты. Кто ж еще? – отзывается Рон.

Громко чавкая, этот паразит доедает блины с черникой, которые приготовил Иларий. Инга ушла. Можно не притворяться английским герцогом, а жрать, как хряк.

– Нет, хватит. – Парень бросает книгу на кофейный стол.

Я подхватываю свою кружку, дребезжащую от удара бумажным кирпичом по стеклу.

Иларий сипло ноет:

– Я каждый день вас обслуживаю!

– Хочешь, чтобы я приготовил? – Рон смеется, оттирая футболку от черничного джема. – Боюсь, твой желудок мою стряпню не осилит. Помнишь, я пожарил картошку? От нее блевали даже тараканы. Или Рекса попросим? Он думает, что маргарин – это рыба.

Я суплюсь.

– Ой, завались. Откуда мне было знать, что это масло? Я не кухарка!

– А я кухарка, значит? – Иларий снимает полотенце с головы и бросает на пол.

Красный, как наливное яблоко в снегу. На фоне его светлых волос смотрится именно так. Рон хохочет. Темно-фиолетовые крошки выпадают из его рта и пачкают футболку.

И это меня они свиньей назвали?

– У нас вроде дама есть, – не унимается парень.

– Да, пойди скажи Саре, чтобы она Рексу штаны постирала, – смеется Рон.

– Я про Ингу!

Рон становится серьезным и, пожав плечами, пресекает мысль Илария:

– Она еще не в себе. Не трогай ее.

– Мы уже месяц с ней возимся. Она в полном порядке. Что она сделала с твоими мозгами, Рон? С чего вдруг ты так повернулся на невесте Рекса?

– Она не его невеста, – сурово чеканит Рон, и я буквально слышу, как скрипят его зубы.

– О, какая прелесть, Ронни влюблен, – шипит Иларий.

Я молчаливо пью капучино.

Рон толкает Илария в грудь, и блондин растягивается на кафеле. От вида округленных салатовых глаз злость Рона, впрочем, мгновенно утихает, и он помогает товарищу подняться, бурчит что-то вроде извинений, после чего отправляется на второй этаж.

– Удачно тебе головой в сортир занырнуть, Рекс, – говорит он напоследок, видя, что я вновь жую кекс.

– В смысле?

– Кексы отравлены.

Я выплевываю кусок теста.

Отравлены?!

Не раздумывая я несусь в туалет и освобождаю желудок от яда. Вернувшись, вижу лишь Илария, выбрасывающего кексы в мусорное ведро.

– Честно, я не знал, что они отравлены! Корзина была подписана как подарок Саре от клиентки, но, оказывается, ее снова кто-то убить пытается, – оправдывается парень. – Рон утром попробовал их и мучился от боли в животе (для нас-то яды не смертельны, мы и так мертвы, в отличие от Сары), а мне гад сказал, что кексы просто невкусные. Лучше не пробовать.

– Конечно! Он ведь ненавидит исключительно меня! – скалюсь я.

– Просто ты плохо его знаешь, – гундит парень. – На самом деле он переживает, что вы с Ингой помиритесь и тогда...

– Рон переживает? – перебиваю я, пиная корзину. Остатки ядовитых кексов прыгают по полу. – Да у него похуизм возведен не в квадрат, а в параллелепипед!

– Он все держит в себе.

Как только до меня доходит, что Рон отправился к Инге, кулаки принимаются избивать дверь в кладовку.

– Почему я должен это терпеть? – рявкаю я.

И пробиваю дерево насквозь. Не дверь, а ширма. Я чувствую руку Илария на плече, выдыхаю и спрашиваю себя, что творю. Костяшки разбиты до крови. Я стараюсь выровнять дыхание.

– Валерьянки? – предлагает Иларий, осматривая мои ладони. – И бинты. Давай принесу.

– Не надо, – отмахиваюсь я, падая на диван. – Все хорошо.

– Разве?

Иларий берет с подоконника жирненькую тыкву, нож и садится рядом со мной, принимаясь вырезать у овоща глаза. Зубастый рот он уже закончил. Как и четыре другие тыквы. В отличие от нас, парень готовится к завтрашнему Хэллоуину, который никто все равно праздновать не собирается, но Иларий воодушевленно украшает дом каждый год. По словам Рона, наш златовласка отмечает любой праздник, но домочадцы ему не помогают, никому нет дела ни до Хэллоуина, ни до Рождества, однако Иларий упрямо украшает дом к любому празднику. Он уже расставил несколько тыкв со свечкой во рту у порога дома, насыпал конфет для детей, хотя никто к нам, черт возьми, не придет. У нас в принципе в городе Хэллоуин праздновать не принято, это зарубежный праздник. Хоть ковен Сары и состоит в основном из иностранцев – а члены ковена единственные, кто посещают этот дом, – Сара (которая сама бог знает какой национальности, вроде как еврейка) ни на какой Хэллоуин их не приглашает. Так что Иларий старается лишь для себя.

– Нет, не хорошо, – признаюсь я Иларию. – Моя бывшая предпочла мне мужлана, в рот которого не ступала нога стоматолога. Как я должен себя чувствовать? И что она могла в нем найти? Короче... Раз мне не убить эту обезьяну, надо хотя бы рассказать Инге о том, какая он тварь. Почему я до сих пор это не сделал?

– Потому что Инга считает Рона своим единственным другом здесь? – осторожно замечает товарищ.

– Да что за чушь? Я ее друг! Жених!

– Ты им был, – кашляет в кулак Иларий, – теперь вы мертвы.

– Мертвы, не мертвы. Это не значит, что Рон имеет право подкатывать к моей бывшей!

– Давай посмотрим с другой стороны. Ты сам ушел от Инги к Саре.

– Вот именно! Неловко! Словно у меня появилась аллергия на любимую кошку, пришлось отдать ее в хорошие руки, а она оказалась у соседа и теперь каждый день смотрит на меня ненавидящим взглядом.

– Инга не кошка, – смеется Иларий, заканчивая вырезать в тыкве глаза.

– Пусть Рон с кем-нибудь другим спит.

– С Сарой?

Мысль о связи Рона и Сары заставляет меня еще сильнее трещать от ярости. Нет уж! Сары ему тоже не видать!

– С рукой своей пусть развлекается.

Иларий улыбается.

– Она тебе очень нравится, да?

– Рука?

– Ведьма, – смущается он.

– Не смеши.

– Ты прямо пылаешь, когда ее видишь.

– Лари... Сара меня убила. Я в принципе не способен ее любить. Это невозможно.

– О, Рекс... Разве можно запретить дождю упасть на землю? Или луне являться по вечерам? Такие вещи нельзя контролировать.

Я сокрушенно киваю.

– Не понимаю, почему меня тянет к ней. Не только в красоте же дело.

– Ее недоступность, она влечет тебя. Ведь ты не привык сдаваться. Кстати, если думаешь, что Сара когда-либо спала с нами, то нет.

– Разве? А как же та брюнетка, которую она для меня привела?

– А что с ней?

– Ну, я думал, что она должна была спать со мной, а Сара с Роном... вроде того. Думал, что вы просто извращенцы...

– Странные у тебя предположения, – хохочет парень.

– Тогда к чему был тот концерт?

– Не знаю. – Золотые брови выгибаются дугой. – Есть идеи?

Я моргаю.

– Сара нервировала меня специально.

– Давай подумаем. – Иларий пододвигается. Опять запах ландышей. – На тот момент она пыталась тебя возбудить.

– И разозлить, – добавляю я. – Теперь вообще не обращает на меня внимания. Хотя много времени проводит в той комнате, где лежит мое тело. – Я поднимаюсь и мерю шагами комнату, щелкаю пальцем по Жоржику, из-за чего паук в ужасе удирает за кухонный шкаф. – Она преследует какую-то цель. И это связано с моим телом. Определенно.

– Сложно сказать. Я раньше за ней такого не наблюдал. Убивает мужчин, да. Запирает души в подвале, да. Но труп в доме первый раз оставила. Тебе лучше спросить у Рона. Он здесь больше двадцати лет тусуется.

– Лучше отрежу себе язык, как тот наемник, чем буду болтать с этим уродом, – рычу я, доставая из бара бутылку виски.

– Тебе надо успокоиться. Забыли о Роне, – ласково протягивает парень, убирая тыкву в сторону. – Давай о чем-нибудь другом. Ты так и не рассказал про наказание Сары за то, что ты отпустил убийцу.

– Я не отпускал его!

– Да, да, прости. – Иларий поднимает ладони. Из-под рукава показывается татуировка «Don't be yourself». – Я тебе верю.

И как парень умудряется так легко во всем мне уступать? Сама дипломатичность.

– Сара мне поверила. А вот с Висой... поругалась. Думаю, упырь теперь на меня клыки точит.

– О-о-о, Виса мстительный! Но что он может нам сделать? Мы бессмертны. А вот он – нет. Молодость сохраняет, но убить-то его легко. Как обычного человека. Знаешь, никогда не понимал прелестей бессмертия. – Иларий вальяжно откидывается на диване с бокалом своего вина. – В чем счастье? Вечность любоваться природой? Надоест. Общаться с людьми? Убеждай меня сколько угодно, что люди разные, а я буду не согласен. Все похожи. Скука смертная. Что еще есть на этом комке грязи, летящем по галактике, что могло бы прельстить оставаться здесь веками?

– Виски, – усмехаюсь я, мешая ячменное дитя дубовой бочки с холодной колой.

Иларий салютует бокалом.

– За дар богов! – улыбаюсь я, делая глоток. – Мы жаждем бессмертия либо от страха неизвестности, либо от огромного количества незавершенных дел. У меня нет ни того, ни другого. Нет ничего хуже, чем дать бессмертие тому, кто в нем не нуждается.

– Однако... ради чего ты жил?

– А я не думал об этом. Рассуждал так: вот это мне нравится. Хочу! И делал все для достижения цели. Так я открыл свое дело уже в восемнадцать, купил хороший дом, квартиру, дорогую машину. А смерть... умоляю, мне было плевать. Сара осуществила худший кошмар.

– Погибнуть? Прислуживать девушке? – Иларий тонко улыбается.

– Оказаться в клетке.

– Забавно. Теперь я понимаю, почему ты нравишься Саре. У вас общие страхи.

– Ее страх не стал реальностью.

Иларий облизывает губы.

– А по поводу Висы, – задумываюсь я, – сначала я подумал, что он и есть ваш Волаглион.

Парень утыкается носом в бокал.

Да почему никто не хочет рассказывать о таинственном хозяине дома? Трясутся от одного его имени. Не понимаю.

Я мысленно окунаюсь в события прошедших дней, вспоминаю слова ведьмы о наемнике. Сара была в ярости из-за того, что не смогла сделать его одним из призраков в доме. Я был поражен. Оказывается, что не каждый убитый на Платановом бульваре, сорок семь, остается заточен в его стенах.

Сара проводит специальный ритуал.

В тот день она собиралась провернуть это и с наемником, однако не успела. Виса убил мужчину и выставил меня виноватым, кричал, что я его отпустил, и, чтобы тот не сбежал, ничего не оставалось, как перерезать наемнику горло. Я протестовал.

«Если ты его не отпускал, то должен был удержать. Вместе с тобой, Виса! Как ты посмел его убить? Позорище. Вас, двух взрослых мужиков, избил и растолкал едва живой пленник?» – ругалась Сара.

Иларий прерывает мои мысли:

– Кстати, Рон рассказал Инге, что ты сам пришел в этот дом на свидание с Сарой... и кое-что от себя там придумал. Вот она и не разговаривала с тобой несколько недель. Я подслушал вчера. Случайно...

– Что?!

Ну все, с меня хватит.

Глава 13

Не закрывай рот правде

Едва дошагав до спальни Рона, я слышу смех Инги и заглядываю в щелку двери. В лицо дует сквозняк, который гоняет желтые занавески. Инга лежит головой у Рона на коленях, пока тот перебирает ее черные пряди.

Я сжимаю зубы.

– Лари говорит, что ты боишься темноты, – говорит Инга. – Поэтому не ходишь в подвал.

– Очкарик вообще много говорит, я смотрю. Хотя это правда. Есть грешок. Но по большей части я не спускаюсь из-за двери с душами убитых. Жутковато.

Моего гнева тебе бояться надо, сволочь! Руки трясутся. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сорвать дверь с петель и не избить створкой Рона!

– За ней есть что-то кроме призраков?

– Есть, – задумчиво шепчет гад. – Но не знаю, что именно.

Инга сжимается в позе эмбриона, крепко обнимает ногу Рона.

– Тебе нечего бояться. Никто тебя туда не отправит. Обещаю. – Он подносит ее ладонь к губам и нежно целует запястье. – Давай не будем об этом.

– Сколько ты здесь живешь?

– Больше двадцати лет, – смущается Рон.

– Какой ужас, – стонет Инга и сжимает его корявые пальцы. – Мне так жаль. Столько лет просидеть в четырех стенах, видя, как меняется мир, и не иметь возможности прикоснуться к нему.

Слова невесты выбивают меня из реальности.

Она права. Мы словно рыбы, которых запустили в аквариум и оставили эту стеклянную тюрьму на пляже перед просторами океана. Равнодушное чудовище под названием жизнь выплюнуло нас, как бирюзовая волна треснутые ракушки, отвернулось и закрыло глаза, чтобы больше никогда не вспоминать о своих сломанных куклах. Вот кто мы! Сломанные игрушки, чьи души не имеют права переродиться или уйти на покой.

– Поводов радоваться не было. – Рон рассматривает сплетенные пальцы.

И не поймешь: то ли задумался, то ли запрещает себе что-то сделать, то ли не может решиться. Я чувствую отвратительный вкус ревности. Надо держать себя в руках. Такой отличный шанс подслушать дается не каждый день, а мне очень хочется узнать, о чем Инга вообще разговаривает с этой обезьяной.

Голос Рона растекается по комнате воздушными сливками:

– Хотя события последних месяцев исправили дело. Появился повод улыбаться. Теперь у меня есть собеседник в лице доброй и прекрасной девушки.

«Ах ты мразь!» – хочу заорать я.

– Рексу наше общение не по душе, – канючит Инга, – он... в бешенстве.

– Да пошел он к черту! Ты правильно делала, когда не разговаривала с ним. Он этого не заслужил!

– Чего не заслужил?

– Тебя...

Инга поднимает голову с колен Рона и садится рядом, поджимая под себя ноги. Ее щеки краснеют, как цветы гвоздики, которые она растила у себя дома на подоконнике.

– Не знаю, за какое качество во мне ты зацепился. Я... я не так хороша, как ты думаешь.

«В крышке от унитаза мозгов больше, чем в тебе», – чуть не выкрикиваю я.

Неужели она совсем не осознает, что Рон – обычная похотливая гнида? Раздеть он тебя хочет, идиотка! Снова... Вылизывает твои куриные мозги комплиментами!

– Ты лучше всех, кого я знал, Ини. Первая, кто оказался способен меня понять. – Рон неуверенно склоняется к девушке. – Одно не возьму в толк. Зачем ты была с Рексом?

– Я люблю его.

– Любишь?

– Люби-ла...

Инга заправляет черные пряди до плеч за ухо и тихо произносит:

– Сначала мы стали мало времени проводить вместе. Рекс пропадал в барах, спортзале, на работе... Начались скандалы. Один раз он изменил мне по пьяни, но я простила... а когда узнала про Сару... Да я видеть его больше не хочу!

Я хмыкаю. Конечно, упоминать, что у самой любовник был, Инга не хочет.

– Знакомо, – шепчет Рон.

– У тебя было так же?

– Ага, только пропадала моя жена. А потом и вовсе сказала, что я ей неинтересен: либо смирись, либо проваливай. Но я не уходил, как бы она ни бесилась. На нее мне было плевать, она убила любые чувства к ней. Но дети... Они единственные, кого я любил в этом прогнившем мире. – Рон хмурится, замечая, что девушка поникла. – Я сказал нечто, что тебя задело?

– Я торопилась замуж, потому что хотела ребенка... Теперь я мертва. – Глаза Инги превращаются в плавленое серебро. – У меня никогда не будет детей. И это Рекс во всем виноват.

Рон прижимает ее к себе, позволяя лить слезы на груди.

– Сожалею, Ини. Я бы хотел помочь, но не знаю... чем. Хочешь, набью Рексу морду?

– Нет, – тихо выговаривает Инга. – Надо было с ним раньше расстаться. Я думала, что жизнь наладится, однако... становилось хуже, а потом... потом он начал распускать руки.

Я цепенею от такой наглой лжи. У меня перехватывает дыхание, и я судорожно хватаю ртом воздух, будто в последний момент перед смертью, когда выныриваешь из-под воды от недостатка кислорода. Мне послышалось? Инга назвала меня домашним тираном? Меня?!

– Он тебя бил? – ужасается Рон.

– Ну... да и не раз, он...

– На хрена ты ему брешешь? – Я пинаю дверь и врываюсь в спальню. – Не было такого!

Инга подпрыгивает и жмется к Рону, изображая душераздирающий страх.

Не бил я девушек! Никогда! Чего она добивается этой ложью? Жалости? Покровительства? Идиотка!

Вот вам истинная сущность Инги. Она обожает лгать. Постоянно придумывала новые истории и сама же в них верила. Зачем? Ради выгоды. Но в чем ее выгода настраивать против меня Рона? Или она просто хочет защиты? Инга – та еще приспособленка.

– Вовремя, – зыркает Рон, поднимается с кровати и замахивается.

– Нет! – Инга хватает Рона за предплечье. – Не надо!

– Оставь нас! Я хочу поговорить с Ини.

– Ты и близко к ней не подойдешь, понял?

– Прошу-у-у вас, – скулит Инга, дергая Рона за предплечье.

Учитывая ее миниатюрность, выглядит так, будто ребенок повис на руке взрослого мужчины и жалобно плачет.

– Давай, расскажи мне, когда я тебя бил, Ини. Мне очень интересно это послушать, так же интересно, как послушать о том, когда ты начала трахаться с Тимом. Какая же ты лживая дрянь!

Инга в слезах выбегает из-за спины своего телохранителя и скрывается в коридоре.

– Нам и с тобой надо поговорить! – гаркаю я, не давая Рону броситься следом за девушкой.

– Знаешь, где я вертел твои разговоры?

Рон показывает средний палец и двигается к двери, но я держу его за локоть.

– Хватит игнорировать! Я хочу, чтобы...

– Да мне насрать, что ты хочешь, Рекс!

Он разворачивается и толкает меня в грудь.

– Ты спишь с ней? – шиплю я.

– Нет.

– Но ты хочешь ее!

– Я не похотливое животное, как ты. Ини очень интересная. И милая. Жаль, что ты этого не видел, и с ней случилось подобное. По твоей вине!

– Пристыдить меня вздумал? Ты ее изнасиловал прямо на нашем кухонном столе!

– Я ее не насиловал! Никакого вреда не причинил. Это... это было...

Я кручу ему пальцем у виска.

– Ты себя вообще слышишь? Думаешь, ей будет разница, как именно ты ее насиловал? Серьезно?

Рон мешкает с ответом, и я вдруг понимаю, что он оправдывается перед самим собой. Стыдно, значит? И почему все сволочи отчаянно пытаются доказать, что они святые?

Я вцепляюсь в красную футболку Рона и говорю:

– Что ж, удачи с отговорками. Потому что Инге пора узнать правду.

– Не смей! – гаркает он.

– А то что? Ты не сможешь закрыть мне рот.

Рон выворачивается. Вместо его лица передо мной предстает картина на стене. Рон ударил меня в челюсть. Первый. И глаза его побагровели от злости, как у дикого животного.

Я падаю на пол, сплевываю кровь и выдыхаю:

– Большая ошибка...

Глава 14

Девушка на лепестках роз

Я подпрыгиваю на ноги. Рон бросается в мою сторону. По инерции мы вылетаем за дверь. Я заезжаю мерзавцу ногой в живот. Он беспощадно меня душит. Жесткие пальцы сдавливают горло. Кажется, что меня вздернули на виселице и ждут, когда хрустнет шея.

Не тут-то было, Ронни! Я бью коленом в его пах – воздух снова заполняет легкие – и тараню лбом его римский нос. Кровь течет по губам ублюдка прямо мне на лицо.

– Убью! Закопаю в гробу на сотни лет! – ору я, пока из глотки Рона в ответ вылетает столько ругательств, сколько я не использовал за всю жизнь.

Махая кулаками, мы скатываемся по лестнице, но и на мгновение не перестаем избивать друг друга. Рон едва не откусывает мне ухо. Я выдираю клок его коричневых волос.

Инга визжит на заднем фоне.

– Она общается с тобой, чтобы я ревновал, кретин! – ору я.

Изначально мы с Роном равны в шансах на победу в этой драке: я куда искуснее, зато он крупнее и более накачанный, чем я, однако ублюдок сильно мне врезал, когда я не ожидал, и получил преимущество. К тому же рука у него тяжелая – меня будто кастетом избивают. Мы переворачиваемся через диван и падаем на прозрачный кофейный стол. Стекло лопается. Три осколка вонзаются в мою левую ладонь. Боль вибрирует под кожей. Правой рукой я сгребаю горсть стекла – кидаю в морду Рона. Он хватается за глаза, ревет, точно тираннозавр.

– Вы совсем охренели? – раздается властный голос Сары за спиной.

В следующую секунду – не по своей воле – мы с Роном отлетаем друг от друга. Ведьма поворачивается к Инге, которая застыла на лестнице, закрывая рот ладонями, и гневно ее отчитывает:

– Если они опять устроят подобное, виноватой будешь ты, Ини! Еще звук – и я вас всех на штыри забора насажу. Будете втроем висеть, пока не решите свои подростковые проблемы. Идиоты!

– Прости, Сара, я пыталась их успокоить, пыталась... – хнычет Инга и бежит вниз по лестнице, поправляя юбку желтого платья, хватает мусорную корзину и собирает крупные осколки.

– Надо поговорить, – я отбираю у нее мусорное ведро, но Рон опять встает между нами и отпихивает меня. Я беру крупный кусок стекла и размахиваюсь. – Если ты сейчас же не растаешь, я тебе член отрежу!

– Не смей даже близко к ней подходить, – зыкает Рон.

– Тишина! – затыкает всех Сара, держась за медальон.

Нас вновь откидывает друг от друга. Меня – к входной двери, а Рона – в кресло.

– Нет, пожалуй, я вас троих нитками прошью. Будете сидеть, пока не успокоитесь, ясно? Еще... один... звук... и я за себя не отвечаю, – указывая на нас пальцем, Сара медленно поднимается обратно на второй этаж.

Рон подлетает к Инге, смотрит, не поранилась ли она. Дни напролет с нее пыль сдувает, разве что в зад не целует, хотя он и это бы делал, только позволь. И почему Рон так привязался к ней?

– Рекс, сделай одолжение, не приближайся, – просит Инга. – Это из-за тебя я здесь застряла. Все кончено. Мы друг другу – никто.

Она обнимает Рона за шею.

Интересно, как называется тот момент, когда мир останавливается? Когда горло пересыхает, а глаза превращаются в телевизор, показывающий одну картинку? Когда хочешь закричать: я сплю, так не бывает! – но протыкаешь свой мизинец до кости иглой, жмуришься, моргаешь и не просыпаешься!

Инга и Рон целуются.

На мгновение я столбенею, а потом разворачиваюсь и захлопываю за собой дверь на улицу.

* * *

Да как она посмела?! Я бы не так оскорбился, если бы Инга с моржом встречалась. Да с кем угодно, только не с этим ублюдком!

По венам течет какая-то пламенная кровь, горечь которой я никогда еще не ощущал. Сердце саднит. Стискивая зубы, я бреду до садовой беседки. Под ботинками хрустят старые листья, покрытые инеем. Мороз разыгрался на месяц раньше. Надо было надеть куртку, но возвращаться в дом желания нет. И еще вопрос: где взять куртку? Иларий заказывает верхнюю одежду в интернете, но покупает он свое барахло на деньги Сары. Мне просить у ведьмы на карманные расходы?

Я пинаю садового гнома, сажусь на заиндевелую лавочку в беседке, и память вспыхивает огнем. Перед глазами – миниатюра из сна.

Та книга, которую я жажду получить каждую ночь, лежит в грезах прямо на этом столе.

Я провожу по стылому металлу, сдуваю чешуйки инея. Никогда не верил, что сны предсказывают будущее. Но если посмотреть с точки зрения психологии? Что мой мозг жаждет сообщить? Кто этот человек, убивающий меня во сне?

Двадцать минут я сижу, слушая скрип автомобильных шин за забором и уставившись на пустое место, где во сне лежит книга. Холод обволакивает тело, и я не могу пошевелиться, будто к ногам привязали грузила, а кожу облили азотом – и я превратился в ледяную скульптуру.

Одинокое изваяние.

Я всегда ненавидел холод и зиму. Когда нет возможности гулять по улицам, на меня накатывает такая хандра, что хочется разбить голову о стену. И ведь никто никогда не догадывался, как мне плохо. Никто. Я сам не позволял об этом догадаться... узнать, какие страхи преследуют меня всю жизнь, и если уж прошлое смог держать в себе столько лет, то и Рону с Ингой не позволю задеть меня.

Я прикусываю губы и поворачиваюсь, чтобы осмотреть дом. Надо бы отремонтировать фасад. Дом-то красивый! Изысканный. Настоящий дворец в готическом стиле. Колонны, балконы, две башни, балюстрады и оконные проемы, украшенные наличниками, сандриками и замковыми камнями, придают ему надменность, гордость. Из-за огромного количества острых элементов дом словно ретиво тянется к серому небу. Не дом – произведение искусства. Есть странное желание заняться этим местом, облагородить, омолодить.

Все-таки мне здесь жить. Или существовать... как правильно сказать?

Первые дни пребывания в доме у меня ехала крыша, и защитой разума стало отрицание. Я говорил себе, что жив. Так продолжалось недели две. Потом смирился. Не до конца. Ровно настолько, чтобы не чокнуться, но продолжать искать выход, пусть с каждым днем моя надежда и осыпается все сильнее.

Надежда... я всегда считал, что она для слабаков, а вот для сильных – воля и упорство, однако, как оказалось, есть вещи, где, кроме надежды, у тебя ничего нет. Ненавижу это гребаное чувство беспомощности. Что может быть хуже?

Мой усталый взгляд задерживается на окне Сары. Ведьма сидит на подоконнике и курит сигару, выпуская дым в форточку.

Голая...

Точнее, в черном белье и чулках.

Собачий холод на дворе, а Сара ходит в белье. Хотя я бы не отказался от такой красивой девушки в своем доме, встречающей пусть и не с ужином в переднике, но просто в переднике на голое тело... лучше без него.

У ведьмы шикарная грудь третьего размера и невыносимо тонкая талия по сравнению с бедрами. Где-то я читал, что узкая талия на фоне широких бедер – признак плодовитости. Высокий уровень эстрогена. Что ж, наплодила Сара только проблем и срок за решеткой в десять пожизненных. Я рассматриваю детали ее образа: рыжие локоны небрежно свисают с одного плеча, яркие губы приоткрыты, плавно обхватывают основание сигары, идеально гладкая кожа манит прикоснуться.

Аномально чарующая женственность. Никогда не встречал таких девушек. Красивых – да. Но ведьма не красива, она совершенна! По крайней мере, для меня.

Сара так сексуально курит, что я согреваюсь, глядя на нее, но потом она одаривает меня задумчивым взором и скрывается из виду. Внизу живота – сладкие горячие волны. Я поднимаюсь, возвращаюсь в дом и смываю кровавые разводы на лице, а спустя десять минут стою у двери в комнату ведьмы, будто меня здесь ждут.

Ингу с Роном, к счастью, не встречаю. Только Илария, который играет сам с собой в шахматы.

Я дергаю ручку. Дверь поддается. И я без стука и без приглашения ступаю через порог, надеюсь узреть что-то возбуждающее, но сцена в спальне пронзает череп отрезвляющим копьем. Сара не одна.

С моего языка срывается хриплая претензия:

– Какого черта происходит?

Напротив ведьмы стоит юный темноволосый парень. На вид – старшеклассник. В смуглой руке мальчишка держит кисточку и скрупулезно выводит линии на холсте, то и дело отбрасывая с век длинную челку. Картина, над которой он трудится, стоит на подставке в центре комнаты.

И откуда здесь мольберт? С собой притащил?

– Искусство, – отзывается Сара, поглаживая свое изящное бедро.

В комнате пахнет благовониями. Девушка лежит в море лепестков роз. Белые. Красные. Голубые. Одна стройная нога упирается в столб, поддерживающий малахитовый балдахин кровати. Рыжие пряди растекаются по белой простыне.

Ох и расфуфырилась...

Заметив мое недовольство, ведьма ухмыляется, поправляет чулок и тянется к подносу с клубникой, макает ягоду во взбитые сливки. Откусывает. Медленно... предельно медленно. Белые капли падают на грудь. Стирая это безобразие, Сара слизывает ванильные сливки с кончиков пальцев и подмигивает мне, змеюка...

Издеваться, значит, вздумала?

– Малой, тебе рисовать больше некого, кроме взрослых теток? – грозно интересуюсь я и встаю прямо перед парнем. – Убирайся отсюда. Сейчас же!

– Это кого ты теткой назвал? – раздается возмущенный женский голос из-за спины.

Я беру холст и вручаю мальчишке, толкаю его к выходу, но тяжесть в груди вдруг сковывает движения. Повернув голову, я понимаю: Сара держится за медальон.

– Твой жених? – мямлит дурачок с челкой.

– Упаси боже, – фыркает Сара и подкидывает дюжину лепестков роз. – Прочь, Рекс! Я заказала портрет. Ты портишь творческую атмосферу.

– Не удивлен, учитывая твою любовь к собственной заднице. – Я склоняюсь к парню и громко шепчу на ухо: – Повесит в спальне и будет по ночам сама на себя дрочи...

– Сва-лил! – раздельно рычит Сара, прерывая меня. – Или я нарисую голым – тебя, намеренно уменьшу необходимые детали и повешу в гостиной. Думаю, Рону понравится.

– Не забудь уродливый прыщ на лбу нарисовать, который она замазала косметикой, – подначиваю я, радуясь перекошенной гримасе Сары. – И чуть жирка добавь на...

– Все сказал? – перебивает ведьма и указывает на дверь.

Тело вновь слушается, и, встряхнув руками, я посылаю ведьме воздушный поцелуй, делаю шаг к двери, но что-то заставляет еще раз взглянуть в сторону кровати. И не зря. У подушки я замечаю роковой блеск.

Нож.

Она хочет убить мальчика...

Глава 15

Отголосок и господин

– Вон! Пошел вон! – кричу я мальчику и кидаюсь на ведьму. В этот раз Сара не успевает остановить меня своим гребаным медальоном: я прижимаю ее запястья к одеялу и наваливаюсь сверху. – Чтобы больше тебя не видел, сопляк!

Испуганный парень, на бегу извиняясь, юркает за дверь.

– Отпусти! Да как ты смеешь? – брыкается Сара, пока я нависаю над ее полуобнаженным телом.

Черное белье просвечивает лишние детали ее груди... не лишние, на самом деле, очень даже нужные – но лучше бы подо мной скрипела плоскогрудая доска, потому что я совершенно не могу сосредоточиться. Проклятье! Неужели меня не мог убить кто-нибудь поуродливее?

Ведьма извивается, старается выползти из-под меня, стонет от недовольства. И природа есть природа. Мое тело напрягается от прикосновений Сары, поджигается фитиль, который я безуспешно стараюсь потушить с момента нашей встречи, но скоро взорвусь, как склад, набитый фейерверками.

Я тяжело вздыхаю и начинаю ее журить:

– Ты хотела убить его? Господи, он ребенок! У тебя хоть какие-то моральные принципы есть? Хоть один зародыш доброты в этом кровожадном сердце имеется?

Тыкаю между ее грудей пальцем и считываю в синих глазах желание покромсать меня на канапе.

– Если еще раз вмешаешься в мои дела, я отрежу двадцать один палец на твоей туше и сделаю так, что ни один не восстановится, – заявляет ведьма, пинаясь. – Ножом я резала клубнику. Какая же ты заноза в заднице, Рекс! Везде нос суешь. Везде ковыряешься, точно крыса помойная. И пользы от тебя – ноль.

– Твой нож размером с секиру – то, что надо для резки фруктов. Кому ты мозги пудришь? Сколько мальчику лет? Ты соблазнить его хотела? Мерзость!

– Ему восемнадцать!

– Охренеть, как это все меняет! Он прям целую жизнь уже прожил.

– Заткнись!

– Чокнутая!

– Кичливый петух!

– Похотливая мегера!

Сара скалится.

– Я никого не соблазняла!

– Это говорит обнаженная девушка на лепестках роз?

Я хмыкаю и впечатываю девушку в свое тело, прижимаясь сверху. Кофта приподнимается. Кожа к коже – тепло соприкасается, заставляя мое сердце колотиться, а рассудок отключаться. На секунду мы оба застываем, буравим друг друга взглядом. Ресницы Сары трепыхаются, когда мои губы задевают ее щеку.

– Как ты заставила его прийти? – спрашиваю я, чтобы отвлечься, и чувствую, как сильно пересохло в горле. – Околдовала, как и меня?

– С чего ты взял, что я тебя околдовывала, придурок? – смеется Сара.

– Ты магией затянула меня в свои бессовестные лапы. В этот дом. Или гипнозом... не знаю. Да плевать, чем именно! Главное, что я был не в себе.

– О, наивный Рекси. – Сара ухмыляется и устраивается поудобнее. – Я не применяла ничего, кроме слов. Ты сам пришел.

– Я не соображал, что делаю, – протестую я и с уверенностью цежу: – Ты околдовала меня...

– Я приласкала твое эго. Не более. Ты пришел за новой порцией удовольствия. – Она высвобождает руки, притягивает меня за шею и шепчет: – Ты жаждешь лести и одобрения...

– Чего?

– Где не надо, ты такой сообразительный, Рекси, а где надо – тугой, как ржавая пружина. Чтобы завладеть человеком, нужно забраться ему в голову. Почувствовать его тайные желания. Страхи. Боль. Я прочитала в твоих глазах все, что было нужно, поняла, что тебе дать, на что надавить... Помнишь, что я сказала в парке?

Наши губы – в пяти сантиметрах. Воздух необъяснимо тяжелый. Что же такое? Нельзя мне желать свою убийцу, это ненормально.

– Ты сказала, что моя уверенность заражает.

– И что таких парней на свете не осталось. – Ведьма щекочет ногтем мою скулу. – Сначала я вытягивала из черепной коробочки самовлюбленного эгоиста его слабости, но потом поняла, что это лишнее, ты с первого взгляда на мою фигуру уже мысленно перебирал позы, в которых хочешь заняться со мной любовью.

– Как и любой здоровый молодой мужчина. Но я рад, что сначала тебе пришлось повозиться.

– Не обольщайся, – многозначительно протягивает Сара. – Ты ведешься на любую лесть. Вот с Роном, скажем, пришлось повозиться. Он себя трезво оценивает.

– Рыжий монстр-соблазнитель. Сколько же тебе лет? Точнее, в каком возрасте ты умерла? У тебя... шикарное тело, – нехотя признаю я.

Пальцы ведьмы зарываются в мои черные волосы, приятно массируют затылок.

– У меня шикарное – все, Рекси. Я икона икон, не приуменьшай моих достоинств, – самодовольно мурлыкает она.

– Прости, но икона икон у меня уже есть, – с иронией улыбаюсь я. – Я молюсь ей, когда подхожу к зеркалу.

– Ты совершенно не умеешь общаться с девушками, – хмыкает Сара.

– Я не виноват, что я лучше тебя. Так сколько тебе было лет?

– Девятнадцать. Но я не мертва, с чего ты это взял? И... убери руку с моей задницы!

Сара влепляет мне пощечину.

– Значит, ты была ровесницей моей Инги, – сипло шепчу я, перехватывая ее ладонь, поднятую для нового удара.

То бьет, то гладит – сложно угадать, что ведьма сделает в следующее мгновение. Эмоциональная дискотека, а не девушка. И это... возбуждает. Я теряю контроль рядом с ней, особенно сейчас, когда мое тело придавило ее к матрасу, а в штанах кипит до жгучей боли. Больше не могу терпеть. Ей-богу, не могу! Хочу! Хочу почувствовать ее вкус.

– Твоей Инги? – Сара вздергивает темно-рыжие брови. – Или Рона? Прости, мои источники информации разнятся.

– Молчи...

– А то что?

Я разглядываю в ее пленительных радужках признаки безнадежного сумасшествия – там взбухают синие подводные кратеры, призывают посетить их тайный, недоступный обычным людям, мир. Безумная... неповторимая девушка! Такие могут довести до преступления, могут затуманить разум армии мужчин и разрушить не только города, но и всю привычную реальность.

Минутные наслаждения часто играют с нами злую шутку. Нельзя поддаваться. Я должен бороться, но мышцы натянуты до боли, а мозги сгорают дотла.

Сглатывая, я почти вою в женское ухо:

– А то заставлю выполнить действие, которое было обещано в игре. Помнишь?

– Может, лучше твоим неуемным языком займемся?

Сжимая упругие бедра Сары, я усмехаюсь, затем склоняюсь и прохожу губами вдоль ее шеи, вдыхаю: тяжело, со свистом. Лаванда. И шалфей... Почему этот запах так пьянит? Безупречно светлая кожа розовеет от жара.

Я оставляю влажный след под мочкой ведьмы и лихорадочно спрашиваю:

– И что мы с ним сделаем?

– Отрежем! – портит она момент. – Сразу так тихо станет в доме.

– Надо поведать тебе о еще паре занятных вариантов, где его можно применить, – выговариваю в ее приоткрытые губы. – Если пообещаешь не убивать мальчиков.

Я аккуратно глажу шрамы на плоском мягком животе девушки, сдерживаюсь, чтобы не засунуть ладонь под кружевное белье. Кто мог подобное сделать? Три внушительные кривые полоски. Их раскаленным ломом рисовали? Спрашивать, откуда они, нет времени. Какие, к дьяволу, разговоры? Сейчас я хочу одного: обладать этой повернутой на всю голову девочкой... невыносимо хочу!

Сара проводит пальчиками по моей щетине, обхватывает ногами поясницу и – когда я расслабляюсь – ловко выкручивается, переворачивает меня на спину, седлает, откидывает с глаз взъерошенные рыжие волосы и сердито причитает:

– Плевать тебе на мальчика, Рекс. Ты хочешь казаться значимым даже теперь, когда ты лишь призрак. Почему бы просто не успокоиться и не наслаждаться жизнью в доме, пока тебя не заперли в подвале? Найди себе хобби. Не знаю, сделай что-нибудь полезное по дому.

– Наслаждаться? Я деловой человек, а не домохозяйка. Сидеть в четырех стенах? Нет уж! Увольте. Убей меня окончательно!

– То есть ты хочешь на тот свет? – шепчет Сара, скользя пальцами по моему торсу до самого ремня.

Я морщусь, раздумывая над вопросом. А это возможно? Сара может избавиться от меня насовсем? И... конец? Мрак, тлен? Загробная жизнь?

– Я... не знаю, – проглатываю слова, – этот дом сводит с ума.

Как и хозяйка.

– С ума ты сводишь себя сам.

Она щелкает пальцами, и мои запястья вдруг перетягивают несколько шелковых красных шарфов, которые висели на кресле. Мои руки оказываются привязанными к спинке кровати.

– Что за на хрен? – поражаюсь я, бегая взглядом от одного своего запястья к другому.

– Испугался? – ехидничает Сара, рисуя ногтем узоры на моей груди. – Не переживай, Рекси, тетя тебя не обидит... если будешь хорошо себя вести.

– От девушки, которая воткнула в меня нож, звучит обнадеживающе, – саркастично киваю я. – А если я все же буду вести себя плохо?

– Придется тебя наказать, – интригующе обещает она, слегка двигаясь бедрами вперед.

Я облизываю пересохшие губы и безнадежно запрещаю себе любоваться фигурой ведьмы, чтобы не возбуждаться сильнее. Однако мой член, похоже, живет своей отдельной жизнью, и плевал он, куда именно я смотрю: на грудь девушки, на изящные бедра или в глаза, – он каменеет даже от ее дыхания, от намека на улыбку, от аромата волос... от всего, что связано с ней. Так просто не бывает. Не бывает! Она заколдовала меня, приворожила, одурманила, я уверен, что моя реакция на Сару – гребаная магия, ведь нельзя так сильно желать кого-то... не-воз-мож-но...

– М-м, воткнешь в меня нож еще раз? – заигрываю я. – Может, для разнообразия в этот раз в тебя что-нибудь воткну я сам?

– И что же это будет, Рекси? – Сара обхватывает сквозь штаны мой член. – Твое большое... самодовольство?

Я откидываю голову на подушку и толкаюсь навстречу девушке, ни черта не соображая. Сара ложится на меня сверху и сжимает мое горло. При этом она делает несколько плавных скольжений бедрами, заставляя меня стонать от нетерпения.

– Ты ненавидишь меня... – шепчет она в мои губы, а потом на ухо: – Ты, но не твое тело...

– А это и не мое тело, – хриплю я, дергая связанными руками и скрипя зубами от потребности впиться пальцами в изгибы девушки. – Мое настоящее тело в подвале, а это так... подделка.

Сара вонзает ногти мне в грудь, раздирая кожу, и я шиплю от боли, пока ведьма не убирает свои когти.

– Какого дьявола? – рявкаю я. – Ты сдурела?

– А что не так? Это ведь подделка, а не тело, сам сказал, – со злой иронией напоминает Сара. – Неужели больно по-настоящему? Как же так...

– Хоть бы раз доставила удовольствие, а не страдания, – фыркаю я.

Сара маняще хлопает ресницами и расстегивает ремень на моих штанах.

– Удовольствий, значит, хочешь? – Она забирается под ткань и скользит пальцами по моему достоинству, отчего я приоткрываю рот и едва не издаю стон. – Вот так? Тебе нравится, Рекси?

Справившись с эмоциями, я прикусываю нижнюю губу, пресыщенно улыбаюсь, а потом надменно заявляю:

– Люблю чуть понежнее, но жаловаться не стану.

Сара вмиг парирует:

– А я пожестче...

И я сдаюсь, издаю стон наслаждения, чувствуя, как тонкие пальцы ведьмы ласкают меня, а я лежу под ней, привязанный к кровати, и не верю своему счастью.

– Я в раю или в аду? – хрипло спрашиваю я, закрывая глаза.

– Я твой рай, Рекси. – Ее голос чуть громче вздоха, у самого моего уха. – И твой ад. Все зависит от того, как ты будешь себя вести.

Сара выдергивает ремень из моих штанов и закидывает его на мою шею, притягивая к себе, точно какого-то пса.

– Как быстро ты забыл про мальчика, когда я схватила тебя за член, – усмехается Сара мне в лицо.

Я осознаю, что ничего более мне сегодня не светит, что эта гадюка просто издевалась надо мной, и на нервах выпаливаю:

– Я надеялся, что ты потеряешь бдительность, и получится воткнуть в тебя тот нож для клубники!

Сара лишь хмыкает, и с моих запястий спадают путы.

– Знаешь, почему тебе так хреново? Почему ты бесконечно со всеми ругаешься и крушишь дом? Ты чувствуешь, что стал ничтожеством без привычных атрибутов власти и успеха. Ты несчастен, потому что находил радость в роскоши. Однако это иллюзия.

Сара слезает с меня, и в груди расползается сосущая пустота. Мне нужно согреться, ощутить прикосновения ведьмы снова, ее горячее тело должно быть на мне... нет, подо мной. Почему я об этом думаю? Из-за воздержания? Я не имею права желать ее, она же, черт возьми, бездушная маньячка!

Господи, да у меня биполярка какая-то!

Накинув изумрудный халат, ведьма пальцем манит меня к окну.

– Иди сюда, Рекси.

Я потягиваюсь, поправляю тесные штаны и встаю. Ширинка вот-вот лопнет, честное слово. Я каменный до боли. И мне не сразу удается хоть немного успокоить член, который скоро пошлет меня на хер и скажет: «Я умываю руки, будь импотентом». Почесав висок, я лениво шагаю к Саре, изображая печаль, и сажусь на подоконник. Ведьма указывает на соседний двор.

Сначала я не понимаю, а потом присматриваюсь и замечаю непрезентабельного вида мужчину и старушку на террасе облезлого дома. Незнакомец играет на гитаре, улыбается и поет.

– Кто это?

– Просто бродяга. – Сара опирается на мое плечо. – Он часто приходит к хозяйке дома. Иногда ко мне. Он бродяга, но чувствует себя куда счастливее, чем ты, ибо не ищет счастья ни в чем, кроме своей души. Хотя живет в выброшенном кресле заброшенной многоэтажки. Единственное его занятие в жизни – играть на гитаре. И это его счастье. Проблема лишь в голове, Рекс. Может, стоит позволить себе выдохнуть?

Я не нахожу ответа.

– Ты мертв. Ты отголосок прошлого, – продолжает ведьма. – Однако проблема вовсе не в этом, а в том, что тебе пора сменить приоритеты.

Сара хлопает меня по плечу и выходит из спальни. Я рассматриваю ветки осины и размышляю о том, как бы я хотел быть деревом: умирать, но знать, что следующей весной жизнь вернется в вены.

* * *

Я нахожу Сару на кухне – за процессом приготовления безалкогольной Девственной Мэри. Ведьма не употребляет спиртного и готовит этот коктейль из томатного сока, соуса Табаско, сельдерея и еще каких-то ингредиентов, которые я не запомнил, когда Иларий рьяно старался меня научить этому чудо-рецепту кровавой жижи.

Не знаю, как подобная дрянь вообще может нравиться. Сара на пару с Висой этот коктейль пьет? Вампир на крови, а Сара на томатном соке? Мерзость. Как и сам Виса. До сих пор перед глазами сцена в ванной и те бедные девушки. Надо бы расспросить ведьму о том, где она подружилась с этим извращенцем. В психушке?

Я преграждаю Саре путь к холодильнику.

– Знаешь, единственное, что должно меня волновать, – отомстить тебе.

– Трогательно. – Она машет ладонью, чтобы я подвинулся. – Живо укатился с моей дороги. Хотя нет... будь лапочкой, достань льда.

Цокая языком, я разворачиваюсь и открываю морозилку. Холод кусает лицо. Я беру лед и с размаху кидаю горсть в бокал ведьмы. Коктейль выплескивается, пачкает ее изумрудный халат и мою черную кофту, отчего на лице Сары появляется выражение под названием: «Готовься к смерти», но у меня к смерти, благодаря ей же, иммунитет.

Пока она вся в томатных пятнах испепеляет меня гневным взглядом, я выпрямляюсь над ней во все сто восемьдесят пять сантиметров.

– Ты убила меня... уничтожила... отобрала мою жизнь, – зачем-то выговариваю я вслух, не давая ведьме прохода.

– Чтобы отобрать, надо иметь, – серьезным тоном замечает Сара, стирая каплю коктейля со своей щеки. – А ни отбирать, ни уничтожать было нечего. Ты и так катился ко дну, не видел ничего дальше носа.

С нотками безнадежного сумасшествия в голосе я продолжаю:

– Заперла меня в этом доме с сотнями других мужиков в подвале...

– Там их лишь девяносто семь.

Сара опирается спиной о стену и сверкает самодовольной улыбкой.

– Как туфли мужчин меняешь?

Я подступаю к ней вплотную, забираю бокал с остатками Девственной Мэри и осушаю одним глотком, после чего кидаю бокал в раковину, как баскетбольный мяч, – он звенит, катается по раковине, но не разбивается. Я кривлюсь от вкуса томатов и запускаю ладонь в рыжие волосы ведьмы.

– Сегодня дизайнерские ботинки. Завтра босоножки со шпилькой... подлиннее... потолще... – усмехаюсь я.

– Как щенят. Знаешь, есть умные и преданные псы, есть энергичные и сильные, а есть... – Сара чеканит прямо мне в лицо: – Тупые бесполезные шалопаи.

Я сжимаю ее волосы в кулаке. Сара мизинцем стирает следы кровавого напитка с моих губ.

– Знаешь что?

– Мм?

– Ты очень сексуальна, когда злишься, Свеколка моя.

– Кто? – возмущенно восклицает она.

– У тебя волосы цвета разрезанной свеклы.

– Это ализариновый, дальтоник.

– Али... что? Алрузали-и-и...

– Ализариновый!

– Угу... цвета борща...

– Убила бы...

– Не поможет.

– Умнее ничего не придумал?

– Правда. Тебя словно окунули головой в борщ. М-м, кстати, надо бы попросить Илария его приготовить, последний раз его готовила моя бабушка, но она англичанка, и получался он хреново.

Я наваливаюсь на ведьму сильнее.

– Так ты англичанин? – усмехается она.

– Я дворняжка. Мама англичанка, папа русский, еще есть татары, евреи, ну и много кого, в общем. В любом случае они все уже в могиле. С живучестью у нас в роду, как видишь, проблемы.

– Это мать дала тебе такое имя? Ре-е-кс, – протягивает Сара. – Будто злая собака рычит. Тебе подходит. Таких, как ты, нужно сажать на цепь.

«Таких, как ты, нужно держать на цепи», – эхом раздаются слова отца глубоко в подсознании.

Дыхание перехватывает.

Дверь... замки... клетка...

Я мотаю головой, чтобы опомниться.

Прочь! Не сейчас!

Сара замечает мой ступор и задумывается, поэтому я продолжаю острить:

– Между прочим, оно означает «монарх». Можешь кланяться мне в ноги.

– Как же ты раздража-а-аешь...

Я упираюсь ладонями по обе стороны от головы ведьмы и склоняюсь, смотря ей в глаза, прижимаюсь носом к ее носу. Солоноватый запах коктейля. Синий океан радужек тонет в ночном небе. Наши тела в трех сантиметрах друг от друга. Пышная грудь вздымается и касается моих ребер. Дыхание Сары – горячее, сексуальное – раздирает мою кожу. Карминовые губы... боже, как же хочу их увлажнить в поцелуе.

– Почему не отправишь меня в подвал? – тихо спрашиваю я. – Чего ждешь?

Я прикусываю щеку изнутри.

Может, она так играет со мной? Хочет влюбить в себя, чтобы поиздеваться. Черт возьми, как это возможно? Полюбить ту, кто убила тебя в семи метрах от места, где сейчас стоишь. Да, я желаю Сару. Как ее не желать? Она невероятно красива. Сексуальна. Эффектна. Умна. И – о черт! – нет, это ненормально...

Безумие!

Сара облизывает губы. И я содрогаюсь, мечтая повторить это сам: коснуться ее языка своим. Синие глаза блестят азартом. Опять она это делает. Проникает в сознание и одурманивает. Из глотки, кажется, рвется хрип, но я уже ни в чем не уверен, не слышу себя – ловлю только то, что исходит от ведьмы: звуки, запахи, бешеную энергию. Взять бы ее прямо здесь. Прямо у стены. Или на полу... Да хоть на раскаленных углях!

Мои пальцы не слушаются – развязывают пояс на изумрудном халате. Я жду затрещину, боясь представить, какой страждущий, одержимый вид у меня в эту секунду.

Ведьма качает головой.

– Все куда проще, Рекси.

Я тянусь к приоткрытым ярким губам, но Сара вдруг округляет глаза и резким движением выпархивает из моих объятий.

Рядом резво поет колокольчик.

Да будьте вы прокляты!

Опять помешали!

Гостиная и кухня составляют одну очень большую комнату с двумя выходами на улицу: к парадным воротам и в сад, поэтому я осознаю, что кто-то пришел и безмолвно стоит за спиной.

Но главное, что поражает, – реакция ведьмы. Сара испугалась.

Свет беспорядочно моргает. Под кожу забирается холод. Что происходит?

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть дитя Армагеддона или кого-то не менее ужасного, единственного человека, которого ведьма боится.

Взгляд лазурных глаз, окольцованных толстой черной подводкой, – первое, что я вижу. Властный. Пугающий. Не терпящий возражений. Такой взгляд тяжело пропускать через себя, а под низко посаженными бровями он становится еще серьезнее, угрюмее и страшнее, пронзает собеседника током.

Свет успокаивается, но тускнеет. Мурашки скачут по телу, потому что я буквально могу потрогать чугунную тьму, сочащуюся из ауры незнакомца.

Дверь на улицу открыта. Длинный подол черного пальто мужчины эффектно развевается, подхваченный дыханием ледяного ветра. Золотые волосы выглядывают из-под шляпы трилби. Гость рассматривает меня как нечто любопытное.

И вот вам еще один факт – это тот самый мужчина, в шкуре которого я бываю.

Во сне...

Сара поправляет халат, откидывает волосы, кланяется незнакомцу, и ее голос шелестит сладкой трелью:

– Мой господин.

Глава 16

Рыбка в ошейнике

– Здравствуй, моя огненная донна, – произносит мужчина глубоким баритоном. – Вижу, во время моего отъезда ты не скучала.

Сара сцепляет ладони перед собой. Она вся взвинченная и белая, как полярная медведица. Нервничает?

В гостиной воцаряется безмолвие, которое прерывается лишь скрипом дверей и приглушенными голосами из другого крыла. Жильцы еще не знают о прибытии истинного зла дома.

Волаглион...

Не знаю почему, однако я уверен – это он. По одному потерянному взгляду ведьмы, а затем и по лазурным глазам ее господина, окольцованным черной тенью, я понимаю, какую опасность таит эта мистическая личность.

Волаглион снимает шляпу и вешает на подставку.

Я – то открываю рот, то закрываю, не зная, что сказать, и выдавливаю из себя какой-то идиотский вопрос:

– Твой муж?

– Муж – это довольно низкий статус. Я больше чем муж, – усмехается мужчина, приглаживая волосы к затылку: пшеничные, но в основании темные.

Волаглион вальяжно двигается ко мне и останавливается на расстоянии полуметра, чуть наклоняется. Он выше меня. Около двухсот сантиметров ростом.

– И кто же ты? – недоумеваю я.

– Твой бог.

Я издаю истерический смешок. Почему у каждого жителя этого дома непреодолимое желание меня унизить? Затем я вновь вспоминаю, что видел этого человека во сне.

– А мы раньше не встречались?

Будто пантера на охоте, Волаглион ходит вокруг меня. Подол его пальто развевается. Я чувствую запах древесных духов. И серу.

– Не так красив... Прискорбно. Но, с другой стороны... статный, да. Плечи широкие. Нос ровный. Губы тонковаты, хотя лицо интересное, благородный профиль. Глаза... что же, похож.

Я вскидываю брови. Да я красив, как орел в небесах! Тоже мне, ценители.

Волаглион принимается чуть ли не в рот мне заглядывать, однако нападать на него я побаиваюсь. Пусть смотрит. Больно он странный. Да и выше на голову, не думаю, что смогу его избить.

Я кошусь на Сару с немым вопросом. Ноль реакции. Стоит и рыжий локон дергает, будто просто мимо проходила.

– Оставь нас, – приказывает незнакомец, подталкивая меня в спину, как ребенка.

Сначала хочется возразить, но я прикусываю язык – ибо глаза мужчины чернеют, как в тот поганый день, когда Сара воткнула в мое сердце нож. Взгляд Волаглиона еще хуже – сводящая с ума бездна. Чернильно-черная!

Ноги сами шагают прочь, но недалеко: я встаю за углом.

– Как продвигается процесс с телом?

Осторожно выглядывая из-за стены, я замечаю, что Сара неуверенно ведет плечами. Никогда не видел ведьму настолько... переживающей.

– Стараюсь. – Она опускает глаза. – Есть неясная причина, по которой ничего не выходит. Однако...

Волаглион щурится.

– Ты с ним спала?

– Нет. Но... Я хотела кое-что проверить, провести эксперимент. Увы, ничего не вышло.

Я задет. Одно дело, когда девушка тобой не заинтересовалась. Все бывает. И совсем другое – слышать, что тебя соблазняли не ради любви, а ради эксперимента. Впрочем, а что еще было ожидать от той, кто тебя убил?

– Вот как? – ядовито усмехается Волаглион. – А мне кажется, что ты обнимала его с такой... страстью. Будто вы месяц напролет сливались в чувственных позах.

– Я лишь ищу ответ, – вмиг оправдывается Сара. – Ну и так... маленькая игра. С телом надеялась успеть до твоего приезда, однако ты рано вернулся. В Италии плохая погода?

От обиды у меня першит горло. Просто игра. Просто эксперимент. Вот кто я для нее. Никто. Пустое место. И почему это меня волнует?

Едва заметно улыбаясь, Волаглион расстегивает пуговицы черного пальто.

– Я направляюсь в Лондон. – Он приближается к Саре. Ведьма делает шаг назад и упирается в диван. – Заехал на пару часов. Решил проведать свое сокровище и снова вынужден отлучиться на несколько недель.

– Какая жалость, – наигранно мурлычет Сара.

Волаглион придавливает ее к спинке дивана.

– Должен признать, ты по мне совершенно не скучала.

– Я не обязана скучать. Мое дело помогать. – Она выворачивается из объятий, но мужчина крепко обхватывает ее шею левой рукой, а правой – рывком притягивает за талию. Ведьма шипит: – Отпусти!

– И ты отлично справляешься. – Не реагируя на просьбы, Волаглион приглаживает рыжие волосы. – Эти скулы... только посмотрите, – протягивает он медовым голосом. – Филигранно. Тебе и гипноз не нужен. Мужчины падают в ноги от одного взгляда синих глаз, таящих сапфировые воды Эдема.

– Откуда демону знать цвет вод в райских садах? – фыркает Сара.

Волаглион резким движением опускает ее на колени. А я размышляю, во-первых, почему она позволила это сделать, а во-вторых, не ослышался ли? Демон? Она это сказала? Ведьмы, призраки, вампиры, теперь и демоны. Потрясающе.

Стоп... так городские легенды не вздор? Демонхаус. Гребаный Демонхаус! И почему я ни разу не задумался о том, что в названии этого дома есть слово «демон». Умные люди уже давным-давно об этом узнали и обходят проклятый дом десятой дорогой, а я посчитал, что это просто метафора. Придурок.

– Ад и рай – вымысел, душа моя, – заявляет Волаглион. – Мы отправляемся в другое место. И поверь... даже там ты будешь со мной.

Я столбенею из-за того, что вижу. Ведьма не сопротивляется. Сара! Девушка, которая способна сжечь города дотла, стоит на коленях перед Волаглионом и смотрит в его глаза. Мне действительно не смириться с мыслью, что появился кто-то, способный надеть на ведьму ошейник, что есть тот, кому она беспрекословно подчиняется.

– Неподалеку от дома я заметил парня, которого ты должна была предоставить, – с беспристрастным лицом говорит демон, водя большим пальцем по карминовым губам. – Почему он еще жив?

– Он ребенок. – Гордо держа голову, Сара старается ослабить хватку Волаглиона.

Демон крепко держит ведьму за рыжие пряди на затылке, не дает подняться.

– Он мужчина. И ему не шесть, а восемнадцать. Но главное... Как ты смеешь не исполнять приказы?

Демон дергает Сару за волосы, откидывая ее голову назад, заставляет смотреть в его глаза.

– Хватит, – рычит ведьма, – если он тебе нужен, убей сам!

Волаглион впивается ногтями в щеки ведьмы и придавливает ее затылком к дивану.

– Изумительно, – восхищается он с иронией, широко раскрывая голубые глаза. – Сколько в тебе спеси стало. Долго же меня не было, что ты успела настолько забыться.

– Не буду скрывать, каждое мгновение своей жизни я надеюсь тебя больше никогда не увидеть. Надеюсь, что ты исчезнешь, и я вдохну чистого воздуха, – заявляет Сара холодным тоном.

Волаглион невесомо улыбается.

– Чистый воздух – смерть для тебя. Знаешь, почему рыба умирает на суше? Она ведь тоже дышит кислородом, как и мы, но через жабры. На чистом воздухе складки жабр смыкаются и высыхают. Она не способна извлекать кислород из чистого воздуха, для нее он все равно что смерть. Без воды – она не способна жить, дышать, передвигаться... Без воды она – ничто.

После этих слов он развязывает пояс изумрудного халата Сары, поднимает ее на ноги за подбородок и продолжает:

– Без меня тебе нет жизни. Без меня тебя не существует. Моя смерть – твоя смерть. Помни это.

Я застываю, не понимая, что мне делать. Около минуты я нервно перешагиваю с ноги на ногу и почти откусываю указательный палец. Прикосновения Волаглиона к Саре разрывают меня.

Ведьма и сама отпихивает демона, но он берет ее за шею, поднимает и толкает к дивану. Я ищу взглядом что-нибудь тяжелое или режущее, замечаю на стене коллекционные кинжалы шестнадцатого века, хватаю один из них – с позолоченной ручкой – и решаю, что должен помочь Саре. Не знаю почему, но меня наполняет звериная ярость! Кровь бурлит. Мне уже плевать на любые способности Волаглиона, пусть хоть в котле потом меня сварит! К Саре он не прикоснется.

Едва я успеваю кинуться к ней, как кто-то резко тянет меня за рукав. Я падаю прямо на этого человека. Им оказывается Иларий.

– Не вмешивайся! – скрипит парень.

– Он ее изнасилует, – рычу я. – Не буду я на это смотреть!

– Ты сделаешь хуже, поверь. Волаглион совершает немыслимые бесчинства, когда злится, – испуганно настаивает Иларий.

– Да какая разница, если нас нельзя убить? Чего ты боишься?

– На нас заживают любые раны, кроме оставленных Волаглионом, – скулит парень. – Видел шрам Рона? Угадай, кто раскроил ему пол-лица? Но это еще ерунда! Станешь ему мешать – он по кускам тебя кромсать начнет, и раны на теле перестанут заживать, но ты будешь жив, понимаешь?

Я оборачиваюсь на жалобный стон Сары. Иларий вцепляется в мое плечо, не дает сдвинуться с места.

– То есть ты предлагаешь просто смотреть, как он... как... – плохо осознавая происходящее, я заикаюсь.

Мне сложно поверить, что Сара нуждается в помощи и что я хочу встать на ее защиту.

– Не ты ли кричал, что ненавидишь ведьму? – лихорадочно напоминает Иларий.

– Я не позволю издеваться над кем-то у меня на глазах! – шиплю в ответ.

– Тогда иди к себе и не смотри, – строго парирует он.

– Я...

– Что происходит? – раздается перепуганный голос Инги.

Она выскакивает из-за спины Илария, держа в руках ножницы. Я замечаю, что волосы парня стали короче. Инга училась на парикмахера, и, кажется, теперь ее единственные клиенты я, Иларий и Рон. Правда, насчет себя сомневаюсь. Каштановые волосы Рона определенно стали аккуратнее, а меня Инга даже расчесывать не станет. Разве что предложу отрезать мне пару-тройку пальцев, это она с радостью.

– Стой. – Иларий притягивает Ингу к себе. Теперь он держит нас обоих. – Неужели не понимаете? Он все равно закончит то, что начал, потом изнасилует тебя, Ини. Рексу вспорет живот. Будешь ходить с кишками в руках, и боль, между прочим, никуда не исчезнет! Мы, может, и не умираем, зато боль прекрасно чувствуем. Пошли, Ини!

– Но кто он? – уточняет Инга.

Парень берет ее под руку и уводит на улицу через заднюю дверь. Он и мне кивает, предлагая присоединиться. Я отрицательно качаю головой, давая понять одно: я намерен совершить нечто безумное.

Снимаю кинжал со стены.

Баллок. У моего дяди такой был. Когда в детстве я рассматривал его любимую коллекцию, дядя сказал, что это название кинжал получил, потому что напоминает член. Тогда я не обратил внимания. А вот теперь, осматривая гарду с двумя выпуклостями, кажется... понял. Забавно.

Я задерживаю дыхание, прицеливаюсь и кидаю кинжал в сторону Волаглиона.

Раздается крик Сары. Волаглион и не пискнул. А я... что же, я попал. Ему в плечо... Мазила! Какой же я мазила...

В детстве я всегда попадал точно в цель, когда дядя вешал мишень на дерево и учил кидать ножи. Я не сомневался, что попаду в висок! Увы, пора копать четвертую могилу во дворе. Кинжал в форме члена подвел меня.

Я беру со стены другой кинжал.

Волаглион медленно поворачивается, зрачки его расширяются, белки заливает тьма – глаза сливаются с черной окантовкой на веках. Веет могильным холодом. Неведомая сила не дает убежать. Я стою и жду катастрофы.

Демон вырывает кинжал из плеча. Бровью не дрогнул! После этого он скидывает пальто, рубашку – пуговицы разлетаются во все стороны – и стоит обнаженный по пояс, с идеальным торсом, широкой линией плеч, мускулистый. Не то чтобы я способен оценить мужскую красоту (не считая своей, я-то шикарен), но она явно присутствует. Я вижу татуировки на запястьях демона. Такие же браслеты, как у Висы...

Какого черта?

Волаглион касается своего плеча. Рана затягивается. Он регенерирует за жалкие секунды, и лишь кровь, стекающая по бицепсу, напоминает о полученном ранении.

Да вы издеваетесь!

Сара обхватывает медальон и шепчет приказ. Мой кулак разжимается сам собой. Клинок звякает о плитку гостиной.

Она шутит? Я же помочь хотел! И что теперь делать? Бежать? Нет, покажешь слабость один раз, и об тебя всегда будут ноги вытирать. Однако как бороться с тем, у кого раны моментально затягиваются? Его вообще можно убить? Что он такое?

– Flamma gladii, – произносит демон.

Я кидаюсь в сторону – из пальцев Волаглиона выскальзывают потоки пламени и летят прямо в меня.

Глава 17

Кукловод дома

Острые языки пламени, к счастью, поджигают только кофту. Я чувствую запах паленой ткани и торопливо щупаю грудь. Вроде цел. Сжимаю зубы и поднимаюсь на ноги. Волаглион едва дыру мне между ребер не прожег.

– Рекс... верно? – спрашивает демон.

Глаза его напоминают грозовое небо: вот-вот грянет оглушающий взрыв, потолок обрушится на голову, и густая тьма поглотит наши останки.

Каждая мышца моего тела напрягается в ожидании удара, какой бывает при столкновении гигантского метеорита с карликовой планетой. Энергетика демона расколет меня. Выбьет с орбиты. Снесет с корнем!

Ведьма выразительно кивает на лестницу. Приказ ясен. Уходить. Но я не собираюсь подчиняться. Растрепанные рыжие волосы, синяк на плече, неровное дыхание, испуганные синие глаза... И мое сердце бешено скачет. Сара боится, но изо всех сил показывает обратное. В руках Волаглиона она – безвольная кукла, терпит любые прихоти хозяина.

Хмурясь, я двигаюсь в ее сторону.

Никуда я не уйду.

Этот урод чуть не испепелил меня! Он ответит за это. Я бессмертен, а значит, есть шанс поквитаться, надо подобрать что-нибудь острое... и отрезать ему причиндалы!

Шрамы на животе Сары вдруг приковывают мой взгляд. Буква «В». Уродливо-изогнутая буква «В». Так это что... его работа? Он изуродовал девушку? Этот урод оставил на ней свои инициалы, блядь?

Сара запахивает халат, поднимается, но демон толкает ее обратно на диван и приказывает оставаться на месте. Вокруг золотых волос разбухает темная воронка и окрашивает их в черный цвет, словно ночь поглощает солнце. Свет в комнате искрится. В воздухе запах серы.

С меня хватит!

Я шагаю к Саре, Волаглион – ко мне, и теперь чернеют не только его глаза и волосы (которые еще и отрастают до самой груди, извиваясь в воздухе), но и пальцы, будто демон их в чернильницу обмакнул. Лицо его – стальная плита. Совершенно не понимаю, что он собирается делать. Благоразумие советует притормозить, и я слушаюсь, останавливаюсь и смотрю в нефтяные глаза, которые не отрываются от меня.

Господи, как же я ошибся. Каким наивным был! До чего неверно истолковал сущность Сары. И теперь поражен – мучительно поражен – ее покорностью перед мужчиной.

Она пешка в игре этого... этой твари.

– Чего ты желаешь, Рекс? – спрашивает Волаглион. – Неужели Сару?

– Оставь ее в покое, – рычу я.

Мы стоим в двух метрах друг от друга. Все в нем непроницаемо: мощь крепкого тела, призрачные эмоции, суровый баритон... Его браслеты-татуировки не дают мне покоя. Что за символы? Почему у Висы такие же? Где я видел их раньше?

– Ты хочешь защитить ту, что убила тебя? – усмехается демон и вальяжно показывает на свою грудь. – Ту, что вырезала твое драгоценное сердце...

Сара глядит так, будто сам факт моего существования внезапно застал ее врасплох.

– Оставь ее, – повторяю я, гоня прочь любые мысли и страх. – Сейчас же!

Волаглион ухмыляется и поворачивается, чтобы окинуть взглядом ведьму.

«Посмотрим, будешь ли ты так же дорог ей, как она тебе», – звучит голос демона в моей голове.

– Душа моя. – Его голос уже не в голове: он обращен к Саре. – Сдери-ка с него кожу.

– Что? – это уже два голоса. Мой. И ведьмы.

– Живо, – звучит ледяной тон Волаглиона.

Все вечности сливаются в один миг.

Я падаю на колени. Кажется, что я одновременно порезался о миллион бумажных листков – всеми возможными частями тела – и стал одной большой раной. Кожа на пальцах бурлит. Западное окно гостиной открыто, и сырой осенний вечер, затаив дыхание, слушает мой крик. Сквозь боль я поднимаю голову и гляжу на Сару. В синих глазах – космическая пустота. Акустика дома придает моему стону такую глубину, что, право же, я пугаю воплем сам себя. Не знал, что вообще так умею.

Происходящее кажется злокачественной опухолью, против которой ничего нельзя сделать, она разрастается и поглощает, уничтожает изнутри – и, поверьте, дело не в лютой боли, дело в том, как беспрекословно ведьма решила выполнить приказ демона. Не раздумывала и секунды! ... И секунды, твою мать!

Эта мысль заставляет стонать не только оттого, что с меня клочками сыплется эпидермис – о нет, нет, проклятый случай! – но и от обиды.

– Сара... – хриплю я.

Боль утихает.

Волаглион кладет ладонь на плечо ведьмы, и с новой силой истязание продолжается. Мучительница поднимается с дивана и идет ко мне – держится за медальон.

На моих фалангах обнажаются кости. Волаглион стоит позади, держится тенью ведьмы. Я никогда не видел на лице Сары таких страданий. Ей жалко меня. Ей больно, тяжело... но она исполняет приказ.

– Какая инфернальная ноша... чувства к человеку, которого нужно ненавидеть, – выговаривает демон, закладывая руки за спину.

Я хочу ответить. Хочу послать его в бездну. И его. И ее! Хочу, чтобы они оба сгинули, провалились под землю. Ах, мало ли чего я хочу?

Моя ненависть – как осколки стекла в венах, путешествует по телу и режет в самых неожиданных местах, возрождается вновь и вновь, каждый раз, когда я забываю о том, с кем имею дело. Слишком много боли. Невыносимо много.

К черту! Забудьте обо всем, что я говорил, ибо хочу я одного – покончить с кошмаром, с этой псевдожизнью!

Я ползу к ведьме, падаю лицом к ее ступням. Белоснежная кожа окрашивается каплями крови. Запах лаванды и шалфея ударяет в нос. Боль затихает.

Я хватаю Сару за подол халата и хриплю:

– Ненавижу...

Сказал, да. Только кому? Саре? Или Волаглиону?

Кожа снова обтягивает кисти. Жуткие язвы исчезают. Шатаясь, я поднимаюсь.

Демон неотрывно смотрит на Сару, молчит, о чем-то думает, а затем делает три шага и взмахом руки откидывает Сару в сторону. Ведьма ударяется об угол стены, и Волаглион оказывается вплотную ко мне, тогда я понимаю: мне конец, живого места на мне скоро не останется.

Я попытаюсь, конечно, бороться, однако что-то подсказывает: это бесполезно.

Волаглион хватает меня за шею и поднимает над полом.

– Каков твой самый большой кошмар, Рекс? – шепчет демон.

Я чувствую, как горит и плавится моя кожа под его пальцами. И кое-что еще... Холод. Тонкий женский крик. Я знаю, откуда он. Он из подвала. Я словно рассыпаюсь и по крупицам улетаю за таинственную дверь, навстречу странной жутковатой песне, зовущей в гости, но эта песня придает мне сил, и я осознаю, что должен срочно что-то предпринять, иначе – конец.

Страх испаряется. Я готов вцепиться зубами во вражеское горло! Вывернуть урода наизнанку! Однако прилив уверенности разбивается о невидимую стену. Сара подбегает – я вижу ее за спиной демона – и берется за медальон.

Я проваливаюсь в темноту.

* * *

Когда-то девушки ненавидели меня за красоту, а мужчины за то, что не могли получить, первыми руководила зависть, а вторыми – похоть, гордость и самолюбие. Возможно, они и сейчас меня презирают, однако если лет в семнадцать это было важно, то теперь не имеет значения. Их ненависть посредственна. Они ненавидели массу одних и тех же вещей, от скуки или по традиции.

Что касается меня, то я ненавижу лишь его – того, кто секунду назад отвесил мне пощечину и протащил за волосы к дивану. Когда Волаглион злится, он способен и на худшее. Так уж он устроен. Но самое обидное... он не испытывает ко мне ненависти, самое ужасное: он считает, что любит меня.

– Знаешь, в Коране не сказано, что не покорная мужу женщина отправится в ад, но сказано, что покорная – легко станет частью рая.

Волаглион нависает надо мной, придавливает за горло к дивану. Я стараюсь не отводить взгляд, не проявлять слабость. И он не отводит. Властный. Бесстрастный. На фоне черных глаз его губы совсем бледные. Я чувствую тяжесть его тела. Запах кедра и леса. Привкус крови во рту.

– Смешно слышать это от тебя.

Мне действительно хочется истерически смеяться. Демон рассказывает о религиозных учениях. Ну разве это не прелестно?

– Ты слышишь, но не думаешь, – говорит он и разжимает душащие меня пальцы, заботливо откидывает мои волосы со лба. – Слушай смысл, а не слова.

– Хочешь сказать, что этот дом может быть для меня раем?

Я не выдерживаю и хохочу. Он опять хватает меня, сжимает рыжие пряди в кулаке, тянет назад и проводит носом под моим подбородком. Его огненное дыхание режет кожу.

Нет, ну пожалуйста, не сейчас...

– Если...

– Если я буду выполнять твои приказы, – перебиваю я.

Волаглион стягивает мой изумрудный халат и откидывает в сторону, сажает меня к себе на колени, по-прежнему оттягивая мои волосы на макушке. Вот-вот вырвет клок – но это лишь ощущение, он четко знает меру, чтобы сделать больно, но не покалечить.

– Ты спасла его.

– Я убрала его с твоих глаз.

– Ты ослушалась.

– Он нужен для ритуала. Я не хочу проблем.

– Ложь, – шелестит он на ухо сексуальным, глубоким голосом.

Издевается...

Я чувствую, как его пальцы странствуют по пояснице, животу, груди, сдавливают, скользят... Дергаясь, я понимаю, что демон запустил их под мое белье. Он вдавливает меня в свое тело, и я уже готова дать волю рыданиям, умолять его, равнодушного и жестокого, не мучить меня сегодня, но вместо этого толкаю его, выворачиваюсь – безумная идиотка – и вскакиваю на ноги.

– Не трогай меня!

Волаглион глубокомысленно смотрит. Затем встает, достает из шкатулки сигары и поджигает одну из них щелчком пальцев, возвращается от полок и развязно усаживается на диван.

– Будь нежнее, – усмехается он.

Я поднимаю халат и накидываю на плечи.

– Wie ist der Rücken? – спрашивает демон, выпуская дым сигары.

Волаглион пользуется немецким, когда очень раздражен. В мимике недовольство не отображается, там, по обычаю, заиндевелое равнодушие.

– Хорошо, – лгу я.

Спина болит до слез. Я ударилась позвоночником о выступающий угол стены, когда демон откинул меня от Рекса, словно тряпичную куклу. Возможно, он сожалеет об этом. Об остальном – сожалеть ему не приходится.

– К чему ложь?

Он поднимается – высокий, небритый, в одних черных штанах – и тянет меня за руку. Поворачивает. Приспускает мой халат, рассматривает синяк в области лопаток, касается его и шепчет заклинание. Мурашки бегут по пояснице. Я остаюсь неподвижной. Если буду дрожать, это даст Волаглиону повод обнять, проявить напускную заботу, что куда хуже боли. Он ведет себя так, будто на меня рухнул потолок, будто мои страдания никак с ним не связаны.

– Так лучше?

Я не отвечаю. Собираю последние кусочки гордости – и молчу. Волаглион спокоен. Но поверьте: в каждом вздохе есть потенциал насилия, оно чередуется с лаской. Один щелчок – и взрыв.

– Я заходил вчера вечером, – с мнимым раздумьем говорит он, слова рождаются с дымом.

– Разве?

– Где ты была?

– Правда хочешь знать?

Волаглион сухо задает вопрос снова.

– В церкви, – отвечаю.

О, запечатлейте картинку! Лицо его перекосило. Думает, что шучу, а я ведь действительно там была, спрашивала о Рексе. Он иногда исповедовался. Впрочем, ничего интересного священнику он не рассказывал. Зря потратила время.

– Мне послышалось?

– Я молилась. Здесь же икону не повесишь.

– Что, прости?

– И проводила эксперимент. – Он вопросительно поднимает брови, а я продолжаю: – Проклятья на некоторых демонов не действуют, так что перешла на молитвы.

Демон хватает мое запястье с такой силой, что кость чудом остается целой.

– Какой длинный-длинный язык...

Серное дыхание смерти.

Волаглион пронзает меня колючим взглядом. В глазах – пустота. Ничего, кроме темноты. И эта черная пустота способна раздробить внутренности, уничтожить. От сигары между его пальцев поднимается дым. Мне дурно. К счастью, демон отпускает запястье, выдыхает мне в лицо облако доминиканской отравы и начинает расхаживать по гостиной.

– У человеческой памяти есть любопытная особенность. С годами вы забываете о зле, которое вам причинили, и прощаете обидчиков, перестаете испытывать к ним ненависть.

– Не волнуйся, я пронесу презрение к тебе через века, – холодно улыбаюсь я.

Он подходит вплотную, с напускной нежностью гладит мою щеку (десять минут назад он по ней безжалостно ударил) и разглагольствует:

– Ты ведь помнишь то озеро... ах, ты знаешь какое, великолепное, чистейшее, совсем неподалеку от того места – о, ты знаешь, какого места, – где ты усвоила тот важный урок про чувства к мужчинам. Да, да, ты помнишь то место, того человека... но совсем позабыла о том, что чувствовала, совсем...

Я издаю короткий смешок и поворачиваюсь, чтобы не видеть его идиотских наигранных жестов.

– Ты думаешь, что у нас с Рексом любовь? – бросаю из-за плеча. – Серьезно?

Меня так поражает резкое изменение в чертах его лица – с улыбки на скрытый гнев, – что я замираю.

– Ты не умеешь любить, – твердо заявляет демон. – В тебе слишком много меня. Но он тебе интересен.

Глаза Волаглиона возвращают лазурный цвет. Оттенок настолько идентичен цвету радужек Рекса, что, глядя на демона, я вспоминаю, как прямо мне в глаза, не отрываясь, смотрел сам Рекс: в момент, когда сердце раздирало от мук выбора. Пульс отбивался в мозгах тараном. Один удар – Волаглион, который обязательно меня проучит. Другой удар – Рекс, который не простит. Удар. Удар. Проклятье!

Мне было невыносимо это зрелище. И далеко не из-за жалости. Рекс – наглый, не контролирующий эмоции, саркастичный – в ту секунду исчез, а вместо него остался разочарованный мальчик, который искал себя в моих же глазах. Искал надежду. Даже сейчас где-то наверху он думает обо мне, боится за меня, несмотря на мой поступок. Я чувствую его энергию... она направлена ко мне. Не знаю, в каком русле: хочет ли Рекс моей смерти, или понять причину поступка, или самому погибнуть навсегда и стать свободным (недостижимая мечта глупой ведьмы по имени Сара Шенкман). Я жду этого, как христиане – пришествие Христа. Смерть – мое облегчение. Я избавлюсь от обязательств, от долга перед исчадием преисподней, позволю себе закрыть глаза и больше никогда их не открывать, забыть боль, оставить борьбу и прогнивший мир...

– Что происходит с твоими силами? – спрашивает Волаглион.

Я делаю непонимающий вид.

– Куда они утекают?

Лазурь глаз вновь прячется под слоем пепла.

– Чью жизнь ты поддерживаешь?

Тени ползут от Волаглиона, похищают свет. Его лицо белеет, словно теряя цвет, контрастирует с черными глазами, а его пальцы почти до боли обхватывают мой подбородок.

– Ты чувствуешь каждого в этом доме, – отвечаю я. – Сам знаешь.

Он ухмыляется. С подозрительным предвкушением.

– Защиту дала... интересно...

– Какая разница? – фыркаю я. – Меня тебе недостаточно?

От Волаглиона исходит черная мгла, окружает, ближе и ближе... в мгновение – мрак захлестывает, топит во тьме.

Я оказываюсь в центре бушующего океана. Над головой сияет кровавая луна. Я одна. И без одежды. Кто-то вцепляется в левую лодыжку. В правую. Водоворот подхватывает и неумолимо тянет на дно. Захлебываюсь соленой чернильной водой, я смотрю на тех, кто топит меня. Костлявые кисти мертвецов. Их острые кривые ногти раздирают ноги. Я выныриваю, чтобы вдохнуть воздуха, но его нет, дышать нечем. Я задыхаюсь. Черный туман вдруг выдергивает меня на поверхность – он сгущается, твердеет, и из тьмы является Волаглион.

– А я думал, что твой страх давно закован в вечном льду того дня. Он изменился. Это любопытно.

– Прекрати!

Демон негромко смеется. Пространство расплывается. Море исчезает. Мы в лесу. Мой спутник в длинном графитовом плаще. Иногда я забываю, насколько красив Волаглион – или предшественник? – без сопровождающего его мрака. Яркие голубые глаза, точеные черты, мужественный профиль.

Что-то касается лопаток.

Скрип веревок.

Я поворачиваюсь.

Рядом качаются два висельника.

Сердце пропускает удар, когда я вспоминаю их лица...

Я моргаю и верчу головой, возвращаясь в реальность.

Волаглион разрывает на мне халат. Но в этот раз – его не остановить. Горячие губы касаются виска, левая ладонь сжимает грудь, правая – подхватывает под ягодицы, и мне приходится обнять ногами мужские бедра.

Я поднимаю на него взгляд. Вероятно, испуганный. Волаглион проводит тыльной стороной ладони по моим скулам, губам, крайне довольный моей реакцией. Я зажмуриваюсь. Мужская ладонь обрисовывает контур фигуры, замирает на пояснице, и я открываю глаза.

Радужки его светлеют, возвращают небесный оттенок.

– Я хочу, чтобы ты не расточала силы на моральные авантюры. А что касается Рекса... – шепчет демон. – О нем уже можно говорить в прошедшем времени.

Волаглион отпускает меня и толкает на ковер у камина.

Глава 18

Гримуар владыки Волаглиона

Сколько раз я ни пытался вернуться в гостиную – каждый раз натыкался на жгучий барьер. Не пройти. Оказывается, ведьма способна запереть меня в одной части дома, если захочет.

Чудесно...

Вроде здесь, а вроде нет. Никто не слышит меня и не видит. Крики и угрозы канут в пустоту. Так и должен чувствовать себя настоящий призрак?

Гнев не утихает, заглушает рациональные мысли. Я ищу ходы на первый этаж, потому что ясно слышу, что там происходит. Демон издевается над Сарой. Я должен помочь... и готов пожалеть ее, простить все гадкие слова и то, что она собиралась заживо содрать с меня кожу.

Или не готов?

Минуты растягиваются. Я ищу ответ. Здесь и сейчас времени не хватит, чтобы простить ведьму, это долгая работа, однако она спасла меня от Волаглиона. Я осознал это, когда вспомнил слова Илария: шрамы, оставленные демоном, не исчезают. Если бы он изуродовал меня... я бы таким и остался. Сара не допустила этого. И на растерзание я ее не оставлю.

Может, вылезти в окно и зайти через главный вход? Вряд ли. Скорее всего, снова наткнусь на невидимую стену. Сотни идей – и все тупые.

Я дохожу до спальни Рона, но крики Сары прекрасно слышу. Звукоизоляция, как в дырявой коробке. Колю палец об иглу на кофте, чтобы успокоиться, а затем врываюсь в комнату, хлопая дверью.

– Не понял. – Рон отбрасывает сигарету. – А ну убирайся!

Один. Без Инги. Хорошо. Только с каких пор он курит в комнате?

– Надо поговорить о Волаглионе. Забудь про Ини. Я не за этим пришел и... – Я вижу, как Рон прячет книгу под одеяло. – Это любовный роман?

Рон скалится и грозит мне кулаком.

– Попробуй кому-то сказать! Убью, блядь.

– А о чем читаешь? Развратный босс? Принц на белом коне? Или ты по эротике и дарку? Любишь, когда в девушку запихивают пистолет или лопату...

– Рекс... – Глаза Рона краснеют от злости.

Я складываю руки в молитвенном жесте.

– Что ты делаешь? – рычит он.

– Благодарю Бога за эту безлимитную возможность подкалывать тебя всю оставшуюся жизнь. – Я возвожу руки к потолку.

– Хочешь, чтобы я эту книгу тебе, блядь, в задницу запихнул?

Я шучу, но веселиться настроения нет, потому прикусываю язык и меняю тему:

– Ини, конечно, оценит твою сопливую душевную организацию, но сейчас мне плевать. Лари сказал, что шрамом на роже тебя наградил Волаглион.

– И?

– Ты хотел защитить Сару?

– Хотел. Ничего не вышло.

Я слышу очередной крик ведьмы и качаю головой. Рон удрученно отводит взгляд и ударяет пяткой по изножью кровати.

– Чувствую себя ничтожеством, – признаюсь я.

– Ты наблюдаешь это полчаса, а я – двадцать лет.

– Кто он?

– Демон, с которым у Сары заключен какой-то договор. И какого черта ты пришел ко мне? Мы с тобой чуть не размазали друг друга по стенам. Донимай расспросами Ларика. Он всегда рад твоему обществу.

– Потому что Волаглион покалечил именно тебя.

– Да он всех уродовал. Любит издеваться! Иногда оставляет шрамы в назидание. Он и исцелить их может, просто не хочет.

Я опять вспоминаю те ужасные линии на животе ведьмы – уродливо вырезанная буква «В».

– У Лари тоже есть шрамы?

– Не смеши. Он трус. Что угодно сделает, лишь бы Волаглион не гневался. Если надо – на колени встанет и обработает его.

– Ну ты загнул.

– Ларик – тряпка.

– Волаглион в ярости, что Сара не убила парня, который рисовал ее в спальне.

– Еще бы! Он ненавидит оправдания, не терпит неподчинения.

– Значит... Сара убивает, потому что демон ей приказывает?

– Она мышка, которая приводит сородичей в лапы кота. По большей части да. Иногда выполняет заказы, потому что Волаглион требует определенное количество мужчин в год. Так как все равно никуда не деться, она убивает за деньги.

– И все убитые отправляются за дверь?

– Не все... Кое-кого демон пожирает окончательно. Не знаю, уничтожается ли их душа полностью, и проверять не хочу.

Я не нахожу ответа. В голове один-единственный вопрос: Сара решила убить меня сама или по поручению Волаглиона?

И почему – меня? Чем я отличился на фоне остальных?

Опираясь спиной о дверной косяк, я заливаюсь дурацким смехом, чем вызываю недоумение Рона. Решив, вероятно, что я спятил, он поднимается с кровати, обмотанный простыней.

– На тебе, кроме этой тряпки, ничего?

– А тебя это как-то торкает? – прыскает Рон. – Это моя спальня. Хочу сидеть без трусов – сижу.

Он распахивает тяжелые шторы и открывает форточку, запуская в дом бодрящий воздух, снова берет книгу и ложится. В комнате светлеет. Коридор же пропитан тьмой. Гадкая угольная шахта. Рон так и сидит с простыней в районе паха. Интересно, как человек, который столько пьет и жрет, может иметь рельефный торс? И почему Рон такой лохматый?

Я принюхиваюсь.

Абрикосовые духи?

Возникает липкая мысль, что Инга здесь была не мимоходом. Смятые простыни. Запах. Довольный голый Рон...

Так, меня накрывает!

Детали выжимают дедуктивное мышление, как чертов фрукт, которым пахнет спальня, выдавливают из меня мякоть спокойствия и оставляют черствую шкуру агрессии. Я хочу кинуться на Рона, дать ему в челюсть книгой! Но сжимаю кулаки, скрещиваю руки и отворачиваюсь. Пока я таращусь на дохлого таракана, боковым зрением одновременно улавливаю движение в коридоре и выглядываю за дверь. Мимолетное колебание. Словно взмах крыльев летучей мыши.

Едва слышный шелест подошв...

Шустрый стукоток...

Тишина...

Вот оно. То чувство, когда за тобой следят, внимательно рассматривают, но не выходят из тени. Я удивляюсь собственному спокойствию. Там – во тьме – некто есть.

Кто?

Я различаю очертания мальчика – они только сейчас становятся отчетливыми, хотя маячат уже долго. Мальчик наблюдает, ждет... зашуганный белый котенок, прячет лицо и жмется по углам дома.

Олифер.

Какая встреча. Вылез из эфирных пустот. Других объяснений, почему я его так редко вижу, на ум не приходит.

– Ты куда пялишься? – спрашивает Рон, листая книгу и ругаясь, что не оставил закладку.

Я издаю невнятный звук, выхожу и закрываю дверь. Чернота... словно я ушел камнем ко дну, куда не достать ни солнцу, ни луне. Ладони вдруг касаются ледяные пальцы.

Ох и резко этот пацан появляется!

Мы тут все мертвы, но истинный призрак – только Олифер, который каким-то чудом светится в темноте, телепортируется и ни с кем не разговаривает, как примерный полтергейст. Его образом можно и детей, и взрослых напугать. У меня самого от него мурашки!

Наш примерный призрак тянет меня за собой.

– Стой, куда мы идем?

Вопрос мой, естественно, остается без ответа.

Кишка главного коридора заканчивается, мы сворачиваем в левое крыло. Я спотыкаюсь о кривую доску, чертыхаюсь, но Олифер и не думает обратить внимание на мои стенания о раненом мизинце. Надо срочно найти, где включается свет! За несколько месяцев я так ни разу и не задался подобным вопросом. А что удивительного? Нет желания снова бродить по этой стороне дома. Аура здесь тяжелая, хищная, коридоры в левом крыле олицетворяют жуткую дисгармонию, а воздух жаждет разорвать гостя изнутри.

Олифер выглядывает за угол и осматривается, прежде чем вновь дернуть меня за руку. Дом сохраняет настороженное молчание, как и мальчик: они будто принюхиваются друг к другу. На каждом скрипе Олифер ежится, затем – опрометью продолжает путь.

Место, куда мы направляемся, впрочем, очевидно. Комната ведьмы. Олифер вставляет ключ в замочную скважину и тихонько поворачивает. Щелчок. Дверь скрипит, движется, и перед нами медленно открывается вид на логово хозяйки.

После прогулки по мрачному лабиринту спальня Сары выглядит радостно и уютно.

Ведьма живет под башней, вход в которую я не нашел, но в этих полуовальных помещениях огромные окна, которые пропускают тонны света, чем не могут похвастаться остальные спальни. Кроме моей. Она тоже рядом с башней – с другой стороны дома.

За окном моросит скучный дождик, воздух, свежий и чистый, заползает через щель форточки, шевелит занавески и малахитовый балдахин кровати, смешивается с запахом имбирного печенья: им пахнет мальчик.

Олифер останавливается посередине комнаты, смотрит на меня со странным предвкушением, а потом кивает на стену. Я поворачиваю голову. Зеленые обои... лепнина... золотые узоры... И что? Что делать-то?

Я ступаю на пушистый ковер и беру Олифера за плечи.

– Ты можешь просто объяснить? К чему ребусы?

Мальчик трясет головой, открывает рот – и твою же мать!

У него отрезан язык!

– Только не говори, что это сделала Сара, – молюсь я.

Олифер отрицательно машет ладонями.

– Волаглион?

Он неуверенно кивает.

– Ублюдок! Но зачем?

Олифер указывает на стену и толкает меня в спину, чтобы я двигался. Я спотыкаюсь о портрет на ковре.

– Да погоди ты.

Я поднимаю полотно.

Красивая картина получилась. У сбежавшего парня исключительный талант. Он изобразил Сару в объятиях сотен роз: белых, красных и голубых. Хоть ведьма и позировала в одежде, молодой художник прикрыл ее наготу не нижним бельем, а лепестками. Грудь оставил обнаженной. Дофантазировал? Или она лифчик перед ним снимала? В любом случае девушка, которая смотрит с холста, совершенна.

Поглаживая полотно, я прислушиваюсь. Крики ведьмы утихли. Надеюсь, черноглазый урод ее оставил, а не рот кляпом заткнул.

Я вспоминаю слова Сары: «Я не могу его убить, он ребенок».

До моего прихода она была готова это сделать, неужели я умудрился пробудить ее лучшие качества? Хочется надеяться. А больше всего хочется вонзить лезвие в горло Волаглиона, ни одно зрелище не доставит мне большей радости. Он виновник моего заточения!

Я отставляю картину в сторону.

Олифер разворачивает меня к стене и указывает на золотистые узоры, щурит разноцветные глаза. Мне начинает казаться, что линии мерцают, а после и вовсе – плывут. Некий мираж. По зеленым обоям скользят тени. Что не так с этой стеной? Мальчик на что-то намекает, но я тугой, как морской узел, в плане загадок. В бездну ребусы!

Сжимая мое запястье, Олифер вытаскивает нож из кармана голубой рубашки и разрезает два моих пальца.

– Ты что творишь? – шиплю я от боли.

Олифер фыркает, а я поражаюсь его беспардонности. Он придавливает мои раненые пальцы к овальному узору. На обоях таких узора три. Какие-то пустые рамки.

Я прикусываю губу.

Мальчик чертит моей кровью узор: какой-то забор для скота, ей-богу, но я понимаю, что это руны, хоть значения символов и не знаю, а вот Олифер вдумчиво разукрашивает золотые выемки тремя знаками, после чего отстраняется и закатывает рукав, указывает на внутреннюю сторону своего локтя.

– Обалдеть! – восклицаю я, рассматривая красные порезы на коже. – Это демон с тобой так?

Хлопок ладонью по бледному лбу – единственное, что я получаю в ответ.

– Да что происходит? Зачем мы пялимся на стену?

Мальчик тычет на порезы. Как рыба хлопает губами. Хочет, чтобы я произнес что-то? Я присматриваюсь к багровым художествам, осознаю, что это какие-то слова.

– Dum... spiro spero... – бормочу я.

Воздух звенит.

Узоры на обоях пускаются в пляс, сливаются в слова на неизвестном языке, и кончики моих пальцев, которые по-прежнему касаются стены, облизывает холод: ладонь будто окунули в зимнее озеро. Водяная дверь трещит и засасывает меня внутрь. Я тону в трясине стены. Кожу облепляет скользкая липкая субстанция, а потом меня выталкивает в другую комнату.

* * *

Темнота. Чирканье спички. Олифер зажигает свечу и берет меня за руку, ведет к лестнице.

Вот и проход в башню!

И снова я там, где не должен быть, – вот Сара обрадуется.

Шагая по ступенькам, я замечаю на стенах портреты мужчин. Готов поклясться, что на одном из них красуется Волаглион, но во тьме сложно сказать точно. Мы заходим в просторный зал, где мои ступни тонут в шерсти белого медведя.

Я оглядываюсь. Зеленый свет обволакивает книгу на пьедестале, на полках свечи: ими увешаны стены до самого потолка, а он довольно высокий. Олифер ведет меня за собой. По пути я рассматриваю книгу в центре комнаты и бьюсь коленом о потертый серебряный сундук; сбиваю большое зеркало в старой, но изысканной раме (Олифер ловит его); локтем задеваю миску на полке, отчего та падает на пол и выплевывает содержимое. Я наклоняюсь и собираю все обратно. Сухие ягоды. Орехи. Листья. Перья. Камни и... маленькие кости? Ощупав костяшки, я понимаю, что это черепа. Крысиные, что ли? Гадость! Я ставлю миску обратно: между тряпичными куклами и ступой.

Олифер освещает свечой угловой столик.

И я ахаю.

Человеческий череп! В центре спиритической доски, украшенный красными розами, сушеными змеями, исчерченный символами, мать его, череп... На белом лбу когти из изумрудов, такие же, как на медальоне Сары.

Я делаю шаг назад. К черту! Не нравится мне это. Ясно же, что скоро явятся Сара или Волаглион и отымеют меня, как сучку. Ни хрена ведь не знаю о мальчике! Вдруг Олифер мне вреда желает?

Я пячусь до середины комнаты – упираюсь задом в пьедестал и поворачиваюсь. Зеленый свет манит прикоснуться. Почему у книги такое почетное место? Я провожу рукой по обложке из черной кожи, на ней вырезан странный глаз, вроде знака масонов, и пентаграмма, украшенная рубинами.

Открыв книгу, я не могу разобрать ни слова, все на латыни, однако читаю надпись на первой странице:

«Grimoire Domini Volaglion».

Гримуар? Если не ошибаюсь, первое слово переводится именно так. Последнее – о, ну как не опознать! – Волаглион. А domini... Ладно, не настолько я умен, сначала разберемся, что я знаю о гримуарах. Книга заклинаний?

Я слышал, что в них записаны рецепты черной магии, совершаемые во имя Сатаны, и что с их помощью призывают демонов. Значит ли это, что Сара сама призвала Волаглиона? И кто из нас тупой, а?

Листая страницы, я рассматриваю картинки с зельями, летающими людьми, жуткими монстрами, останавливаю взгляд на изображении рогатого демона, который вырывает у человека сердце. Вот это я понимаю – интересное чтиво! Интуитивно (не без помощи картинок) я прикидываю, что на алых страницах красуются формулы приготовления зелий, инструкции по совершению ритуалов, просто заклинания вроде создания пламени...

– Flamma vivere, – произношу я.

Пальцы покалывает теплом, но больше ничего не случается. Правая ладонь Олифера ложится на страницы, как бы запрещая мне листать, а в левой мальчик держит разукрашенный череп.

– Надо бы выучить латынь, – пожимаю я плечом. – Ты можешь мне прочит... ах да. Прости.

Олифер закатывает глаза и открывает страницу триста тридцать три, достает ножик, и снова я не успеваю убрать ладонь: получаю свежий разрез на подушечках пальцев.

– Да ты издеваешься?

Мальчик выставляет мою руку над книгой и трясет, будто какую-то тряпку, а мне прибить его хочется, честное слово! Капли крови хлюпают на страницу. Олифер обводит надпись, дописанную фиолетовыми чернилами.

– Ты хочешь, чтобы я опять прочитал что-то на неизвестном языке?

Олифер улыбается. И вручает мне череп. Гримаса на юном лице напоминает кого-то, но не вспомнить кого...

– Нет уж!

Я возвращаю эту прелесть обратно.

Между нами начинается немая война. После пихания черепа друг другу я сдаюсь, хотя и подумываю кинуть его в стену. Чего боюсь-то? Прочитаю, и все. Будто мне есть что терять, смешно. Я беру свечу и подношу к книге, вдыхаю дым и сосредоточиваюсь. Капли воска пачкают страницы.

Я громко произношу:

– Potestatem autem mortuus est. Sed mors aeterna. Memento quia pulvis est.

И... ничего.

Я развожу руками. Возможно, я неправильно прочитал, хотя что там читать? В латыни вроде нет непроизносимых букв, как в английском, да и в университете я немного изучал это язык: как произносить слова, по крайней мере. Значения не знаю, но произнести мозгов хватит.

– И это все? – возмущаюсь я. – Что...

По залу разносится взрыв изумрудного света. К горлу подступает едкая тошнота. Я теряю сознание и падаю на холодный пол, слыша в голове хриплый голос:

– Dimisit...

Глава 19

Игра начинается

О злость в глазах ведьмы можно порезаться.

– У тебя удивительный талант попадать за закрытые двери, Рекси.

Я приподнимаюсь на локте, щурюсь. Рыжее пятно, окруженное голубым паром, дрожит в углу комнаты. В ушах звенит. Ноги онемели. Стены танцуют. Сколько же я был без сознания? Час? Три дня? Странно... Упал перед книгой, а лежу на диване у стены. Сара оттащила меня?

– Я талантлив, как бог, – хвалюсь я, вытирая потный лоб краем кофты. – Особенно в постели.

– Сомневаюсь по поводу постели, но в остальном согласна. Ты полон сюрпризов.

Голос доносится от котла, но его владелицу не разглядеть в темноте и за жирным голубым дымом, который расползается по комнате змеями.

– Включи свет. Ни хрена не вижу!

Сара щелкает пальцами, и в комнате загораются сотни фитилей, один за другим, они спиралью вспыхивают по округлым стенам и освещают комнату, точно мириады звезд.

Я тру заспанные глаза. Ведьма мешает в котле булькающую жижу, и я чувствую горьковатый запах трав. На Саре длинное красное платье до пола, подчеркивающее изгибы фигуры, – хотя на нее даже дырявую наволочку натяните, красоты не убудет. Правду дядя говорил: прекрасную девушку в навозе не спрячешь.

– Где Волаглион? – спрашиваю я и поднимаюсь на ноги.

Тяжко... Ступни разъезжаются. Кости скрипят. Сара не отвечает, и я вновь задаю вопрос:

– Ты... как ты?

Ведьма усердно мешает клокочущую жижу. Я волокусь к ней. На ее плечах – синяки, и я не сомневаюсь, что под платьем шахматная доска из таких пятен. Демон ей навредил. Она еле на ногах стоит, но всем видом пытается показать, что это не так. Люди вроде Сары скрывают боль за надменной улыбкой, до смерти боясь чьей-то жалости. Однако зачем казаться сильной там, где куда уместнее показать слабость? Я ведь все понимаю.

– Сара, – я тянусь к ней, пробую заглянуть в глаза, но получаю шлепок по ладони и убираю руку. – Давно он с тобой так? Почему...

– Как ты попал в башню? Как нашел заклинание? – кричит ведьма. – Книга на латыни!

– Заклинание?

– Не притворяйся! Ты освободился от влияния медальона!

– Освободился?

Ведьма стукает меня поварешкой.

– Хватит повторять!

– Помню, что потерял сознание, прочитав какую-то строчку в книге. – Я растираю ноющее плечо.

Поварешка-то горячая! Прямо из кипятка вынула и огрела! Садистка.

Сара бросает в котел радужный камень, и темные капли варева пачкают красную ткань платья, затем она хватает меня за воротник.

– Лжец! – рявкает ведьма. – Тебе помог Олифер! Почему он помогает тебе? Отвечай!

– Не знаю я, не знаю! Он ведь не разговаривает! На что ты злишься?

– Вот просто взял и решил привести тебя в мою секретную башню?

– Не особо-то она и секретная. Все знают, что она есть, но только я узнал, где вход. И как ты поняла, что я освободился от влияния медальона? Я ведь без сознания здесь валялся.

– Когда я приказывала встать, ты не отреагировал.

Сара сжимает медальон и шипит:

– На колени!

Ноги слушаются меня и не собираются выполнять приказ ведьмы (поверить не могу!), но я все же опускаюсь. Ведьма выставляет лодыжку. Из выреза платья выглядывает обнаженное колено.

– Оближи...

Серьезно?

Я с трудом сдерживаю смех, после чего улыбаюсь и припадаю губами к нежной светлой коже. Левой рукой я хватаю Сару за бедро, а правой – за талию. Ведьма взвизгивает, и я, смеясь, падаю на задницу, тащу девушку за собой: теперь эта чертовка сидит на мне. Спины касается мягкая медвежья шерсть. Серым облаком взлетает пыль, и мы оба чихаем.

– Здесь хоть кто-то убирает? – продолжаю я смеяться.

– Идиот! – восклицает Сара, стараясь подняться, но я держу ее за бедра. – И что в тебе особенного? Почему Олифер решил помочь?

– Может, я избранный? Может, у меня есть скрытые таланты?

– Да, как у сорняка на асфальте! Убери руки!

Улыбаясь, я крепче сжимаю пальцы на упругих ляжках.

– Значит, теперь мы на равных? И ты ничего не можешь заставить меня сделать? Совсем другое дело!

– Отпусти, – дергается ведьма.

Я переворачиваюсь и придавливаю ее к полу.

– А вот и нет. Теперь ты ответишь на все вопросы, Свеколка.

– Убери с меня свою жирную тушу!

– Ничего она не жирная, – возмущаюсь я, щипая Сару за зад.

В ответ – звонкая пощечина. О затылок бьются крысиные черепки. И поварешка, блядь! Точно, забыл. Ведьма же телекинезом владеет. Я наваливаюсь на нее сильнее, чтобы не дергалась, но весь мой боевой настрой испаряется, когда глаза Сары наполняются слезами.

Мне становится стыдно за себя...

– Эй! – Я глажу ее щеку и шепчу: – Как давно он издевается над тобой?

– Тебя это не касается.

– Не выпендривайся, детка. Все, что происходит в доме, касается и меня.

– Десятки лет, – признается Сара.

И снова этот печальный взгляд. Страх? Боль? Отчаяние? Все и сразу. Теперь я понимаю, что происходит: мы оба в клетке. Ведьма затянула меня в тюрьму, которую соорудил наш общий враг. Волаглион.

– Разве нет способа избавиться от него? – хмурюсь я. – Любого можно убить.

– И ты решил, что обычный кинжал убьет демона? – яростно восклицает Сара. – Ничего глупее в жизни не видела!

– Я хотел помочь. Остановить его...

– Да? Волаглион рассвирепел и отыгрался на мне. Помог, спасибо!

Сара вылезает из-под меня, поднимается, оправляет платье и возвращается к бурлящему котлу, молча продолжает мешать жидкость. Запах варева меняется на сладко-горький.

– Прости, я... не мог смотреть, – сипло произношу я, поджимая губы, но Сара не отвечает.

Минута. Две. Молчим.

Я вздыхаю:

– Устроила немую забастовку?

Ведьма упрямо не разговаривает со мной, как я ни пытаюсь вытянуть из нее хоть звук – бесполезно, молча стоит и смотрит на круглые разводы жижи в котле, с каждым вопросом лишь усерднее мешает. Ясно. Женская обида. Гадкая штука. Ну ничего, используем старый добрый тупой юмор, это у нас такой юмор, на который просто нельзя не среагировать, отчасти детский юмор, но схема рабочая.

Я начинаю бегать взглядом по полкам с барахлом: пучки трав, бусы из зубов, куриная лапа, украшенная самоцветами... отлично, это мне подойдет. Подобрав лапку, улыбаюсь и машу костяшкой ведьме.

– Какая умничка, даже кости от ужина в хозяйство пускает, – восхваляю я девушку.

Сара закатывает глаза. И я тыкаю птичьей конечностью в ее нос. Ведьма выбивает кость из рук, а я вновь улыбаюсь и надеваю на себя ожерелье из зубов.

– Свои молочные зубы насадила на нитку?

– С трупа Рона собрала, – огрызается Сара, прерывая свой обет гневного молчания. – Достала вот из тайника, хотела сделать тебе подарок на Рождество.

Победа!

– Не умеешь ты подарки делать, – отмахиваюсь я. – Я хочу ожерелье из его ушей и пальцев.

Ведьма смеется.

Я мысленно ликую и в то же время отвлекаюсь на высокое зеркало у стены, поверхность которого периодически подрагивает, как водная гладь при падении дождевых капель. Рама зеркала серебряная, толстая и потемневшая, с замысловатыми листьями и цветами, в роскошном стиле рококо. Именно это зеркало я сбил, а Олифер благополучно спас от падения, когда мы забрались в башню.

– У меня галлюцинации или это не обычное зеркало?

– В этой башне, Рекси, нет ничего обычного, – радушно и с достоинством отмечает Сара. – Это магическое зеркало. Оно дает ответы на вопросы, но обычно слишком витиеватые, так что толку от него не больше, чем от раскладов моей подруги Катерины.

– На любые вопросы?

Приблизившись к зеркалу, я игриво произношу:

– Я ль на свете всех милее, всех брутальней и храбрее?

Поверхность зеркала раскручивается, подобно водовороту, и вскоре из него вдруг раздается мужской голос:

Если тронешь меня снова, Превращу тебя в урода, Будешь выть ты и рыдать, Заглянув в меня опять.

Я выгибаю бровь и смотрю на Сару, произнося:

– Сразу видно, что это зеркало воспитывала ты.

– Зато совсем невитиевато, – подбадривает Сара, расхохотавшись.

Обидевшись на дурацкое стекло, я подло накрываю его простыней, которой меня заботливо укрывала на диване Сара.

– Выпьешь со мной вина? – внезапно предлагает она.

– У тебя вино здесь припрятано? – заигрываю я. – Проказница.

– Оно почти доварилось.

– Это? – ужасаюсь я, указывая пальцем на котел. Варево мерзко булькает. – Прости, но повар из тебя херовенький. Давай сгоняю до барного шкафа.

– Я не пью обычный алкоголь, – важно отзывается Сара. – Это вино по моему личному рецепту. И не надо кривиться! Вино по виду не судят. Оно особенное, успокаивающее, из мелиссы, пустырника и крапивы. Тебе понравится. Лучше заткнись и подай мне сон-траву.

– Кого подать?

Сара указывает на дальний стеллаж.

– Рядом с коричневыми банками. Нет-нет... чуть левее. Видишь цветок фиолетовый с желтой сердцевиной? Ага, вот его и неси.

– А это что?

– Безоар.

– А это?

Я разглядываю засушенную человеческую кисть, на которой красуется черная митенка.

– Рука славы.

– Рука кого? Славика?

– Тащи сюда свою задницу! – взвивается Сара. – Ведешь себя хуже трехлетнего!

Я усмехаюсь и вручаю ведьме фиолетовые цветы, которые она ловко измельчает в ступе и отправляет в котел.

– Так чья это рука?

– Повешенного вора. Перчатка, которая на ней, зачарована открывать замки в ином мире. Господи, и зачем я это тебе рассказываю? – Сара вытирает руки о платье. – Пары` в голову ударили.

– Расслабься, котеночек. Нервная слишком. – Я кладу ладони ей на плечи, массирую. – Так приятно?

– Рекс, ты... о нет, не останавливайся... великолепно...

Ведьма тает в моих руках, и я мысленно ликую. Хочешь получить расположение девушки? Предложи ей массаж! Сара даже заулыбалась.

– Долго я был без сознания? – шепчу я ей на ухо, получая удовольствие от приглушенного женского стона.

– Несколько часов.

Сара выгибает плечи и закрывает глаза, перекидывает часть рыжих локонов себе на грудь, оголяя спину. Я сглатываю. Не знаю почему, но одна из самых сексуальных частей тела для меня – именно спина. Хочется пройтись губами по позвоночнику Сары, расстегнуть ее платье, лифчик...

Почувствовав, что кровь отливает от головы к члену, я выхватываю поварешку у девушки и восклицаю:

– Давай помешаю! Отдохни лучше.

– Как благородно с твоей стороны, – фыркает ведьма, не очень довольная тем, что я перестал массировать ее плечи. – Ладно, все равно нужно мандрагору нарезать.

– Разве она не ядовита?

– Смотря как приготовишь, – отвечает Сара, слегка удивленно. – Похвальные знания.

– «Гарри Поттера» пересмотрел, – признаюсь я. – И где ты закупаешься этой травой?

– Что-то выращиваю в оранжерее, что-то покупаю, собираю. Не все травы способен найти обычный человек.

– Так сказала... жалкие обычные людишки, – паясничаю я противным старушечьим голосом.

– Некоторые растения показываются только людям с магическим даром, Рекси. Какие-то травы можно собрать лишь в определенные дни года.

Сара достает с верхней полки оранжевые корнеплоды, снова берется за ступу и давит мандрагору до сока.

– Например?

– До восхода солнца – на праздник Ивана Купалы – я собираю адамову голову, чертополох, разрыв-траву и расковник. Или, скажем, первого января, в полночь, на берегу рек можно отыскать нечуй-ветер и сварить зелье, которое даст возможность дышать под водой.

Ведьма выливает сок мандрагоры в вино.

– С водяным на болоте развлекаешься? – Я беру со стола пушистую ветку с серебристо-зелеными листьями. – А это что за вонючка?

– Полынь.

– И какие чудо-напитки ты варишь из нее?

Почесав аккуратный носик, Сара достает с полки ветхую книгу, шуршит страницами и отдает мне.

«Зелье, ослабляющее энергетику нечистой силы» – красуется заголовок.

Я читаю рецепт:

– Вырежьте крест из корня плакун-травы и варите в котле около пяти минут, после чего... бла-бла-бла... занятно, ага... – Я захлопываю книгу и возвращаю на полку, вновь чихая от пыли. – А сон-трава в твоем пойле опять меня сознания лишит?

– Просто расслабит. Тебе полезно, много болтаешь. Оно снимает боль и успокаивает нервную систему.

– Ты еще и знахарка? А с бубном танцуешь?

– Каждый вечер.

Ведьма наполняет бокал чудо-вином и протягивает его мне. Я вдыхаю сладкий запах трав. Горечи не осталось.

– И эту траву вы с ушлепком Висой собираете?

Сара наигранно пораженно прикладывает ладонь к сердцу.

– Неужели вы не поладили? А ведь так складно поработали, чтобы убить моего пленника.

– Я здесь ни при чем! Его Виса убил. Этот упырь – беспринципная мразь! Он аморален и абсолютно неадекватен. Даже для тебя!

– Виса умен. – Сара облизывает испачканный вином палец, пока я мечтаю оказаться на месте этого ее счастливого пальца. – Высокий интеллект делает человека циником.

– Виса – конченая мразь, а не гений, – рявкаю я и делаю глоток.

Вкусно, не поспоришь. Горячее кисловато-сладкое вино спускается в желудок и вызывает в теле приятную дрожь.

– Вот как? А что ты думаешь о себе, Рекси? Ты добрый человек? Я наблюдала за тобой очень долго. Ты сексист, грубиян и козел. Всегда им был. – Сара подступает и касается носом моей шеи, отчего у меня перехватывает дыхание и вновь каменеет член. – Ты даже пахнешь как мужлан – тестостероном и виски. Погоня за успехом, желание быть победителем по жизни... ты безвозвратно мчался вперед, сбивая всех и каждого на своем пути, ты лгал, предавал, подставлял. Не припоминаешь?

– Сколько времени ты следила за мной? – удивляюсь я.

На губах Сары таинственная улыбка, девушка делает глоток и облизывается.

– Ты не ответил на вопрос.

– В двадцать лет особо не задумываешься над такими вещами. Я поступал как последний гад, и не горжусь этим. Мы все совершаем неправильные ходы. Но мир – не шашки. Проиграть партию – не значит проиграть жизнь. Я пробовал разные варианты. И добрые. И злые.

– М-м-м, почему так категорично? Безжалостный эгоизм – залог успеха. Ты все делал правильно, все ради достижения цели, верно?

– То, как поступает с тобой Волаглион, тоже правильно?

– Он поступает, как и всегда. Называет свои действия выражением любви и считает, что я должна быть благодарна за все, что он дал. Так же ты поступал с Ини. Вы, мужчины, зациклены лишь на себе. Даже ваша глубокая преданность обусловлена жаждой показать себя и стать частью другого великого человека, вы не знаете, что такое безвозмездная любовь. Вы на нее не способны.

– Разве в твоей жизни был хоть один достойный мужчина? Ты не можешь судить. Ты не знала другого.

Я залпом выпиваю остаток вина. Голова кружится, по телу ползет тепло, а на висках проступают капли пота – с каждым глотком что-то внутри разжигается. Я хочу снять кофту, а еще... платье Сары, не хочу видеть на ней одежду.

В следующий миг я поддаюсь порыву, делаю шаг – и усаживаю ведьму на стол, запускаю руку в рыжие волосы, склоняюсь, вдыхая запах лаванды и шалфея. Мои пальцы обхватывают тонкую талию. Я приподнимаю подол платья девушки и прижимаюсь между ее ног. Сара допивает вино и отбрасывает железный бокал в сторону стального сундука.

Раздается лязг.

– Разгорячился?

Я поправляю штаны.

– Хочу кое-что понять, – выговариваю я до того хриплым голосом, будто скурил пачку сигарет зараз. – Ты убиваешь по приказу Волаглиона? Выходит, что ты тоже пленница дома?

– Я не пленница. Просто у меня есть обязанности, – противится она, вскидывая подбородок.

– Нет, милая моя. – Я сдуваю прядь с ее щеки. – Он обращается с тобой как с собственностью.

– Тебя это не касается.

– Еще как касается! Мы в одной тонущей лодке, Сарочка, – настаиваю я, прижимая ее плотнее к себе. – Давай поможем друг другу.

– Чем же ты можешь помочь?

– Пока не знаю. Начнем с основ. Почему мое тело в подвале? Я не могу не думать об этом!

– Тогда прекрати думать, – ехидничает ведьма и ногтем проводит по ямке на моем подбородке. – Видишь, я решила твою проблему. Теперь заткнись и отпусти меня!

– Мне нужны ответы! Я хочу лишь...

– Конечно, хочешь. Так устроены люди. Мы ищем ответы, даже если без них будем куда счастливее. Мы жаждем правды. По крайней мере, так устроены мы с тобой. Но в твоем случае – ответы ничего не дадут, поверь.

– Ну, раз это не важно и ничего не даст, зачем скрывать?

– Неужели ты сам еще не понял? Давай, Ре-е-екси, подключи ошметки дедукции. Волаглион – демон, а что нужно демонам для существования на Земле?

– Тело?

– Вот это озарение! – наигранно удивляется Сара. – Ты прямо Эйнштейн!

– Так вот почему он рассматривал меня как товар на витрине, – снисходит на меня осознание.

– Твоя судьба давно решена. Я присматривала за тобой, чтобы ты точно дожил до двадцати шести лет.

– Чтобы затем убить меня?!

– Именно. Волаглион будет жить в твоем теле много лет, так что он ждал, когда ты станешь, так сказать, более статным.

В моих мыслях крутятся только ругательства.

– Заебись, растили меня, как свинью на бойню, – рявкаю я. – Ему нужно было тело, окей, но почему мое? Я не фотомодель. И не силач.

– Хоть в чем-то мы согласны, – ухмыляется ведьма. – Ты из древнего магического рода. Такой же, как я.

– Бредишь?

Я отступаю, хватаюсь рукой за голову.

– А как, думаешь, ты смог войти в башню? Как умудрился частично снять проклятие? Ты колдун. Не самый способный, конечно. Способности требуют тренировки, как мышцы. Если тебя не учили садиться на шпагат в детстве, если у тебя нет растяжки... черта с два кто-то посадит тебя на него в таком возрасте. Хотя шанс есть. В любом случае от природы – ты маг, Рекси. Волаглион забирает тела у представителей одного древнего рода. В мире сохранилось около десяти семей твоих предков. Демон выбрал тебя.

Я смотрю на нее, как ребенок смотрит на родителей, признавшихся, что они его усыновили, – сразу в такое очень сложно поверить.

Колдун?

Я колдун?! Такой же, как Сара или Виса? Но у меня никогда не проявлялись магические способности. Бля, да я даже фокусы на картах так и не научился показывать!

Хмурясь, я придавливаю ведьму к столу. Какой-то гвоздь вонзается мне в ладонь, но боли я не чувствую, ибо по венам несется адреналин.

– Значит, ты убила меня по приказу... а других? Олифера?

– Мальчик – фамильяр Волаглиона. Он не привязан к этому дому. Олифер служит демону и выполняет его поручения.

Я мрачнею.

Зачем же он помогает мне?

– Разве он не призрак?

– Промежуточное звено между духом, демоном и человеком. Сама не до конца понимаю, как темные владыки создают себе фамильяров. Волаглион – не обычный демон. Он существует между двух миров. Но какая разница, кого я убила, а кого нет? Или ты пытаешься найти причины простить меня? Освободиться от пожирающей ненависти? Ну же, Рекси! Подавленные эмоции не исчезают. Они продолжают буравить тебя изнутри и влиять на решения. Так, может, избавишься от них? Выплеснешь?

Я хватаю ее за горло и сдавливаю.

– Каждую ночь я сплю и вижу, как расправляюсь с тобой, глазом не дернув, убиваю тебя снова и снова, с особой жестокостью! – Разжав пальцы, я притягиваю Сару за ягодицы и упираюсь бедрами между ее ног. Ведьма играючи вздергивает брови, обнимает мою поясницу. Сладкая вибрация в теле заставляет взвыть каждую мышцу, но я продолжаю: – Затем я просыпаюсь и желаю лишь прийти к тебе в спальню, стянуть одежду... и сломать твою гребаную кровать! Я не тебя ненавижу... а себя! Ведь не имею права желать подобного после того, что ты сделала. Ты приказала изнасиловать Ини, убила меня и издевалась все это время. Проблемы с демоном никак не умаляют твоих поступков, ты все та же тварь! И ведь сделки с преисподней заключают по доброй воле. Ты сама на это пошла. Сама забила этот гвоздь в свою душу. Ради чего? Ради вечной красоты? Силы? Теперь от дыры, что ты создала, твоя душа трещит, точно сухое полено, и рассыпается на щепки. Ты срываешь злость на тех, кто слабее. Забиваешь гвозди – в них. Поступаешь как он. Ничем ты не лучше своего господина! Ты отвратительна! Однако мне не причинить тебе вреда. Не могу...

– Как трогательно, – с сарказмом произносит ведьма.

Я сжимаю зубы.

– Если Волаглион может занять мое тело, значит, и я могу вернуться в него?

– Если убьешь Волаглиона, – истерически выплевывает она каждое слово.

– Убью...

– Демон неуязвим.

– Лжешь, – агрессивно смеюсь я. – Ты знаешь, как избавиться от него, верно?

– Знаю, – шепчет она, хитро улыбаясь, и я крепче впиваюсь в ее плечи. Почти касаясь моих губ, Сара выдыхает: – Но не скажу... я ведь тварь... а теперь убрал руки, пока я их не отрезала!

Сара бьет коленом мне в нос. В голове – хруст. Я отскакиваю, держась за окровавленное лицо.

– Убирайся! Сейчас же! – кричит ведьма.

Я сплевываю кровавый сгусток, выхожу из башни и громко захлопываю дверь в спальню ведьмы. Это последняя вольность, которую могу себе позволить. Теперь все будет иначе. У меня есть шанс. Подумать только... Единственный шанс! Реальный шанс! Шанс выбраться из этой дыры! Живым! Я могу вернуться к жизни!

Сара – моя гибель.

Она же – билет к спасению.

Я должен пойти на все (на все!), чтобы убить демона. В первую очередь – стать ведьме кем-то близким. Другом? Любовником?

Пока не знаю.

Я спускаюсь в гостиную, шмыгая сломанным носом, поднимаю голову и встречаюсь взглядом с двумя синими сапфирами. Вот он – путь к свободе. Смотрит на меня с портрета и усмехается.

На календаре тридцать первое октября, а значит, сегодня Хэллоуин, стерлась граница между миром живых и миром мертвых, отличный день, чтобы придумать, как я сотру границу между мной и Сарой, ведь перейти на другую сторону, в мир живых, я смогу только с ее помощью.

Мои дамы и господа...

Игра начинается!

Глава 20

Крипта воспоминаний

«Три месяца вне могилы...»

Желтые буквы на зеленом торте искушают ароматом марципана, но, несмотря на этот потрясающий подарок, выгляжу я мрачнее штормового моря. Помятый. Уставший. Чтобы не обидеть Илария, я заставляю себя улыбнуться.

– Сам испек?

Иларий смеется.

– Ты серьезно, друг? Я умею готовить, но не так идеально. Заказал, конечно. И да, кондитер два раза переспросил, точно ли эту надпись делать.

– Ну ты и кадр, Ларик.

Я соскребаю мизинцем крем, пробую его на вкус. Фисташки. Клубника. Персик? Я будто откусил кусок радуги. Впрочем, удар эндорфинов не помешает, ведь миссия, в которой я пока ни черта не преуспел, требует от меня сиять улыбкой.

Мне хочется схватить подарок и швырнуть в окно: этот торт будит внутри меня осиное гнездо, где вместо насекомых ядовитые воспоминания за последние три месяца. Мое убийство. Тело в подвале. Смерть Инги. Взгляд Волаглиона...

Иларий поправляет рукав своей желтой рубашки – кажется, он выбирал одежду под торт, ибо штаны у него зеленые и похож он сегодня на ходячий одуванчик.

– Вкусно? – Иларий посылает мне лучезарную улыбку.

– Божественно, – хвалю я. – А рубашку можно снять?

– Ни в коем случае! – обижается он. – Мне надоело смотреть, как ты ходишь в одном и том же. Между прочим, это от известного модельера. Когда-то мы с ним были друзьями, планировали новую коллекцию вместе создавать. Когда-то...

Иларий никнет.

Я вздыхаю. Боюсь, если не сниму эту серебряную упряжь, то в следующие десять минут либо задохнусь, либо рубашка разорвется на две тряпки. Рубашка мне мала, узковата. Особенно в талии. И кто такое носит? Почему люди вечно создают себе проблемы? Человек, у которого нет комплексов, неудобную одежду не носит. Я бы вмиг содрал эту удушливую фольгу с себя, из-за нее я похож на кусок блестящего шифера, но Илария расстраивать не хочется, он и так загрустил, вспомнив о прошлой жизни.

– Очень... мило. – Я расстегиваю две сверкающие пуговицы. – Спасибо за подарок, но он слишком... красивый. Буду по праздникам носить.

– Тебе не нравится? – расстраивается Иларий.

– Очень нравится, – натягиваю я улыбку.

– Скоро вечеринка! – спохватывается парень и застегивает пуговицы на моей груди. – Ты можешь ее надеть.

Мотает головой, как упрямый ребенок, он всегда так делает, когда я не жажду его общества, но Иларий – мой единственный друг в этой психушке, так что некоторые выходки я предпочитаю стерпеть или не замечать, чтобы не потерять его.

– Тебе пора изменить гардероб, – настаивает парень.

– И пол?

– Мужчины такое носят!

Светлое лицо Илария краснеет.

Я фыркаю и мысленно прикидываю, когда Сара будет в следующий раз пить свою Кровавую Мэри, чтобы подскочить к ней под руку и сделать вид, будто она случайно пролила на мою новую рубашку томатный коктейль. Спорить с другом желания нет. Хотя только в фантазиях Илария эта рубашка выглядит мужской вещью. Я думал, что перепутал свой подарок с подарком Инги, и тот и другой стояли под елкой в одинаковой обертке.

Да-да!

Перед моими глазами мерцает праздничная ель. Трехметровая! Запах хвои наполняет гостиную. Иларий с Ингой украсили елку золотыми шарами, мишурой и гирляндами, а на верхушку нацепили ярко-красную звезду, которая теперь освещает гостиную.

До Нового года около недели.

К моему удивлению, Сара приняла предложение Висы и организовала сбор ковена. Нет, не просто сбор, а целую вечеринку в честь Нового года. Гости прибудут тридцать первого декабря.

Я думал, что Сара магическую травку пойдет собирать в полночь, а нет...

Оно и к лучшему. У меня острый дефицит времени. Все попытки сблизиться с ведьмой терпят крах – Сара меня игнорирует. С каждым днем я ближе к провалу, или что там меня ждет после окончательной потери тела? Вечное пребывание в подвале?

Дни за окном проплывают, как морские обитатели. Одни тяжелые и важные, как киты, – единственные дни, когда ведьма дает к себе приблизиться. Другие – едва заметны, точно маленькие черепашки, которые прячутся в камнях, дни страха, который я вижу в глазах ведьмы и не понимаю, в демоне ли источник. А есть дни быстрые, как черный марлин, и агрессивные, как осьминоги, – те самые, когда ведьма хочет меня прибить. В общем, дела плохи. Обольститель с меня отвратительный.

В любой момент демон займет мое тело – и конец.

Я щелкаю пальцем по колючей ветке елки. Шары качаются, гипнотизируя меня. Очередной раз повздыхав, я решаю сделать себе кофе и съесть имбирного печенья, которое, не поверите, приготовил сам... ну ладно, не совсем прямо вот сам. Иларий помог. Он сказал, что Сара обожает печенье, и от нечего делать я решил поучиться выпечке (хочется истерически смеяться). Знаете, как выглядит отчаяние? Мужик готовит печенье, чтобы привлечь внимание девушки. Я уже готов на все ради хоть одной искорки между мной и ведьмой. Говорят, и одной достаточно для смертельного пожара, однако все мои искорки гаснут на лету. Надо бы остаться с Сарой наедине. Но как? Она ветром ускользает при любом контакте.

– Спасибо, спасибо!

Визг заставляет меня обернуться. Инга повисла на шее Рона. В ее руках – розовая коробка. Она благодарит Рона и ведет его к коробке у камина, говорит, что это ему. Там оказывается террариум. С тарантулом! Ей-богу, слов нет! Какая гадость! Мало мне обычных пауков по всему дому, так теперь еще и сраный тарантул?!

Зато Рон счастлив, хохочет.

Мы с Иларием переглядываемся, и мой друг пожимает плечами, в его глазах буквально загорается фраза: «любовь – странная штука».

Рон прижимает Ингу к себе за талию, и они страстно целуются. Я же застываю, смотря на то, как ладони Рона гладят поясницу моей бывшей невесты, анализирую свои чувства... которых нет. Ноль реакции. Пустота. И это странно, учитывая, что последнее время меня раздражает в Роне абсолютно все: как он ходит, говорит, смеется... как он дышит, блядь! От одного вида этой обезьяны у меня сжимаются губы. При этом ревности я не чувствую. Одно раздражение.

– Рекс, – зовет Иларий, дергая меня за рукав.

По лестнице спускается Сара, потягиваясь и поправляя на голове красную бандану.

Растрепанные волосы. Грязное пятно на носу. Ведьма выглядит как домовенок из трубы и явно выползла из тайной башни. Варила очередное зелье?

Не успеваю я открыть рот, как Иларий первым обращается к Саре:

– Получилось?

– А могло не получиться? – оскорбляется Сара. – Все прекрасно.

Иларий хлопает в ладоши.

Заметив мое изумление, он поясняет:

– Речь о моем рождественском подарке, не заморачивайся.

Я отмахиваюсь, не отрывая взгляда от Сары, которая тоже смотрит на меня. Склянки в ее руках звякают. Я помогаю ведьме отнести посуду до раковины.

– Любовное зелье варила? Поверь, тебе достаточно скинуть платье, и я твой.

Я жду остроту в ответ, но получаю лишь что-то похожее на легкую улыбку – та гримаса, когда человек ничего против тебя не имеет, но и разговаривать не желает, поэтому учтиво приподнимает уголок рта.

Пиздец, мои подкаты хуже, чем у придурка Висы. У него хоть что-то оригинальное проскальзывает, а я ходячий сборник пятнадцати банальных способов, как соблазнить девчонку, а точнее, заставить ее повеситься от испанского стыда.

– Оставь эти фантазии для своей правой руки, – острит Сара.

Все-таки отшила. Отлично. Контакт идет.

– Хочешь печенье? – Я тяну Сару к столу. – Сам испек.

– Сам... что? – удивляется Сара так, будто я нашел Антарктиду, а не что-то приготовил. – Ты здоров?

– Не уверен, – тихо выговариваю я и с иронией добавляю: – Вылечишь? Есть отличный способ... горизонтально-постельный.

Да блядь, что я несу?

Ведьма выскальзывает из-под моей руки.

– Я занята, – сурово сообщает она.

– Чем? Я помогу.

Я преграждаю путь.

– Готовлюсь к встрече с ковеном, – отвечает Сара с таким взглядом, словно сейчас сломает мне шею. – Не путайся под ногами.

– К чему там готовиться? Всех баб в округе разогнать, чтобы Виса их не сожрал? Зачем ты его приглашаешь? Он псих!

– Он мой друг.

Сара отпихивает меня.

Не в этот раз, дорогая!

Я не даю ей прохода – безрезультатно, настаиваю, что без меня ей не справиться – она убегает, пытаюсь остановить – она перепрыгивает через диван, падает, вскакивает и торопится на второй этаж с видом, будто каждый день так по дому передвигается. Я чешу затылок. Грохот. Звон. И тишина. Ведьма что-то завалила по пути. Вероятно, вазу.

– Нет, ты видел? – возмущаюсь я, скидывая на пол тарелку печенья. – Она избегает меня!

Иларий пожимает плечами, собирая печенье с пола, а я вновь пинаю тарелку. Волаглион скоро вернется и украдет мое тело, а я до сих пор не могу совладать с ведьмой, она упрямо меня отталкивает. Надо срочно исправлять ситуацию, иначе можно ложиться во дворе и посыпать себя землей.

Иларий складывает печенье в банку, берет гитару и опускается на подоконник, чтобы заполнить тишину одной из песен Майкла Джексона: «You Are Not Alone».

Я падаю на диван, закидывая ногу на спинку. Голова раскалывается. Всю ночь не спал. И сейчас не засну. У меня всегда так, когда есть срочное дело, а здесь – вопрос жизни. Куда важнее?

С ужасом я вспоминаю, что, если мне удастся вернуться, Инга останется в этом проклятом доме навсегда, по моей вине, черт возьми. И настроение портится вдвойне.

– У тебя была девушка? – спрашиваю я.

Струна под пальцами Илария дребезжит.

– Девушка? – уточняет он. – М-м-м... когда как. Постоянных отношений у меня не было, если ты об этом.

– А непостоянных?

– К чему такие вопросы?

– Совет нужен, – беспомощно выдыхаю я, ковыряя обивку дивана. – Как влюбить в себя девушку?

– Влюбить? – Златовласый откладывает гитару. – Я не очень хороший советчик. Особо и рассказать нечего...

– Расскажи хоть что-нибудь! – злюсь я и честно признаюсь: – У меня мозги не работают на подобные вещи. Совершенно не умею флиртовать. Я, сука, бездарность!

– Не нагнетай. А о ком речь? Об Инге или... – Внушительная пауза. – Саре?

– Да какая разница? Просто занимаюсь самоанализом. Ответь на вопрос.

– Ладно, – никнет он.

То ли на самом деле расстроился из-за темы разговора, то ли прикидывается. Мне интересно, почему парня расстраивает тема отношений, но я решаю промолчать.

Иларий продолжает:

– Если рассуждать логически... Подарки, общение, сопереживание ее чувствам, нужно показать свою значимость и при этом быть недоступным, почаще прикасайся к ней – невзначай – делай комплименты. Зная тебя... не переусердствуй. Можно попробовать...

Илария прорывает. И советам его нет конца. Он делает паузы только, чтобы вдохнуть. Я очень стараюсь уследить за ходом его мыслей, но почти мгновенно забываю их содержание.

– Так, я понял! – не выдерживаю я и перебиваю: – Спасибо, Лари.

– А вообще, я думаю, что любовь приходит сама, ее нельзя контролировать, – не унимается он, – это как солнечный удар или взорвавшийся вулкан. Вроде предпосылки были, но ты их не заметил, и кажется, что все произошло внезапно, но это не так...

Я сажусь. Дергаю рубашку, прилипшую к телу. Снег скоро окна выдавит, и вроде должно быть зябко, а мне, представьте себе, жарко. Мой друг изливается мыслями подобно ливню, и я вдруг окунаюсь в воспоминания о том, как делал предложение Инге. Наша помолвка – выгодная сделка. В обмен на красоту, заботу о детях и доме я обеспечиваю свою жену. Вы можете верить в искреннюю безусловную любовь, но почти всегда любовь чем-то обусловлена. Люди оплачивают общество друг друга обменом качеств и ценностей.

Саре я бесполезен. У меня ничего нет. Тогда как привлечь ее внимание?

Советы Илария мало чем помогают, и я принимаю единственное верное решение – найти Сару и действовать по ситуации. Из сказанного я вычленил самое простое: проводить рядом с ведьмой больше времени. А как это сделать, если при встрече она пускается наутек?

* * *

Я бреду по коридору второго этажа, чувствуя себя самым несчастным человеком на планете. Точнее, призраком. Или восставшим мертвецом? Ой, да понятия не имею. Как томат ни назови – вкус не поменяется.

Только Сара знает правду. Девушка, чья внешность не имеет изъянов, а характер – один сплошной изъян; девушка, подарившая мне вечную жизнь, но платой оказалась клетка. Никогда мне не влюбить в себя Сару. Она слишком умна, а я не способен на чувственные махинации.

Пора признать, что через неделю, две, час или несколько дней все закончится. От этой мысли я не в себе, на людей кидаюсь. Даже на Илария. А он облачко медовое, а не человек, еще и видит меня насквозь, видит мое депрессивное состояние и начинает донимать, скоро затрахает своей заботой до смерти. Такая вот категория людей: считают, что все проблемы решаются болтовней. Как же. Разговорами любовь Сары не купить. И деньгами тоже. Тогда чем?

Сама ведьма любому вскружит голову, если пожелает, и едва я открываю рот, видит любые мои попытки сблизиться, жестко их пресекая.

Завернув за угол, я ударяюсь о полку на стене. Лоб пульсирует от боли. Куда же, мать вашу, пропала Сара? В ее спальне пусто.

Я оглядываюсь. Дом дышит на меня мраком, а я понятия не имею, где включается чертов свет, потому прижимаюсь к стене и аккуратно двигаюсь дальше в темноте, пока правой ноги не касается какая-то живность... похоже, крыса. Скривившись в отвращении, я вздрагиваю и ускоряю шаг.

Ага, вот и крыло дома, в которое я обычно не забираюсь, но на секунду кажется, будто по нему кто-то ходит, и я начинаю красться, чтобы этого кого-то не спугнуть. Вдруг Олифер? Он бы мне не помешал.

Я словно двигаюсь по подземелью, где меня поджидает маленький минотавр этих лабиринтов. Легенда этого места. Хранитель секретов дома. Малыш Олифер.

Добравшись до окна, я восклицаю:

– Ини?

Девушка поворачивает голову.

– Что ты здесь делаешь? – ахает Инга.

Я вскидываю бровь.

– Ну как бы... живу... если это можно так назвать, учитывая, что мы ходячие мертвецы. А как проходит ваше мертвое утро перед праздниками, мадам? Знаешь, когда я на прошлый Новый год в шутку загадывал оставаться сексуальным красавцем всю жизнь, то не думал, что меня грохнут и сделают призраком, который навсегда останется в одном возрасте.

Инга фыркает, а потом сердито высказывает:

– Ты никогда не приходил в эту часть дома. Что ты здесь забыл?

Она злится, будто я демон, который каким-то образом проник в церковь, а не просто гуляю по коридору.

– И-и-и... что? В чем проблема? – Я смотрю на Ингу как на идиотку. – Я ищу Сару. Знаешь, где она?

– Оставь меня, – огрызается эта змея.

– Издеваешься? – начинаю я вскипать. – На вопрос ответь – уйду.

Инга вскакивает с подоконника и вскрикивает:

– Свали, Рекс!

– Да что с тобой?!

Видимо, на моем лице вспыхивает дикая ярость, а улыбка превращается в чудовищный оскал, потому как Инга уменьшается в размерах и шлепается задом обратно на подоконник. Я ставлю колено между ее ног, чтобы эта придурочная не убегала.

– Не смей трогать меня! Не смей, – вопит она.

Мне приходится зажать ей рот. Пепельно-розовая помада размазывается, на моих пальцах остаются отпечатки.

– Хватит визжать! Совсем рехнулась? – сурово выпаливаю я.

Инга перестает дергаться и убирает мою ладонь со своих губ.

– Другое дело, – киваю я, но не отпускаю ее. – Зачем ты устраиваешь концерты? Я понимаю, что в девятнадцать лет мозгов не так уж много, но складывается впечатление, что у тебя там три извилины ползают. Выкладывай!

– Ты меня напугал, – шипит Инга.

И отворачивается. Красная, точно мы школьники, которые в первый раз поцеловались.

Я открываю форточку, запускаю в дом мороз. Инге надо взбодриться и очнуться, а то ее разум летает в далеком королевстве слабоумия.

Мой взгляд притягивает беседка во дворе. Зимний сад сжимается вокруг железной постройки. Невероятно высокие деревья. Наверное, они росли здесь задолго до того, как появился особняк, и тянутся корнями до преисподней, питают землю скверной, создавая для демона родную атмосферу.

На столе – под крышей беседки – ржавая кружка. На том самом месте, где лежала книга.

Книга...

Постойте. Это ведь... нет. Не может быть! У книги из сна другая обложка. Или нет? Во сне на ней был чехол, да... но страницы... О мой бог!

Это она! Гримуар Волаглиона! Мужчина, которым я был во сне, искал эту книгу. Теперь в его теле Волаглион. Значит, он знал, как выбраться, знал, как спастись... и проиграл. Демон убил его.

Но где сейчас тот человек? За дверью в подвале? Он ведь должен был остаться призраком дома. А что, если его найти? Он так уверенно искал гримуар Волаглиона, словно знал, как победить демона, – и для этого ему нужна была книга.

Инга закрывает окно. Тоскливая песня вьюги затихает, оставляя нас двоих в тишине.

Я прихожу в себя, кладу ладони на плечи девушки и спрашиваю нежным голосом:

– Почему ты боишься? Что я тебе сделал?

– Ты ненавидишь меня, – отвечает Инга моей кофте.

Я встречаюсь с ее серебряными глазами.

– Глупости.

– Я с Роном... ты злишься. И тот случай, когда я солгала ему, я не знаю, зачем это сказала, я хотела... я была ужасно зла на тебя и...

– Забудь. Ложь – привычное для тебя оружие и защита, я в курсе. Учитывая, в какой семье ты росла, это не удивительно, – мягко отзываюсь я. – Дети привыкают лгать, зная, что за правду их накажут сильнее. Здесь я понимаю тебя, как никто другой, понимаю, что эта привычка остается и во взрослой жизни. А Рон... тебе было страшно, и да, ты злилась, хотела, чтобы Рон избил меня, хотела отомстить, это я тоже понимаю.

– Кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сама себя, – с горечью признается она.

– Наверное, это то, что нас объединяло... хреновая семья и травмы, которые она нам оставила.

Инга поджимает губы.

– Не бойся меня и не лги, – прошу я. – Это ужасное чувство. Будто я монстр, который может тебя избить.

– Ты бурно реагируешь, так что... мало ли.

У меня жилка на лбу начинает дергаться от обиды.

– Прекрати! Я не давал поводов так думать обо мне. Никогда!

– Прости...

Инга вдруг обнимает меня. Я столбенею. Затем улыбаюсь и спрашиваю:

– Мир?

Я пожимаю ее миниатюрную руку.

– Спасибо, что не устраиваешь сцен по поводу меня и Рона, – смущенно благодарит Инга. – Для меня это очень важно. Кстати, Рон должен был подойти ко мне сюда. Надеюсь, он не увидел нас вместе и не ушел, расстроившись.

– Не думай о плохом. Может, по дороге сюда его расплющило стеной, и он медленно подыхает от боли.

– Рекс...

– Не надо просить больше, чем я могу дать, – усмехаюсь я. – Рон козел.

– Ладно, спасибо за твое терпение. Оно тебе несвойственно. А насчет Сары... она в крипте воспоминаний, – выдает Инга.

– Чего?

Я ищу на губах Инги улыбку, повторяю фразу в голове, пытаясь оценить шутку, но это не шутка. И не метафора. Инга не шутит. Она не умеет шутить.

– Пойдем. – Она берет меня под локоть и ведет за собой.

Я иду, хотя и нервничаю из-за того, что нас и правда может увидеть Рон. Не хочу слушать его истерики. Да и восстанавливать отношения нужно постепенно, сначала стоит переварить сказанное. В какой-то степени я восхитился Ингой, ее ветреностью, что ли, – пять минут назад боялась меня, теперь же совсем не в обиде. А ведь я виновен в ее смерти. Разве можно такое простить? Возможно, надо последовать ее примеру и простить Сару?

Мы разговариваем, пока идем сквозь темноту.

– Брось, я держал свой дом в порядке. Не было там помойки.

– Если бы я не убирала, ты бы к полу прилип.

Спорим мы долго, но потом Инга вдруг открывает какую-то дверь в конце коридора и толкает меня внутрь. Яркий свет ударяет в глаза. В лицо дует теплый ветер. Аромат свежей травы. Влажная земля под ногами.

Что происходит?

Я кручусь вокруг своей оси. Деревья. Озеро. Заросли камыша. Мимо ступни проползает змея и скрывается в траве. Я колю палец об иглу на рубашке, чтобы очнуться, однако не просыпаюсь.

Где я?

Глава 21

Озеро тысячи лотосов

Щиколотки покрываются мурашками, когда я ощущаю порыв ветра и прикосновение трав, когда вдыхаю свежий воздух и впервые осознаю, насколько привык к своей готической тюрьме.

Дом нельзя покинуть. Никогда. Дом – моя клетка. Однако... стены исчезли, потолок сменился на чистое небо, дверь за спиной захлопнулась, испарилась, и я совершенно не понимаю, что происходит. Где я?

Неподвижный, я стою и прислушиваюсь к шелесту листвы, затем снимаю ботинки и носки, ступаю на сочную зеленую траву, на мягкую землю, чувствую между пальцев крохотные камни. В следующую секунду – я хохочу как ненормальный. Нет, правда. Как полный псих! Задыхаюсь от смеха. Я – вне дома! Я на свободе!

Птицы щебечут в ответ, лягушки с бульканьем скрываются в болотной воде между цветами. Я обхожу иву, склоняющую ветви над озером. В тени – на берегу, под салатовой фатой дерева – сидит ведьма. Подтянув к себе колени, она рассматривает золотую шкатулку.

Я останавливаюсь за ее спиной. Сара поворачивает голову. Должно быть, присутствие постороннего в этом волшебном месте ее поражает, она смотрит на меня округленными синими глазами.

– Что-то мне подсказывает, – говорит Сара серьезным тоном, – что когда я умру, то первым, что увижу на том свете, будет твоя саркастичная морда.

– Между нами связь, детка. Она притягивает друг к другу людей, которым суждено быть вместе.

Сара фыркает.

– Ты прирожденный таракан. Не избавишься: ни ядами, ни атомной бомбой. Везде выживешь. Везде пролезешь. Полезный талант, но вызывает желание прибить тебя.

Она кидает в меня тапочку. Шлепок подошвой о грудь, и я закатываю глаза.

– Значит, я вызываю у тебя желание?

Я сажусь рядом, игриво подталкиваю ведьму плечом.

– О да, – сексуально шепчет Сара и наклоняется ко мне. – Хочется взять толстый, длинный, твердый... клинок и воткнуть в тебя.

– Забавно. Мне хочется сделать то же самое. Правда, не клинком, но тоже кое-чем длинным и твердым.

Сара шлепает меня по колену.

– Ты неисправим. Как ты вообще узнал про это место? Инга рассказала? Я ее прибью, – ворчит она, поправляя взлохмаченные ветерком волосы.

– Боюсь, колеса автомобиля тебя уже опередили, – саркастично напоминаю я. – И вообще, Ини – хорошая девушка... ну, в целом. Брехливая, конечно, но неплохая. Так что не обижай ее. Это ты у нас роковая женщина, а Ини всего лишь пришла в этот дом за своим исчезнувшим женихом и попала в западню. Ей плохо. А я – все, что связывает ее с прошлым.

– Не расплачься, – язвит Сара, закатывая глаза.

– А если бы твой жених ушел, скажем, за молоком для кофе и по дороге его кто-то зарезал?

– Я бы расстроилась, что придется пить кофе без молока.

– Что ж, это на тебя похоже, – усмехаюсь я.

– Ты прав, нет смысла злиться на Ингу, меня бесишь только ты.

Она высокомерно взмахивает рыжими волосами.

– А ты знаешь, что за половое и агрессивное поведение отвечает одна и та же область мозга? – наступаю я. – Поэтому мальчики дергают девочек за волосы, а ты хочешь меня избить.

– Не льсти себе, Рекси. И прекращай подмазываться. Я не пойду против Волаглиона, можешь не стараться.

Теперь она смотрит сурово и в то же время сочувственно.

Гляньте, и сделать ничего не успел, а Сара уже раскусила, что к чему. Я настолько бездарный ловелас? Почему она всегда ищет подвох?

– При чем здесь Волаглион? Я хочу общения – не чтобы тебя купить, а потому что узнал секрет.

Сара выгибает брови.

– Какой же?

– Ты убила меня по приказу.

Она посмеивается.

– Это что-то меняет?

– Слегка. У тебя ведь не было выбора. Ты исполняла приказ. Оправдание так себе, но это лучше, чем ничего и... А, к черту! Расскажи о другом. – По ступне пробегает красный муравей, ныряет под штанину, щекочет ногу. Я нелепо лезу пальцами под одежду. – Что это за место? Ты говорила, что я не могу покинуть дом.

Она молчит, наверное, минуту, и в течение этого времени мой рот открывается и закрывается в предвкушении ответа.

– Мы в доме.

Я моргаю. Как это? В доме...

Запах земли, белых цветов на воде сладкий, терпкий. Кваканье жаб. Песни птиц. Ветер, ласкающий щеки. Рваные облака плывут беспорядочно, словно ими дирижирует пьяный маэстро. Солнце нагревает макушку. Я уверен, что нахожусь где-то далеко от проклятого дома.

– Если это шутка, то неудачная, – хмуро скриплю я.

На лице ведьмы вижу смятение.

– Это иллюзия. Просто очень реалистичная. Это одна из тайных комнат дома, которая заколдована Волаглионом, чтобы транслировать мои воспоминания. Он сделал ее для меня, ведь... мне тоже не покинуть города. Волаглион найдет меня где угодно.

Сара кидает в сторону озера маленький камень, он пролетает метров шесть над водой – и испаряется.

– Здесь ограниченное пространство?

– Именно, – вздыхает она, поглаживая узоры на шкатулке.

Я протягиваю ладонь к ее игрушке.

– Это музыкальная шкатулка?

– Она уже давно не играет. Сломалась.

Сара открывает крышку. Посередине кружится белоснежный цветок – такими же усыпано озеро.

– Это лотосы? Первый раз вижу их вживую.

– Сейчас их редко встретишь. Когда-то я проводила много времени на этом озере, мы называли его озеро тысячи лотосов... Да, их от силы штук сто, но нам нравилось так говорить.

– Нам? – осторожно уточняю я, рассматривая золотую шкатулку.

Сара колеблется, и я продолжаю:

– Это подарок? От кого?

– От мамы.

Следующую минуту мы сидим молча, наслаждаясь природой, а потом я вдруг слышу приглушенный напев, слетающий с губ ведьмы. Скорее всего, Сара неосознанно имитирует мелодию, которая когда-то лилась из шкатулки.

Ветер носит листья: они танцуют, кружатся, касаются поверхности озера и тонут в зеленоватой воде, где кончается их ритуальный пляс.

Я ныряю пальцами в прохладную грязь. Приятное ощущение...

С каждым днем я все больше становлюсь неодушевленной частью дома, частью его стен и мрака, но сейчас чувствую себя живым, пусть это и иллюзия.

Я подползаю к озеру и смываю грязь в прохладной воде. Ветер освежает каплями лицо. Жирная пиявка хочет прицепиться к моему запястью.

– Твоя мама тоже была ведьмой?

– Нет, мне и сестрам дар передался от бабушки, – пожимает плечами Сара.

– Он передается по наследству? Через поколение?

– Обычно по женской или мужской линии. Чаще – через поколение. Но это не правило. По-разному бывает.

Сара с любопытством рассматривает меня, но быстро переводит взгляд обратно на озеро. Она знает обо мне то, о чем я сам не подозреваю. Возможно, перед тем как убить, демон изучил весь мой род, и Сара в курсе, как жили мои предки, кем они были. По ее логике, дар мне должен был передаться от деда. Но какого? Отца матери из Англии? Веселый был дедушка, но вряд ли... О втором дедушке я ничего не знаю. Отец вычеркнул его из своей жизни, когда дед бросил их с бабушкой. Он сжег все фотографии. Все его вещи. Все! Он ненавидел деда... ненавидел своего отца. Как и я – сын – ненавидел его самого. Вот такая у нас цикличность. Сыновья ненавидят отцов.

Я вздрагиваю от собственной проницательности.

Сара заплетает косу и заходит в воду, совсем не боясь пиявок, она срывает лотос, вдыхает аромат, а потом возвращается на берег, садится рядом и любуется цветком.

– Когда мне было четыре года, мы сидели с ней на берегу озера, и мама сказала: «Если шепнуть в раскрывающийся лотос имя любимого, то он будет рядом всю жизнь».

Улыбка Сары затухает. Девушка сдавливает лотос в кулаке, одновременно издавая грустный смешок.

– Я прошептала ее имя. Спустя полгода мама умерла.

Откровение. Сара первый раз сказала мне нечто личное, глубокое. Как хороший друг, я обязан посочувствовать, однако... я, честное слово, не умею. Мои соболезнования или комплименты звучат точно проклятия.

Размышляя, я до боли сжимаю в пальцах острый камень.

В голове трещит электрический туман – он всегда пробуждается, когда я вспоминаю о собственной матери. Она бросила меня. Просто взяла и бросила. Я остался один, а вернее, попал во власть отца. Мне нравится фантазировать, будто отца не существовало, я вырезаю его из памяти, и наступает облегчение, но затем – ночами – я вижу сны. И он там. За прутьями решетки во дворе или перед самым лицом – проталкивает мне в рот какие-то таблетки, они горькие и оставляют привкус надолго, но действуют быстро, заставляют забыть то, что зовет меня за пределы стен, за пределы моей тюрьмы...

«Учись сопротивляться ветру в головах других. Они давно пали. Они глупы. Их ветер тебя поглотит».

Темнота. Решетка. Лицо отца. Черные глаза – такими они становились, когда его зрачок расширялся до невообразимых размеров или когда отец стоял в тени, а усталые впадины и мешки дополняли образ, превращая его в чудовище, которым пугают детей. Только вот этот монстр – мой папа. Был им. Последний раз мы виделись в кафе на окраине города. И знаете что? Страх не ушел. Однако стал иным.

Передо мной сидел человек, в глазах которого дрожала угольная пустота. Шахта – где тоннели безумия спускаются до основания души, спускаются туда, куда не проникает луч благоразумия, и если кто-то умудрится упасть в эту шахту, то увязнет и станет жителем преисподней. Отец ничего не смог мне объяснить. Я умолял рассказать, зачем он так поступал, зачем разрушал мою жизнь, но передо мной продолжала сидеть статуя, которая утратила связь с реальностью, статуя, которой чужды эмоции, статуя, которая считает окружающих пешками Сатаны. Истинное знание подвластно лишь ему. Иногда отец напоминал мне смертника, который убивает во имя справедливости. Скажем, экологического террориста. Террорист был пойман, но вину не признал и проклял человечество. Ведь в его голове он прав, и все вокруг еще пожалеют.

И я пожалею...

Я возвращаюсь из мыслей, беру ведьму за руку и мрачно выговариваю:

– Сожалею...

– Будь у меня сила, как сейчас, я бы оживила ее, – уверенно заявляет Сара.

– В четыре года?

Ведьма опускает голову. Все ясно. Ей нравится так думать. И кто я, чтобы спорить?

Я вздыхаю и продолжаю:

– Иногда смерть лучше. Страдают не мертвые, а живые. Ей хорошо там.

Ведьма закрывает глаза. Я тяну ее за руку и прижимаю к себе. Она не сопротивляется, позволяет мне заключить ее в объятия. Разговоры о смерти нагоняют на нас обоих беспорядочные мысли – будто рой пчел, они налетают и жужжат в голове, убивают горьким ядом. В таких ситуациях нужно уметь переключаться. Я хочу сблизиться с ведьмой, а не доводить ее до слез. Или именно это мне и нужно? Общее горе. Горе способно объединять даже врагов.

Поглаживая Сару по спине, я замечаю рядом блокнот с зеленой обложкой. Сара отстраняется. Я шустро хватаю блокнот (который, между прочим, она прятала под задом), но ведьма пытается выдернуть блокнот обратно, причем очень настойчиво и со злостью. Отлично. Это что-то важное.

Я открываю его и понимаю, что это не блокнот, а альбом. Удивительно, но первые фотографии в нем – не фотографии, а нарисованные маслом портреты.

– Что за дурацкая манера брать чужие вещи? – ругается Сара.

– Не более дурацкая, чем вырезать чужие сердца.

Сара пихается локтем, но я умудряюсь пролистать несколько страниц. В альбоме фотографии мужчин. Под портретами – имена. Это все убитые ведьмой? Я открываю последнюю страницу, в теории ожидая увидеть свое лицо, но вижу шатена с родимым пятном на скуле. Год – одна тысяча девятьсот двадцать третий.

– А где остальные? Перепись жильцов некачественная у вас, гражданка, – подтруниваю я над Сарой, которая отбирает свой драгоценный альбом.

Внезапно она чертыхается и запрыгивает на меня. Мы падаем на траву. Смеясь, я обхватываю талию девушки и прижимаюсь носом к ее шее, вдыхаю запах лаванды и шалфея, откидываю альбом в сторону, стараюсь подмять ведьму под себя, и она шлепает меня по лбу. Ругается. Царапается. Ногти проходят по моему виску. Кожу щиплет. Видимо, остались порезы.

Мы катаемся по грязи, пока не выдыхаемся. Сара сидит на мне, упирается в траву; и я отмечаю нечто интересное: она смотрит на меня совсем иначе, жадно ощупывает горящим взглядом.

Я стараюсь игриво улыбнуться, но есть идиотское ощущение, будто я чужд сам себе. Не романтик я. Чувствую себя глупцом. Однако момент удачный, пора что-то предпринять. Я вижу свое лицо в зрачках ведьмы... расширенных зрачках, вижу, как вздымается женская грудь под сиреневой кофточкой, облегающей и сексуальной, как Сара любит. И штаны у нее тонкие, подчеркивают изгибы. Ух и ах! Великолепна...

– О чем думаешь? – спрашивает ведьма.

Нежная ладонь касается моей щетины, гладит. Я сглатываю сухим горлом. Чувствую жар. Не свой. Ее... Да-да, она горит в моих руках. Я огонь, а ведьма – факел, который вспыхивает, когда я к ней прикасаюсь. Что будет, если пламя станет неконтролируемым?

Сара мягко проводит пальцем по моей коже – там, на шее, где бьется пульс. Я приподнимаю край ее кофты, касаюсь гладкого живота, задеваю шрамы, оставленные демоном, провожу выше, к груди. Она вздрагивает, хочет отстраниться, но я удерживаю. На мое лицо падают рыжие пряди.

– Ты не виновата, – выдыхаю я, притягивая Сару.

Мы едва не припадаем друг к другу губами. А стоило бы... Вкус... мне нужен ее вкус... и стоны...

– Мм?

– Не виновата ни в чем.

– Зачем ты это говоришь? – тихо спрашивает Сара.

– Мне это важно.

«Их ветер тебя поглотит».

Есть слова, которые нельзя забыть, отец. Я хочу поглотить чувства ведьмы, но вместо этого теряю контроль. Хуже всего то, что осознание факта на поверхности, однако выбраться из ловушки не могу. Я обречен сгнить в этом проклятом доме, засохнуть, как моль, которая не поборола желания лететь на свет лампочки и оказалась в ловушке четырех стен.

Одно прикосновение ведьмы – и разум отключается, словно двигатель автомобиля на полном ходу, съезжает с дороги, прямо в ее сладкий плен. Ближе, ближе... к теплу. Единственный поцелуй – и взрыв. Я забуду обо всем. Не знаю почему, но Сара мне нужна куда больше, чем кажется, и дело не только в моем гребаном плане, я с первой нашей встречи смотрю на нее, как помешанный псих.

– Почему? – пристально разглядывая меня, спрашивает Сара.

Ты – моя жизнь.

Ты – единственный шанс вернуться.

Ты – все, что у меня есть.

Эти фразы звучат в голове. Я ласкаю женские бедра, поглаживаю их внутреннюю сторону и чувствую отдачу, – не желанную моей ведьмой, но неизбежную.

– Ты – все, что у меня есть, – повторяю я вслух последнюю мысль. – Все, что у меня будет в течение следующих десятилетий, которые будут тянуться куском смолы. Хочу быть рядом с той, кто не виноват в моей смерти, кто может стать другом, кого можно... полюбить.

Сара замирает. Во взгляде читается грусть. И страх. Я и сам боюсь, боюсь, что она вновь убежит. Нельзя допустить. Это тот самый момент...

Я дергаю ее на себя и припадаю к влажным губам.

* * *

Рекс придавливает меня к траве, терзает губы поцелуем и запускает ладонь под мою кофту. Я хватаю его руку прежде, чем она сжимает грудь.

– Что-то не так? – усмехается он.

– Ты меня целуешь.

– Разве ты против? – сексуально шепчет Рекс.

Я упираюсь в его плечи. Против? Нет. Не против. Совсем. В этом и проблема!

– Слезь с меня.

– И не подумаю.

– Между нами ничего нет.

– Есть. Еще как есть.

– И не будет.

– Будет. Я не стану отрицать своих чувств. Ты ведь знаешь, как я хочу, да? Не можешь не видеть... хочу ту, о ком не имею права даже думать, хочу свою убийцу. Жажду, помилуй господи! Ты еще и продолжаешь меня соблазнять, играешь со мной. Ты смеешься надо мной!

– Рекс!

Мы смотрим друг другу в глаза. С раздражением я отмечаю, что он безумно мне нравится. Во всех смыслах!

Оливковая кожа. Сильное тело. Небесные глаза – всегда саркастичные, сейчас слегка агрессивные. И непробиваемый нрав. Я хочу того же, что и он. Хочу! Он желает меня. Ненавидит себя за это. И я ненавижу. Ненавижу эти чувства... к нему.

Я устала сопротивляться, невыносимо устала, но...

Рекс нежно проводит по моему позвоночнику. Имбирное дыхание на губах. Его руки горячие – вызывают дрожь. Пальцы гладят поясницу. Вверх. Вниз. Опускаются. Снова поднимаются и расстегивают лифчик.

– Не смей, – шиплю я, выкручиваясь из его объятий.

– Это такая боль, Сара... жгучая боль, – продолжает он шептать мне на ухо, прижимаясь бедрами между моих ног. Я чувствую его эрекцию и сглатываю, понимая, что мое тело отзывается на этого мужчину не меньше. Однако этого нельзя допустить. Рекс же соблазняет меня все настойчивее: – Пламя разгорается, и я сгораю в нем день за днем, из часа в час, не получая ответа, осознавая, что именно ты разрушила мою жизнь, а я такое чувствую... к тебе... это такая боль, такое желание... я схожу с ума.

Я снова сглатываю. У него взаправду взгляд сумасшедшего. Надо было прогнать его сразу, когда начал меня касаться, а не вести беседы, не реагировать на флирт (идиотский, но нужный мне!). Только вот отыгрывать назад поздно. Надо оттолкнуть его. Раз и навсегда. Дать понять, что вместе нам не быть, что помочь я ему ничем не могу!

К запаху имбирного печенья и виски примешивается аромат лилий, воды и скошенной травы. Запах прошлого...

Теплая ладонь зарывается в мои волосы на затылке. Рекс прижимается губами к моим ключицам, оставляет след из поцелуев до подбородка, плотнее накрывает меня собой. Я ощущаю его возбуждение. Каждое прикосновение. Его язык на мочке уха. Что я делаю? Что делаю? А что он делает?

Он запускает руку под мою кофту и ласкает пальцами мои соски под расстегнутым лифчиком, шепчет на ухо все, что он мечтает со мной сделать, а я лишь тяжело дышу в ответ, не имея представления, как заставить себя оттолкнуть его. Я совершенно потеряла контроль. Еще секунда – и Рекс разорвет на мне одежду, он разве что волком не воет от жажды, дышит как бешеный, но затем чуть приподнимается надо мной... и останавливает свой порыв, смотрит мне в глаза. Сдался? Передумал? Меня кидает в жар. Он отстраняется, и от меня будто отрезают кусок, лишают самой себя, забирают дыхание. Оно одно. Одно на двоих. Мы дышим друг другом. Тяжело. Медленно. К черту!

Я обхватываю шею Рекса и тяну обратно... целую его, а он набрасывается в ответ, – жадно, страстно, кажется, что Рекс взорвал в себе какой-то барьер, который сдерживал его, и теперь ничего его не остановит.

* * *

Клянусь, я обезумел, чувствуя во рту ее язык, ощущая движение навстречу... отклик! Она запускает ладонь в мои волосы, обхватывает мои бедра ногами, и пожар, рвущийся изнутри, уничтожает меня, голова пустеет. Есть лишь две мысли. Первая – Сара отвечает на поцелуй, вторая – рядом с ней план летит в бездну, она сводит с ума. А для нее это просто игра?

Я пытаюсь снять с нее кофту. Сара вдруг замирает, упирается мне в грудь.

– Нет... прошу, – шепчу я, стараясь поймать ее губы вновь, однако ведьма хочет остановить меня.

Сопротивляйся... да, ударь меня или... стони, стони хоть от злости, хоть от удовольствия. Плевать! Меня это не остановит. Безупречная. Взъерошенная. Дикая!

– Подожди, – ее стон на придыхании.

– Ты мне нравишься. – Я ретиво целую ее шею. – Я нравлюсь тебе. Расслабься и... иди ко мне. Ну же...

Я расстегиваю пуговицы на сиреневой кофте. О мой бог, как же Сара мне нужна! Она упирается мне в плечи, плачется о том, что все это неправильно, а я приспускаю чашечки бюстгальтера девушки и втягиваю в рот ее грудь, ласкаю языком и рычу, чувствуя, как Сара со стоном выгибается подо мной, мечтаю срочно стянуть с себя штаны и присвоить ее, остаться с ней на этом озере до следующего дня, а лучше на неделю, пока она не поймет, что мы созданы для этого – дарить друг другу удовольствие, а не боль...

Однако спустя мгновение ее локоть прилетает мне в нос. Я вою от боли (или досады?) – вижу в глазах ведьмы ярость.

– Никогда так не делай! – кричит она. – Никогда! Идиот! Придурок!

Я не сразу нахожусь с ответом.

– Ты ответила, – недоумеваю я. – Я...

– Чушь! – яростно противится Сара. – Это... не смей, не смей так делать!

– Почему?! – Я впиваюсь пальцами в ее плечи. – Когда я появился, ты сама соблазняла меня, что изменилось?

– Нельзя нам, ты... ты не понимаешь! Тогда все было иначе, тогда я...

Тишина.

Долгая пауза, какая бывает в неловких ситуациях, когда вариантов действий нет, но надо предпринять хоть что-нибудь.

Момент ушел. Я облажался. Сара отползает в сторону. Молчание. Минута. Две. Вечность...

Пауза переходит в стадию беременности.

Вскоре я оглядываюсь и ошарашенно давлюсь вопросом:

– Это кто?

Взъерошенная Сара поворачивается по направлению моего указательного пальца, а показываю я – на девочку. На рыжую малышку в белом платьице. Умилительное создание. Огромные синие глаза. Носик кнопкой. Она душераздирающе прекрасна, ходит с корзиной вокруг березы и собирает розовые цветы, а рядом – под изумрудными ветвями – лежит белая лошадь, тихо фырчит и словно разговаривает с малышкой.

На меня снисходит озарение.

Это девочка с картины. Той самой, которая стоит в спальне ведьмы.

Я встаю, хочу приблизиться к юной гостье, но Сара хватает меня за предплечье.

– Ты чего? – брыкаюсь я. – Это ведь ты, да?

– Пошли отсюда, просто... уйдем.

От ее добродушия и следа не остается, да и настороженное выражение на лице мне совсем не нравится.

– Ой, брось! Ты прямо куколка фарфоровая, – восхищаюсь я. – Посмотрите только. Прелесть! Нет, правда. Булочка какая...

Сара поджимает губы.

– Рекс...

– И как такая сладкая вишенка умудрилась стать стервозиной?

– Рекс, идем!

Мрачная Сара тянет меня за собой, а я упрямо наблюдаю за тем, как маленькая девочка что-то рассказывает греющейся на солнце лошади. Рядом с нами возникает дверь. Сара толкает меня, но я не двигаюсь. Появляются еще несколько детей. Малышка крепко сжимает в левой руке светлую гриву лошади, а правой хватает корзину с цветами.

– Чего она боится? Точнее... ты? – спрашиваю я бледную ведьму, но она не шевелится.

Синие глаза пусты, некий самогипноз.

Дети подходят ближе, тыча друг в друга ветками. Малышка кротко поднимается на ноги, обнимает корзину.

– Чокнутая здесь, – фыркает девочка с двумя черными косами. – Пошли лучше к колодцу. Я видела там кусты с земляникой.

– Там жарко, вечером пойдем. Я хочу здесь посидеть.

– С ней?

– А она уходит, – громко заявляет другая низкорослая девочка, которую вздутое оранжевое платье превращает в апельсин.

– Не трогай ее! Мама говорит, что она прокаженная.

– Ты чего ползала вокруг дерева? – возмущенно кричит девочка-апельсин. – Задумала что-то?

Маленькая Сара крутит головой, не поднимая глаз.

– Врет. Мама говорит, что ее семейка порчу на всех навела. А эта, видишь, насобирала тут мухоморов. Посмотри, посмотри! Проклятая!

– Она лошади что-то шептала, когда мы подходили, затоптать нас хотела.

– Не хотела, – вдруг подает голос малышка.

– Оставьте ее, – отмахивается единственный мальчик среди них. – Мои говорят, что к таким нельзя прикасаться.

– Я хочу сидеть здесь! Убирайся!

Девочка с косами бросает ветку в сторону Сары. Другие тоже громко гонят ее, кричат и дразнят. Затравленно озираясь, маленькая Сара прижимает к себе корзину и молчит.

Взрослая Сара настойчиво тянет меня за руку, но разум мой в помутнении, я будто вышел в астрал. Мерзкое чувство беспомощности. Дети кричат где-то далеко. Голоса приглушенные, но ясно, что вопят они почти хором, и эти вопли не что иное, как оскорбления и проклятия в сторону девочки.

– За что тебя унижали? – спрашиваю я, хотя сам уже знаю ответ.

В синих глазах Сары – затаенная боль. И унижение. А вот в их маленькой версии у дерева – страх.

– Рыжая не собирается проваливать!

– Мне нужно ждать здесь, – едва слышно выдавливает маленькая Сара и прижимается к стволу березы. – Мне сказали...

– Кто? Твои чокнутые сестры?

– Может, у них сбор ведьм?

– Не сомневайся. Дьявола вызывать будут. Я знаю! Все знают. Из-за них беды в городе.

Девочка-апельсин что-то шепчет мальчику на ухо: он опускает на траву сумку и достает оттуда веревку.

В течение непозволительно долгого времени я наблюдаю и слушаю. Грязь. Насмешки. Оскорбления. Вокруг Сары обматывают веревку. Ее привязывают к дереву. Девочка с косами черпает из озера ком тины, пачкает рыжие локоны несчастной. Чокнутая. Прокаженная. Они повторяют одно и то же, иногда приправляют гадкими ругательствами.

Я вижу слезы в огромных синих глазах маленькой Сары, и весь мой мир осыпается на осколки, когда девочка с косами вытягивает ножик из кармана друга.

До меня наконец-то доходит. Это был не Волаглион. Демон не оставлял на Саре инициалов, их оставил куда более страшный монстр, самый жестокий из тех, кто проживает на планете Земля...

Человек.

Буква «В» на животе Сары означает «ведьма».

Глава 22

Гости

– Борьба за власть...

Карта императора падает на стол.

– Любовь и боль...

Еще одна. С висельником.

– Прошлое возродится для очищения кармы...

Белые глаза гадальщицы возвращают темный цвет: зрачки постепенно проявляются. Карты на столе раскиданы в три башни, и гостья задумчиво барабанит по ним ногтями со славянскими символами. Она вся в этих знаках. Алатыри, коловраты, сварожичи – на цепочках, кольцах, сережках, брошках.

– Нормальные предсказания будут? – спрашивает Сара, скрещивая руки.

– А чем тебя не устраивают эти, интересно?

Катерина затягивается сигаретой в длинном серебряном мундштуке (и на нем алатырь). Запах смешивается с тибетскими благовониями. Гостья расставила буддийские палочки по гостиной, и комната пропиталась дымом на ближайшие сто лет.

– Они бессмысленны, – ворчит Сара. – Скажи что-нибудь по делу. Ты дальше мужиков не ушла.

– Я не виновата, что вокруг тебя море противоположного пола. Океан! Я раскидываю карты, но этот мужицкий дождь выплескивается из всех щелей. Чувства, желания, привязанности, – ругается подруга ведьмы и смахивает карты обратно в колоду, ее движения сопровождаются эмоциональными взмахами ладоней. – Допивай кофе, авось там что интересного найду. Единственное... вижу опасность, но не знаю, в чем она заключается.

– То есть наемник, который хотел застрелить меня в ванной, на опасность не тянет?

– М-м-м... – Катерина облизывает свои персиковые губы. – Странно, что они вообще заглядывают к тебе так редко.

Сара фыркает.

Я краду с подноса канапе из винограда и сыра с плесенью. Жую. Ведьма три раза прогоняла меня с кухни, чтобы я не подслушивал разговор, даже кинула в меня мусорное ведро – будь проклят ее телекинез! – но, о как же это «удивительно», я еще здесь, на сеансе предсказаний. Оказалось, что у Сары есть лучшая подруга. Да какая! Эзотерик, ясновидящая. Катерина Файзуллина. Я брожу вокруг, потому что хочу быть с ведьмой любую доступную секунду. После озера Сара перестала прятаться от меня. Однако не думайте, что я у цели. Все иначе. Меня и раньше-то трясло при общении с ней, но не так, как сейчас, теперь я чувствую себя школьником, который бегает за старшеклассницей и, естественно, остается во френдзоне. Вчера я заказал Саре два букета роз на последние деньги с карточки, вечером – третий, чтобы другим не было одиноко в ее спальне. Каждый взгляд или прикосновение ведьмы возвращают меня на озеро, воздух наполняется ароматом лилий, влажной травы и... мыслями о нашем рандеву. Она ответила. Поцеловала меня! Затем отвергла. Я совсем не понимаю, что происходит в ее голове. Да и в моей тоже!

Получив очередную недовольную гримасу Сары, я поджимаю губы и отхожу чуть дальше от девушек. Все равно ведьма ничего важного не скажет... при мне. Надо было сразу встать за угол и подслушать. Катерина громкая барышня, слишком громкая, прямо цикада в брачный период, что-нибудь я обязательно услышал бы.

У окна лежит груда тряпья, рядом с календарем, на котором обведена сегодняшняя дата – тридцать первое декабря. Ведьма объединила сбор ковена с новогодней вечеринкой, а заодно и с запоздалым празднованием Хэллоуина на какой-то хрен – видимо, чтобы порадовать Илария, который вновь изготовил кучу тыкв с рожицами, и бог его знает, где он их вообще раздобыл. Иларий сказал, что ковен планировал собраться тридцать первого октября, и парень готовился к приезду гостей тогда, но встречу перенесли, а теперь решили отпраздновать заодно и Хэллоуин тридцать первого декабря, два месяца спустя. Хотя чему я удивляюсь? Логика никогда не была частью этого дома. Здесь есть место только психическим расстройствам. Короче, кроме елки, гирлянд и мишуры по дому раскидали тыквы и вроде как на этом справились. А чего стараться, когда этот особняк круглый год выглядит как личные владения Дракулы? Да здравствует Новый год и Хэллоуин в одном флаконе.

В любом случае весь этот цирк – идея Висы. Он пока не явился, и я очень надеюсь, что по пути сюда вампир провалился в канализационный люк, запорошенный снежком, сломал хребет и челюсть. По такому случаю я бы произнес сегодня счастливый тост за упокой.

То, что я принял за кучу тряпок, всхрапывает и кашляет, затем падает с порожка перед окном. Ясно. Это не тряпье, это Макс Керолиди. Я видел его вчера, он привозил бутылки с виски и какую-то коробку с навозом и муравьями, которую Сара едва не надела ему на голову. Внешность у парня приятная... могла бы быть, ведь довел он себя до плачевного состояния: похож на заплесневелого ленивца. Меня все мучает вопрос, причесывался ли он хоть раз за последние лет десять. Я сомневаюсь.

– Эй, браток. – Макс вытягивает руку с рюмкой. Ногти почерневшие. Пальцы в мозолях. Сонные, круглые, глубоко посаженные, глаза едва различимы сквозь вихрастые ржавые волосы. – Подлей-ка, а! Не жопься, давай. Мне не дотянуться.

Керолиди пытается встать, но путается в полах своего же плаща, падает лицом вниз – в собственную блевотину. Я морщусь.

– Любопытно, – говорит Катерина и кладет на стол карту, а рядом – чашку кофе, дно которой она изучала минут десять. – Ребенок.

– Кто? – мрачнеет ведьма. – Что это значит?

– Обычно будущим мамам выпадает.

Сара ухмыляется, крепче сжимает руки на груди и, едва открывая рот, выговаривает:

– Не смешно.

Катерина затягивается через мундштук.

В глазах Сары – боль, которую я мгновенно замечаю, как и любую смену ее настроения. Сара словно моя вечно ломающаяся машина: нужно следить за сменой ее настроения, смотреть и прислушиваться, чтобы не оказаться у обочины. В моем случае – чтобы завести ее. И наконец-то уехать домой.

– Что ж, будем считать, что мой дар сегодня не хочет работать, – пожимает плечами Катерина и откидывает назад толстый желтый шарф на шее.

– Да кого ты обманываешь, – раздается голос Ричарда. – Шарлатанка цирковая. Будь ты экстрасенсом, развелась бы со мной еще в день знакомства. Может, тогда бы мне не хотелось нажраться цианида каждый раз, когда смотрю наши свадебные фотоальбомы или твою записную книжку с неграми а-ля «Фернандо отличная Пизанская башня».

– Прости, малыш, но расстаться нам мешала моя обязанность опеки над умственно отсталым, – недовольно восклицает Катерина. – В ЗАГСе сказали, что я в ответе за инвалидов, которых приручила.

Ричард шипит на жену. Он сидит на спинке стула. Да-да. Не на стуле, а на спинке стула. Чуть раньше Рич клевал остатки индейки на подносе (каннибал, ей-богу). Дело в том, что муж Катерины – не человек.

Он попугай.

Красный. Говорящий. Попугай ара.

– Почему ты до сих пор не утопился в раковине? – причитает Катерина, растирая виски сквозь длинную вязаную шапку. – Абсолютно бесполезное создание. Я бы чокнулась на твоем месте.

– Ой, как я страдаю, как страдаю, – каркает Ричард. – Погоди, сейчас найду шнурок от кроссовок и повешусь на рождественском веночке.

Ричард взмахивает крыльями и пролетает над столом. Одна из чашек переворачивается, и кофе выплескивается на русую ведьму, пропитывает ее короткий горчичный комбинезон, несколько капель долетают даже до лица, приземляются на ее слегка вытянутый подбородок, плоские щеки с ямочками и даже на густые коричневые ресницы.

Катерина подскакивает, машет на себя подносом, хватает пустой чайник, отточенным движением откидывает за спину шарф и несется вслед за Ричардом, который нарезает круги по гостиной. Попугай сопровождает пируэты издевательским смехом и в итоге удирает в другую комнату. Катерина поправляет свои черные гетры, наливает в чайник воды и ставит его на плиту. Сара все это время молчит. Макс хохочет и просит парочку выйти на бис. Я ковыряю кутикулу.

Набрав тарталеток, Катерина возвращается к столу и кивает всем, подзывая ближе.

Тоном искусителя она обращается ко мне:

– Погадать тебе на кофе, зайчик? Давай сделаю эспрессо.

– Предпочитаю латте, желательно с пенкой.

Я едва заканчиваю фразу, как слышу хлопок двери. И колокольчик.

– Могу плюнуть тебе в кружку, – раздается мерзкий голос.

Ага. Вот и оно... пришло.

Я закатываю глаза. Вампир улыбается, обнажая острые клыки, однако в тот же момент они уменьшаются. Остаются обычные зубы. Усмешка на бледном лице, бафомет над бровью, кожаная одежда, пирсинг и семь колец на пальцах, образ из моих кошмаров последних дней, – все в этом упыре вызывает ощущение, будто кто-то проводит гвоздем по железу.

Катерина задумчиво скользит взглядом от меня к вампиру, чешет свой не особо аккуратный, добротный нос. Виса обнимает Сару, которая по-прежнему вжимается спиной в стул.

– Выглядишь потрясающе! Платье сидит великолепно. – Он нависает над ее макушкой. – Лучше бы только ты могла сидеть на мне.

– Боже. – Я снова закатываю глаза одновременно с Сарой.

Ведьма действительно великолепна, она в красном платье до пола, с вырезом сбоку почти до талии. Волосы убраны в высокую прическу. Пряди небрежно падают на плечи. Медальон на шее сверкает изумрудами, идеально завершая сексуальный образ.

– Чего кривишься? – Виса едва не утыкается своим носом в мой.

– Без ребяческих сцен сегодня, пожалуйста, – просит Сара, грозно разрезая пальцем воздух, и уходит помогать подруге с бокалами.

Виса театрально закидывает руку мне на шею и во все зубы улыбается ведьме вслед, сжимая мое горло локтем.

– Самый жалкий подкат, который я видел, – усмехаюсь ему в лицо.

– Девушки любят ушами. Так что... разомни язык, если на что-то надеешься.

Виса останавливает взгляд на Катерине. Почему-то кажется, что он намекает на нее. Разве я флиртовал с ней?

Тем временем вампир так резко поворачивается, чтобы пожать руку Керолиди, что своим русым хвостом бьет меня по лицу.

Я едва сдерживаюсь от желания выбить ему клыки.

– Висса-а-рий, упырь ты наш зачуханный, – восторженно голосит Макс.

Однако в следующую секунду размахивается, и между мной и Висой пролетает кинжал, который вонзается в камин. Виса кидает в Макса кинжал в ответ, но тоже безуспешно. Лезвие пронзает грустную тыкву на круглом столе посередине кухни, но Сара с Катериной, стоя в метре от кинжала, который мог их убить, болтают как ни в чем не бывало, выбирают бокалы для праздника.

– Промазал! – восклицают Макс и Виса одновременно.

И хохочут, пока я охреневаю.

Макс вытягивает из-под своего балахона – на нем три коричневых, очень свободных, как мешки, плаща! – дорожный знак искусственной неровности. Красный треугольник. С рисунком бугра.

Пока я недоумеваю, как он запихнул его под одежду, Макс таинственно шепчет Висе:

– Давай сразу по фактам перетрем, да? Я хотел перекантоваться у тебя денек-другой.

Виса фыркает.

– Твой денек равняется месяцу, а то и двум.

– Да брось, эй! – Макс раскручивает в руках дорожный знак. – Ты же меня знаешь. Съеду до конца праздников!

– Каких именно? Всех, что существуют на свете? В твоем календаре каждый день праздники, – фальшиво улыбаясь, напоминает Виса. – Ага, проходили. И... ты че, опять дорожный знак срезал по пути?

– У него особенный цвет, гляди. Как увидел – так и застыл, – таинственно шелестит Макс. – Ядрена мать, меня чуть грузовик не снес на трассе, я прям на полосе застыл, но есть в нем что-то... искажающее реальность. Это он. Тот самый. Отвечаю! Он искривляет пространство.

– Мозг у тебя, блядь, искривленный, – замечает Катерина.

– Пупсик, ты бывала там, где бывал я? Поверь, – Макс залезает на стол и, как гуляющий кот, ползет по столешнице к Катерине, – оттуда, да, именно оттуда приходят они, это их мир...

Катерина вырывает из рук визжащего Макса дорожный знак и норовит выкинуть и его, и этого сумасшедшего колдуна на улицу, но парень отбирает трофей и садится под елкой, едва не рыдая от восторга.

Катерина оттирает ладони.

– Ладно грязь, где ты мазут-то отыскал? – кричит она.

– Мазут сам его находит, – смеется Виса. – Подобное тянется к подобному.

– А так тебе и надо! – огрызается Макс. – Пусть выест тебе кожу моя грязь. Не будешь совать свой большой горбатый нос туда, где ничегошеньки не понимаешь. Найти такую вещь – то же, что открыть новую планету, настоящее счастье для колдуна! Ничего-ничего не понимаешь!

– Что еще в списке счастья? – раздраженно восклицает Катерина. – Кожурки от бананов?

– Он еще что-то притащил? – Сара устало растирает пальцами переносицу.

– О, я для всех подарки принес!

Счастливый Макс заползает под елку и вытаскивает черный мешок, разрывает его и высыпает содержимое на пол.

– Вот сколько всего притащил! – гордо заявляет он.

Поломанные рации, дырявые шапки и носки, окурки, пустые банки, ветхие книги, запутанные провода. Сплошной хлам.

– Собери сейчас же! – выпаливает Катерина.

– Это драгоценнейшие вещи! Я их по всему миру собирал, – оскорбляется Макс.

– А мои часы и золотую посуду ты, случайно, по миру не собрал? – многозначительно спрашивает Виса. – После того как ты привел в мой дом своих друзей, мне даже жрать не из чего. Весь дом, сука, обчистили.

– Ты ж вампир, на хер тебе посуда? – удивляется Макс.

– Это не значит, что у меня ее надо спиздить!

Расстроенный, Макс возвращается под елку и посылает всем ругательства. Я таращусь на то, как жадно он исследует дорожный знак.

– Юродивый, – подсказывает Ричард. Когда он садится на плечо, я едва не ору: когти прорезают мою красную рубашку и вонзаются прямо в кожу. – Говорят, спятил после того, как его током шандарахнули. Прям в затылок. Но мне кажется, Максик всегда таким был.

– За что?

– А как думаешь? Деньги стырил. Миллионы причем. Если бы не Виса, растащили бы Керолиди на органы.

– А нормальные среди вас есть?

– Чем я тебе не нравлюсь?

– Я имел в виду людей.

– А я человек. Просто в теле пернатой курицы. Опыт неудачный провел, видишь ли... И знаешь, если начистоту, то нормальность для таких, как мы, звучит точно оскорбление. Мы же колдуны. Мы априори ненормальны, мы исключительны, сечешь? – Он спрыгивает с моего плеча, взлетает и спрашивает у жены: – Да, моя заюшка?

– Чего? – отзывается Катерина.

– Совсем оглохла!

Катерина с Ричардом вновь сцепляются в перебранке и носятся по гостиной. Макс разговаривает с дорожным знаком, а я вспоминаю, что Иларий просил зайти к нему еще двадцать минут назад. Закинув в рот тарталетку с икрой, я собираюсь уходить, но краем уха слышу разговор Висы и Сары. Оборачиваюсь и сглатываю сухим горлом. Вампир почти придавил ведьму к кухонному гарнитуру, и я вот-вот взорвусь от этой сцены.

– Почему ты всегда так соблазнительно выглядишь, детка? – флиртует Виса, облизывая нижнюю губу и впиваясь в Сару одержимым взглядом.

– Знаешь, порой я не понимаю, хочешь ты меня сожрать или соблазнить, – отвечает Сара, с иронией выгибая брови.

– А если все и сразу? – Виса тихо смеется и томно добавляет: – Любить без ответа – жестокая пытка, в агонию ты заковала меня, возможно, в глазах твоих я – лишь ошибка, но судьба нас свела, и оттает броня...

– Кто-то из классиков? – ухмыляется ведьма.

Виса опирается руками о тумбу, заслоняя Саре путь к отступлению, и громким шепотом произносит:

– Мое черное, но влюбленное сердце.

Сара берет бокал и наливает вина, подает вампиру.

– Остудись, mein freund.

– Разве это возможно? – выговаривает он и заправляет рыжую прядь за ее ухо.

– Возможно. Не забывай, – Сара прикладывает палец к его губам, предотвращая поцелуй, – я принадлежу Волаглиону.

– Значит, – с азартным взглядом отвечает Виса, – я убью его.

Сара поворачивает голову ко мне. Снова к вампиру. А потом – истерически хохочет.

* * *

– Позвал смотреть на то, как ты переодеваешься? Если хочешь, чтобы кто-то оценил твой стриптиз, то зови девчонок, может, и денег в трусы засунут.

– Хотел спросить, какой пиджак тебе нравится больше? – Иларий застегивает тонкий белый ремень на светлых джинсах, крутится у зеркала на трельяже и указывает мне на вешалки. – Я не могу выбрать цвет. Возможно, маджента или миртовый, хм, или спаржа Крайола... о, или фанданго?

Я смотрю на огромный гардероб Илария, под который выделена целая комната и который по большей части изготовил он себе сам, и гадаю, как бы не опозориться, признавшись, что я ни хера не понял, о чем он говорит, ведь его цвета для меня – набор непонятных слов. Видимо, Иларий думает, что раз я по образованию архитектор, то в названиях палитры цветов, которой пользуются дизайнеры, должен разбираться, но... нет.

– Лари, – отвечаю я без эмоций, – я похож на стилиста? Или ты видишь в этом районе, – указываю на свою грудь, – сиськи третьего размера? Позови Ингу или, на худой конец, Сару. Ты что, не видишь, что я надеваю на себя то, что первым выпало из шкафа?

– Ясно, ты без настроения, – сокрушенно констатирует парень. – Впрочем, как и всегда. Ладно, возьму лаймовый.

Он натягивает на белоснежную рубашку зеленый пиджак, под цвет своих кошачьих глаз.

– Без настроения? – возмущенно переспрашиваю я, опираясь плечом о стену рядом с трельяжем. – Спешу напомнить, что меня убили. Всего пару месяцев назад. Предлагаешь забыть, что я ходячий труп, напиться и от счастья качаться на люстре?

– Хотя бы лицо сделай попроще.

Иларий берет лак для волос, расческу и нападает на меня.

– Да погоди! Я уложу твои волосы. Тебе понравится. – Он крутится вокруг мотыльком, старается пробиться через мой барьер сопротивления. – Твоя овальная форма лица...

– Да какая форма лица? – Я выбиваю флакон из его рук, кашляю от запаха.

Терпеть не могу аромат лака для волос!

Иларий отступает.

– Понимаю, ты был дизайнером, модельером, тебе, вероятно, хочется наряжать кого-то. Но я не кукла.

Парень поднимает лак с пола. Его лицо принимает ущемленное выражение. Зелень в радужках Илария тускнеет, и первый раз за все время я думаю о том, что, возможно, ему невыносима эта жизнь, жизнь без того, что он так любил в прошлом. В его утонченных чертах – бесконечная грусть, она поглощает, и мне становится стыдно. Почему я так взъерепенился? Конечно, он скучает по прошлому. Я опять думаю лишь о себе.

– Слушай, Лари... извини. Я не в духе.

– Из-за Висы? – осторожно уточняет он.

– И это тоже. В общем, – я с размаху хлопаю в ладоши и разваливаюсь на стуле перед трельяжем, – я не против. Хочу посмотреть, что ты там собирался сделать на моей голове, хотя, честное слово, чувствую себя бабой.

– Это называется следить за собой, – обижается он.

– Знаю. Просто... неуютно, понимаешь?

Иларий улыбается (с моего сердца падает груз) и начинает возиться с моей шевелюрой: приподнимает черные волосы, брызгает лаком, вытягивает назад, укладывает. Даже у Инги движения жестче, чем у этого парня. Тактичный, безукоризненно вежливый, добрый и нежный парень. Мне не приходилось иметь дело с такими.

Пока личный стилист прыгает вокруг, я оглядываю комнату. Ни разу не заходил в его спальню. Старинная мебель отмыта до блеска. У окна пять горшков с белыми орхидеями – Инга говорила, что это невероятно капризное растение, пусть и красивое, – однако у Илария оно цветет и пахнет, выглядит потрясающе. В углу швейная машинка, на которой он периодически шьет нам всем одежду. Удивительный парень.

Правая стена занята полками с книгами. Я не тот, кто сильно любит читать, хотя и прочел огромное количество книг благодаря отцу: у меня банально занятий других не было. Иларий – иное дело. Он дни напролет проводит за вином и приключенческими романами. Я понимаю. Так он получает то, чего нет, но чем хотелось бы обладать. Пребывая в очередной истории, он ощущает вкус свободы, вкус недоступного, это тоже своего рода зависимость, у каждого свой иллюзорный мир.

– Не шевелись, пожалуйста, – просит Иларий.

Я в это время привстал, прельщенный снегопадом за окном. Замело по пояс. Утром Сара пробиралась через снежные лавины раскапывать могилы во дворе: ей срочно понадобилось о чем-то поболтать с усопшими. В любое время, утром или поздней ночью, она бежит к ним со своими невзгодами, и мне безумно хочется узнать, кто же там похоронен.

– Слушай, расскажи о Ричарде. – Я зеваю. Мне скучно сидеть на одном месте больше десяти минут. – Уж больно любопытно... мужик в теле попугая. Охренеть!

– Я застал, когда он еще был человеком, – разбрызгивая лак, говорит Иларий. – Сильный колдун.

Я плююсь, потому что лак залетает в рот. На языке горечь.

– Что с ним случилось?

– Он колдун и ученый. Ядерная смесь. Три года назад Рич проводил опыты с переселением душ, ну и... поменялся сознанием с попугаем.

– В его человеческом теле попугай?

– Катя ввела его настоящее тело в кому, надеялась, что получится вернуть мужа, но до сих пор ничего не вышло.

Иларий подносит зеркало к моему лицу. И надо отдать ему должное. Я выгляжу намного привлекательнее... и очень даже сексуально. – Прикольно ей, конечно, – смеюсь я, – попугай вместо мужа.

– Думаю, это настоящая любовь, раз она его не бросила, – улыбается Иларий. – Кстати, насчет любви... – Опираясь о комод, парень задумывается. – Хотел кое-что обсудить... вернее, кое кого... Ингу, если говорить прямо. Не знаю, нужны ли ей отношения с Роном, но ему самому они точно на пользу. Я бы хотел попросить... возможно... если ты не сочтешь бестактным! Ты мог бы дать им спокойно дышать? Принять их отношения.

– Тебе-то это зачем? – бурчу я. – Рон подговорил?

– Что ты! Нет! Пойми, я с ним живу уже пять лет. Я знаю, как он страдал все эти годы.

– Ой, не смеши.

– Рекс, вспомни, что было несколько месяцев назад. Рон нажирался до полусмерти и спал лицом в салатах. Потом блевал. А я убирал. Но дело не в этом. Он счастлив! Я никогда не видел его таким.

– Я подумаю, – отвечаю я под нос и встаю.

– Спасибо. – Иларий хватает меня за плечо. – Для меня это много значит, Рекс.

– Честно, – киваю я и тонко улыбаюсь. – Я постараюсь их не замечать. Ради тебя. Идем?

– О, секундочку!

Иларий достает из шкатулки духи. Мой ему подарок. Я подобрал ему запах с мускусом, кардамоном и черной смородиной. Парень усиленно душится, и я сокрушаюсь, что надо было все-таки надеть подаренную им рубашку ради приличия, но я не хочу всю ночь ходить как сдавленный в кулаке слайм.

– Слушай, а вот Сара... она такая властная и сильная, тебе именно такие девушки нравятся? – между делом спрашивает Иларий.

– А что такое? – ухмыляюсь я.

– Ну, Инга совсем другая, а ты ведь был с ней, жениться хотел. И мне интересно... Сара правда вызывает у тебя сильные чувства или это лишь... как недоступная фантазия?

– Ты ее шпион, что ли?

– Нет, что ты!

– Странные у тебя вопросы, – поднимаю я бровь.

Глаза парня на секунду заслоняет пелена, веки вздрагивают. Он встряхивает плечами.

– Прости, – едва слышно произносит Иларий и сжимает в кулаке золотую запонку. – Ты прав. Дурацкие вопросы. Как я выгляжу?

– Как пижон, – восклицаю я и тащу его за рукав. – Идем уже.

– Постой. – Иларий упирается. – Мне нужно кое-что тебе рассказать. Я тут случайно услышал разговор...

– Чей?

– Сары и Волаглиона... они говорили о тебе.

– Это не новость. Я – их камень преткновения.

– Нет, понимаешь... я бы не обратил внимания, но разговор был довольно странный. Волаглион сказал, что собирается использовать твое тело, уж не знаю как, но... он сказал: «В следующее полнолуние». Я не совсем понял, если чест...

– Пиздец!

Иларий подпрыгивает из-за моего крика, а я опираюсь о стену, чувствуя, как дрожат ноги.

– Когда следующее полнолуние? – спрашиваю я, тяжело хватая губами воздух.

Ощущение, будто кто-то ставит передо мной песочные часы. Песок сыплется, сыплется... песчинка за песчинкой... секунда за секундой...

– Эм, в середине января, – удивленно отвечает парень.

– Две недели, – шепчу я, сдирая ногтями обои. – Остались две гребаные недели...

Глава 23

Ковен странных людей

Я застываю на лестнице, тогда как Иларий уже присоединился к гостям у нашего огромного вычурного готического камина. Мне нужно отогнать мысли о своей скорой смерти... вдох-выдох... кулак, которым я чуть не пробил столб кровати, ноет от боли... Так, спокойствие, нужно взять себя в руки. Хотя осознание, что моя последняя надежда вот-вот разлетится вдребезги, растекается по венам подобно яду, заставляет дрожать и тело, и душу.

Уколов палец об иглу на своей красной рубашке, я ищу, чем бы отвлечь себя, и вижу, что на ручке кресла сидит брюнетка, которую я наблюдал несколько месяцев назад в объятиях Рона. Уж кого я не ожидал увидеть в рядах ковена, так это ее.

Виса развалился в соседнем кресле, у его ног сидит платиновая блондинка с красивыми синими глазами. Она чем-то напоминает Сару. Катерина расположилась у камина, как и Менестрель, мрачный парень в элегантном черном фраке. Его я видел утром. Эталонный хмурый аристократ. К слову, никто не в курсе его настоящего имени.

Сара трет ухо, будто не особо желая слушать рассказ Макса – парень эмоционально размахивает руками, из-за чего половина налитого виски оказывается на гостях. Ковен даже не пытается его утихомирить. Это бесполезно.

– В Африке я вплавь чухал через реку. Вплавь, поняли? Вот, значит, добираюсь я до заветного бережка, выползаю на карачках, собирая рожей грязь. – Макс залпом осушает рюмку и обхватывает локтем шею Илария. – И тут на!

Он скидывает парня на пол с дивана, впивается зубами в его предплечье.

– Убери с меня свою грязную тушу! – визжит Иларий.

– В этом самом месте, да-да, мне в руку вцепляется крокодил! – восклицает Макс, тыча на влажный след от укуса на рубашке Илария. – Я ни хера не понял! Грохнулся обратно в речку, и эта рычащая ублюдина отхреначила мою руку. Выше локтя, братцы!

– Напомни, зачем ты переплывал реку? – скучающим тоном спрашивает Виса, покачивая бокал.

– Долгая история, дружище. Я гостил в одном племени, нажрался галлюциногенной коры и бросил вызов вождю. Короче... драпать пришлось куда глаза глядят. – Макс чешет рыжий затылок. – Так вот... хватаю я, значит, свою оторванную руку, а ногой бью гада по глазищам, желтым таким, жутким... И че вы думаете? Он отпускает меня, и я благополучно удираю на берег. Так вот вам мудрость, братцы: когда ты загнан в угол – грызи стены, как крыса!

– Мы благодарны за сей чудесный совет, – говорит Ричард, сидящий на камине и клюющий колбасную нарезку.

– Другим хоть оставь пожрать, – говорит Виса попугаю. – Куда в тебя помещается?

– Куда надо, туда всегда влезет, – огрызается Ричард и кидает в вампира салями, – забирай свою колбасу.

Виса высокомерно закатывает глаза.

– Я не ем животных, какая первобытная дикость... я ем людей.

Макс роется в трех своих мешках-плащах, радостно ойкает и вынимает из кармана толстую иглу, показывает всем.

– Вот! Этой иглой я пришил себе руку, плюс немного магии – и я как новенький, братцы! Врачи в Китае сказали, что руку словно и не отрывали, во как!

– А там ты что делал? – хрипит Менестрель.

Он, честное слово, меня напрягает. От манер и взгляда огромных серых глаз Менестреля веет могильным хладом, смотришь на него и становится до гроба тоскливо, он худой, костлявый, высокий, какой-то тусклый, как в черно-белом кино, и высушенный, с неестественно тонкими носом и скулами. Этот парень словно вылез из мультфильмов Тима Бертона.

– Я подменял одного местного политика, двойником которого являюсь уже пару лет, – важно сообщает Макс.

– И никого не смущает, что он китаец, а ты русский? – спрашивает Ричард, который решил поковыряться в рождественском носке.

– Я же колдун, блин, – фыркает Макс. – Вы не умеете внешность менять? Развелось бездарей, стыдно за вас!

– Дальше он будет рассказывать, как изобрел машину времени и трахал Клеопатру, – продолжает попугай, – а потом ее изъяло правительство.

– Изъяло Клеопатру? – уточняет Макс. – Не, у меня изъяли только почку...

– Странно, что не мозг, – удивляется Ричард и утыкается клювом в крыло.

Виса швыряет в попугая заклинанием, сбивает его с камина, после чего усмехается и распахивает свою черную кожаную куртку в стороны, выставляя напоказ рельефный торс – футболку он уже давно успел снять, чтобы успеть похвастаться прессом перед членами ковена. У него распущены волосы, и каждую минуту вампир небрежно сдувает алую прядь с глаз.

– Не верите мне, значит? Не верите, да? – машет руками Макс. – Не верят они... – И начинает скидывать с себя плащи. – Мне не верят!

Он раздевается до трусов (их тоже хочет снять, но Менестрель его останавливает, заявляя, что ослепнет). На руках и шее Макса татуировки в виде рунических символов, а на запястьях... черт, такие же тату-браслеты, как у Висы и Волаглиона!

Я делаю пометку в голове, что надо будет расспросить колдуна, что эти браслеты означают.

– Видали?! – Макс тычет на свой шрам у плеча. – Съели, да?

– Мы верим, Макс, дорогой, верим, – успокаивает его Катерина и подает ему желтую кофту. – Не мерзни.

Довольный Керолиди задирает подбородок и, хромая, переползает ближе к камину. Я смотрю на время – девять тридцать вечера. Новый год на пороге.

– Мне сказали, что у вас можно напиться, – ухмыляюсь я, приближаясь к гостям.

– В твоем случае – отравиться, – парирует Виса, снимая пробку с бутылки вина. – Уходи и будь проклят.

– Успокойся, – просит Сара вампира.

– Wir sind nur froh, niedlich! – улыбается черноволосая ведьма и хватает меня за руку. – Пгисоединяйся. Мы с тобой так и не познакомились. Я Зои. Зои Вибе. Остальных знаешь?

У Зои такой сильный немецкий акцент, что я невольно выгибаю брови. Она картавит и по-особенному произносит букву «т». В прошлый раз я не заметил этого. Впрочем, ради слов она рта и не открывала, когда они с Роном развлекались.

– А как вас зовут? – обращаюсь я к блондинке у ног Висы.

– Эмилия Дейнега, – кротко отвечает платиноволосая ведьма.

Свет гирлянд красиво отражается на ее коже, прядях и бриллиантовом ожерелье. Девушка похожа на куклу Барби, но не вульгарную, а милую и по-девичьи хорошенькую. На ее ремне приколота кукла поменьше: тряпичная, с пуговицами вместо глаз. Эмилия еще и одета во все белое: обтягивающие штаны, тонкий приталенный пиджак, длинные сапоги. Одна только блузка золотистая. Девушка на фоне других членов ковена смотрится ангелом, который упал с неба прямо на вечеринку демонов ада.

– Теперь знаю, – пожимаю я плечами, на что Зои хихикает и тащит меня к дивану.

Сама она садится рядом на подлокотник и поглаживает мою спину длинными ядовито-розовыми ногтями.

Передавая мне стакан с виски и экзотичное яблоко в форме сердца, ведьма восхищенно припевает:

– Кгасивое, да? Виса, где ты взял их?

Я осматриваю поднос с фруктами необычных форм.

– Привез из Японии.

– Простите, опоздали, – раздается голос за спиной. – Были, – голос запинается, – важные дела.

Я оборачиваюсь. Ага. Рон. Я успел забыть о его существовании. Гиппопотам пересекает ковер и падает в третье кресло. За ним семенит Инга, и я киваю ей на место рядом с собой, но в ответ получаю озадаченный взгляд. Все смотрят на нас. Инга замечает интерес гостей к нашим переглядкам и краснеет, юркает в сторону кухни за очередными закусками.

Сара молча смотрит в бокал. Последнее время она выключается каждый час, и я гадаю, не пытается ли она скрыть от меня эмоции. Если так, то пора выбить заглушки и выпустить на волю ее чувства, ибо времени у меня совсем не осталось.

Мы сидим на диване вдвоем. Я незаметно касаюсь ее ладони. Сара выходит из ступора с недоумением и тревогой, словно каждое мое прикосновение – удар тока. Пока ребята шутят о нас с Роном, Сара чуть отодвигается.

После поцелуя в тайной комнате она старается не смотреть мне в глаза. Или дело не в поцелуе? Может, она переживает из-за того, что я увидел ее детство? Надо мной сверстники не издевались. Отца им было бы не превзойти, да и в те счастливые моменты, когда удавалось поиграть с друзьями, мне были рады.

Мне... но не Саре.

– Сколько у тебя денег в карманах, позволь поинтересоваться? – спрашивает Менестрель у Макса и вальяжно поправляет рукава черного фрака.

Иларий подбрасывает дров в камин. Запах горящих поленьев расплывается по гостиной. Я тру глаза. Рядом с Менестрелем иногда маячат две тени, и сначала я подумал, что мне мерещится, но теперь сомневаюсь. Подобное чувство возникало в детстве, когда отец запирал меня в темном подвале. Во мраке вечно чудились призраки.

– Может, стоит начать копить и подумать о своей жизни? – подключается Эмилия. – Выглядишь как...

– Бездомная псина, – встревает Ричард.

– Ну, ну, – качает головой Катерина. – Наш Макс – это дзен. В отличие от вас, он дышит полной грудью, путешествует по миру, был во всех странах...

– Да, в поездах, – фыркает Менестрель, – с жуликами, уголовниками и отбросами.

– Эгей, чего ты там имеешь против моих друзей? – восклицает Макс. – Прекрасные люди! С тонкой душевной организацией. – Вот чего я вам скажу... чтобы достичь нирваны, нужно обрубить все тросы, отказаться от всей этой дряни, которой вы радуетесь, как придурки. Смысл жизни – в движении!

– Он прав, – улыбается Катерина, – для увеличения магических сил необходимо постоянное движение.

Лучшая подруга Сары сидит на ковре. В ее темных глазах отражается пламя камина, а вокруг лица танцуют облака дыма. Она курит длинную трубку. На шее массивный шарф (весь в пепле), на голове шапка-чулок, до бедер натянуты черные гольфы, а ее горчичный комбинезон так облегает талию, что бедра кажутся огромными. Однако выглядит Катерина совсем не пошло, в отличие от Зои, грудь которой едва не выпадает из бюстгальтера.

– Бинго, детка! Жизнь пролетит – и не заметите. Я исполняю любые свои желания, ясно? – Макс красноречиво трясет пустой рюмкой перед носом Илария, и тот, вздохнув, наливает колдуну виски. – Жру фуа-гра на последние гроши, и катись оно в три прогиба!

– Ешь не ты, а тебя. Блохи. Клещи. Клопы. Может, и другие бомжи обгладывают потихоньку, – говорит Ричард.

– Это ты своих паразитов под перьями перечисляешь? Мы же их выводили, – говорит Катерина своему мужу-попугаю.

– Цени свою жену, пернатый, – наставляет Макс, – она у тебя просто чудо. А ее зелья обаяния – это же вообще высший пилотаж! Я как побрызгаюсь, так всех дам в ночном клубе вокруг себя собираю.

– Если они клюют на тебя, то зелья и впрямь фантастические, – замечает Виса.

– Ты для Макса зелья варишь? – злится на жену Ричард. – А мне даже мазь от зуда не стала делать!

– Он оплачивает мои услуги, а ты нет, так что чешись дальше, – фыркает Катерина.

– Да, у нас договорчик есть, братец, все честно: я ей деньги, а она мне шикарных принцесс. Так что я не халявщик, я плачу твоей женушке за секс, – подмигивает Макс.

– Ах ты сука... – выговаривает Ричард.

Катерина сначала швыряет в Макса куском полена из кучки дров, сложенной у камина, а потом хватает взбесившегося Ричарда за хвост, чтобы он не кинулся на колдуна за не очень приличную шутку. Макс кривляется и упаковывается обратно в свои плащи, после чего выхватывает бокал у подозрительно спокойного Висы, пока Катерина придавливает визжащего Ричарда подушкой.

– О, великие духи леса, это чего такое? – давится Макс.

– Виски с кровью, – без эмоций отвечает Виса.

Макс выплевывает виски обратно в бокал и возвращает Висе, который сразу выбрасывает бокал в камин.

– Гадость какая, не мог своего ночного сюрприза дождаться?

– Не стерпел.

Гости трещат и трещат: о резиденции Висы, о сырных канапе с плесенью, которые приносит Инга, о том, как Зои развлекалась на Хэллоуин с хипстером (который на самом деле оказался бомжом), но особенно ярким становится спор между Керолиди и Ричардом о причине боли в пятке.

– На кой черт ей проклинать пятку? Логичнее наслать порчу на твои причиндалы.

– Потому что такое проклятье снять сложно, крылатая ты крыса! Теперь у меня уязвимое место на веки вечные. Самая настоящая ахиллесова пята, поняли? Эта вшивая воткнула мне нож прямо вот сюда. – Макс стягивает ботинок (который его с трудом заставили надеть снова, как и другие предметы гардероба) и задирает ногу, демонстрируя очередной шрам. – И прокляла пятку болеть при каждом шаге или... ну, мыслях интересных, пошленьких.

Я отмечаю, что и на пятках у Макса руны.

– И за что же она совершила сие зверство? – спрашивает Менестрель, утонченно закидывая в рот рыбную тарталетку.

– Та я это... стащил одну побрякушку.

Дальше Макс увлеченно рассказывает о возможностях добытого артефакта и при каких похабных мыслях пятка начинает стрелять. Я не слушаю. И не ем. О пятке Макса я беспокоюсь в последнюю очередь, а вот информация о ночном сюрпризе меня тревожит.

– Я все-таки надеюсь, что ты гасскажешь о своем тайном гецепте молодости.

– Попроси Вису сделать тебя вампиром, Зои, и не хнычь, – встревает Менестрель. – Да и сколько тебе уже? Пятьдесят? Тебе мало твоих способностей?

– Вампир обращает только один раз. Вас я обращать не стану, – отмахивается Виса. – Вы недостаточно ослепительны и сексуальны, как я, чтобы жить вечно. Ну... у некоторых, правда, есть шанс.

Виса приглаживает волосы на макушке Эмилии. С выражением, какое бывает на морде у собаки, когда та покорно виляет хвостом хозяину, девушка смотрит синими глазами на вампира и робко улыбается.

– Боюсь представить, какое хреновое было зрение у той, кто когда-то обратила тебя, – замечает Ричард. – Скажи честно, она была слепой?

Виса прокручивает волнистое золотое кольцо на одном из своих пальцев.

– Она вырастила меня для этого, – задумчиво ведает он. – Подобрала меня на улице ребенком, полудохлого, больного и голодного, забрала к себе и растила как своего будущего мужа. Она была богатой, влиятельной женщиной. Меня учили любить все, что любит она, учили, как доставлять ей удовольствие, и так я существовал, пока в двадцать шесть лет она меня не обратила.

– И где твоя жена сейчас? – уточняет Катерина.

Виса делает глоток из нового бокала.

– Я ее сожрал.

Все переглядываются.

– Как и свою справку от психиатра, видимо, – бормочет Рон в стакан с ромом.

– История любви, достойная Оскара, – смеется Ричард.

– Ах, а я надеялась услышать что-нибудь стгастное, – грустит Зои, – уже вся загогелась.

– Ты загорелась, потому что залезла локтем в свечку, – сообщает Рон.

Зои взвизгивает, но Сара вмиг тушит рукав девушки, и ожога не остается.

Больше ни у кого комментариев относительно истории Висы не находится, в том числе и у меня.

Впрочем, Зои, которая расстроена из-за испорченного свечкой розового платья, быстро возвращается к прошлой теме и донимает Сару:

– Ты положила сотню мужчин, гади этого! И забегешь тайну с собой в могилу? Нечестно! Das Miststück!

Сара скрещивает руки на груди и окидывает всех ледяным взглядом.

– Я думаю, эта тайна так кровожадна, что наша любимая верховная не хочет портить вашу веселую жизнь, – поясняет Катерина. – Возможно, придется продать душу Сатане и... трудиться на него веками. Ты хотела бы подобной участи, Зои? Заткнитесь лучше. Не портите праздник. Вот-вот наступит Новый год! Так давайте встретим его не с кислыми рожами. Еще один вопрос о бессмертии Сары, и я лично наведу на вас порчу!

Иларий подсаживается ко мне.

– Они не знают? – шепчу ему на ухо.

– Нет.

Сара нервно стучит ногтями по ручке дивана, и я понимаю, что лучше всего – по крайней мере, сейчас – не спрашивать ее ни о чем. Да и так ясно. Ковен не знает о Волаглионе. И неудивительно. Все думают, что Сара убивает мужчин, потому что знает ритуал, дарующий бессмертие. Ее боятся. Если узнают о Волаглионе, она потеряет уважение, ведь она его рабыня. Однако... Виса и Катерина явно в курсе ситуации.

Эмилия пытается заполнить молчание светской беседой, улыбается – и все парни тают, она напоминает прекрасную русалку, под чары которой попадают моряки. Макс хлопает по коленям в такт фоновой музыке и начинает подтрунивать над Эмилией. Когда ей это надоедает, она достает ленту из своего платинового пучка на затылке, и в тот же момент лента оживает, окольцовывает кисть Макса, сдавливает его пальцы до посинения.

– Злобная ведьма! – кричит Макс и читает заклинание, поджигая собственную ладонь.

– Очень даже милая, – негромко смеется Менестрель.

На его губах улыбка, но она совсем не красит лицо; напротив, вызывает у всех смятение. Я же вновь замечаю силуэты рядом с Менестрелем. Кажется, что вокруг хриплого колдуна сгущается воздух.

Вампир вскакивает на ноги, выплескивая на мои брюки вино из бокала и улыбаясь во все зубы. Я едва сдерживаю очередной порыв зарядить ему ногой в челюсть.

– Выпьем за прекрасную хозяйку дома, которая радушно приняла нас этим вечером! – Виса тянет Сару за руку, целует ее ладонь.

Звенит стекло. Все чокаются, кричат «ура!». Эмилия хмурится, и я понимаю, что она явно влюблена в того, кто целует руки их верховной ведьмы.

Сара садится рядом со мной, из-за чего лицо Висы становится пунцовым от злости.

– Погадаем? – предлагает Катерина. – Я чувствую, что мой третий глаз снова проснулся.

Виса падает между мной и Сарой.

– Зад подвинь.

Сара убирает ладонь вампира со своего колена и подвигается чуть ближе ко мне. Я слегка растягиваю губы в победной улыбке, убеждаясь, что мое общество ведьме куда приятнее, чем общество членов ковена, особенно этого саблезубого урода.

– Че сияешь, как вазелин? – сузив глаза, рычит на меня Виса.

– Хватит уже, – просит его Сара.

Она закрывает ладонью лицо и устало трет лоб.

– Я тебя расстроил? – Виса демонстративно обнимает Сару за талию и делает опечаленный вид. – Виноват. Проси все, что хочешь, моя королева. В честь праздника подарю тебе хоть новый особняк!

– А почему ты не спрашиваешь, чего на Новый год хочу я? – бурчит Макс, кидая в Вису мини-тыквой.

– Мне до пизды, че ты там хочешь. – Виса в ответ швыряет в Макса своим бокалом.

К счастью, уже пустым. Стекло разлетается по гостиной, но всем плевать, они разве что не кричат: «на счастье», как моя бабуля.

– Что-то мы несегьезно гуляем, – с лицом скучающего ребенка замечает Зои. – Максик, ты ведь всегда таскаешь с собой зелья. Есть что-нибудь встгяхнуться?

Макс разводит руками и заваливается на ковер, громко заявляя:

– А то! Можете взять из моей сумки все, че душе приглянется, братцы, – игриво подмигивает он.

Ричард перелетает стол и садится на сумку Керолиди, которую тот оставил у окна, роется в ней, доставая склянки.

– Так, ага, – бормочет он, перебирая зелья. – Хрень. Вонючая мерзость. Какая-то дрянь. Херобора от прыщей... Макс, затрахал, ты можешь эти склянки нормально, блядь, подписывать?

– Вы уверены, что вообще хотите пить эту дрянь? – ворчит Катерина. – Зои прошлый раз огнем блевала две недели после зелий Макса. А если кто-то из вас и вовсе сдохнет?

– Еще никто никогда не жаловался, что сдох от моих зелий! – протестует Макс.

Сара устало растирает виски, и у меня возникает ощущение, что больше всего она сейчас мечтает пойти спать.

Я хочу коснуться ее плеча, но в мое собственное плечо вмиг когтями впивается Виса.

– Рекс не хочет зелий, он хочет сходить наверх, посмотреть на наш полуночный сюрприз, – вмиг подает он голос.

Глаза Висы краснеют.

Я не выдерживаю и бью его локтем в челюсть: не сильно, просто чтобы оттолкнуть. Виса подпрыгивает на ноги, дергает меня за воротник, из его рта показываются клыки, и он поднимает меня над полом так же легко, как пластмассовую куклу.

– Я тебя сожру! – орет он.

Менестрель хватает его под руки. Я размахиваюсь, чтобы заехать коленом в его живот, но Сара берет меня за плечи и шепчет:

– Успокойся, не реагируй...

Виса достает нож из куртки и собирается ринуться в мою сторону, но между нами встает Сара.

– Отстань от него.

– Но-но, пусть выскажется! – протестую я.

– Твой сгнивший мозг разучился выполнять приказы? – Виса подступает ближе. – Я же сказал тебе: съебись отсюда на хуй! Твоя мерзкая рожа выводит меня из себя!

У вампира дергается жила на шее. Он кипит от гнева. Или от ревности? Виса, по моим наблюдениям, один из тех мужчин, кто, однажды возжелав девушку, не успокоится, пока ее не получит, в противном случае готов на извечные преследования цели. Интересно, сколько лет он ухлестывает за моей ведьмочкой?

– Отдай мне его, – шипит вампир, но Сара отрицательно качает головой. Виса нависает над нами, беспрерывно скалясь, и выглядит совершенно безумным. – Ты труп, ублюдок!

– Да, я в курсе, – усмехаюсь я.

Виса обходит Сару, но безуспешно. Она толкает его в грудь.

– Я схожу наверх, – спокойно говорю Саре. – Все нормально.

– Ты не обязан никуда ходить, – парирует она.

Холодная ярость ведьмы распространяется по гостиной, заставляя всех замолчать.

– Я все равно хотел сбегать в спальню.

– Брось.

– Я настаиваю.

Сара выдыхает.

– Хорошо, дверь рядом с моей комнатой, – говорит она, дает ключ и на ухо добавляет: – Я не расстроюсь, если их сюрприз исчезнет.

Я вскидываю бровь, размышляя, что она имеет в виду? А потом киваю и оставляю гостей. Катерина и Зои что-то говорят на заднем плане, но мне хочется быстрее скрыться. Или я потеряю самообладание. Честное слово, размажу вампира по стенке! Слишком много Висы. Слишком! Этот идиот забывает главное: он еще жив. А я нет! Сдохнуть здесь может только он.

Я поднимаюсь на второй этаж. Холодный воздух коридора остужает пылающее лицо. Дохожу до нужной двери, берусь за ручку. Стоп, где там мой ключ... с трудом я попадаю в отверстие, прокручиваю. Щелчок. Дверь отворяется: медленно так... противно скрипя. Вновь темнота. И еще кое-что...

Я не один?

Торопливо ищу, где включается свет, собираю пальцами паутину. Да где же он? И почему нет ни одного окна? Какой идиот проектировал этот дом?!

Я вдруг слышу скрежет мебели о паркет и замираю, ожидая возможного нападения, но в ответ – мычание. Вскоре я умудряюсь найти выключатель, и свет озаряет пространство.

Посередине комнаты – два стула. На них – спинами друг к другу – сидят два связанных человека.

Глава 24

Любви покорны и мерзавцы

Так вот чего хотела Сара... чтобы я освободил пленников, пока Виса за ними не пришел?

– Не дергайтесь, я... я попробую вас освободить, – успокаиваю пленников.

Я дергаю веревки, только вот узлы слишком крепкие, надо найти нож. Девушка и мужчина моргают, недоверчиво, но с надеждой, смотрят на меня.

Чем же разрезать веревку?

Мужчина пинает меня в колено и кивает влево. Я оглядываюсь. Дубовый стол с ящиками. Видимо, там что-то есть. Несколько бесконечных минут уходит на то, чтобы выпотрошить содержимое стола: склянки, спички, тетрадь, пуговицы, карандаш, ремень, даже чей-то носок, но мне ведь нужно нечто острое или... Я достаю спичку из коробка, чиркаю, застываю, наблюдая за танцем языка пламени. На ум приходит только одно решение, и оно ребятам не понравится, однако вариантов нет.

Я возвращаюсь к пленникам и подношу горящую спичку к веревке. Веревка чернеет. Процесс получается слишком медленным. Почему она так плохо горит? Обугливается, но не рвется.

Беру новую спичку... обжигаю мизинец... коробок выскальзывает, падает. Черт!

Девушка брыкается. Кривоносый мужчина хрипло вопит. Точнее, пытается. Рот-то закрыт. Сложно сосредоточиться в такой обстановке, а подпалить на них одежду не хочется. Есть подозрение, что черные балахоны, которые на них надеты, из хлопка. Можно будет претендовать на премию Дарвина, если я их не спасу, а сожгу.

Внезапно я слышу шаги. Ну конечно! Вероятно, Виса специально меня сюда отправил, чтобы поговорить один на один. Звучными шагами Виса пересекает коридор. Отворяется дверь.

За спиной – манерный кашель. Я представляю, как вампир сейчас запрыгнет на меня и воткнет между ключиц нож, но он, похоже, не осмеливается.

– Уверен, что этого хочешь?

В полном недоумении я поворачиваюсь.

Голос – женский. Катерина!

– Не верю, что ты такая же дрянь, как Виса. Помоги освободить их! Это бесчеловечно!

– Их не Виса привел, а я.

– Что? – запинаюсь я. – Зачем?

Катерина подходит к мужчине и развязывает его рот.

– Давай сыграем, дорогой. Ты расскажешь нашему честолюбивому Рексу, за что ты здесь, а он, так и быть, решит, стоит ли тебя отпускать.

Мужчина сглатывает.

– Мы ждем, – властно заявляет ведьма.

– Я... убил девушку.

Катерина бьет его каблуком по ступне.

– Хорошо, хорошо! Восемь. Я убил восемь девушек!

– По какой причине? – уточняет ведьма.

Мужчина опускает голову и молчит, плотно сжав губы.

– Потому что ему нравилось, – отвечает за него Катерина. – Насиловать их, калечить и расчленять. Он делал это, потому что любит причинять боль. Выбирал хрупких. Наивных. Наслаждался тем, как они страдают.

Я округляю глаза.

– А она?

Катерина садится перед девушкой на корточки.

– У тебя ведь было двое детей, да? Одному годик, другому три. И вдруг дети пропали. Так?

Девушка кивает, роняя слезы.

– Ты позвонила в полицию, но дело вскоре закрыли. Детей не нашли. А теперь ответь мне на вопрос: где твои дети. Ты знаешь?

В ответ – отрицательное покачивание головой и взрыд.

– А я знаю. Они в лесу. Под деревом. Метра полтора под землей. Не припоминаешь?

Девушка тоже опускает голову и рыдает.

– И что мы имеем? – Катерина опирается локтем о мое плечо. – Серийный маньяк и девушка, убившая собственных детей, потому что любовник не хотел воспитывать чужих... Приговор?

Я поджимаю губы и выхожу из комнаты, не в силах ни осознать, ни принять слова Катерины, это уже чересчур, это какой-то гребаный кошмар. Однако она догоняет меня.

– Так и думала, – ухмыляется Катерина.

– Что с ними будет?

– Какая разница? Они убийцы. Хочешь их отпустить? Пожалуйста! Разрешаю.

Я не отвечаю. Мысленно представляю глаза детей, когда их мать замахивалась на них ножом... или душила подушкой.

– Он убивал, потому что получал от этого удовольствие, а она убила, чтобы в дальнейшем получать удовольствие, – задумывается Катерина. – Удивительно, каких людей Земля носит, правда?

Я молчу. Мы заворачиваем за угол, идем к лестнице, и единственное, что я хочу, – это оставить подругу Сары далеко позади, закрыться у себя в спальне, как подросток, и орать, пока мир не перестанет бешено вращаться.

Катерина спрашивает:

– Между тобой и Сарой что-то есть?

Вопрос застает меня врасплох.

– Я...

– Есть?

– Ну, возмо...

– Ты ей нужен, – выдает она с нажимом. – Она чувствует это, но не понимает. Вы с ней... похожи. На самом деле Саре очень одиноко.

Лицо Катерины меняется – на нем выражение глубочайшей преданности и любви, когда она говорит о подруге.

– Не думаю, что она в меня влюблена, да и вообще, что способна такое чувствовать.

– О, дорогой... Знаешь что? Дай ей возможность проявить инициативу. Влюбленность – утекающая вода, а вот истинная любовь – болото, из которого не выбраться. Чем больше стараешься, тем глубже засосет.

Катерина целует меня в щеку и с улыбкой шлифует:

– Я в тебя верю.

* * *

Макс кидает на стол карту и громко произносит:

– Бью твоего короля девчонкой.

– Это дама, – устало говорит Иларий. – Она стоит меньше короля.

– О-хо-хо-хо... какой женоненавистник! – кривится рыжий колдун. – Все слышали? Он считает, что женщины стоят меньше мужчин!

Иларий с хлопком подпирает лоб.

– Мы играем в Клабор! За каждую карту начисляются разные баллы. И прекрати подкладывать фальшивые тузы!

Макс показывает язык и падает между подушек у камина, откуда его чуть раньше, видимо, и выкопал Иларий.

Я качаюсь с пяток на носки, демонстрирую жизнерадостность, если это можно так назвать. Гостиная пропитана новогодним духом. Шампанское. Мандарины. Хвоя. На занавесках переливаются гирлянды. Даже тыквы выглядят как нечто уместное, хотя они всего лишь кусочек забежавшего в гости Хэллоуина, до которого никому нет дела, кроме Илария – у него на этом празднике некое помешательство, потому что, как поведала мне Катерина, он умер именно в этот праздник.

Каждый гость чем-то увлечен. Если постараться, то можно даже представить, что находишься в обществе нормальных людей.

– Хочешь выпить? – спрашивает Иларий, сгребая карты в колоду.

– Мне хватит.

Почесывая бровь, я сажусь на диван. Иларий весело тычет кулаком в мое плечо, делает глоток вина и отправляется к Катерине. Не знаю почему, но он уделяет ей много времени, а вот посматривает больше на Эмилию. Кстати, отличная бы вышла парочка! Эмилия – хрупкая девушка с мягким характером. С Иларием ей было бы хорошо. Я уверен, что с девушками он очень нежен, идеальный парень для первого сексуального опыта и любительниц наряжаться, личный стилист. Однако кому нужен живой труп вместо мужчины?

Иларий ходит по залу, устраняя любой признак скуки и одиночества, предлагает гостям выпить, сыграть, заводит беседы. Возможно, его попросила Сара. Но я так не думаю. Кажется, он просто рад видеть в этом доме кого-то, кроме меня и Рона. Он и с хмурым Менестрелем беседует, который почему-то разглядывает Рона... или Ингу? Сложный вопрос. Они ведь и на секунду друг от друга не отклеиваются.

Все в образе Менестреля – от скучающего взгляда до элегантного костюма – представляет резкую противоположность образам других членов ковена. По мне, он здесь самый безвредный. Еще и молчаливый. Идеальный гость. Понять бы только, что за туман вокруг него витает, это точно не мираж.

На Вису я стараюсь не смотреть. Какое-то время мне это удается, но вампир подходит ко мне сам.

– Скучаешь, Рексик? – игриво спрашивает он. – Не помню, чтобы я разрешал тебе вернуться.

Виса перепрыгивает диван и усаживается рядом со мной, поправляет свой русый хвост на затылке. Я закатываю глаза и отмахиваюсь. Виса удивляется. Не до него мне сейчас, надо идти к Саре, у которой какой-то громкий диалог с вездесущей Зои. Суккубом Зои. Ричард поведал мне, что она отбирает у мужчин энергию, когда с ними спит. Более того, она целенаправленно подселила этого демона в свое тело, чтобы продлевать молодость, и на самом деле ей уже под шестьдесят. Ей-богу, я в обществе пенсионеров. Зато теперь я знаю, что Рон иногда с ней спал, потому что нам, призракам, не сильно вредит, когда Зои забирает энергию.

В любом случае неизменная улыбка брюнетки, ее наигранные эмоции и гримасы успели мне надоесть, а вот Катерина очень приятная особа, даже несмотря на то что приводит в дом маньяков. На ее плечах сидит Ричард. О попугае я мало что могу сказать, он то и дело саркастично высмеивает гостей, черный юмор – его конек. В каждом госте есть щепотка безумия. Такие, как Виса или Макс, и вовсе – ходячее сумасшествие.

Взрыв музыки прерывает мои размышления. Иларий настраивает караоке, и спустя пять минут по комнате плывет красивая мелодия. Катерина решает спеть. Голос у нее хороший, и петь она, без сомнений, умеет, только поет на английском, а я в нем не силен, хоть это и смешно, учитывая, что моя мать англичанка. Но песня о любви. Kiss me или love я перевести в состоянии.

Катерина подает мне тайные знаки, кивает на Сару, которая сидит в кресле напротив камина, закинув ноги на храпящего Макса.

Намек ясен. Ладно. Вперед.

– Я ошибался, знаешь. – Я подхожу и сажусь на ковер перед Сарой, улыбаясь со всем очарованием, на которое способен (надеюсь, мое лицо не выглядит так, словно меня вот-вот хватит инфаркт).

– В чем? – недоуменно уточняет Сара.

– В тебе.

Должно быть то, что творится в моей голове, Сара различает визуально, потому что в тот же момент она громко втягивает носом воздух, качает головой и отвечает:

– Мне плевать, кто их убьет. Виса, Катя или старость. Я лишь не хочу, чтобы они умирали в доме. Знаешь, как тяжело отмывать полы от крови? А стены?

Я сажусь на ручку кресла и подталкиваю ведьму локтем.

– Бро-о-ось. Просто ты добрая.

– Серьезно?

– Да, но боишься признать, – подначиваю я. – Ты же верховная ведьма, должна быть крутой и ужасающей, но передо мной притворяться нет смысла, понимаешь?

– Ты сильный, Рекс. – Сара проводит ногтями по моему бедру, и я весь покрываюсь мурашками. – Я убила тебя, не сосчитать сколько раз отшила, и хоть бы немного отстал... но ты продолжаешь наступление.

Я склоняюсь и шепчу ей на ухо:

– Ты меня плохо знаешь, детка.

Сара утыкается в бокал, словно хочет спрятать в нем эмоции.

– Возможно.

– Что ж, – я массирую ее плечи, – на улице сильный снегопад. Предлагаю взять глинтвейн, устроиться на окне твоей спальни и выпить за наше недопонимание, любуясь видом за окном.

Повисает пауза.

Сара смотрит на меня. Молча. А молчать она умеет до жути выразительно. Затем она приподнимает одну бровь и делает новый глоток Кровавой Мэри. Я протягиваю ей ладонь и... такое бывает? Сара ставит бокал на столик, встает и обнимает мою шею.

Я хочу перекреститься, чтобы не спугнуть удачу. Выражение лица Сары остается пустым, как у трупа перед захоронением, но если она согласилась потанцевать, то прогресс есть. Я кладу руки на ее талию, ощущаю приятную прохладу шелкового платья, несколько шагов назад – и мы стоим посередине гостиной.

Не скажу, что я прекрасный танцор, но двигаюсь неплохо.

– Почему ты без настроения? – вновь шепчу ей на ухо.

Она снова прячет взгляд, но теперь уже утыкаясь лицом в мою грудь, что оказывается довольно приятно.

– Хочется одиночества.

Шаг вперед. Назад. И мы уже дополняем движения друг друга. Она поворачивается в такт песне, и я чувствую ее тепло, как она прижимается ко мне... главное – не возбуждаться, иначе опять перестану соображать, – а пока кровь не сбежала из головы вниз, надо действовать.

– Мое общество тебе претит?

– Мне претят эти люди, – с досадой признается Сара.

– Они ведь твой ковен.

– От них много шума.

Я улыбаюсь. Скорее всего, как придурок.

– Так праздник. Ты не отмечаешь праздники?

– Проживи больше сотни лет, и посмотрим, как ты будешь радоваться гирляндам. Кстати, ты отлично танцуешь. Не ожидала. Говорят, страсть человека видна в танце. Неужто ты хороший любовник, Рекси?

Сара опускает ладони на мою поясницу, прижимается, и я втягиваю побольше воздуха, понимая, что возбуждение скрывать больше не получится. Мы вплотную друг к другу, и ведьма все прекрасно чувствует, а я с каждой минутой дурею все сильнее, касаясь ее тонкой талии, вдыхая аромат лаванды и заглядывая в бесконечно глубокие синие глаза, в которых читается интерес. Про то, что я вижу в ее декольте, и говорить не стоит. А ее кожа... черт возьми, она такая горячая, почему меня влечет к ней, как к костру в зимнюю ночь? Сара словно мое личное светило и надежда на выживание.

Сглотнув, я касаюсь губами мочки ее уха и тихо спрашиваю, одновременно ощущая, как Сара вздрагивает:

– Хочешь проверить?

– Ты пьян, – усмехается она и нехотя упирается в мою грудь одной рукой.

– Разве? – Я наклоняю ее назад, придерживая за талию и бедро.

В зрачках Сары бегают пламенные языки камина. Ведьма крепче обнимает мою шею.

– Давай спрячемся, – подмигиваю я.

– Предлагаешь улизнуть наверх? – уточняет она томным голосом. – С тобой?

– Ну, от меня ты не сможешь убежать, – сексуальным голосом добавляю я, поднимая ее обратно на ноги, но из своих рук не выпускаю.

– К тебе вернулась былая самоуверенность? – Она придает своему голосу привычный язвительно-саркастичный тон. – Повторяю, Рекси, я не могу помочь.

– Знаю, – поспешно отвечаю я, осознавая, что надо действовать. – И не заставляю. Ты ничего мне не должна, но знаешь что? Поддайся. И я не дам тебе забыть эту ночь... в приятном смысле.

– Только не превращайся в Вису, – фыркает Сара.

Я округляю глаза, выражая обиду.

– Как у тебя язык повернулся?

– А я не права?

– Виса не любит тебя, он...

– А ты любишь?

Раздается звон бокалов и радостные восклицания. Рон прибавляет громкость в телевизоре. Часы почти пробили полночь. Десять ударов до двенадцати. Я хватаю Сару, уходящую к гостям, за руку – и тяну к себе. Пять ударов. Я запускаю ладонь в ее волосы. Один удар.

Я припадаю к ее губам.

* * *

Не знаю, сколько продлился наш поцелуй. Я потерялся... Сара остановила меня первой. Она долго смотрела в мои глаза, не улыбалась, не двигалась, и что-то в ее лице говорило о шоке, хоть и великолепно скрытом.

– Это отвечает на твой вопрос?

– Скорее, вызывает много других вопросов, – растерянно выговаривает Сара и отстраняется.

А в следующую секунду происходит нечто, а точнее некто, о ком я совсем забыл, когда поцеловал Сару.

Виса...

Я оборачиваюсь и вижу, как он взвился от злости. Лицо его застывает мраморной маской, и только край правого глаза да ноздри еще дергаются.

Вампир бросает на пол бокал, ветром преодолевает гостиную и, щелкая зубами, точно степлером, яростно требует:

– Двигай, блядь! – Он толкает меня и тащит следом. – Пора поговорить по душам!

Виса дотаскивает меня до столовой, толкает к шкафу, достает из куртки нож и приставляет лезвие к моему горлу. Я не двигаюсь. Не злюсь. Лишь равнодушно смотрю на этого взбалмошного придурка, ощущая даже некоторое превосходство над ним. Руки его трясутся. Я чувствую, как лезвие царапает мой кадык, а ногти вампира вонзаются в предплечье. На лице Висы жуткая смесь остервенения и обиды. Зрачки сузились, малахитовые радужки побагровели. Вампир рычит себе под нос, и я теряю паркет под ногами: сила Висы вдруг настолько вырастает, что он приподнимает меня.

– Проблемы? – беспечно улыбаюсь я.

Вампир скалится, его клыки удлиняются, и их становится видно изо рта.

– Знаешь, что происходило с теми, кто вставал на моем пути?

– Я лишь...

Он ударяет меня спиной о стену и с жуткой улыбочкой произносит:

– Шустрый ты огрызок, сука, ты на чью территорию лезешь?

– Что-то я не заметил, чтобы территория была кем-то оприходована, кроме небезызвестного нам демона, – парирую я. – И ты сам-то на что надеешься? Хочешь вызвать в ней ревность? Забавно. Обнимаешься с девушкой, которая влюблена в тебя, а сам на Сару пялишься.

– Что между вами происходит? – рявкает вампир. – На хуй ты ей сдался?! Тебя же убьют! Труп ходячий, блядь! Это бред! Бред!

Лицо Висы заслоняет от меня все, что можно заслонить: скуластое, белое, как гипсовый барельеф, веки подведены карандашом до висков, из-за чего его округленные от бешенства глаза выглядят поистине жутко. Надо признать: ему действительно больно, моя связь с Сарой заставляет Вису кипеть от ярости.

– Называется любовь, – подливаю я масла в огонь. – Слышал когда-нибудь?

Вампир шипит в ответ и едва не впивается мне в лицо клыками. Новый удар спиной об стену. Лопатки ноют. И почему я не бью его в ответ? Впрочем, знаю. Мои спокойствие, самодовольная рожа и злорадство живописно унижают Вису, что доставляет мне некоторое удовольствие. В его алых глазах горят вопросительные знаки и образ моего окровавленного скальпа, скоро вампир взорвется от гнева. А я в экстазе!

– Ты совсем попутал, урод?!

– У меня, конечно, есть парочка нюансов, ну там несколько седых волос на висках, которые я вырываю, но в общем и целом я Аполлон.

Носки касаются пола, но кулак с перстнями Висы прилетает мне в щеку. Комната кувыркается. Мгновение – и я бьюсь лбом о паркет. Виса прыгает сверху. Я скидываю его. Дальше – мы катаемся по коридору. Виса орет, какое я ничтожество, грязно ругается, а когда ругательства становятся однообразными, он переключается на мои умения в постели. Говорит, будто я не знаю, как обращаться с девушками, а с его рыжей красавицей – так тем более. Импотент, словом. И я заверяю его, что Сара до безумия счастлива и подо мной, и на мне, и когда я в ней. А он отвечает – скрипучим криком, – что я выблядок, пустое место, обсос и кто-то там еще, не скажу точно: слушал вполуха, пытаясь стереть его слюну с носа.

Странным образом каждый удар вампира переворачивает мысли. Вроде злиться надо. Да вот бессмысленно. Наша война становится скучной. Может, убить его?

Мы откатываемся друг от друга.

– Слушай, Виса, – произношу я миролюбиво. – Зачем тебе Сара? Ты же весь такой...

Я на секунду замолкаю, потому что язык не желает произносить задуманное, но, черт возьми, ладно... подслащу.

– Брутальный, – начинаю я льстить. – Думаю, не стоит тратить время на ведьму, которой ты неинтересен. Сам рассуди. Ну-у-у да... она красива. Но есть и другие. Скажем, Эмилия! Восхитительная девушка. Уверен, ты любую получишь. Это же ты!

Метод Илария: пустить человеку розовых пузырей в глаза. И ведь работает. Оказывается, что лесть – это удобно. Мой златоволосый учитель умрет от гордости.

– Да что ты понимаешь, идиот?! Эти дуры – в том-то и проблема – обожают меня. Бери и пользуйся! Но... – Он поднимается на ноги и тычет в мою грудь. – Сердце... блядь, мое сердце! Оно занято ей. И за десятки лет ничего не изменилось.

Виса так взбудоражен, что притормозить его нереально, да я и не в состоянии – оцепенел, потому как в голове не укладываются его слова. Он в любви признался. Этот распутный подонок способен кого-то любить? Я бы меньше удивился Рону в балетной пачке и пуантах.

Я вдруг понимаю: присутствие Висы разрушит мои планы на Сару. Выбора нет. От него надо избавиться. Я хватаю вампира за сережку и толкаю к стене, получаю в пах, но не сдаюсь, вцепляюсь в русый хвост на его затылке и бью, попадаю в бровь, над которой набит бафомет. И почему бабушки на улицах еще не утопили Вису в святой воде?

Умудрившись отобрать нож, я прижимаю лезвие к горлу вампира.

Попался.

Виса сначала изумляется, а потом выдыхает, слегка недовольный, как будто прямо сейчас я отвлекаю его от важных дел.

– Давай, сука. Убей меня, – шипит он. – Не медли.

Я сжимаю нож и размахиваюсь.

Глава 25

Улитка с клаустрофобией

Клинок рассекает воздух.

Виса закрывает глаза и истерически смеется, ожидая смерти. Я вонзаю острие... в дерево. Рядом с головой вампира. Виса оглядывается, словно желая убедиться, что жив, а не провалился в преисподнюю, и вновь заливается глумливым смехом.

Мои руки дрожат. Я делаю шаг назад, выдыхаю и сам едва не хохочу, ведь я не смог прикончить того, кто убил сотни людей. Серьезно?

Вампир смотрит на меня с таким изумлением, будто я не помиловал его, а сделал крестным отцом своего ребенка. Однако я чувствую некое облегчение. В тот момент, когда власть над жизнью ублюдка была в моих руках, я перестал испытывать ненависть к нему, я смотрел на него и раздумывал, насколько он жалок, гадал, как докатился до жизни отброса общества, коим он себя, естественно, не считает. Комната провалилась в серую пелену, запах белого шоколада и крови. Я видел лишь темно-зеленые радужки Висы. Вампир не демонстрировал никаких признаков страха перед смертью, ему было плевать, и с минуту мы презрительно смотрели друг другу в глаза: мои голубые радужки и его зеленые, наши души такие же разные, как лес и океан, если, конечно, у таких уродов есть душа.

Я разворачиваюсь и бреду вдоль коридора.

– Трус! – слышу я крик Висы вслед. – Пожалеешь, что не прикончил меня, понял?

Да я и не сомневаюсь, что это выйдет мне боком, однако убить я не могу, не способен. И не потому что я добренький. Вовсе нет. Убить человека, каким бы дерьмом он ни был, – это повесить себе на шею каменный ошейник в виде кусочка его сущности, который будет тянуть тебя вниз всю оставшуюся жизнь, пока не провалишься под землю и не задохнешься. А я эгоист, я не хочу быть связан с кем-то даже на небесах, если они, конечно, существуют. Я хочу войти туда чистым и без обременений перед кем-то. Возможно, в своей жизни я тоже натворил много дерьма, но я никогда не посягал на чью-то судьбу.

Я добираюсь до ванной комнаты, закрываю дверь и опускаю ладони на край раковины, смотрю в зеркало. На губе кровь. Ее вкус вызывает тошноту. Я вытираю лицо полотенцем, снова смотрю на себя, и в голову вонзается мысль, будто этот человек с растрепанными черными волосами, щетиной, острой улыбкой, носом-пирамидой – иллюзия. Это не я. Это лицо принадлежит тому, кто лежит на холодном железе в подвале. Я ничто. Пустота. Как сказала Сара, я отголосок прошлого...

Вода капает из крана. В ванной комнате очень тихо. Музыка, играющая в гостиной, остается в гостиной, и около десяти минут я стою, стараясь успокоиться, а потом решаю, что на сегодня с меня хватит, и направляюсь к себе в спальню. По пути пробую оттереть рубашку от пятна, но слюни оказываются не самым эффективным чистящим средством.

У подножия лестницы я слышу мелодию, которую любит играть на гитаре Иларий, и удивляюсь, гадая, почему он не с гостями. При этом я еще и не могу понять, откуда плывет звук. В столовой никого нет. В коридоре тоже. Однако звук совсем рядом, и здесь нет других комнат, кроме... всегда запертой оранжереи. Я не бывал там, но видел ее со двора. Сара держит растения в двух местах: в подвале и в зимнем саду. Мне ключи от дверей иметь не положено (вдруг цветочек какой-нибудь сожру?), но Иларий – другое дело, он привилегированный домочадец, вип-житель этой готической тюрьмы.

Дверь в оранжерею действительно оказывается приоткрыта, и я протискиваюсь в комнату. Иларий сидит под виноградными лозами на белом диване, который развернут к панорамному окну. Ветки растения облепляют стены и потолок изумрудной паутиной. Цветов здесь полно, но названий большинства я не знаю. В горшке сбоку определенно папоротник. У окна – лимонное дерево, оно благоухает цитрусом на всю оранжерею. Больше всего мое внимание привлекают кусты ярко-алых роз, с которых зачем-то срезана часть бутонов, но те, что целы, крупные, блестящие и будто бы тянутся мне навстречу под тяжестью сочных лепестков.

За стеклами зимнего сада двор, заваленный снегом по колено, а посреди этого цветочного оазиса Иларий играет на гитаре.

– Прячешься? – спрашиваю я у друга, приближаясь к кустам роз.

– Отдыхаю от шума, – улыбается он.

Я касаюсь стебля, с которого кто-то срезал бутон, таких стеблей довольно много, и рискую предположить, что лепестки этих потрясающих роз нужны Саре для зелий или ритуалов. Не знаю, почему, но меня безумно влечет к растению, хочется едва ли не срастить с ним в одно целое, и я скольжу ладонью по кусту, игнорируя слова Илария за спиной, который взволновано протягивает:

– Эм-м-м, Рекс...

Однако больше он ничего не успевает произнести, ибо на всю оранжерею разносится мой крик.

Красный бутон всосал в себя мои пальцы!

Я умудряюсь отобрать ладонь обратно и по инерции шлепаюсь на пол, вмиг восклицая:

– Какого хрена?!

– Прости, не успел предупредить, – с виноватым видом сокрушается Иларий. – Эти розы плотоядны. Сара срезает с них часть бутонов, чтобы они никого не сожрали и сильно не размножались.

– Зачем они вообще ей сдались? – возмущаюсь я, отползая подальше от цветов, которые тянутся в мою сторону, намереваясь присосаться.

– Сара скармливает им трупы, – ошарашивает меня Иларий. – Не во дворе же их закапывать. А эти... хм, цветочки... жрут людей вместе с костями.

– Охренеть...

Выходит, Сара никого не пускает в оранжерею не потому, что боится, как бы кто не испортил цветочек, а потому что боится, как бы самого гостя не сожрали ее розочки.

С округленными глазами я сажусь рядом с Иларием.

– Знаешь, я всегда хотел научиться играть на гитаре, – решаю я перевести тему.

– Что мешало?

Иларий тихо бренчит.

– Отец.

Я шаркаю пяткой по паркету.

– Судя по твоему лицу и минорным нотам в голосе, у вас были очень плохие отношения.

Вздохнув, я потираю пальцы, нервничая под взглядом Илария (и гребаных роз). Я никому толком не рассказывал о своих отношениях с отцом, кроме дяди, который меня приютил. Даже мать не знала. Учитывая, что она бросила меня с отцом и уехала за границу – я с ней в принципе не поддерживал связь.

– Мой отец... был параноиком, – рассеянно признаюсь я. – И фанатиком. Больным на всю голову. В шестнадцать лет я сбежал из дома.

– И где ты жил?

– У дяди. Отец не разрешал мне с ним общаться, но, когда я сбежал, дядя смог оформить попечительство.

– Параноик, фанатик... – Иларий прекращает играть, задумавшись. – В каком плане?

– Он ненавидел людей и боялся нечисти, – откинувшись на диване, обреченно поясняю я. – Развешивал дома какие-то сорняки, в углы сыпал соль, кругом клеил кресты, не выпускал меня на улицу. Только в школу разрешал ходить, но сам отвозил меня и забирал. Он не разрешал мне заводить друзей, считал, что все, кроме него, желают мне зла, поэтому держал запертым в комнате. Когда он уезжал, то закрывал дверь на замок. Решетки были на всех окнах в нашем доме. Я и через форточку не мог выбраться, хотя и пытался, за что всегда бывал наказан...

Иларий округляет глаза. Я вспоминаю, как отец приковывал меня наручниками к батарее со словами «Таких исчадий ада, как ты, нужно держать на цепи»; вспоминаю, как выглядывал со второго этажа за ворота, где играли ребята. Они задирали голову, улыбались и звали меня к себе, но я не мог спуститься. Потом они перестали звать. Я ждал этого приглашения хотя бы просто так, боялся стать невидимкой, пустотой...

Иларий сжимает мое плечо, печально выговаривая:

– Не знаю даже, что сказать.

– Я помню, как вставал на подоконник и махал ребятам во дворе, – продолжаю я со стеклянным взглядом. – Они не отвечали. И тогда я колол себе палец иглой, чтобы напомнить, что я существую, что я... не призрак.

– Вот это да. – Бледный Иларий поджимает губы. – Ты теперь словно улитка с клаустрофобией.

– Не стоит переживать за меня. – Я ободряюще хлопаю парня по плечу. – Думаю, я поборол свой страх. К тому же в этом доме у меня есть, по крайней мере, один друг.

Иларий признательно улыбается.

– Ты общался с отцом, будучи взрослым? – На его лице вновь проявляется обеспокоенность.

– Несколько раз, – киваю я. – Без особого желания. У меня в голове всегда была лишь работа.

– Скорее, ты заклеил ею раны, – мягко поправляет Иларий. – А кем работал твой отец?

– Отец был сантехником и кое-чему меня научил, так что в семнадцать лет я уже и сам работал, шабашил, учился делать ремонт.

– А в восемнадцать открыл свое дело, так?

– Ну, сначала дядя отправил меня к своему другу, который был директором завода по производству декоративного камня. Я помогал ему. И вскоре открыл свое небольшое дело. Заочно окончил университет. Дядя мне и с деньгами помог, когда я начинал. Я разное пробовал. Наливные полы, изготовление гибкого камня, ремонт, потом перешел уже на строительство домов, проектирование.

– Да, мало романтичного, – усмехается Иларий. – Было что-то не настолько скучное?

– М-м-м, нет... Но мне нравится проектирование. Короче, я делал все, чтобы не стать как отец.

– Чокнутым?

– Неудачником, который не может прокормить семью. Отец считал, что нужно жить скромно, не высовываться. Нам вечно не хватало денег.

Иларий кивает.

– Ну а что насчет тебя? Ты был дизайнером. Много путешествовал. А что насчет семьи? Невеста, девушка, жена?

– Я не просто путешествовал. Я жил в Европе. Мне предложили работу там, но мне пришлось вернуться в Россию.

– Почему?

– Моя мать... Она сильно болела. А кроме меня у нее никого не было. Я хотел забрать ее в Европу, но она была против, умоляла остаться в России. Она ненавидела европейцев. Не знаю, из-за чего, честно. Так и не выпытал.

– Значит, как истинный альтруист, ты пожертвовал карьерой ради семьи. Так а... что с дамой сердца? Осталась в Европе?

– У меня не было на это времени, – растерянно отвечает Иларий. – Моя единственная любовь – искусство.

Я ухмыляюсь.

– Что? – краснеет он.

– Я думал, что ты романтичная натура, которая любит сопливые подарочки, ужины под луной и сопение в ухо по утрам, – смеюсь я.

На стеклянной крыше скрипит форточка, и в комнату проникает легкий сквозняк. Я поднимаю голову. В окна дышит ночь. Снег на карнизах блестит в лунном свете. Звезд на небе столько, сколько я не видел за всю жизнь, и возникает ощущение, словно мне, как призраку, дано видеть то, что недоступно человеческому глазу при жизни. Я остаюсь заворожен. И расстроен из-за того, что Сара никогда не давала мне доступа к оранжерее... да и вообще, потому что она мне не дает, ага.

Наслаждаясь сладкими ароматами цветов (и игнорируя розы-маньяки), я любуюсь ночным небом и рассматриваю стены дома. Свет горит только в одной комнате на втором этаже, где шторы распахнуты, и внезапно я замечаю нечто, что меня настораживает.

Инга и Менестрель. Вместе. Одни.

Странное дело. Рон где-то в другой части комнаты? Не знаю зачем, но надо бы проверить. Рон ни разу не оставлял Ингу одну за весь вечер, а сейчас вдруг исчез?

– Ты куда? – вскидывается Иларий, когда я поднимаюсь.

Кажется, он думает, что чем-то меня обидел.

– Скоро вернусь, добудь пока виски.

Я выхожу в коридор. Музыка в гостиной играет куда громче, чем час назад. Где-то на кухне хохочет Зои. Макс горланит песню: если хочешь идти... иди, если хочешь послать... пошли... Виса танцует. Сара требует, чтобы он слез со стола.

Рона среди них нет.

Изучая взглядом гостей, я не замечаю, как опираюсь спиной о приоткрытую дверь в подвал, и едва не кувыркаюсь вниз по лестнице. Успокоив бедное скачущее сердце, я не сразу закрываю дверь, смотрю на лестницу, которая уходит во тьму и словно бы в саму преисподнюю. Впрочем, так и есть. Именно там находится сердце проклятого дома. Тайник Волаглиона. Именно оттуда берет начало хищная сущность этого места, пускает метастазы по комнатам, просачивается в щели ядовитым газом.

Что же именно находится за той дверью?

Вспомнив об Инге и помотав головой, чтобы выйти из прострации, я взбегаю вверх по лестнице.

Длиннющий коридор второго этажа – депрессивное место. Жуткое место. Мертвое место. Я каждый раз вздрагиваю, когда поднимаюсь сюда, теряюсь в пространстве, не сразу понимая, зачем явился. Дом в этот момент словно переводит на меня свой взгляд и смотрит в упор, решая, сожрать меня или пропустить.

Недавно я попробовал расспросить Сару, что из себя на самом деле представляет дом на Платановом бульваре, кто его построил и... есть ли в нем нечто необычное? Или вся магия таится в самом демоне?

Ведьма ответила, что этот дом – сущность всех, кто когда-либо в нем погиб.

И мне стало еще более жутко бродить в его стенах, я стал круглосуточно чувствовать в его коридорах чей-то взгляд. Хотя чему удивляться? Здесь ведь и правда призраки живут. И один из них сейчас рассуждает о том, что ему страшно из-за других призраков. Смешно. И все-таки... как же я ненавижу эту серую темницу с вечно мигающим светом.

Я прохожу спальню Илария, сворачиваю за угол и спешу к Инге. Под полом раздается грохот. Насколько я помню, примерно в этом месте на первом этаже расположен спортзал. Интересно, кто додумался пойти туда в двенадцать ночи?

Остановившись у двери в комнату бывшей невесты, я решаю не заходить, а сначала подслушать, что там происходит. Голос Инги звучит чересчур приглушенно, я не могу разобрать ни слова, поэтому вслушиваюсь в мужской голос, а потом, ничего так и не расслышав, тихо отворяю дверь, чтобы не обратить на себя внимания. Дальше – как во сне. Менестрель прижимает Ингу к стене. Рона с ними нет. На Инге разорвана блузка, и девушка пытается ее застегнуть, но пуговиц не хватает.

Она отпихивает Менестреля, который тянет ее к себе и лихорадочно шепчет:

– Да не обижу, успокойся...

– Какого черта? – громко восклицаю я.

– Пошел вон, – рычит Менестрель.

– Отвали от меня, – возмущается Инга.

Я подлетаю и размахиваюсь, чтобы сломать колдуну нос, но в момент, когда кулак едва касается его лица, пальцы немеют от боли. Менестрель произносит заклинание. И мой кулак прилетает, словно в стальную завесу.

– Забыл, с кем имеешь дело? – ухмыляется колдун.

– Не смей ее трогать! – ору я, растирая пострадавшие костяшки.

– Я трогаю кого хочу. Если захочу – и тебя потрогаю.

Он бьет меня ногой в живот, и я отлетаю, бьюсь затылком о шкаф. Менестрель снова хватает Ингу, придавливает ее к стене и приподнимает, пока она пищит и колотит его в грудь.

Глава 26

Трагедия падающих звезд

В глазах двоится. Удар затылком о шкаф был оглушительно-мощным, и я далеко не сразу пришел в себя, около минуты считал, мать вашу, звезды вселенной. Я стараюсь подняться, но шатаюсь, как желе.

– Сара плохо воспитала своих прислужников, – фырчит Менестрель и бьет ногой мне по ребрам. – Совершенно не умеете себя вести.

Удар. Еще один. В челюсть. Висок. Я тону в помутнениях рассудка. Однако, когда колдун слегка теряет ко мне интерес, я умудряюсь свести картинку в фокус и приподнимаюсь на локте. Во рту соленый привкус. С губ на доски пола капает кровь.

Оцепеневшая Инга сидит на корточках у стены – в ее серебряных глазах ужас. Колдун связал ее запястья оторванным желтым балдахином и переключился на меня: пинать мои ребра ему, похоже, куда интереснее, чем наслаждаться тем, ради чего это устроено, – да и слава богу.

Я хватаю колдуна за лодыжку, рывком переворачиваюсь и заваливаю мерзавца на спину. Затем кидаюсь сверху, начинаю его душить, и слышу в ответ хрип, после которого в мое плечо вонзается нечто острое.

Из металлического кольца Менестреля на среднем пальце выросло острие размером с карандаш, и ублюдок воткнул его в мою руку!

Я отвлекаюсь на эту гребаную спицу, торчащую из моего плеча, и получаю кулаком в нос.

Колдун выворачивается и забирается на меня сверху. Он срывает со своей шеи одну из трех металлических цепей, обхватывает ею мое горло, и цепь сама сдавливает мою шею до искр в глазах. Тогда я наконец-то осознаю, что этот черноволосый урод управляет металлом.

Менестрель не пытается меня убить. Он хочет, чтобы я отключился. Это довольно умно, учитывая, что я перерожусь и вернусь с новыми силами, чтобы надрать ему зад.

Я задыхаюсь. Мрак подступает. Еще чуть-чуть... и я провалюсь в небытие. Где же, сука, Рон? Кто бы мог подумать, что я буду умолять это чудовище срочно явиться. Проклятый Рон, блядь! А Сара? Где она?

– Сладких кошмаров, – произносит Менестрель, издавая сухой смешок.

И я клянусь, его одержимая ухмылка вправду будет сниться мне в кошмарах...

Однако в следующее мгновение Менестрель вдруг слетает с меня, откатываясь к стене.

– Ты совсем разучился ходить в гости, братец. Никаких манер, – журит знакомый голос.

Макс?

Я оборачиваюсь.

Макс Керолиди с зеленой банданой на ржавых волосах и в радужных бусах, которые он не пойми где раздобыл, стоит в дверях. Менестрель на его фоне – в аспидно-черном элегантном костюме – выглядит тенью на стене.

– Что ты здесь забыл? – хрипит Менестрель. – Сгинь!

– Хотел поглазеть, насколько глубока депрессия... и не зря. Все хреновее, чем я думал. – Макс цокает языком. – Понимаю, что секс – это восхитительное занятие, особенно секс со мной, но мне кажется, что дело это все-таки обоюдное, взаимное, а девушка тебя не жаждет.

– Я сказал катись отсюда!

Менестрель вскакивает на ноги.

Вибрация пространства вокруг парня, которая не дает мне покоя весь вечер, вдруг уплотняется в два белых женских призрачных образа. Я осознаю, что это два призрака, настоящих призрака, а не та китайская пародия между упырями и духами, которой являюсь я. Они почти прозрачные. Оттого кажутся сделанными из тумана, больше походят на мираж. А еще они голые.

Девушки смотрят на нас и шепчутся.

Макс замечает ошарашенное выражение на моем лице и почему-то хихикает.

– Кто это? – одними губами спрашиваю я.

Менестрель морщится. Макс улыбается и подмигивает ему. Инга же открывает и закрывает рот, будто не находя слов, чтобы выразить негодование от происходящего. Однако девушек она словно и не видит.

– Глянь, Менестрюлечка, – радуется Макс. – Он из наших... Тебе должно быть стыдно!

Я не понимаю, кому должно быть стыдно. Видимо, Менестрелю. Он кидается на Керолиди, и тот резко уворачивается, перехватывает кулак соперника.

– Так не может продолжаться, дружище, – грустно восклицает Макс. – Посмотри на себя, на людей кидаешься. Думаешь, они виноваты в твоей проблемке?

– Закрой рот! – скрежещет хмурый колдун.

Девушки носятся по комнате и визжат, комично размахивая руками над головой. Я держусь за пострадавший череп, ощущая себя пациентом психиатрической клиники, которому забыли дать таблетки.

– Популярность – штука непредсказуемая, братец, – Макс плюхается на пол.

В стену, где он стоял, вонзаются длинные иглы. Менестрель кидает их, точно сюрикены: вытаскивает из-под фрака и запускает в товарища. Рожает их, что ли? Откуда он их берет?

Я хватаю Менестреля под мышки, но колдун отталкивается от шкафа, и мы оба падаем на пол. Менестрель вытягивает нож из рукава. Мгновение – и острие торчит из моей ладони, по запястью льется кровь.

Ублюдок проткнул мою руку насквозь!

Боль ужасная, жгучая.

Господи, неужели я принимал Менестреля за идеального гостя? Да я идиот! Вот вам еще один факт обо мне: если уж ошибаюсь, то смертельно.

Макс хватает Менестреля за отросшие черные волосы. Я смотрю на кровавую дыру в ладони, за шоком не замечая, как Керолиди вырубает Менестреля и связывает куском балдахина, снятого с запястий Инги.

– Убить тебя? – трясет меня Макс.

– Что? – моргаю я недоумевающе.

– Ну это... переродишься же.

Я смотрю в его огромные добрые глазища, они золотистые, напоминают глаза бездомных щенков, и качаю головой. Нет уж. Все лучше, чем опять сдохнуть.

– Офигеть ты дерешься, рыжий, – ахаю я и стискиваю зубы. Макс перевязывает мою ладонь своей зеленой банданой. – Не ожидал таких умений от... такого, как ты.

– Представляю, что бью дядю Валеру. – глубокомысленно выдает Макс и бурчит: – Ох, как я ненавижу дядю Валеру...

Макс пинает Менестреля по колену.

– Расчленю! Уничтожу, на хуй! – вопит тот.

Образ хмурого аристократа осыпается в моих глазах песком и разносится по ветру.

– Да, да, ты крутой, – кряхтит Макс, поправляя свой коричневый плащ и разноцветные бусы, еще два плаща он где-то оставил. Девушки окружают его. – Успокойтесь, дамы, жива ваша любовь.

– Любовь? – уточняю я, держась за пострадавшую ладонь.

– Вопрос терминологии, – причмокивает рыжий с мечтательным лицом, – но разве самоубийством жизнь кончают не ради того, по кому слюни пускают?

Макс рассеянно проводит пятерней по немытым волосам.

– Что, прости?

– Ох, хрипуль, ты ведь не против? Я расскажу парнишке о твоем гаденьком секретике, ладушки? – Менестрель дергается и красочно чертыхается. – Видишь ли, наш мрачненький принц не всегда разговаривал как скрипящий табурет, не так уж много времени прошло, совсем немного, чтобы он принял тот факт, что больше не обладает тем чудным контратенором, из-за которого девки бегали за ним табунами.

Я неуместно смеюсь.

– Постой, постой, – не могу я остановиться, – так эта ржавая кочерга все-таки певцом была?

– О, еще каким. Звездой сцены!

– Захлебнись, блядь!

– Поклонницы, слава, деньги... но посмотри на нашего потрепанного черного котика сейчас. На девочек нападает, гадюн. Ну, ну, – Макс сочувственно обнимает Ингу. – Прости, малышка. У него бывают сдвиги по фазам луны. В остальные дни он просто душенька!

Инга скользит по нам взглядом, которым можно убивать. Я зацикливаюсь на девушках, поглаживающих Менестреля. Они как бы это... голые же. И хорошенькие. Сразу было не разглядеть, а сейчас их фигуры проявились детальнее.

– Погоди, так эти двое убили себя ради него? Зачем?

– Я потерял голос в аварии, – вдруг делится Менестрель. – Едва выжил. Всем заранее сказали, что погиб. Мои поклонницы в тот же день выпили яд, – поразительно гордо заявляет он.

– Ну, посмотрите, какая эгоистина, – взвивается Макс. – Что взять с таких... что взять. Всегда был, а сейчас так совсем... Не смирился с новой жизнью – и портит ее окружающим. А кто захочет иметь дело с нытиком? Ни одна мадама, уж поверь!

Я поджимаю губы. Макс прав. Более того, он смотрит на меня так, словно в его словах речь идет не только о Менестреле, но и обо мне самом.

Макс развязывает Менестреля. Инга взвизгивает от ужаса. Осмыслить происходящее я не успеваю: открывается дверь, и перед нами возникает ее холоднокровие – Сара.

– Какого дьявола происходит?

– Наша упавшая звезда решила развлечься с малышкой Ини, – восторженно декларирует Макс. – Только крошка его звездность не оценила. Рекс тоже. Увы и ах!

Сара стреляет в Менестреля строгим взглядом.

– Эта девчонка даже не живая, – возмущается он. – Что такого?

– В этом доме можно делать лишь то, что разрешаю я. Тебе ясно? – С ведьмы можно лед сбивать. – Или объяснить доходчивее?

– Да с чего вдруг?

Менестрель нависает над Сарой темной башней. Однако ведьма щелкает пальцами, и металлическая цепь на шее колдуна подпрыгивает, душит хозяина. Менестрель шипит заклинания, отдирая металл от кадыка.

– Твои силы – пыль для меня, Менестрель, так что оставляй свои психологические проблемы за порогом дома, моего дома, а член, будь добр, засунь в другое место.

Ведьма обходит задыхающегося Менестреля и подает Инге руку, помогает подняться.

– Очень дружелюбный коллектив, – замечает Макс, обнимая меня одной рукой за шею.

– Господи, не дыши на меня! – умоляю его. – Я чуть не ослеп.

– Это элитная водка, между прочим! – Он машет в мою сторону, нагоняя запах. – Распробуй, тебе понравится! Слушай, а мы раньше с тобой нигде не встречались, пока ты задохликом не стал? Лицо у тебя охренеть какое знакомое.

– Сомневаюсь.

– Да точно виделись, отвечаю. – Он сужает глаза и постукивает пальцем по своим потрескавшимся губам. – Ты на вокзале часто бываешь? Авось мы там пересекались?

– Конечно, подрались там за матрас под мостом.

– Не, ты меня с кем-то путаешь, братец. – Макс вскидывает ладони. – Я люблю спать на траве и под открытым небом. Воздух чище, понимаешь? Не люблю я все эти ваши цивилизации, раньше вот намного лучше было, а сейчас кругом провода, спутники, все каналы забивают, хрен с кем свяжешься с того света, а у меня страсть сколько друзей там, Распутин вот, например...

– Слушай, – со вздохом сдаюсь я, разрешая трепать свою шевелюру и задерживая дыхание от запаха алкоголя, – а ты не знаешь, где Рон?

* * *

На второй застекленной террасе дома нет ни одного цветка, из-за чего кажется, что дом разделен на две половины, как шахматная доска. Живая. И мертвая. Оранжерея и закрытая терраса выступают на заднем дворе, точно клыки: ровно напротив друг друга.

Я топчусь у окна, смотрю на сугробы. Снег колотится в стекла, вьюга поет тоскливые песни, раскачивает голые ветки деревьев и разгоняет любые признаки жизни.

Мир мертв.

Я мертв.

Дом мертв.

Вдохнув поглубже, я надеюсь уловить хоть какой-нибудь запах. Оранжерея благоухала десятками растений и поднимала настроение, а эта комната пахнет... тоской. Рон с Ингой в двух метрах от меня, и запаха их духов я тоже не слышу. Интересно, чем пахну я? По словам Сары, тестостероном и виски. А какой запах у тестостерона? Один черт знает. И Сара. Надо бы спросить у нее. Или нет... надо бы найти себе одеколон. Как так вышло, что Лари я подарил духи, а себя даже дезодорантом ни разу не пшикнул за последнюю неделю?

Постукивая пальцами по подоконнику, я замечаю, что Рон бледнее обычного. При этом его темные глаза полыхают диким огнем. Он счастлив, что я остановил Менестреля; он в ярости и хочет набить ему морду; он обнимает Ингу, и это его успокаивает... возможно, я бы даже умилился их идиллии, но на плече Рона сидит его гребаный ручной тарантул, до которого нет дела Инге, но очень даже есть дело мне.

Впрочем, мысли о мерзком пауке перебивает другое обстоятельство. У меня болит левая рука. Рана под бинтом, который я достал из кухонной аптечки, медленно затягивается, но дольше, чем хотелось бы. Все-таки Менестрель проткнул меня насквозь. Ей-богу, я мечтаю его расчленить не меньше, чем Рон! Подонок гребаный. Почему Сара не выгнала его из дома?

– Оказывается, убить самого себя не так-то просто, – глухо произносит Рон.

Пока я дрался с Менестрелем, Рон был заперт в спортзале. Вот почему я слышал шум оттуда. Сначала он старался выломать дверь, затем решил себя убить, чтобы воскреснуть в другой комнате. Он уронил гирю себе на голову! И что вы думаете? Рон, конечно же, отключился. Но выжил! Лежал без сознания все это время. В общем, весельем сегодняшний вечер и его не обделил.

К нам присоединяется Лари с подносом напитков, и я сразу беру у него рюмку, залпом глотаю виски.

– Этот дом – обитель сексизма, – жалуется Инга, вскидывая ладони. – Сначала меня изнасиловал Рон, но там хотя бы по моему подгипнозному желанию. Менестрель же...

– Стой, что? – выплевываю я новую порцию виски.

Мы с Роном открываем рот.

– Ты рассказал ей?!

– Нет! – булькаю я горлом.

– А кто?! Больше никто не мог!

Рон угрожающе красен.

– Лари, – едва слышно выговариваю я и поворачиваю голову.

Иларий виновато ведет подбородком.

– Какое право ты имел рассказывать? – панически подхватывает Рон.

Тарантул на его плече угрожающе вскидывает передние лапы к потолку.

– Почему он должен вас спрашивать, интересно? – одергивает любовника Инга. – В отличие от вас, Лари поступил как мужик, хотя и похож на него меньше всех.

– Ну спасибо, – вздыхает Иларий. – Похвалила так похвалила.

– О, Лари, я не это имела в виду! – торопится оправдаться Инга.

– Да все нормально.

Лари осушает коктейль, разворачивается и уходит. Бедняга. Она имела в виду, что Иларий не грубый лживый мужлан, в отличие от нас с Роном, но это я ее знаю, а он принял близко к сердцу.

– Мирон, все в порядке, – успокаивает Инга. – Лари рассказал, как это произошло. Я не держу зла.

Рона ее слова не очень утешают.

– Мирон? – переспрашиваю я. – Это твое полное имя?

– Отвянь.

– Так ты не Ронни...

– Заткнись, Рекс.

– Ты Мирошка...

– Я тебе сейчас паука в рот запихну, – все бурчит Рон.

– Крошка-Мирошка... А фамилия?

– Бугера.

– Ини! – восклицает Рон оскорбленно.

– Брось! Зачем скрывать свое имя? – остужает его Инга.

– Видимо, оно ассоциируется с тем, что он потерял, – вдруг осознаю я.

Правда, вслух.

Рон морщит лоб, злится, но я выдерживаю его взгляд. Хотя сделать это с серьезным лицом довольно сложно, учитывая, что через его голову переползает тарантул.

– И много ты потерял? Двух сыновей, как я помню.

– И жену, – напоминает Инга.

– Жена меня и убила, – тихо отзывается Рон и осушает рюмку.

– В смысле? – восклицает девушка.

Рон вздыхает и опирается о подоконник, смотрит на заснеженный сад.

– Она наняла Сару, чтобы меня убить.

Издав протяжное «ха», я не отказываю себе в удовольствии его укусить:

– Неужели ты настолько хреновый муж?

– Обычный, – грубо огрызается Рон. – Абсолютно обычный. Это ей и не нравилось. Моя жена создала свой бизнес во время нашего брака и захотела со мной развестись, а при разводе мне причиталась половина. Она не хотела делиться. Да мне и не нужен был ее бизнес! Провались она вместе с ним в геенну!

– Почему же она просто не заключила с тобой брачный договор, раз ты был не против отдать все ей? – недоумеваю я.

– Она была слишком осторожна. И у нас были дети. Я бы не отдал ей детей! А эта тварь хотела, чтобы я больше никогда не появлялся в их жизни, и... избавилась от меня.

Рон опускает тарантула на подоконник.

– Это ужасно, – восклицает расстроенная Инга.

– Она сказала моим детям, что я бросил их... просто бросил...

Рон трясет головой, с ненавистью сдавливая в кулаке рюмку. Стекло лопается.

– Она омерзительна. Так поступать... лишила детей отца, господи, – упавшим голосом повторяет Инга.

– О, Ини, не строй невинную овечку, – раздражаюсь я. – Ты изменяла мне с Тимом. И с радостью бы прикончила, чтобы бизнес полностью перешел к нему.

– Что ты несешь! – обижается Инга. – Я никогда не причинила бы вреда тебе или твоему бизнесу, я лишь хотела...

– Чего? Чего, а? Угнаться сразу за двумя зайцами?

Я подхожу к ней вплотную. Пора уже разворошить это осиное гнездо прошлого.

– Любви, Рекс! – кричит она на меня, как оскорбленная монашка на извращенца.

– Любви? – саркастично протягиваю я. – Серьезно? То есть между нами ее не было?

– Ты любил только себя!

Я скрещиваю руки на груди.

– Во как! И в чем же это проявлялось?

– В отсутствии внимания, Рекс. – Она горделиво взмахивает своими черными волосами, которые отросли до плеч. С каре Инга нравилась мне больше: хотя нет, она нравилась мне больше до того, как начала трахаться с Роном. После такого камуфлета мне в ней ничего не нравится. Инга ругает меня дальше: – И элементарного уважения моих чувств.

– О боже, твои чувства! – Я издаю истеричный смешок и скидываю с полки маленькую тыкву с кривой ухмылкой. Овощ разбивается о пол. – Да, конечно... Конечно! Они ведь были так задеты, когда я пахал как не в себя, чтобы удовлетворять другие твои потребности, пока ты целыми днями опустошала мои банковские карты!

– Успокойся, Рекс, – требует Рон, и стакан в его пальцах окончательно лопается и разлетается на осколки, которые ранят ему пальцы.

– Нет уж, Мирон! – яростно восклицаю я. – Тебя это не касается. У нас тут серьезный разговор. А ну-ка, поведай мне, детка, почему ты не ушла от меня? У тебя ведь были такие страстные отношения с Тимом. Удобно было тратить мои деньги и спать с другим?

Инга хочет дать мне пощечину, но я перехватываю ее запястье.

– Убирайся, Рекс!

– А ну, отпусти, – Рон отталкивает меня.

– Нет, она скажет. Сейчас же скажет! Ну! Говори! Я и с места не сдвинусь!

– Не было никаких отношений! Всего раз! После сильной ссоры с тобой это было, когда я пошла в бар и там столкнулась с ним. Знаешь почему? Потому что тебе всегда было на меня плевать!

– Не говори ерунды, я собирался жениться на тебе!

Я пытаюсь подойти, но Рон загораживает Ингу собой.

– Правда? – сочится ядом она. – Просто от скуки? Да ты передумал в тот же день, когда сделал предложение! Тим рассказал мне, как ты звонил ему, говорил, что поторопился.

– Все сложнее, я...

– Я! Я! Я! – гневается Инга и сама хочет броситься на меня, но Рон сдерживает и ее. – Все время! В этом весь ты. Ты меня даже не слышишь!

Сперва мне хочется заорать, что я прекрасно все слышу, и наговорить ей много чего обидного, но в тот же момент я засматриваюсь на то, с какой нежностью во взгляде Рон ее обнимает. Зачем мне эти концерты? Наши отношения в прошлом. Хреновые и бессмысленные, надо сказать, отношения, которые не сдались ни мне, ни ей. Мне нужно сосредоточиться на будущем.

То есть на Саре.

И становится ясно, что в эту секунду есть лишь одно подходящее сочетание, которое должно быть произнесено:

– Прости меня, – тихо выговариваю я.

У Инги вмиг рдеют щеки. От идиота, умеющего лишь орать в ответ, она таких слов не ожидала, и в воздухе повисает тишина.

– И ты меня, – разрушает молчание Инга. – Пусть прошлое остается в прошлом.

– Именно, – невесомо улыбаюсь я.

Рон многозначительно кашляет в кулак. У него от наших переглядок пот выступил.

Я вспоминаю разговор Рона с Иларием, который я подслушал неделю назад. Они говорили обо мне. И теперь я знаю, что Рон до мурашек боится меня, точнее, не меня, а того, что у Инги, возможно, есть чувства ко мне. Он боится ее потерять и вот стоит сейчас бледный как северные льды.

– Кстати, о прошлом. – Инга сияет радужной улыбкой, ныряет Рону под руку и обнимает его со словами: «Ты готов?»

Рон топчется на месте, рассматривая осколки рюмки, которую раздавил.

– Не особо...

– К чему? – удивляюсь я.

– Рекс, оставь нас, пожалуйста, – просит Инга.

Я не двигаюсь. Она терпеливо ждет, косится в мою сторону, а я все продолжаю ждать объяснений, почему это меня выгоняют за дверь, точно какую-то собаку перед сексом.

Осознав, что ждать бесполезно, решаю перед уходом сделать вид, будто я сам решил покинуть их общество ради особо важной миссии:

– Виса же оставил свой спорткар в гараже?

Рон окидывает меня озадаченным взглядом.

– Хочешь помыть его машину? – злорадствует он, странно поперхнувшись.

– Внесу несколько правок... в дизайн. – Я потягиваюсь и качаюсь, разминая тело.

– Не мелочись, – подзадоривает Рон, – уверен, у тебя отличный вкус на дизайн спорткаров.

– Рекс, пожалуйста, – упрямствует Инга, нервно скрещивая руки на пышной груди.

Я с ворчанием сдаюсь, покидаю террасу, но оставляю щель в дверном проеме, чтобы видеть (да, как псина), что эти двое там делают. Инга дает Рону телефон. Он смотрит в экран пустым взглядом.

– Что ты сказала им?

– Почти правду. Сказала, что я твоя сиделка. Ты жив. Однако о-о-очень болен, полностью парализован. Ты ушел от них, когда стал инвалидом, потому что не хотел видеть их мучения из-за тебя, не хотел портить детям жизнь, быть обузой. В общем, ты овощ.

– О, Ини...

– Смелее. – Она целует его в щеку, и Рон подносит телефон к уху.

А после начинается поистине – ей-богу, я глазам не верю – поразительное зрелище. Рон воодушевленно воркует... с сыновьями. Сначала с одним сыном, потом с другим. Он говорит, говорит, говорит... и я оказываюсь загипнотизирован тем, что вижу и слышу – счастьем в его темных глазах и дрожащем голосе. Спустя полчаса он обещает сыновьям позвонить снова и умоляет не искать его, бесполезного инвалида.

Прежде чем покинуть застекленную террасу, я успеваю услышать всхлипы.

Рон рыдает.

* * *

После сцены на террасе я сразу отправился в гараж. Ревущий Рон – картина не для моих нервов. Наши отношения строятся на презрении друг к другу, а ненавидеть того, кто плачет, довольно трудно, так что ради него же сделаю вид, что я этих соплей не видел.

Убедившись, что новый дизайн красного спорткара Висы стал мне полностью приятен – особенно надпись «Шмаровозка», – и на всякий случай ударив по капоту молотком еще несколько раз, я возвращаюсь в гостиную.

– О, ты как раз вовремя, Рексик, – торжественно вещает Виса.

Я прикидываю, задохнется ли этот упырь, если надеть ему на голову одну из неиспользованных тыкв, и случится ли у него инфаркт, когда он увидит, что я сотворил с его тачкой. Виса стоит посередине гостиной. Вокруг него собрались члены ковена. Свет выключен, и зал освещают одни лишь свечи. Я разглядываю на полу пентаграммы и бафомет, как тот, что выбит у вампира над бровью. Узоры нарисованы чем-то подозрительно красным, и остается только надеяться, что из красного в этом доме могла найтись не только кровь, но и банка краски, потому что то, что находится по центру гостиной, рядом с Висой, заставляет меня сомневаться в своей наивной теории.

Под алым одеялом возвышается нечто шевелящееся.

– Начнем игру? – провозглашает Виса и сбрасывает одеяло.

Под ними оказываются те самые пленники с завязанными ртами, которых я передумал освобождать из-за рассказов Катерины.

И похоже... сейчас я об этом пожалею.

– Прошу, Рексик, – припевает Виса. – Мы решили предоставить выбор именно тебе, хотим дать нашему любимому полудохлику возможность снова почувствовать себя живым.

Я хмурюсь и недовольно спрашиваю:

– Какой еще выбор?

Виса обнимает меня одной рукой за шею и вручает двусторонний кинжал.

– Сегодня ты бог, – тоном искусителя шепчет вампир. – Ты должен выбрать, кому жить, а кому умирать.

– О, даже не знаю, с кого начать. Сначала я с радостью прикончу тебя, а потом Менестреля. Можно взять комбо?

Ковен смеется.

Виса же сужает глаза и едко добавляет:

– У тебя тринадцать минут, Рексик, так что не теряй времени и скажи нам: парень или девушка? Кого из них мы убьем для ритуала? Время пошло...

Глава 27

Традиции предков

Скажем без экивоков. Я бы с радостью перерезал не одно горло, но не пленникам, есть кандидаты куда лучше. Ублюдок Виссарий. Подонок Менестрель. Избавиться от них... о, каким облегчением это бы стало!

Увы. Я не только не способен на убийство, как уже показал случай с Висой, но и не могу убивать друзей Сары. Я должен показать ей, что я психологически расту, держу эмоции под контролем, и не важно, что на самом деле я хочу разнести половину дома, избить Менестреля подсвечником и утопить Вису в сортире, не важно, какая ярость рвется из меня наружу, какую боль я испытываю, понимая, что моя жизнь уничтожена...

Цель – показать Саре, что она может доверять мне, положиться на меня, как на соратника в войне с демоном.

Я сжимаю рукоять кинжала. Двухстороннее лезвие торчит из-под пальцев, и я пристально рассматриваю его минут десять, пока члены ковена переговариваются между собой о пленниках. Металлическая пентаграмма на рукоятке и сам клинок переливаются в пламени свечей. На левом лезвии набито слово «mors», а на правом «vita».

Буду ли я выбирать жертву?

Нет, конечно!

За кого вы меня принимаете?

Никто не заставит меня ни убить человека, ни приговорить к смерти, уж тем более мудак Виса, который явно решил посмеяться надо мной после конфуза с нашей дракой и моим отступлением. Я мог убить его. Однако не стал. Он воспринял это как слабость и теперь издевается. Надо бы срочно сообразить, как освободить пленников, но с другой стороны... если даже я это сделаю, что дальше? Мужчина – маньяк, а женщина – убийца собственных детей. Я просто подарю им свободу?

Мужчина смотрит на меня с ненавистью, и я чувствую, что сам бы он легко содрал с меня кожу при возможности. Девушка плачет, черные от туши слезы пачкают ее щеки, и вроде бы ответ очевиден, кого я должен выбрать, но дело не в их послужном списке и реакциях, а в моих принципах.

На часах – почти два ночи.

Тринадцать минут, чтобы сделать выбор, кому даровать жизнь, и две недели, чтобы самому выкарабкаться из дома живым.

Ковен собирается вокруг пленников. Каждый произносит тост, держа в руке золотой бокал с вычурной буквой «В», и отчего-то я уверен, что в этот раз гравировка все же связана с именем хозяина дома, особенно по взгляду Висы, которому этот бокал как кость в горле. О том, что учудил Менестрель в спальне, никто не заикается, как и о том, что рядом стонут, рычат и всхлипывают пленники. Всем весело. Зато я не знаю, как реагировать, и ищу здравый смысл в отстраненном взгляде Илария и Сары. Они молчат. Сара, как часть круга, а Иларий рядом, но чуть поодаль – держит золотой поднос, с которого раздавал бокалы.

Виссарий – гнусная тварь – с напыщенно-радостным подвыванием манит меня в круг. Я встаю между Максом и Зои. Стоило бы плеснуть Висе в рожу вином из бокала и свалить отсюда куда подальше (ага, аж до своей спальни), но мне нужно быть рядом с Сарой, да и я все жду, что ведьма прекратит этот кошмар с жертвоприношениями. Виса, чтобы позлить меня сильнее или ради собственного удовольствия, бесконечно липнет к Саре, обнимает ее, и я с трудом контролирую ревность, которую отчего-то испытываю, она буквально раздирает меня когтями.

Ревность – чувство настолько же полезное, насколько гадкое, порой именно оно дает нам понять, чего именно мы жаждем. Я жажду Сару во всех смыслах. Глупо отрицать, что я дико хочу ее в своей постели, что она нравится мне, ведь ради этого я и явился на Платановый бульвар. Позже она стала нужна мне и для того, чтобы получить свободу. Виса претендует на ту, кто жизненно необходима мне, так что ревновать я имею полное право, как и планировать, каким способом лучше от него избавиться, раз перерезать горло сам я не способен... да и Саре это не понравится.

– Мои любимые дгузья! – чирикает Зои и подталкивает Менестреля, который давно утонул мыслями на дне бокала. – Как год начнешь, так его и пговедешь, пусть...

Ее слова летят мимо моих ушей. Я замечаю, что Зои уже не так весела, как несколько часов назад, и вспоминаю, как Рон развлекался с Зои в первые дни моего пребывания в доме. Возможно, пышногрудая брюнетка ожидала его внимания и сегодня? Поэтому она уже не в таком радужном настроении, как в начале вечера, Инга подпортила ей праздник. Рон игнорирует Зои, ни разу не взглянул на нее, да и вообще старается ее избегать. Не удивительно. Он боится потерять доверие Инги.

К своему неудовольствию, я вдруг замечаю еще одну деталь, которую очень хочу выбросить из головы – напряженные переглядки Зои и Менестреля, словно между ними есть общая тайна. Неужели это именно Зои науськала Менестреля на Ингу? Убедила мужчину в том, что Инга... не против подобных развлечений с незнакомцами?

Я гоню эти мысли, потому что уже собрал образ Менестреля – злобный хмырь, а сейчас он рассыпается мозаикой, и я чувствую себя беспомощным ребенком, который совершенно не понимает взрослых и мотивы их поступков. Теперь я вижу не опасного насильника, а несчастного парня, мечтающего о кусочке прошлой жизни. Да я почти уверен, что здесь замешана Зои, именно она отперла дверь в спортзал, где закрыли Рона. Видимо, хотела остаться с ним наедине.

Зои – суккуб, ей нужна энергия, а Рон – призрак и не сильно пострадает от ее сексуального вампиризма.

Катерина спрашивает, что со мной. Я показываю клинок, как бы заявляя: какие еще могут быть вопросы? И она снисходительно ухмыляется. Не могу понять, она действительно не имеет ничего против убийства этих людей? Да, они отвратительны, они такие же убийцы, но это не повод самим превращаться в животных.

Ричард забавно передразнивает Катерине на ухо тост Зои. Макс лихорадочно роется в карманах плащей, с него сыплется хлам и огрызки, какие-то травы и амулеты. Эмилия учтиво улыбается мне, и я понимаю, что она такая же психопатка, как и остальные, раз спокойно пьет вино, когда рядом происходит ритуальное жертвоприношение людей.

В этот момент я, честно, даже горжусь собой и температурой моих отношений с ковеном. Гляньте на меня, я идол спокойствия. Всего полгода назад я бы волосы на себе рвал, однако сейчас вы не услышите от меня ничего, кроме вопросительно заполненных пауз, я само холоднокровие.

Макс заканчивает выворачивать карманы. Из своей желтой рубашки он достает тюбик зеленой жижи и разбрызгивает на гостей.

Ведьмы и колдуны громко возмущаются.

– Какого черта!

– На хрена ты это сделал?

– У колдуна нет цели, есть только путь, – чеканит Макс и кричит: – Тост! За нашу любовь друг к другу! Безусловную любовь! Предлагаю почаще собираться, ведь кто еще у нас есть? Никто нас не любит, кроме инквизиции. Которая тоже любит лишь то, как чарующе мы горим на костре.

Он кидается на мою шею и рыдает на плече.

Сара закатывает глаза.

– Еще кто-то хочет высказаться? – устало спрашивает она.

Виса залпом осушает бокал и разрывает круг, секунда – и он позади пленников, кладет ладони им на макушки, запускает пальцы с семью перстнями в их волосы и начинает речь:

– Не будем тратить ни мгновения! Продлим нашу недолговечную, но упоительную жизнь да подшлифуем трещины на рожах.

А после вампир в танце огибает жертв и шутовским полупоклоном предлагает мне начать ритуал, кивая на кинжал.

До всех не сразу доходит, что изо рта Висы не льется океан пустословия – вампир не отличается лаконичностью, и ковен к этому привык, так что, когда Виса открыл рот, они мысленно приготовились разбить палатку, рассесться вокруг и, словно пионеры у костра, слушать одну байку за другой. Этого не случилось, и теперь уже ковен уставился на меня.

Менестрель сыплет в свой напиток белый порошок, но Макс отбирает бокал – по его заверениям, цианид счастья никому еще не принес, а Менестрель обязательно встретит свою любовь. Но тому не нужна любовь. Он хочет избавить себя от мук творчества, бессонных ночей и мыслей об уничтоженном будущем. Макс обещает устроить ему будущее в кино. Менестрель хочет быть певцом. Макс утешает его, уверяя, что готов слушать его песни круглые сутки. Менестрель просит дать ему спокойно сдохнуть.

Весь этот цирк прерывает Виса.

– Ко мне, Рексик! – радостно восклицает он.

Я роняю кинжал на пол.

– Ах, простите, – наигранно извиняюсь я, показывая Висе средние пальцы. – Мои руки сегодня такие непослушные.

Виса поднимает нож и качает головой, осуждающе причмокивая, словно он моя мама, которая смотрит оценки за четверть.

– Рекси, Рекси, Рекси... Какое неуважение к традициям предков!

– Мои предки были религиозными, – я заикаюсь, вспоминая отца, – хорошими людьми!

Кресты, клетка, вода... меня рвет водой, отец заставил очиститься...

Очень хорошими людьми, ага.

– Твои предки, как и наши, были потомками Каина, убившего собственного брата, потому что тот принес жертву богу куда лучше, чем он сам, – возвышенно вещает Виса. – Мы, колдуны, должны платить за наши силы и приносить богу его испорченных детей.

– Ты, сволочь, всех подряд убиваешь, а не только... этих, – металлическим суровым голосом отзываюсь я.

Тонкие губы Висы растягиваются в ядовитой усмешке.

– Этих убью не я, а ты, Рексик.

Я шагаю к нему и раздельно рычу:

– Засунь. Этот. Нож. Себе. В задницу!

Оттолкнув вампира, я начинаю развязывать девушку.

– Не трать силы, – вмешивается Катерина, и веревка выскальзывает из моих рук, еще туже затягивает конечности жертв. – Они оба жестокие убийцы и не стоят твоих усилий.

– Да к черту! – протестую я. – Вы не их судьи!

– Верно, – игриво подначивает вампир, проводя острием кинжала по щеке девушки и оставляя порез. – Их судья ты, Рексик.

Я ищу поддержки в глазах Сары, но она лишь стоит в стороне и равнодушно следит за моими действиями, периодически делая глоток Кровавой Мэри.

– Я не позволю вам их убить, – заявляю я.

– Либо умрет один, – с коварным выражением лица Виса протягивает мне кинжал, – либо оба. Отсчет пошел...

– Да пошел ты на хер!

– Три, – точно песню, протягивает вампир.

Я хватаю кинжал и разрезаю веревки.

– Два-а-а...

– Убирайтесь! – приказываю я пленникам.

Мужчина падает со стула и ползет к выходу – похоже, у него сломаны ноги. Девушка и вовсе не шевелится.

– Один...

Я поднимаю девушку на руки и тороплюсь к выходу на улицу.

– Ну, обоих так обоих, – пожимает плечами Виса.

В ту мимолетную секунду, когда меня хватают и оттаскивают, а девушку подхватывает вампир, передо мной проносится весь вечер. Особенно рассказы Катерины. И когда Виса подносит нож к горлу девушки, а Зои наступает ногой на спину маньяка, не давая ему уползти, я выкрикиваю:

– Его!

Сара удивленно разглядывает меня. Виса расцветает, чмокает пленницу в лоб и делает шаг назад.

– Замечательный выбор, – паясничает он и поворачивает голову на другого пленника, его глаза краснеют.

Маньяк замирает. Зои, которая едва не проткнула его поясницу шпилькой, изящно убирает ногу, и мужчина переворачивается, упирается испуганным взглядом в Вису, который подходит к нему и... отдает кинжал?

Мужчина смотрит сначала на острие, потом на вампира, а затем – вонзает кинжал себе в грудь.

* * *

– Почему ты не выбрал меня? – робко спрашивает Юлия.

Провожая пленницу к воротам, я узнал ее имя. Не знаю, зачем оно мне. Видимо, ради приличия.

– Спроси что-нибудь попроще.

Я пинаю очередной сугроб и продолжаю бурить собой проход сквозь белую пучину. Снега навалило до бедер, и он все сыплется, залепляет глаза и ныряет за воротник, заставляя меня морщиться от холода. Мир словно обесцветили. Я едва могу различить забор, а ведь он огромный – снегопад его заживо слопал.

– Спасибо, – смущенно произносит девушка.

Она плетется следом, обнимая себя тоненькими руками. Я накинул ей на плечи свое черное пальто, точнее не мое, а Илария, который его подарил. Я мертв. Живому человеку оно определенно нужнее, да и кровь скроет.

– Слушай, – раздражаюсь я, потирая ладони, которые кусает мороз. – Что к тому мужику, что к тебе я испытываю лишь отвращение, однако не хочу уподобляться мразям из ковена. Если в полицию вас не сдать, то наименьшим из зол для меня будет вытащить тебя из дома. Ты не заслуживаешь помощи, но погибнуть в этом доме я тебе не дам. Я не убийца.

– Почему ты не сбежишь? – спрашивает Юлия, аккуратно касаясь моего плеча. – Прямо сейчас. Тебе явно здесь не нравится.

– Все сложно.

Я добираюсь до калитки, нащупываю ручку. С ней приходится побороться. Лед сковал механизм намертво, но вскоре мне удается с хрустом его оживить.

– Ты спас меня, – всхлипывает Юлия.

Да так жалобно! Напоминает перепуганного мышонка. Она хватает мою ладонь, притягивает к своей груди, стискивает, целует... О, убейте меня, зимние боги!

– Убирайся отсюда, – хладнокровно требую я.

– Идем со мной, – плачет девушка, – умоляю.

– Ты издеваешься?

Я вырываю руку из ее тисков, разворачиваюсь и топаю к дому.

– Я никого не убивала! – вскрикивает она. – Пожалуйста, поверь мне!

Я останавливаюсь, делаю три шага назад и снова смотрю в ее залитое слезами и тушью лицо.

– А ну-ка, повтори. – Я недоверчиво сужаю глаза. – Ты не закапывала своих детей в лесу?

– Я... не убивала их. Но их тела, – она едва дышит от рыданий, – спрятала я.

– Как? Зачем?!

Я обхватываю ее голову, заглядываю в покрасневшее лицо, о которое бьются снежинки. Прощай самообладание.

– У меня есть еще один ребенок, – воет она, сжимая мою ладонь в своей. – Он бы убил его, если бы я этого не сделала, понимаешь?

– Кто?

– Мой бывший. Это он убил моих детей, пока меня не было дома. А чтобы я никому не рассказала, он похитил моего сына. Он убил бы его. Убил...

Я инстинктивно обнимаю девушку, позволяя ей плакать у себя на груди, а сам тону в беспорядочных мыслях.

– Где сейчас твой сын?

– Я не знаю. – Она задыхается от слез. – Не знаю, я не знаю...

– Так, послушай меня, – я поднимаю ее подбородок. – Сейчас ты пойдешь в полицию и все им расскажешь. Все!

– Я не могу.

– Ты сделаешь.

– Пойдем со мной! – молит она. – Прошу тебя. Пожалуйста!

– Ты справишься, обещаю, слышишь? Ты справишься без меня.

– Нет! Он найдет меня! Или ваши найдут! – истерит Юлия.

– Никто тебя не тронет. Беги! Как можно скорее!

Я отстраняю ее за плечи, открываю калитку и киваю на улицу, чувствуя себя мерзкой тварью. Девушка падает мне в ноги, умоляет о помощи, а я вновь отказываю и не могу ей объяснить почему, она не понимает, что я всего лишь призрак. На прощанье она обнимает меня, и в глазах ее – пустота. Я убил в ней надежду.

– Прости, – шепчу я, не отдавая себе отчета.

Она бросается на улицу. Я смотрю на ее отдаляющуюся фигуру сквозь высокую калитку-решетку, а когда разворачиваюсь, чтобы уйти, замечаю рядом с убегающей Юлией еще одну быструю темную фигуру, которая хватает девушку, – и спустя секунду Юлия замертво падает в сугроб.

Не знаю, сколько я безмолвно простоял, смотря вдаль. Я даже не заорал, как это обычно бывает, когда я в бешенстве, а просто стоял, держась за ледяные прутья решетки. Темная фигура утащила девушку за угол и исчезла, а когда я повернулся к дому, то в метре от себя увидел Вису. По его подбородку текла кровь. В руках он держал то самое пальто, в которое я укутал девушку.

– Кажется, это твое, – подмигнул Виса, бросил пальто мне под ноги и ушел в дом.

Глава 28

Границы любви, границы безумия

– Урод!

Обычно разум управляет телом, но есть чувство, будто в моем случае кулаки управляют разумом. Левый мой кулак прилетает Висе в челюсть, а правый торопится за братом. Удар. В грудь. Удар. В плечо.

В ответ – смех.

– Конченая сволочь! – ору я.

Виса уворачивается, хохочет.

– Я бы убил тебя, но ты и смерти не заслуживаешь, ебаная тварь! Тебя живьем закопать! Чтобы черви глаза выжрали!

– Харэ, малыш. – Макс оттаскивает меня от вампира. – Успокой нервишки. Давай чайку выпьем с ромашкой, а? Давай, братец, давай.

– Какая, бля, трогательная история была, да, Рекси? – хихикает вампир, вытирая рукавом кожаной куртки кровь с губ. – Я прямо слезу пустил. А когда горло ей прокусил, вообще чуть не разрыдался!

Я сношу Вису с ног.

Мы падаем на елку, заваливаем ее. Зои визжит, но не от ужаса, а от счастья, что начало происходить что-то интересное, болеет за меня. Иларий и Эмилия умоляют нас перестать, а Макс отмахивается и идет помогать Менестрелю, который раскрашивает тело убитого маньяка рунами. Менестрелю до нас дела нет.

Я разбиваю стеклянный шар о лоб Висы, молочу его с новой силой и, видимо, ломаю вампиру нос, потому что он наконец-то перестает смеяться и с шипением начинает душить меня гирляндой, заливает мое лицо кровью из носа. Украшения и лампочки хрустят и трещат под нами одновременно с хвойными ветками.

– О мой бог! – раздается крик Катерины за спиной. – Ну я вам устрою!

Держась за гирлянду на своей шее, я поворачиваю голову. Виса тоже. Катерина наклоняется и сдувает с ладони золотистый порошок нам в лицо. Я кричу от рези в глазах, в меня словно прыснули перцовым баллончиком!

– Сука! – звенит визг вампира. – Сука, сука, блядь!

Наталкиваясь друг на друга, мы ползем, встаем, падаем, бежим к раковине. Подставив Висе подножку, я добираюсь туда первым, заливаю глаза водой... все лицо щиплет...

Зрение ко мне возвращается только через минут пять, и все это время я сижу, стону, облокотившись на кухонный гарнитур. Висы поблизости не оказывается.

– Где он? – спрашиваю я.

– В ванной, – гневно выдает Катерина и хватает меня за воротник рубашки, поднимая на ноги. – Что ты устроил?

Ее темные радужки сливаются со зрачками, засасывают в магическую бездну. Шапка-чулок забавно сдвинута набок.

– Я устроил?!

Раздумываю, что следует остыть и обезвредить разъяренную гадалку, пока мне опять в глаза этой дрянью не брызнули, но губы не слушаются.

– Вы человека убили! – ору я. – И разукрашиваете его труп фломастерами!

– Мы готовимся к ритуалу, – терпеливо объясняет мне Катерина, точно взбалмошному ребенку. – И я уже говорила тебе, что это за мерзкие люди. А теперь успокойся! И смой с себя кровь, жутко выглядишь.

– Я?! Я жутко выгляжу?! У вас труп в гостиной лежит!

Катерина выдергивает ящик из кухонной тумбы, достает из него бинт и убегает в коридор.

– Идиотка! – кричу я ей вслед. – Виса надул тебя! Он дерьмо лживое!

Я сажусь на пол и опираюсь спиной о холодильник. Макс кружит по кухне с горько пахнущей дымящейся травой, заглядывает в углы, щупает предметы на полках, щупает меня...

– Отвянь! – отбиваюсь я от него.

– Оно где-то здесь, – с безумным взглядом то и дело повторяет Макс, опускаясь на корточки. – Поори еще. Оно откликается тебе.

– Ч-чего? Кто? – не понимаю я, смотря на него как на пациента дурдома.

– Измерение моего дяди. Оно где-то здесь. – Макс встает и серьезно повторяет: – Я уверен, что здесь. Странно. Очень странное место для портала. Поорешь еще?

Я завываю, вскакиваю и тороплюсь сбежать от всех этих психов на второй этаж, однако нога болит, и я спотыкаюсь на лестнице.

– Рекс, стой, я помогу!

Мне под руку ныряет Эмилия, и я удерживаюсь на ступеньках с ее помощью.

– Все н-норм-мально, не стоит, – заикаюсь я, не особо воодушевленный поддержкой подруги Висы.

Однако эта изящная принцесса тащит меня на второй этаж.

– Спасибо, дальше я сам, – благодарю я и спешу ее покинуть.

– Я доведу тебя до спальни, – заявляет Эмилия.

Потерев лоб в недоумении, я останавливаюсь у окна, открываю форточку и вдыхаю морозный свежий воздух, чтобы проветрить мозги.

– Шуруй помогать любимому, – настаиваю я. – Оставь меня.

После чего сажусь на пол, держась за колено. Похоже, у меня ушиб. Еще и глаза до сих пор слегка щиплет, а рана на ладони после кинжала Менестреля не до конца затянулась. К тому же еловые иглы и стекло разбитых шаров оставили на коже десятки порезов. Прекрасно. Я калека-призрак. Что может быть лучше?

– Кэт помогает ему вправить нос, – добродушно поясняет Эмилия, садясь рядом со мной. – Я подумала, что тебе тоже нужна помощь и...

– Нет, не нужна, – противлюсь я.

Эмилия округляет свои синие глаза – чарующие глаза сирены – и расстроенно опускает голову, словно я дал ей пощечину. Тогда я выдыхаю и самым дружелюбным тоном, на который способен, извиняюсь перед девушкой. Она не заслужила того, чтобы на ней срываться.

– Все нормально, я не в обиде, – нежно улыбается Эмилия. – Тебе точно не нужна помощь?

– Знаешь, ты очень красивая заботливая девушка, – признаю я.

Она смотрит в ответ, одновременно и смущенная, и польщенная моими словами.

– Почему ты встречаешься с этим уродом? – хмурюсь я.

– Мы с Висой... не встречаемся, – тихо отвечает она, притягивая колени к своей груди.

– Но вы ведь спите, да?

Эмилия краснеет, как девственница при виде голого парня, заправляет сияющую лунную прядь за ухо. В ее синих глазах дрожит мое отражение. Эмилия – хрупкая бабочка с подломленными крыльями, которую поймало в сачок отвратительное саблезубое чудовище.

– Мы проводим много времени вместе, – смущается она.

– Ты достойна большего, – отвечаю я и наклоняюсь ближе.

Девушка пахнет ванилью и клубникой.

– Мне... хорошо с ним, – бормочет она рассеянно.

– Господи, детка! Он не любит тебя! – восклицаю я на весь коридор.

– Я знаю...

Она старается улыбаться, но в глазах блестят слезы, и я беру ее ладонь в свою, поглаживаю в утешающем жесте.

– Ты действительно хочешь быть с человеком, который любит другую?

– Это не важно, – отвечает Эмилия отстраненно, словно говорит о чем-то необратимом.

Видимо, на этот вопрос она и правда давно себе ответила. Она выбрала отношения с невзаимной любовью, ей все равно, о ком на самом деле думает Виса, когда целует ее, – главное, что он рядом, просыпается с ней в одной кровати хотя бы время от времени. Это печально. Однако это реальность, в которой живут многие люди, а не только эта несчастная девушка.

Я вздыхаю, всем видом демонстрируя, что не одобряю подобного.

Тогда Эмилия уверенно произносит:

– Я люблю его.

– Не сомневаюсь, – усмехаюсь я.

– Это глупо, да?

Она испуганно заглядывает мне в лицо, будто в моем ответе прозвучит приговор.

И я осторожно отвечаю:

– Макс сейчас ищет портал в измерение дяди Валеры, так что глупость – понятие субъективное.

– Спасибо.

Она целует меня в щеку и опускает голову мне на плечо. Какое-то время мы сидим так, слушая песни вьюги за окном, и через минут пять я высказываю беспокойство, что Эмилия сидит на сквозняке и ее может продуть. Тогда она тепло улыбается и вновь целует меня в висок, говоря, что я потрясающий, а потом убегает на первый этаж.

Я еще несколько минут не двигаюсь, задумавшись, а потом нюхаю свою рубашку, пропитавшуюся кровью и гадостью, которую на всех распылял Макс во время ритуала, – я, может, и потрясающий, но выгляжу и пахну я совсем не потрясающе.

Ходить как чмо желания нет, и я направляюсь в ванную комнату неподалеку от своей спальни. Надо искупаться, переодеться и остудить нервы.

Забравшись в душ, я включаю холодную воду, чтобы вмиг взбодриться. Когда ледяные струи вымывают из головы жажду вновь отпинать Вису, я переключаю кран на горячую воду и смываю с себя кровь. Натирая грудь мылом, начинаю напевать песню «Baby Got Back», и в какой-то момент вдруг осознаю, что кто-то мне подпевает.

Я отодвигаю дверцу душа и эмоционально восклицаю:

– Какого хера?!

В угловом шкафчике роется Макс. Голый Макс. Он весело машет мне в ответ.

– Полотенце себе выбираю, – бесцеремонно сообщает он. – Тебе какое? С вишенками или в горошек?

– Убирайся из ванной!

– А ты чего, стесняешься, что ли? – Макс отодвигает дверцу душа сильнее, и я прикрываюсь мочалкой. – Да ла-а-адно, че я там не видел.

Он подмигивает бровями.

– А ты-то почему голый?!

– Так я тоже купаться буду, вот жду, когда ты закончишь. Вряд ли ты захочешь купаться вместе, раз такой стеснительный. – Колдун опирается локтем о стенку душа и улыбается во все зубы. – Сара сказала, что я могу пожить в этом доме пару дней, если вымоюсь.

Макс подает мне белое полотенце. Я хватаю его и обматываюсь вокруг пояса, роняя мочалку, после чего выскакиваю из душевой кабины.

– Подожди, – кричит Макс мне вслед. – Потри мне спину, я недотягиваюсь, у меня же рука больная! И пятка...

Матерясь, как уголовник, я забегаю в свою комнату, натягиваю штаны и очередную красную рубашку, которую я заказал в интернете в комплекте из трех штук. Потом надеваю черные туфли в цвет штанов, завязываю шнурки. Осенью я часто ходил по дому и просто в носках, но зимой полы холодные, да и не особо чистые, так что я стал надевать обувь.

Пока меня не было, кто-то расставил в моей комнате маленькие тыквы со свечкой во рту. Я гашу огонь и выкидываю тыквы в мусор, потому что весь этот цирк меня уже, блядь, довел!

Душ расслабил, но Макс снова расшатал мои нервы, так что вскоре, набравшись сил – и ярости, – я добираюсь до спальни Сары, пинаю дверь ногой, которая все еще болит (да, жизнь меня самосохранению не учит), и сердито заявляю:

– Это будет очень долгий разговор, моя девочка.

* * *

– Я мог смириться с тем, что демон вынуждает тебя убивать, мог смириться с тем, что ты беспрекословно выполняешь его приказы из страха, но ты позволяешь убивать людей в этом доме ради каких-то ритуалов! Тебе совершенно плевать на то, что делает Виса!

Я кричу и кричу, не замечая ничего вокруг, будто кричу сам себе, будто я медленно сдувающийся шар, но вместо гелия выходит гнев. Я пинаю ковер (больной ногой) и злюсь еще сильнее, хочется что-нибудь в Сару кинуть, хочется орать и спорить, разносить мебель, однако... Сара сидит у стенки кровати, обнимая колени, и упирается взглядом в никуда: в одеяло, если точнее, но вряд ли она видит что-то перед собой. Я забираюсь на постель. Щелк-щелк – пальцами у ее носа. Раз. Два. Ноль реакции. Касаюсь багряной щеки. Сара поднимает голову и тянется ко мне в объятия, залезает на руки, я держу ее... слишком ошарашен для каких-либо выводов.

– Они живы, – горячо шепчет Сара мне в шею. – Я видела их, они были здесь.

Тепло ее дыхания греет кожу. У меня мурашки.

– Кто?

Я легонько бодаю ее лбом.

Сара бредит:

– Я ошиблась, я ужасно ошиблась...

Она прижимается так плотно, будто хочет слиться со мной.

– Ты знаешь, где они? – лихорадочно шепчет она в мои губы. – Ты спасешь их?

– Кого? – тихо спрашиваю я, приглаживая ее волосы. – Что мне сделать?

– Она вернется. Я знаю, что спасу ее, а ты – спаси их. Они в лесу...

Ее слова звучат как сломанное радио, а глаза горят. Сара не понимает, что делает. Я трогаю ее лоб и чувствую, что у нее сильный жар. О господи, да она бредит от температуры!

– Так, иди ко мне, милая...

Я кладу ее на подушку и укутываю, раздумывая, где бы найти жаропонижающее. Безумие какое-то. Уж чего-чего, а увидеть ведьму, больную гриппом, я не ожидал. Не то чтобы я термометр, но температура у нее все сорок градусов, и если бы на шкале были надписи, это бы деление называлось «Скоро вы встретитесь с богом». Сара сгорает на глазах! Я отрываю кусок изумрудной простыни и распахиваю окно, мочу тряпку в снегу и кладу на лоб ведьме. Девушка беспрерывно бормочет. Лес. Подвал. Демон. Что-то про Ингу. Про семью. Я толком ничего не могу разобрать.

Осознав, что холодная тряпка – это все, на что я способен во врачевании, я бегу к двери, чтобы отправиться на поиски Илария, ведь только у него есть лекарства. Однако натыкаюсь на Эмилию и едва не сбиваю ее с ног.

– Рекс? – испуганно восклицает она.

– Слава богу! – радуюсь я. – Мне нужна помощь. Сара больна! Знаешь заклинание от температуры? Или, может, есть парацетамол?

Эмилия сглатывает и подходит к кровати. Я злюсь, что она теряет время, разворачиваюсь и несусь в коридор на поиски лекарств, однако вскоре резко торможу, ощущая некое странное ноющее чувство, которое заставляет меня вернуться.

– Ты что делаешь? – насупливаюсь я, когда захожу обратно в спальню.

Эмилия стоит над Сарой.

В ее правом кулаке – молоток...

* * *

– Так, постой! – в панике умоляю я. – Слушай мой голос, хорошо? Ты же знаешь, что следы тебе не замести, потому что меня тебе не убить. Осознаешь, да?

Эмилия держит молоток над головой Сары. Вот это я понимаю – крайние меры! Я мог ожидать это от кого угодно, но от робкого ангелочка Эмилии? Охренеть. Как же хреново я разбираюсь в людях! Она не просто убить Сару собралась, а забить ее до смерти молотком!

– Я больше не могу видеть, как он смотрит на нее, Рекс, – всхлипывает девушка. – Мне все равно. Я... уничтожена. Пусть ковен делает со мной, что хочет.

– Хорошо, но, если ты убьешь Сару, Виса возненавидит тебя! Ты этого хочешь, Эмилия?

– То, чего я хочу, недостижимо, – едва слышно выговаривает ведьма.

Я крадусь к ней, и девушка размахивается, чтобы пробить Саре череп.

– Стой! – поднимаю я руки. – Подожди, пожалуйста, подожди! Послушай!

Эмилия держит молоток наготове.

– Если ты убьешь ее, что это изменит? – пытаюсь я достучаться до ее рассудка. – Твоя боль не в Саре. Она в Висе. Да, может, он и любит Сару, хотя я в это и не верю, однако спит-то он с уймой девушек. Так почему бы тебе не убить его самого?

– Я люблю его, – очередной раз повторяет она, – я не смогу его убить.

– Все иначе, Эмилия. Ты не убьешь Вису, потому что в глубине души надеешься быть с ним, но, если ты убьешь Сару... ты все равно потеряешь его навсегда, разве нет? Так в чем разница? Убей его, а не Сару. – Я осторожно делаю шаг к Эмилии, прикидывая, как бы еще на нее надавить. – Неужели Сара сделала тебе нечто плохое? Ну же, вспомни. Хоть что-то, не связанное с этим упырем. Разве вы враги?

Девушка проваливается в воспоминания. Так-так, мечется, значит. Отлично.

– Эми, я люблю ее, – иду я ва-банк. – Так же сильно, как ты любишь Вису. Прошу... не делай этого.

Не знаю, что я несу в попытках одурманить разум девушки, но я готов сказать что угодно, лишь бы она бросила молоток. Эмилия смотрит на рукоять. И действительно роняет молоток, наблюдая, как я едва не рыдаю перед ней. Я вмиг подбегаю, чтобы подобрать злосчастный инструмент убийства, а затем выкидываю его в форточку. Эмилия достает из кармана пробирку с голубой жидкостью и склоняется над Сарой, поднося горлышко к ее губам.

Я выхватываю пробирку, возмущаясь:

– Что это?

– Противоядие, – тихо поясняет она, на мгновение прикрыв глаза.

– Ты отравила ее?

Видимо, мой голос звучит донельзя угрожающе и презрительно, потому что Эмилия отвечает, едва не расплакавшись:

– Ослабила...

– Если соврешь...

– Честно, Рекс, я хочу помочь! – всхлипывает она и обхватывает мои запястья. – Позволь все исправить!

Я поджимаю губы и разрешаю ей залить голубую жижу Саре в рот, а сам молюсь Иисусу, Кришне и Аллаху, чтобы она выжила. Мы караулим Сару минут десять. Эмилия бесконечно канючит извинения, а я киваю, делая вид, что слушаю. На самом деле все во мне приковано к Саре: я глажу ее мокрый лоб, красивые скулы, обвожу пальцами контур пухлых бледных губ, три родинки на ключицах в форме треугольника, нежную кожу шеи, мну продолговатые изящные ладони – время тянется вечностью, и мне кажется, что я успеваю изучить Сару лучше себя самого, смогу узнать и на ощупь. Сара потихоньку остывает, температура падает.

Пелена, сковавшая ее рассудок, тает, и моя рыжеволосая ведьмочка – живая, живая! – подает голос:

– Вы оба... мое проклятье.

Я с облегчением выдыхаю и на эмоциях тискаю Сару, как котенка, чему она совсем не рада – выскальзывает из моих объятий и, держась за голову, встает, идет к окну и распахивает его. В комнату залетают снежинки. Я втягиваю в легкие свежий морозный воздух, тихо радуясь, что Сара осталась жива.

Сокрушенная Эмилия подходит к своей верховной ведьме и шелестит еле слышно:

– Я должна признаться.

– В том, что отравила меня? – едко уточняет Сара и, как и я, усиленно втягивает носом холодный воздух, словно никак не может надышаться. – Да, я слышала.

– Мне безумно стыдно!

Сара недобро хмыкает.

– Но я должна еще кое в чем признаться, – щебечет дрожащая Эмилия. – Это я наняла киллера, чтобы убить тебя.

– И присылала мне отравленные подарки, – продолжает Сара, постукивая ногтями по батарее. – Дала наемнику магическую защиту. Да еще какую! Наложила проклятье, запрограммировала его убить себя в случае провала. Только вот силенок не хватило, да? Волевой оказался киллер, сопротивлялся, и в итоге, вместо того чтобы перерезать себе горло, он отрезал себе язык, поддался зову, но не так, как тебе было нужно. А Виса, гадюка подколодная, узнал об этом... и убил киллера, чтобы я не поняла, кто был заказчиком.

– Умоляю, прости меня!

Эмилия падает к ногам Сары, но та вмиг разворачивается и дает девушке звонкую пощечину, разбивает ей губу. Эмилия заваливается на пол.

– Прощаю, – бесцветно произносит Сара после продолжительной паузы. – Убирайся с моих глаз, пока я не передумала.

– Ты выгоняешь меня из ковена? – давится полувздохом платиноволосая красавица.

– Из своего дома.

– Значит...

– Вон! – кричит Сара.

Лампочки в комнате разлетаются вдребезги, и в темноте Эмилия бросается наутек. Мы с Сарой остаемся одни.

– Теперь ты.

– Я?

Хлопком в ладоши ведьма зажигает свечу на тумбе.

– Твоя наглость вообще имеет границы? Врываешься ко мне в комнату, орешь, как потерпевший, кричишь о чокнутой девке, убившей своих детей.

– Вот именно! – беленюсь я. – Она никого не убивала! Бедной девочке пришлось закопать двоих детей, чтобы ее бывший не убил третьего ребенка, он...

– Ты наивный идиот, Рекс, – перебивает Сара, разминая двумя пальцами переносицу. – Она сама их убила.

– Ты веришь Висе?

– Эта девушка водила к себе домой мужиков, спала с ними и – о дьявол! – удовлетворяла прямо при детях.

– Что? Я...

– Ты пожалел ее, – смягчается Сара, смотря на меня, как на умственно отсталого. – Такие, как она, пользуются наивностью мужчин перед женщинами. Она рассказала эту чушь, чтобы ты пошел с ней, потому что понимала, что так просто ее никто не отпустит. Виса играл с тобой. Для ритуала были нужны и мужчина, и женщина, никто бы их не отпустил. Девчонка просто солгала. Может, ты ей даже понравился. Она нимфоманка, а ты... не верю, что говорю это... но да, ты довольно сексуальный парень. – Сара подходит ко мне, щелкает по носу. – Ты не разбираешься в девушках, Рекси. Возможно, с мужчинами тебе проще, ты все-таки был предпринимателем и отлично вел дела, но девочки... вне твоей юрисдикции. Ты слишком наивен. Инга, Эми, Юлия... всем веришь. Прими уже тот факт, что люди хуже, чем ты хочешь о них думать, особенно те, кто притворяются хорошими.

В раздумьях я тру висок. Возникает чувство, словно меня ударили исподтишка.

– Этот ритуал, что он дает? – перевожу я тему. – Господи, твой ковен убивает людей... И ты это позволяешь! В своем доме! Вы все отвратительны! Больные на голову психопаты!

– Это традиция мужского ковена.

– Вы еще и делитесь?

– Мой ковен и ковен колдунов Висы когда-то слились в один. Я, конечно, верховная ведьма, но, видишь ли, должна считаться и с представителями твоего пола. Ведь нас много. Те, кого ты видишь сегодня, лишь маленькая часть. Близкий круг. Каждый из наших гостей курирует других ведьм и колдунов, которых набрал. Макс, скажем, курирует отшельников, Зои – группу ведьм из Германии. Я, мой дорогой Рекси, должна учитывать вековые традиции. Если ковену нужно провести обряд, пусть развлекаются, лишь бы оставили в покое мою душевную организацию, которая с каждым днем твоего пребывания здесь расшатывается до критического состояния. Еще вопросы?

Сара достает из футляра сигару и закуривает.

Я хочу ее придушить.

– Знаешь, на секунду я решил, что в душе ты хороший человек, однако... ты такая же дрянь, как и они.

– Свали, ради всего нечистого! – яростно требует Сара.

– С радостью! Прости, что не дал раскроить тебе череп молотком, это было очень, блядь, нетактично с моей стороны!

Я кидаю в Сару мокрую от снега тряпку и захлопываю за собой дверь.

* * *

Я почти добираюсь до своей спальни, когда замечаю знакомый силуэт. У дверей библиотеки топчется Олифер. Отлично. Уже предвкушаю неприятности. Однако все же следую за ним в библиотеку, и, когда захожу, Олифер исчезает, точно гребаный мираж.

Между пыльных стеллажей бродит настороженная тишина. Я закатываю глаза и падаю в кресло, кладу ноги на столик, растекаюсь по мягкой светло-коричневой обивке, вдыхаю запах старинных книг. В теле болит каждая мышца, и хочу я одного – заснуть, чтобы, в конце концов, больше ни о чем не думать.

Я вдруг подпрыгиваю, потому что рядом раздается шлепок. На пол упала книга из белой кожи. Я тянусь к ней и открываю, чтобы положить себе на морду и заснуть, но на страницах вижу фотографии и даты.

Черт возьми!

Это вторая часть книги с жертвами Сары!

Я листаю, листаю, листаю... ага-ага, здесь есть Рон и Иларий. Вот это да! Альбом очень толстый. Сколько же мужчин Сара убила? Если каждое фото в альбоме – призраки дома, то на счету ведьмы и демона больше сотни человек.

Я останавливаюсь на фотографии шестидесятишестилетней давности. На ней... Волаглион! Но корни волос не черные. От корней до кончиков – золотистые. Глаза не источают тьму, даже наоборот: мужчина искренне улыбается, излучает очарование, склабится жемчужными зубами и в усмешке приподнимает одну бровь, словно флиртует с фотографом.

Затем я смотрю на мальчика, которого обнимает Волаглион. Он кажется знакомым. Черты лица, угрюмо-отстраненный взгляд из-под широких бровей...

Внезапно на меня снисходит озарение.

Этот маленький мальчик – мой отец.

Глава 29

Самый лучший друг

Мой отец ненавидел своего отца.

Дедушка бросил его классическим киношным ходом – вышел из дома и не вернулся, когда тому было четыре. Роковой день откупорил пробку безумия. С каждым годом оно вытекало все гуще и быстрее, у отца неотвратимо ехала крыша, он опускался ниже и ниже: паранойя преследования темными силами, секты, ненависть и страх перед всем, что хоть немного пахнет магической аурой, – эти атрибуты сопровождали отца, сколько я себя помню. И сейчас, когда я держу в руках фотографию моего крошечного чокнутого папочки в объятиях Волаглиона... вся жизнь рушится мне на голову.

Воспоминания, которые я надежно замуровал в недрах памяти. Взгляд серых глаз. Низкий голос. Густая щетина. Полосы седины на висках. Клетчатые, пропитавшиеся ладаном рубашки. Мозолистые пальцы. Отец работал сантехником, приходил поздно, и каждое его возвращение походило на лотерею – я гадал, за какой грех буду наказан сегодня.

Почему же мой отец рядом с демоном? Я нахожу лишь один (поразительный, ужасающий) ответ на свой вопрос.

Вырвав из альбома фотографию, я прячу ее в карман брюк. Нужно срочно найти Сару. Возможно, она солжет, но сам я ничего не хочу предполагать раньше времени.

Я ставлю некролог жертв на полку и намереваюсь пойти к ведьме, но... она ведь прогнала меня. Проклятье. Я назвал ее дрянью, кажется. Не лучший момент для вопросов, придется чуть-чуть подождать, пока Сара остынет.

Нервно пересекая библиотеку, я замечаю на полке книгу в черной кожаной обложке.

На корешке надпись «Демонология».

Оба-на...

Я сажусь с черной книгой в кресло, но она оказывается не такой интересной, как я думал, слишком много теорий и пустых описаний внешности демонов, что в принципе неплохо, можно попробовать над ней заснуть. Голова раскалывается. К утру Сара успокоится, и я прибуду к ней с искренними извинениями, а потом спрошу о фотографии. Хотя извиняюсь я ужасно. Надо заранее подготовить речь.

Честное слово, извиняюсь я так, что потом надо извиняться за извинения.

Я листаю книгу в поисках самого нудного текста, который отправил бы меня в мир грез.

Некий демонолог Синистари – ей-богу, с таким именем он сам не демон? – пишет, что демон способен принять телесную оболочку, вселившись в человека, но его можно изгнать. Поэтому демоны предпочитают использовать для этих целей трупы недавно убитых, как правило, повешенных.

Я задумываюсь. Почему Волаглион тянет со вселением в мое тело? Зачем ждать полнолуния? К тому же я провел в доме сорок семь далеко не одно полнолуние!

– Не помешаю?

Подняв голову, я вижу Илария с тарелкой пахучего камамбера и моцареллы, мои любимые сыры. Он как всегда вовремя. Сильнее, чем спать, я хочу только жрать.

– Ты принес еду, – подмигиваю я. – За это я прощу тебе все на свете.

Он улыбается, подает мне тарелку и по-турецки садится на ковер у столика. Я без прелюдий набиваю рот сырами.

– Как там ритуал? – чавкаю я.

– Ну, у жертв вырезали...

– Стой! – Я давлюсь камамбером. – Обойдусь без подробностей.

Иларий кивает и осторожно интересуется:

– Рекс, тебя что-то беспокоит?

Он снимает кошачьи очки, и его лицо смягчается: форма оправы придает его чертам искорку хитрости и мудрости, без которой Иларий похож на смазливого подростка.

– Клянусь, Ларик, ты самый лучший друг, который у меня когда-либо был. Каждую вибрацию моего настроения замечаешь. Я иногда поражаюсь. Но не переживай. То, что творится в моей голове, – проблема, с которой мне придется разобраться самостоятельно, хотя я рад, что у меня есть такой чуткий друг, как ты. Спасибо.

Иларий выглядит очень счастливым. Я кручу головой, разминая затекшую шею.

– Снова поругался с Сарой?

– Это наш стандартный эмоциональный фон построения диалога. Не обращай внимания.

Иларий чуть покачивается, сжимает свою штанину, зачесывает золотистую гриву к затылку, его зеленые глаза нервно бегают по комнате. Думаю, его самого что-то беспокоит.

– Все нормально? – интересуюсь я, облизывая сырные пальцы.

Иларий криво улыбается, сцепляет ладони в замок.

– А у тебя?

– Я... в порядке, – щурюсь я.

Что за идиотская беседа у нас?

Парень разглядывает меня, да так пристально, что я нервно поправляю рубашку на груди. Как-то не по себе.

– А я нет, – бормочет Иларий, словно у него сильно колотится сердце.

Белый, как влажная салфетка.

– Ты хочешь со мной о чем-то поговорить? – уточняю я. – Ну так выкладывай.

– Я... пробую. П-поговорить...

Ясно, златовласый витает в хмельном тумане.

– Лари, в чем дело?

Я поднимаюсь с кресла и сажусь перед ним на корточки, запах рома бьет в нос. Иларий, без сомнения, пьян. И то, что он боится сказать, довольно важно, раз набрался смелости он только тогда, когда напился. Я заглядываю в его салатовые глаза. У него там какая-то колоссальная борьба внутри, и я начинаю не на шутку волноваться. Что-то точно случилось.

– П-под-дожди... я... мне нужно...

Он достает ножницы из-за пояса.

– Что нужно?

– Я... можно тебя попросить?

Он дает мне ножницы и вытягивает шею. Я выгибаю бровь. Он ждет, чтобы я его подстриг?

– Убей меня, – роняет Иларий.

– Чего? – недоумеваю я. – Убить тебя... ножницами?

– Я умер в этой комнате и здесь перерожусь, как ты в гостиной. Убей, пожалуйста.

– Это такой фетиш у модельеров? Быть убитым ножницами или швейной машинкой?

– Рекс, пожалуйста...

– Да не буду я втыкать в тебя ножницы!

Иларий опечаленно вздыхает, забирает ножницы из моих рук и вонзает себе в горло. Из его трахеи плещет кровь, и мне приходится этим представлением любоваться, не отказывая себе в ругательствах. Парень падает замертво. Через десять секунд его труп исчезает. И я вижу клубящийся туман у окна, который приобретает очертания моего белобрысого... стоп... какого хрена?

Передо мной материализуется красивая девушка с большими карими глазами олененка Бемби. Кожа – словно кремовая блестящая пудра, а русые волосы волнами ниспадают до тонюсенькой талии. У девушки хрупкая притягательная фигурка. Округлая аккуратная грудь. Мое дыхание застревает где-то в горле, а девушка подходит и касается моей щеки, томно заглядывая в глаза.

Глава 30

Тайны дедушки

– Рекс, – с придыханием произносит девушка, откидывая с плеч русые локоны.

Я едва соображаю. Девушка обнимает меня, а я инстинктивно обнимаю ее, ведь она дышит мне в губы и жмется, будто хочет растаять на моей груди. Ее тело горячее, мягкое и пахнет розами. Мне долго не удается ничего произнести, потому что эта красотка смотрит на меня с таким обожанием, словно я какое-то божество, почтившее ее своим присутствием.

Однако спустя минуту я все же прихожу в себя (почти).

– Какого черта? – восклицаю я и хватаюсь одной рукой за голову.

– Я Алиса, – нежно шелестит девушка, прижимая ладонь к моей щеке. – Я... первая настоящая личность. Иларий – вторая личность. Мы вместе, но... не совсем, мы разные люди.

– Чего... – Забывая обо всех правилах приличия, я издаю несколько ругательств. – Ты прикалываешься?

Слова звучат истерично. Я отвожу взгляд, надеясь отвлечься от вида женских форм. Эта Алиса и не собирается прикрываться, стоит себе голая, облизывает губы и смотрит на меня с предвкушением.

– Послушай, – полушепотом говорит она, – я другая личность, другой человек. Иларий – часть меня, мы часть друг друга, но мы разные люди и существуем отдельно.

– Я. Ни хера. Не понимаю!

– Это очень сложно, – бормочет Алиса, продолжая гладить мои плечи. – При жизни у меня была проблема... Слышал когда-нибудь про синдром Билли Миллигана? В моем теле было пять личностей... Иларий – одна из них. Самая сильная. Всю жизнь он буквально разрывал меня на куски! И... когда я умерла, то мы расщепились. Нас стало трое. У нас одна душа на троих. Мы договорились, что в доме будет жить Иларий, а мы... будем наблюдать. Но потом... появился ты.

Я вновь не сдерживаю ругательства.

– Я тебе нравлюсь? – слишком робко для той, кто стоит передо мной голая, шепчет Алиса. – Ну... внешне? Прости, что смотрела на тебя в теле Илария. Я случайно, правда... так бывает иногда.

Алиса скользит по моему торсу кончиками пальцев, языком касается ямки на шее, обнимает меня, зарывается ногтями в корни моих волос. Я вздрагиваю. Изо всех сил заталкиваю вожделение куда поглубже, чтобы на инстинктах не сорваться и случайно не затолкать куда поглубже – в нее – другую часть своего тела.

– В смысле как друг? – Проклятье, что я несу? – Или как девушка? Или... как кто?!

Отвернись, твою мать, Рекс! Отвернись!

Пф. Ага-ага... Я сдаюсь и краем глаза рассматриваю ее обнаженную грудь. Алиса замечает эти жалкие попытки сопротивления и кладет мою ладонь на свою округлость. Мое горло раздирает хрип, который я мучительно сдерживаю. Корчась, я огибаю искусительницу и поднимаю рубашку Илария, что осталась на полу, когда он исчез, накидываю на плечи девушки.

– Надень, – требую я почти агрессивно. – Не могу нормально соображать.

– И не надо! – Зараза сбрасывает рубашку. – Я хочу, чтобы ты смотрел на меня и... не только... – Одним движением она умудряется стянуть мои штаны, и я вцепляюсь в резинку своих боксеров – в последний барьер, который ограждает меня от опрометчивого поступка. Алиса продолжает: – Первый раз за пять лет я захотела вновь вернуться к жизни. Когда узнала тебя, Рекс... Однако Иларий не позволял, он боялся, что я снова его запру.

Я упираюсь взглядом в ее миндалевидные шоколадные глаза, провожу ладонью по ее пояснице, ягодицам – и внезапно впадаю в ступор. У меня едет крыша, когда я осознаю, что внутри этой девушки есть еще и парень. Мой друг! И еще какая-то неизвестная мне личность!

– Так, стой. – Я делаю шаг назад и стараюсь смотреть в потолок. – Я не могу. И вообще, что за бред? Ты меня разыгрываешь?

– Нет, Рекс! Я другой человек! Я Алиса, девушка, которая... любит тебя.

Я округляю глаза.

А-а-а! Святой Кришна и, мать его, Будда! Я хочу орать!

– Эм, слушай, мне надо подумать, хорошо? – Я врезаюсь задницей в абажур, и лампа падает на пол. – Но нет. Нет. Я очень польщен, ты изумительная красавица, детка, честно, мой вставший член не даст солгать, – я киваю ниже своего пояса, застегивая штаны, – но спать мы с тобой не будем, без обид.

Девушка озябла и обнимает себя, расстраивается и стоит с видом отвергнутой восточной невесты, которая не понравилась мужу в первую брачную ночь.

– Но...

Я вмиг вылетаю из библиотеки.

* * *

Бродя по холодным коридорам готического особняка, я начинаю приходить в себя, хотя в голове и крутятся сотни вопросов о том, что мне пришлось увидеть. Я уже давно подмечал, что с Иларием временами происходит нечто странное, но... несколько человек в одном теле? Все это время за мной следила какая-то, блядь, Алиса, которая умудрилась в меня влюбиться и о которой я ни черта не знаю, – это чересчур сложная информация для моего бедного рассудка, я и так на грани срыва.

Эта самая Алиса, к моему облегчению, не поплелась следом и осталась в библиотеке. Видимо, я сильно ее обидел. Хотя что я сделал-то? Отказался ее трахнуть? Нет, я бы, конечно, мог, она красотка, а я, простите, с начала осени не спал с девушкой – а за окном, на минуточку, первое января, – но... она ведь в этом теле не одна. Я и без того не знаю, как теперь общаться с Иларием, а Алиса хочет, чтобы я с ней переспал буквально у него на глазах?

Что они вообще такое?

Ох нет, все эти вопросы и мысли сведут меня с ума. Надо бы ненадолго отвлечься. В идеале за бочкой виски, но во мне столько эмоций и... желаний... после экспромта соблазнений Алисы, что хочется использовать свои порывы с пользой... на Саре, скажем.

План ждать утра, чтобы поговорить с ней и извиниться, придется забыть, я чересчур взбудоражен для сна и полон сексуальной энергии, которую стоит направить в нужное русло – для соблазнения Сары.

Терять мне все равно нечего.

Раз уж Алиса решила пробить мою оборону одним ударом, и у нее это почти получилось, возможно, и с ведьмой сработает? Идти напролом я еще не пробовал. Как там в сопливых романчиках альфа-самцы делают... прижму ее к стене и скажу, что она принадлежит только мне... скорее всего, Сара отрежет мне голову за это, а потом запрет в подвале с моим собственным телом в напоминание, кто и кому здесь принадлежит, но какая разница? Надо у Рона взять парочку советов, он у нас фанат любовных романов, специалист, так сказать. Интересно, сколько зубов он мне выбьет, если я скажу ему что-то подобное?

Ладно, начнем с идеи со стеной. Прижму ведьму и соблазню, как настоящий брутальный мужик.

Я заворачиваю за угол и направляюсь в левое крыло дома, к спальне Сары, попутно стараясь включить обаяние на полную мощность. У каждого человека свои способы очаровывать, лично у меня – легкая ироничная улыбка, приподнятые играющие плечи, яркая жестикуляция, плюс зачесанные волосы – так я похож на уверенного в себе героя гангстерских фильмов.

Придумав несколько бойких сексуальных фраз, я захожу в спальню и ищу глазами Сару, одновременно произнося: «Мне, конечно, нравится моя кровать, но в качестве извинений я готов провести всю ночь в твоей».

Однако Сары в спальне не оказывается, зато находится кое-кто другой, и он вмиг мне отвечает:

– Я всегда знал, что возбуждаю твое воображение, Рексик.

Виса потехи ради принимает вызывающую позу.

Да твою мать!

– Ты че здесь забыл? – злюсь я.

– Не перепало от девах из ковена? – усмехается Виса. – Прости, но я тебя в свою кровать не пущу даже за деньги.

Вампир подмигивает, сдувает со лба крашеную алую прядь и продолжает рыться в сундуке.

– Еще слово... и будешь трахать своих баб деревянной палкой, – угрожаю я, сверкая на вампира презрительным взглядом.

Виса хохочет, не отрываясь от сундука.

– Ой, как страшно, – кривляясь, наигранно шепелявит он. – В какой-то затерянной Атлантиде сознания я тобой, Рексик, восхищаюсь. Ты прямо неубиваемая бацилла, но клянусь... я найду от тебя лекарство.

Он рассматривает вещи, которые добыл в сундуке: ржавый нож, белые шарфы и записную книжку.

– Ну если совсем уж откровенно, то и твоя бледная рожа мало кого радует, – язвлю я, а потом сухо спрашиваю: – Где Сара?

– Внизу? – уточняет Виса в ответ, откидывая назад свой русый хвост. – Откуда мне знать?

– Ну а ей стоит знать, кто перерыл ее вещи.

Я собираюсь уходить, но дверь вдруг захлопывается прямо перед носом. Гребаный вампир, как и Сара, владеет телекинезом.

– Не будь таким нервным, пупсик, – протягивает Виса и щебечет: – Хочешь, я сделаю тебе какой-нибудь подарок?

– Что ты мне сделаешь?

– Подарок, Рексик, – улыбается во все зубы Виса. – Я пытаюсь наладить с тобой отношения, дурачок. И ты попробуй. Я ведь охренительный малый, я просто не могу кому-то не нравиться. О, знаешь, что тебе нужно? Я знаю!

Он вручает мне ржавый нож.

– Зачем мне эта гадость?

– Он тупой и страхолюдный, а подобное тянется к подобному, – продолжает сиять улыбкой Виса.

– Слушай. – Я хватаю вампира за края распахнутой кожаной куртки. – Я уже побил тебя сегодня и побью еще. Будь уверен. Но в этот раз сомневаюсь, что не убью!

Малахитовые радужки Висы краснеют, зрачок сужается в одну линию, и глаза вспыхивают, словно фонарик, из-за чего я отшатываюсь.

Вокруг расплывается темнота.

Я ослеп?

– А теперь... отрежь, – голос льется сладкой симфонией.

Отрезать что? Чей это голос? Мой? Висы?

Сквозь серый дым просвечиваются очертания комнаты, я размахиваю руками, прогоняя туман, и в один миг – прихожу в себя.

О дьявол!

Я спустил с себя штаны, стою с ножом в руке и собираюсь отрезать себе член!

– Ах ты ублюдок! – Я натягиваю штаны и толкаю Вису в грудь.

Кидаю нож в стену, но он вонзается в картину на полке – с изображением трех девочек.

Черт...

Сара меня прибьет.

– Не забывайся, щеночек, – шипит Виса.

Из его носа течет кровь. Он вытирает ее и со злостью смотрит на свои багровые пальцы. Любопытно, ему тяжело подчинить меня своей воле, потому что я призрак или потому что колдун? В любом случае он напросился.

Я бью Вису в морду, но промахиваюсь – он резко наклоняется, и я ударяю костяшками в деревянный столб кровати. Сука! Я рычу от боли, держась за кулак. Ладонь, раненная Менестрелем, еще не зажила, а сейчас я и вторую руку чуть не сломал.

Пока я мучаюсь от боли, Виса вдруг удивленно спрашивает:

– Откуда это фото?

Я оборачиваюсь. Вампир подобрал фотографию Волаглиона и моего маленького отца, которая выпала из кармана.

– Не твое дело.

Я собираюсь накинуться на Вису вновь, но рука ужасно болит.

– Ошибаешься, – выговаривает он, сжимая губы до белизны. – Ты хоть знаешь кто это?

– А ты?

– Это мой человек. – Виса разворачивает фотографию, тычет ею мне в лицо. – И спрашиваю снова. Откуда. Эта. Фотография?

– Волаглион – твой человек? Ты рехнулся? – смеюсь я.

– Это сейчас он Волаглион, – гаркает вампир. – А тогда его звали Алексом.

Нет! Нет! Нет!

Я хочу биться головой о стену. Догадка, которая снизошла на меня в библиотеке, подтверждается.

– Ты имеешь в виду до того, как в него вселился демон? Его звали Александром? Александром... Крамским?

– Ты-то откуда его имя знаешь?

– Этот ребенок... его сын?

Первый раз я вижу Вису настолько растерянным. Он смотрит то на фото, то на меня.

– Верно, – хмурится вампир.

– Это мой отец. – Я сажусь на кровать, растирая виски. – А это, похоже, мой дедушка.

– Похоже? Ты не в курсе, как выглядит твой дед?

– Да, представь себе, – беспомощно развожу я руками. – Отец не сохранил ни одной фотографии. Он ненавидел деда.

– Погоди, – вскидывает русые брови вампир. – Ты внук Алекса? Кровавая баня! Сдохнуть не встать! Слушай, а ведь точно. Похож! – Он присвистывает. – Че-е-ерт! Да ты гонишь! Пупсик, мы с твоим дедом... о-о-охренеть!

– Вы... что? Ты дружил с моим дедом?

Я медленно моргаю. Знаете, двое в этом доме стабильно меня раздражают. Рон и Виса. Правда, раздражают по-разному: Виса бесит, потому что не прекращает попыток отобрать у меня Сару, а Рон милуется с моей бывшей. Но главное – они оба ненавидят меня. Я так привык к их ненависти, что подумываю переспросить у Висы, точно ли он сейчас со мной разговаривает. Он сияет улыбкой, как жаркое летнее солнце, с восторгом любуется мной. Похоже, мой дедушка был для него очень близким другом.

– Дружил? О-хо-хо-хо! Да мы такое вытворяли... Алекс – это огонь! Пламя! – восхищенно рассказывает Виса. – Твой дедуля был нереально крут, малыш. А сколько баб у него было, ух, он был еще тем... утонченным папочкой для одиноких (и не очень) малышек. Куролесили мы знатно...

– Так-так, понятно. – Я закатываю глаза. – Замечательно. Мой дед был таким же мудаком и бабником, как ты.

– Да ты вообще видел Волаглиона, дружок? Видел? Он гребаный секс-символ! Вот и представь, как за Алексом девки бегали. Ну, пока демон его не убил.

– Ага, значит, мой дед – колдун, и более того... вы из одного ковена. Блеск.

– Твой дед – непревзойденный колдун! И да, видал татуировки на запястьях демона? – Виса закатывает рукава, демонстрируя татуировки в виде широких браслетов, похожих на наручи. – В нашем ковене были только мужчины, и по традиции мы набивали отличительный знак рунической защиты.

Я вдруг вспоминаю свой сон. Парень, который искал книгу, гримуар Волаглиона... это был мой дедушка? Моего деда убил демон? Так вот куда он исчез! Отец всегда говорил, что дед бросил их с мамой, и...

– Волаглион – это мой дед, – соображаю я вслух.

– Точнее, это тело твоего деда, – поправляет Виса.

– Вот почему мой отец так ненавидел и боялся всего, что связано с нечистью. Он знал...

– Как бы это ни было сопливо, но замечу, что Алекс безумно любил свою семью и твоего папульку. Думаю, да, он рассказывал Алексу-младшему о колдовстве и, скорее всего, пытался пробудить его в сыне, – небрежно тараторит вампир, почесывая подбородок и стуча перстнями друг об друга. – Была у него слабость к сексуальным малышкам, однако он много делал для семьи, чем до рвоты, знаешь ли, раздражал. А вот его жена не знала даже, что ее муж – колдун. И когда Алекс умер, я в свою очередь не знал, че ей сказать. Не мог же я ляпнуть, что ее мужа грохнул демон. Хотя сначала я пытался быть хорошим другом и пробовал заменить твоему отцу... отца, да, но, как оказалось, я ничего не смыслю в этих маленьких человечках... ну, там, даю им виски, когда плачут, путаю игрушки для детей с игрушками для котов, короче... твоя бабушка послала меня на хер.

– Подожди, ты знал Волаглиона до знакомства с Сарой?

– Мы, собственно, так и познакомились. Я знал, кто она, проследил за ней. Мы хотели отомстить за Алекса и изгнать Волаглиона, но не смогли. Весь мой ковен был уничтожен. Демон перерезал всех! Всех! Меня не было в тот день с ними. И Волаглион не знает, кто я. Вот я и вышел на Сару, желая поймать ее и использовать как приманку, но... все пошло по херу! Когда я ее увидел – в той гребаной роще – в лучах луны, идеальную на сто процентов, шикарную непревзойденную ведьму, то сразу понял, что нашел, нашел ее! Мою королеву... Я нашел ту единственную, кого я должен был обратить в вампира и связать нашу кровь навеки!

– Только вот королева не захотела обращаться, да?

Виса без привычной ему спеси подходит к окну, меланхолично всматриваясь в бушующую метель.

– Я сначала подумал, что Сара и так вампирша, ведь она могла любого заставить делать то, что хочет. Сила ее гипноза была безумной. Я никогда не видел подобного. Но потом заметил этот медальон на ее шее. Дикая энергетика! Человек не способен такое создать, это работа невероятно сильной нечисти. Тогда я понял два момента: первое – Волаглиона мне не одолеть (по крайней мере, самому), второе – эта ведьма будет моей.

– Что ж, и в тебе чем-то можно восхищаться, – лукаво посмеиваюсь я. – Настойчивости не занимать. Открой-ка секрет, Сара спала с тобой?

Виса выпрямляется, переводя на меня сканирующий взгляд.

– Конечно.

– Вранье, – издаю я не то вопль, не то радостный возглас. – Когда что-то задевает твою гордость, у тебя все на роже написано. Ладно. Лучше скажи... ты знаешь, как избавиться от демона?

– Может, и знаю, – пожимает Виса плечами и вновь поворачивается к окну, скребет черным ногтем стекло.

– Так давай избавимся!

– Обязательно. – Он стреляет в меня ухмылкой. – Но не с тобой.

– Издеваешься?

– Я, конечно, любил Алекса, но ограничимся тем, что я не буду заставлять тебя мне ноги вылизывать. На этом наши наискучнейшие отношения закончены.

– Думаешь, справишься один? Я бессмертен! А ты нет, – упорствую я.

Виса расплывается в глумливой улыбке.

– О-о-о, да ты не знаешь?

– Не знаю что?

– Рексик, ты скоро исчезнешь. Здесь ты не останешься. Ты нигде не останешься. Когда Волаглион займет тело, твоя душа будет уничтожена навсегда, демон ее поглотит.

Он возвращает мне фотографию, доходит до двери, поворачивается и – конченая тварь – посылает мне воздушный поцелуй. Дверь за ним захлопывается. Я мысленно отсчитываю дни до полнолуния.

Пятнадцать.

Пятнадцать дней до моей окончательной смерти, до вечной пустоты...

Глава 31

Раны прошлого

Пароль в тайную башню, к счастью, не изменился.

– Dum spiro, spero... – произношу я.

И вскоре стою у пьедестала, листая страницы гримуара Волаглиона.

Судя по моим снам, в этой чертовой книжке должны быть ответы, я уверен, хоть что-то... или я за себя уже не ручаюсь! Я зол. Очень-очень зол! Готов стены сносить до основания, только бы понять, что на самом деле меня ждет.

Книга сияет зеленым светом в полутьме, хотя страницы у нее кроваво-красные, а обложка из черной кожи (есть подозрение, что человеческой). Она лежит открытой и источает запах только что зажженной спички или пороха – серы, если точнее, гримуар пахнет своим хозяином.

Страница триста один. Так-так. Текст на латыни, но, судя по картинкам – мертвый человек с вырезанным сердцем, – это тот самый ритуал, который ожидает мое тело, после чего оно достанется Волаглиону.

Я столько лет ходил в спортзал и ограничивал себя в чипсах, боясь сдохнуть от инфаркта лет в пятьдесят, чтобы потом мое потрясающее, шикарное тело досталось другому? Ну охренеть!

– Твоя наглость не имеет границ. – Сара захлопывает гримуар, резко появляясь из-за спины. – Какого дьявола ты здесь забыл?

Рыжие локоны растрепаны, на шее торопливо бьется жилка, сияющее красное платье слегка перекручено, будто Сара вернулась с пробежки (видимо, неслась сюда сломя голову, когда учуяла, что я опять хулиганю в ее тайной башне).

– Почему ты не сказала, что моя душа будет уничтожена? – без прелюдий ору я.

Сара впадает в ступор, затем как ни в чем не бывало спрашивает:

– А что бы это изменило? Сказать и смотреть, как ты крушишь дом? Мне оно надо? Не надо.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Серьезно?! Меня хотят стереть из реальности! Душу мою – сожрать! Это охуеть сколько бы изменило в моей голове!

– Вот именно, что только в голове. Ты бессилен, Рекси.

Сара высоко задирает подбородок, окидывая меня подчеркнуто равнодушным взглядом.

– Не лги мне! Неужели ты сама не хочешь избавиться от этого ублюдка? Ты могущественная ведьма!

Медальон с изумрудными когтями на шее ведьмы вспыхивает и пульсирует зеленым светом в ритм дыхания книги.

Сара закатывает глаза, выдавая свое любимое:

– Ты не понимаешь, Рекс... я не настолько могущественная. Не могу я помочь. Не могу! – А потом повышает голос до возмущенно-визгливых нот: – И объясни на милость, почему машина в гараже выглядит так, будто воевала с трансформерами?! Рон сказал, что это твоя заслуга!

– Виса меня выбесил... и я отпинал его машину... молотком.

Сара хлопает себя по лбу и издает измученный стон:

– Какой на хрен Виса? Рекс, это моя машина! И ты написал на ней «Шмаровозка»! Как, интересно, я теперь буду отдавать ее в ремонт?!

Я открываю рот от удивления.

– Как твоя?.. Ее же там раньше не было...

– Да, потому что она была в ремонте! – кричит Сара, особо выделяя последнее слово.

Мне остается лишь буркнуть:

– Оу...

Поджав губы, я прикидываю, не воткнуть ли себе в горло кинжал с полки, чтобы сдохнуть и не позориться хотя бы ближайшие минут десять, пока Сара будет искать меня по дому. Я видел сегодня, как Виса приехал на этой машине. Получается, что он просто пригнал ее с автосервиса, а я решил, будто это его спорткар.

– Сколько еще ты будешь уничтожать мои вещи? – Глаза Сары блестят от слез, она в невероятно убитом состоянии. – А картина-то тебе что сделала? Когда ты успокоишься? Смирись! Тебе не спастись. Никому не спастись!

Только сейчас я замечаю в ее руке разбитую рамку с поврежденной картиной трех девочек, которую я случайно разбил в спальне... тоже из-за ублюдка Висы!

– Смириться? Предлагаешь мне сдаться? Как ты? – уничижительно замечаю я.

Сара упрямо повторяет:

– Успокойся...

– Знаешь, я тебе кое-что расскажу, дорогая. Про своего отца. Мой отец был монстром, – выдыхаю я. – Настолько отвратительным, что напугать меня Волаглионом тебе не удастся. Ты не представляешь, что мне пришлось пережить и увидеть. Он издевался не только надо мной, у себя в сарае он карал грешников, подбирал всяких бомжей и алкоголиков и издевался над ними – возможно, кто-то из них этого и не пережил. Так что поверь: не демоны самые страшные чудовища, а те люди, которые считают себя святыми, те, кто в глубине души жаждет власти и наслаждается ею, унижая других.

– Сочувствую твоему детству, но если тебе просто хочется поорать, то в другой раз, – фыркает Сара, и я хватаю ее за локоть.

– Волаглион, Платановый бульвар, ты – это возвращение к прошлому. К истокам. Я спасся от отца, спасусь и от демона. Пусть ты давно сдалась, но меня никто здесь не удержит.

– Это не одно и то же! – жестко открещивается Сара, вырываясь из моих рук.

– Я сбегал из дома одиннадцать раз, – упрямо продолжаю я. – Отец всегда ловил меня, вплоть до того раза, когда я все-таки удрал. Но присядь-ка и представь. – Я обхватываю ее предплечья и силой сажаю на пьедестал. – Представь девятилетнего мальчика, сбежавшего из дома, ночующего на улице, пешком идущего на вокзал в соседний город, в страхе, что отец поймает его. Он бежит, чтобы сесть там на автобус и уехать к человеку, который может его спасти. К дяде. Пять дней он добирается к нему, к единственной надежде, добирается только для того, чтобы его вернули отцу, ведь дяде его не отдадут. Для всех его отец – святой. Для всех, кроме него. И как бы мальчик ни умолял, никто не поможет. Дядя смог вырвать его из рук отца в шестнадцать лет. Мальчик добился своего. Выжил. И морально, и физически.

– К чему...

– Мой единственный шанс на спасение – это ты, Сара. Ты моя надежда. И я не остановлюсь. Как лишил отца родительских прав, так лишу и демона власти надо мной. Дай мне немного поддержки. Пойди навстречу. И мы справимся.

Сара брыкается, но я прижимаю ее к пьедесталу.

– Я уже сказала, что...

– Так скажи снова! – громко восклицаю я, удерживая ведьму в своих руках. – И на этот раз будь со мной, а не против меня. Я тут из кожи вон лезу в попытках добиться твоей помощи, но ты бесконечно меня посылаешь!

– Господи, как же ты меня достал! Ты и твои психологические проблемы! Всем здрасте, я Рекс. – Сара толкает меня в грудь и пародирует мой голос и тембр, – у меня был отец-деспот, который разрушил мое детство, и теперь я латаю раны, треплю всем нервы, доказываю свою силу через агрессию и доминирование, ни во что ни ставлю других, потому что мои детские травмы куда важнее и главная цель в жизни – доказать, что никто не смеет мне указывать.

– И это говорит девушка, которая меня убила? – рявкаю я.

– А кто еще тебе скажет правду, если не я?

– Мне нужна свобода, а не правда!

– Свобода? – саркастично смеется она. – А ты был свободен? Ты уверен?

– Это еще что значит?

Я сжимаю руку на ее шее, надавливаю большим пальцем на гортань. Сара дергается, шипит на меня, но, когда я шепчу в ее губы: «Объясни» – и заглядываю в ее глаза, синие радужки темнеют, превращаются в ночной океан, который захлестывает нас обоих и отделяет от мира.

– На фундаменте детских травм ты построил себе тюрьму, – менторским тоном заявляет она. – Ты хочешь мести. Всем! Мести за украденное детство, за одиночество, за непонимание, за страх, за свою смерть. Ты кипишь от ненависти к миру. И к себе. Ты заперт в клетке, которую сам и соорудил, – хочешь всех наказать и идешь всю жизнь напролом, но очнись наконец-то и оглянись. Твоя жажда доказать миру свою силу и достижение этой цели не уничтожат чувство несправедливости, которое ты в себя зашил. Ты всегда был несчастен. Потому что бежал куда-то, забывая жить настоящим, застрял в прошлом и бесконечно жалеешь себя, повторяя: «Если бы отец был другим, я бы не страдал сейчас», «Если я уничтожу врагов, то успокоюсь», «Если Сара мне поможет, то я возрожусь и стану счастливым». Нет, не станешь. Ты вновь будешь приходить домой и напиваться в одиночестве каждый вечер. Ты будешь таким же несчастным, как и сейчас. Потому что даже после смерти ты так ни черта и не понял. Ну и к чему мне возвращать твою никчемную жизнь?

– А что насчет тебя? – перебиваю я. – Ты другая крайность. Тебе на все плевать. Сколько человек убьет демон, придется ли всю жизнь ему прислуживать, не убьет ли он тебя саму, когда ты ему надоешь... Откуда столько безразличия?

– Проживи мою жизнь, пройди через годы, когда ведьм сжигали на кострах, и, возможно, ты научишься не высовываться и вести себя тихо, Рекси. Хотя сомневаюсь. Для этого нужны мозги, а не тестостероновый сироп вместо них.

– Это у меня-то? Ты душу демону продала, детка! Только полная дура могла на такое пойти.

Сара дает мне пощечину.

– Пошел вон!

Она шипит заклинание, взмахивает рукой, и я отлетаю в стену. С верхней полки падает веревка: змеей закручивается на моей шее и сжимает горло. Пока я задыхаюсь, Сара поднимает упавшую на пол картину с девочками и сокрушенно осматривает ее.

Каким-то чудом мне удается справиться с удавкой и завопить:

– Я знаю, что Волаглион хочет занять мое тело в полнолуние! Осталось две недели. И ты мне поможешь!

– Иди к черту, Рекс, – вздыхает она.

И уходит, но я хватаю ее запястье, да так жестко, что пугаюсь, не сломал ли кость.

Сара бьет кулаком мне в челюсть.

Кулаком, блядь!

Я падаю на деревянные стеллажи и задницей проламываю нижние полки. Сверху сыплются травы, амулеты и пробирки, которые разбиваются о мою голову и на лицо сползает горчичная жижа. Я окончательно взрываюсь, теряю все источники самообладания, и мы с Сарой орем друг на друга. Она обещает устроить вечеринку и отпраздновать, когда я наконец исчезну, кричит, что я невыносим, что она не встречала никого хуже и омерзительнее меня, и еще десятки других отвратительных фраз, которые я стараюсь пропускать мимо ушей, ведь в ответ покрываю ее не меньше. Мы швыряем друг в друга все, что попадается под руку. Я издаю все самые яркие ругательства, которые когда-либо знал, когда об меня разбивается банка с личинками, и я в ужасе их стряхиваю с себя, кидая часть белых червяков ведьме на волосы. Сара от злости поджигает на мне рубашку, но я вмиг сбрасываю ее и тушу ногой, после чего хватаюсь за шкаф и переворачиваю его. Травы, зелья, книги, кости, флаконы – все падает на пол. Звон. Хруст. Треск. Десятки запахов.

– Немедленно прекрати! – кричит Сара. – Иначе я...

– Что? Что ты сделаешь? – ору я в ответ. – Убьешь меня?!

– Брось сейчас же! – визжит она, отбирая топор, который я уже давно приметил.

– Значит так, – твердо чеканю я, – медальон твой больше на меня не действует, убивай меня хоть до бесконечности, я буду возвращаться. И разгромлю эту богадельню до фундамента, если не начнешь отвечать на вопросы о демоне. Терять мне, видишь ли, нечего. – Я размахиваюсь и вонзаю топор в стену, которая оказывается не такой уж и крепкой. Если постараться, можно проделать дыру. – Как архитектор сообщаю, детка, что в этой комнате не хватает света. Но тебе повезло, я умею делать ремонт и с радостью добавлю парочку окон.

Снова вонзив топор в стену, я жду ответного удара – а его нет.

Сара моргает, напряженно замирает, глядя на меня, потом скрещивает руки на груди и бесцветно выдает:

– Знаешь что? Валяй! Надоело. Сходи с ума. Мне плевать.

Я перевожу взгляд на пьедестал. Плевать? Хорошо. Сейчас проверим. Я раскрываю гримуар и выдираю несколько страниц: точнее, пытаюсь, но лишь режу о них пальцы. Из чего они, проклятый случай?

Размахнувшись, чтобы ударить по книге топором, я краем глаза замечаю Сару рядом – с массивным золотым канделябром в руке.

Тупая боль взрывается над виском.

Я успеваю сообразить, что меня долбанули по голове, успеваю даже осознать, что падаю, а потом... темнота.

Глава 32

Мольбы о смерти

– Ты опять выходил.

Я сжимаю зубы. Ремень ударяет по предплечью, и я вдавливаюсь в стену, хочу отползти, но мешает тяжелый сундук, в котором отец закрывал меня, когда я был младше. Мне восемь. С годами отец придумывает все новые и новые способы, как запугать, или унизить, или запереть меня, чтобы не сбежал.

– Нет, папа...

Я глотаю слезы.

– Девятая заповедь!

– Я не вру, я был здесь!

Закрыв лицо ладонями, я опускаю голову. Мне негде спрятаться, некуда убежать, отцу противостоять нельзя, и приходится делать то единственное, что я могу. Он не станет бить по лицу, потому что я хожу в школу и мои синяки увидят учителя, но может ударить по пальцам: и я держу их у глаз.

– Лжецы горят в аду, Рекс, в аду, слышишь? Из-за тебя и я попаду туда, бог накажет меня за тебя, безмозглого ублюдка, почему ты не можешь уяснить простые истины? За что мне все это? За что?

Вновь удар – по бедру.

Я сжимаюсь и скулю:

– Прости меня, прости, пожалуйста, прости...

Отец достает наручники из куртки и пристегивает мое запястье к батарее.

– Все выходные будешь сидеть здесь, понял?

– Да, папа...

– И хватит реветь! Ты омерзительно себя вел, ты должен беспрестанно молиться, учти...

Я бормочу что-то... надо отвечать громко, иначе отец ударит вновь, но всхлипывания мешают говорить, горло разбухает, и я немею.

* * *

Просыпаюсь я резко – так, словно меня треснули хлыстом – и, кажется, даже с криком; дергаюсь, мокрый от жуткого детского кошмара, от прошлого, с запахом ладана и пота в носу, со звуком скрежещущих о батарею наручников. Впрочем, железный звук никуда не исчезает после пробуждения. Тело ноет. Я оглядываюсь и понимаю, что привязан к стене – у меня кандалы на запястьях и лодыжках.

Что происходит?

Мои мозги как битое стекло. Пространство перед глазами расплывается. Над макушкой барахлит тусклая лампочка, ее треск около минуты причиняет почти физическую боль.

– Выспался?

Я вздрагиваю, услышав голос из темного угла. Присматриваюсь. Картинка наконец-то собирается, мигрень утихает, но мышцы... я по-прежнему чувствую себя так, словно по мне всю ночь грузовики катались. Инга сидит на деревянном ящике, наблюдает за мной, щелкает фисташки и фундук щипцами размером с ее голову. Вокруг моей бывшей невесты не меньше пяти открытых мешков.

– Фундука? – предлагает она.

– Ты... че делаешь? – хриплю я сухими губами.

– Ем.

– А?

– В кладовке запасы орехов не помещались, и часть мешков перенесли сюда. Иларий заказал их год назад для оладий, а у Сары аллергия.

– Пять мешков? На оладьи?

– Девять. – Она весело хмыкает. – Будешь?

– А помочь мне ты не хочешь?

Она задумывается, затем кладет орех в рот и непринужденно жует.

– Нет.

– Ини!

– Фисташек?

– Ну ты и...

– Кто?

– Суч... – Я сглатываю ругательства. – Суровая, но прекрасная девушка, которая не оставляет друзей в беде.

– А мы друзья?

– Больше, чем когда-либо!

Инга молча рассматривает меня, накручивая на палец черный локон. На ней одно из алых платьев Сары, с вырезами везде, где только можно, ибо у ведьмы пунктик на возбуждающие воображение наряды. Сара никого из мужчин к себе не подпускает, однако любит издеваться над ними: «смотри, смотри, какая я, но ты меня никогда не получишь, малыш», – и, к несчастью моего пола, смотреть там очень даже есть на что.

Я вздыхаю и устало выговариваю:

– Не хочешь помогать? Ладно. Тогда позови Рона. Почему он не с тобой?

– Он не спускается в подвал. Никогда. И странно, что ты упомянул Рона, а не Илария. Неужели вы в ссоре? То-то он так робко сюда заглядывал.

– Да чтоб вас! – Я дергаюсь, кандалы скрежещут и не дают отползти далеко от стены. – Это ни в какие ворота уже! Сара, мать твою! Где ты?!

Инга плюется орехом и равнодушно констатирует:

– Не услышит.

Мои руки дрожат, как у алкоголика с десятилетним стажем.

– Как я вообще здесь оказался?

– Три дня назад у вас скандал случился с ведьмой. Ты разгромил ее спальню, – вспоминает Инга, щелкая орех.

– Три дня назад?! Прошло три дня?

– Ага, – будто бы с восхищением произносит Инга. – Сара нехило огрела тебя канделябром, долго восстанавливался.

– А потом оставила меня в подвале? – ужасаюсь я.

– Видимо, ты сильно разозлил ее... это в твоем репертуаре.

Я лихорадочно отсчитываю, сколько дней осталось до полнолуния. Инга пожимает плечами и уходит под десятки проклятий, которые летят из моего рта ей вслед. Могла бы и помочь! Я обдумываю, как бы себя убить, но на ум особо ничего не приходит. В углу замечаю ведро с водой. Ну чудесно. Сара хочет, чтобы я, как собака, из ведра пил?

Выбора нет, так что я ползу и окунаюсь в воду лицом, сразу и пью, и умываюсь, и решаю утопиться... однако спустя секунд двадцать кто-то резко выдергивает мою голову из ведра.

– Что ты творишь? – возмущается этот кто-то.

Им оказывается Иларий.

– Эм... умираю, – отвечаю я, вытирая лицо краем рубашки. – Хочешь присоединиться?

– Да погоди ты умирать, – ворчит он, оглядываясь, а потом дергает мои кандалы, стараясь их разжать. – Сука, кажется, они магические. Здесь нет замка, – выговаривает он, пока я удивляюсь, что он умеет ругаться.

– На стене рычаги, – задумываюсь я, – может, надо какой-то из них опустить и кандалы откроются?

– А какой именно?

– Не знаю, жми любой.

На стене шесть рычагов. Иларий опускает крайний слева, и я вдруг чувствую, что цепи от моих наручников пришли в движение, они скрываются в стене и тянут меня за собой. В итоге меня прижимает к стене спиной и поднимает на ноги.

– Другой, другой рычаг! – кричу я.

Иларий возвращает на место тот, который нажал, но обратно цепи из стены не выпадают, и я так и остаюсь стоять, плотно прижимаясь спиной к стене. Отлично, теперь я даже убить сам себя не могу.

– Черт, я только сейчас вспомнил, – бормочет Иларий, – года четыре назад Волаглион пытал здесь одного парня и обмолвился, что рычаги приводят в движение цепи, и ничего более. Так что, видимо, без заклинания твои наручники не снять.

Я обреченно взвываю.

– Дьявол, а я до сих пор не выучил ни одного заклинания, хотя мог бы уже давно узнать парочку в библиотеке.

– Заклинания работают, только если их произносит...

– Колдун, да. Вот мы и обменялись секретами, – бурчу я. – Ты человек-матрешка, а я колдун.

Иларий стоит с округленными глазами.

– Убей меня! – умоляю я. – Почему ты не сделал это раньше? Инга говорила, что ты приходил.

Иларий осматривается в поисках острых предметов, но здесь лишь мешки, крысы и блохи, которые усердно меня обгладывают. Пыточный набор в другой комнате.

– Сара запретила, извини, – вздыхает он.

– Я ее задушу, честное слово!

– Рекс...

– Ее же клоунскими патлами!

– Рекс!

– Что?!

– Нам надо поговорить.

– Потом и поговорим, и покричим, и помолчим, убей меня уже!

– Я хочу извиниться...

Парень бледнеет, но говорит спокойно, хотя сердце его явно скачет бешеным галопом, дыхание частит. Я подмечаю, что на нем неброские штаны и помятая серая кофта. Еще он без своих кошачьих окуляров. Совсем на него не похоже. Мне кажется, что он даже спит в очках, а сейчас вдруг снял.

– Прощу тебя сразу, как убьешь меня!

– Мне правда стыдно, – тихо произносит он.

– Ты оглох?

– Дай мне сказать! – теперь уже вопит Иларий.

И я затыкаюсь. Скорее, от неожиданности.

– Пожалуйста...

– Хорошо. Только быстрее, ибо пока мы болтаем, крыса собирается откусить мой палец, – прищурившись, я слежу за жирным серым грызуном у ведра с водой.

Иларий снова вздыхает и пинает крысу: та с визгом удирает. Так-так. Что-то он совсем не похож на моего добродушного друга.

– Скажи мне честно, – выговариваю я. – Ты опять подавила Илария? Ты могла бы хоть в тело тогда свое настоящее возвращаться? Как я должен понимать, с кем разговариваю?

Иларий испуганно поднимает на меня взгляд, и я осознаю, что прав. Это Алиса.

– Меня не должны видеть, – сокрушается лже-Иларий. – Это секрет. Я поделилась им с тобой, но... видимо, надо было сделать это гораздо раньше.

– Чего? Слушай, либо прими свой настоящий облик, либо верни мне друга. Сейчас же!

– Нужно было сразу показать тебе себя, – рассуждает она отстраненно. – Тогда бы ты воспринял меня нормально, как отдельного человека, но ведь еще не поздно, так?

– Алиса, убей меня уже чем-нибудь! Хоть волосами своими задуши!

– Я люблю тебя...

– Господи, это не важно!

Лже-Иларий поджимает губы.

– Прости, детка, я не это хотел сказать, я... да пойми же ты, не могу я быть с тобой!

В расстроенных чувствах лже-Иларий делает шаг назад, садится на пол и теряет сознание, затем поднимается, держась за голову, и с отвращением рассматривает на себе серую одежду.

– Прошу, скажи, что ты вернулся, – ворчу я.

– Зачем ты так, Рекс? – не менее расстроенно, чем Алиса, спрашивает настоящий Иларий.

Я растерянно моргаю.

– Ты недоволен?

– Это я позволил ей с тобой поговорить. А ты... – Он устало разминает пальцами переносицу. – Слушай, я хочу, чтобы Алиса успокоилась, она разрывает мою голову, залезает в мое тело, смотрит моими глазами, понимаешь? Я схожу с ума! Дай ей то, что она хочет. Переспи с ней!

– Ты спятил?

– Она не отступит, – раздраженно восклицает Иларий. – Она упряма! Если заинтересовалась каким-то мужиком, то бегает за ним до последнего. Ты не представляешь, как я устал от ее нимфомании, пока мы были в одном теле при жизни. А ты ей очень нравишься. Настолько нравишься, что я не могу ее контролировать. У нас был уговор, что в доме буду жить я, а не она. Но когда появился ты, Алиса как с цепи сорвалась! Она рвется из меня, подавляет мою личность, понимаешь? Ее чувства настолько сильны, что я начинаю их транслировать! Это ужасно, Рекс! Я теряю контроль над собственным телом!

– Как она вообще это делает? Я думал, что ты умираешь, и только тогда появляется она, и наоборот.

– Все сложнее... Она первоначальная личность, у нее достаточно сил, чтобы подавить меня на время, отобрать мое тело. Каждая наша личность это может, но... она имеет преимущество перед всеми.

– Слушай, я не буду с ней спать.

– Тебе сложно, что ли?

– Лари, во-первых, я ее знать не знаю. Во-вторых, как я понял, вы все, сколько бы вас там не было, всегда в сознании, а значит, если я буду с Алисой... что-нибудь делать... ты тоже будешь это видеть... и помнить. В-третьих, не по пути нам с твоей Алисой!

– Ты меня не слушаешь! – злится он.

– Ты рехнулся!

Иларий вдруг падает без сознания. Ну нет! Ну на хрен! Опять она?!

– Неужели я тебя совсем не привлекаю? – жалобно ноет лже-Иларий.

Я ударяюсь затылком о бетон. Может, биться головой о стену, пока не сдохну от потери крови?

– Ты забыла, что спрашиваешь это в теле моего друга? – морщусь я. – В теле Рона бы еще спросила, чтобы я сразу блеванул!

– Ох... – виновато горбится лже-Иларий и вдруг торопливо заявляет: – Сейчас вернусь!

– Что? – пугаюсь я. – Да убьет меня сегодня кто-нибудь, блядь, или нет?!

Я дергаюсь, пытаясь вытянуть цепи из стены и добраться до ведра с водой, но цепи и на несколько сантиметров не удлиняются. Алиса – настоящая Алиса – возвращается спустя минут пять. На ней розовый полупрозрачный халат, и я в пикантных деталях могу видеть ее тело – слава богу, женское – под воздушной тканью.

– Теперь я снова стала сама собой, – робко улыбается она, приближаясь.

– Надеюсь, под халатом у тебя спрятан нож, чтобы меня зарезать?

Алиса обнимает меня за шею и целует в венку под ухом, которая вздулась от напряжения. Я чувствую, как бешено колотится мой пульс.

– Я сделаю все, что ты захочешь, – совсем неробко обещает Алиса, – только попроси...

– Я уже попросил... но ножа у тебя в руке не вижу.

– Рекс, ты знаешь, о чем я говорю. – Пальцы Алисы ныряют в мои штаны и сжимаются на члене. – Хватит ломать комедию.

– Меня немного напрягает, что каждый раз, когда мы встречаемся, ты засовываешь руку мне в штаны... я даже приближаюсь к пониманию, что такое харассмент...

Девушка начинает ретиво целовать меня в шею, и мое тело, естественно, ей откликается, тем более что при этом она водит ладонью по моему достоинству, а оно с мозгом сотрудничать совершенно не желает и твердо заявляет о своей готовности на любые авантюры.

– Алиса, зачем тебе это? – едва слышно спрашиваю я, стараясь унять инстинкты.

Я отворачиваюсь, не позволяя себя целовать, но девушка расстегивает все пуговицы на моей рубашке и скользит с ласками по груди и прессу.

– Хочу, чтобы ты сломал барьеры между нами, – шепчет она мне на ухо и достает из штанов мой член, уверенно двигает по нему пальцами, – будь со мной, Рекс...

– Все, что ты делаешь, видит Иларий, – напоминаю я.

– Ничего подобного, – фыркает Алиса, – он спит и ничего не видит, я же сказала тебе, что мы разные люди. Я в силах его заблокировать. Пожалуйста, Рекс, расслабься...

Алиса опускается на колени, и я со стоном выдыхаю – она обхватывает губами мой член и сразу приступает к очень активным действиям с ним.

– Не думал, что когда-нибудь это скажу, но... прекрати, – шуршу я, тяжело дыша.

Однако Алису мои придушенные слова заводят еще больше, она скользит языком у основания моего достоинства, не прекращая при этом двигать ладонью по стволу, возбуждая меня все сильнее и сильнее. У меня давно не было девушки, так что долго мне не продержаться. Она легко доведет меня до финишной прямой.

– Я исполню любые твои желания, Рекс, – стонет она, и я опускаю взгляд вниз, вижу, что она успевает не только меня удовлетворять, но и саму себя.

Что ж, освобождать девушка меня явно не собирается, так что придется остановить ее другим способом.

– Убей меня, чтобы я переродился, – рычу я, стараясь отразить на лице как можно больше вожделения, – я хочу трахнуть тебя сам...

Алиса с подозрением в глазах поднимается на ноги, но продолжает сжимать пальцы на моем члене, не давая передышки. Я чувствую, что совсем на грани. Внизу живота все до боли напряжено, и мне действительно требуется разрядка, иначе я просто чокнусь.

– Ты лжешь, – горько усмехается Алиса.

– Я отымею тебя во всех позах из Камасутры, только помоги, – умоляю я.

– Тогда начни прямо сейчас, – многозначительно улыбается она и, обняв меня за шею, подпрыгивает и обхватывает мои бедра ногами.

Это застает меня врасплох.

– Такое... не в моем стиле, – смущаюсь я, теряя брутальный образ, который мне удалось сохранять аж целую минуту. – Я хочу касаться тебя, иначе чувствую себя использованным. Это не самое приятное ощущение, детка.

Алиса слезает с меня.

– Ты хочешь от меня сбежать, – расстроенно качает она головой. – Я освобожу тебя, но сначала...

Она вновь опускается на колени и продолжает начатое, так что вскоре моя плотина не выдерживает, и я разрешаю себе кончить, матерясь всеми известными мне ругательствами и пребывая в смешанных чувствах.

Пока я пытаюсь отдышаться, Алиса завязывает свой розовый халат и гладит меня по щеке.

– Прости, я не могла смотреть, как ты мучаешься, – произносит она, – пожалуйста, Рекс, дай мне шанс, нам будет хорошо вместе.

– Детка, – я нервно облизываю губы, – ты меня тоже прости, мне неудобно это говорить после всего, что только что произошло, но я вынужден ответить... нет.

Алиса пытается скрыть эмоции, но я прекрасно вижу, как она оскорблена и, наверное, считает меня лютым козлом, однако в недоумении я понимаю, что девушка не собирается уходить и хочет снова ко мне пристать, только вот в следующий момент ее отвлекает скрип двери.

– Ух ты... – удивляется долгожданный гость, который соизволил прибыть, когда меня уже превратили в интимную игрушку. – Много чего ожидала увидеть, но не это.

Сара опирается спиной о стену.

– Тварь рыжая, отпусти меня! – кричу я в бешенстве.

Алиса топчется на месте, а потом убегает вон. Хорошо, что хоть штаны мои застегнуть успела, а то предстать перед ведьмой в процессе того, что происходило, было бы крахом всего моего плана.

– Отпустить? – усмехается ведьма. – Не-ет, ты еще недостаточно обдумал свое поведение. К тому же Алису и Илария обидел. Знаешь, когда я их убила, они и то радостнее выглядели.

– Твоя Алиса сводит меня с ума! Как... твою мать, где ты нашла этого человека три в одном?

– Вообще... их пять. Пять человек, запертых в теле одного. Жестокая шутка бога.

– Сумасшедший дом, – вою я.

– Несчастная Алиса, – протягивает Сара, цокая языком. – Влюбилась в человека, который смеется над ее мечтами.

– Не смеялся я над ней! Ты... да ты не представляешь, что она тут со мной вытворяла!

– Бедняжка Рекси, – издевается Сара, прикладывая руку к сердцу. – Девушка посягнула на его честь...

– Когда не надо, ты сама добродетель, а в остальное время – гребаная стерва, – рявкаю я.

– Передавай крысам привет, – подмигивает Сара и намеревается закрыть дверь. – Они сожрали троих заключенных. Те еще людоеды.

– Стоять!

Сара нехотя поворачивается.

– Что сделать, чтобы ты освободила меня?

– Честно? Не знаю. Вообще, у меня дикое желание тебя прибить, но увы... нужно потерпеть недельку.

– От ненависти до любви один шаг. Мы на верном пути.

– Уж что мне в тебе нравится, так это оптимизм, Рекси, – хмыкает она и опять норовит уйти. – Прости, милый, у меня еще встреча с Висой.

– Только не говори ему, что ты приковала меня к стене, – бурчу я, – хотя нет, скажи, но эротичным голосом... пусть завидует.

– Обязательно.

– Сара, прости меня! – кричу я ей вслед.

Ведьма останавливается в дверях, но голову не поворачивает, и я продолжаю:

– Я виноват. Очень виноват. Но пойми и меня, да ты и сама понимаешь, почему я так себя веду. Слабость. Бессилие. Отчаяние. Человек, который уверен в своих силах, который не боится, не кричит от бессилия. А я на дне. Я стараюсь до тебя докричаться, но ты не слышишь, поставила на мне крест!

Ведьма не оборачивается и не отвечает, неподвижно застыла спиной ко мне, но я вижу, как она сжимает наличник двери до белых костяшек.

– Прости, что разгромил башню, мне очень стыдно. И за машину. И за картину прости. Она много для тебя значила, да? Девочки на картине... они кем-то тебе приходятся, я давно это понял. Кто ее рисовал? Может, позвать художника, чтобы восстановить ее?

– Я написала ее, – Сара поворачивается, и я готов поклясться, что ее глаза увлажнились, – можешь не распинаться.

– Кто на ней?

– Не важно.

– Мне правда жаль.

– Мне тоже.

– За картину?

– За то, что не могу помочь.

Хочу завопить: «Можешь!» – но сдерживаюсь, хотя этот вихрь разрывает изнутри.

– Мы оба пленники. Я понимаю.

Сара подходит и заглядывает мне в глаза.

– Мне даже будет тебя не хватать.

Я теряюсь. Неожиданное заявление. Причем Сара произнесла его с похоронным видом.

– Хотел бы я сказать то же самое, однако моя душа будет уничтожена. И насчет машины... еще раз прости, можешь продать мою и сделать ремонт за вырученные деньги. Я подпишу любые документы.

Сара злорадно хмыкает.

– Рекси, я давно уже продала твою машину. Мне не нужна твоя подпись, я же ведьма, захочу – подделаю ее сама, как и твою личность, твой облик, притворюсь Рексом Крамским, для меня это не проблема, знаешь ли.

– Ты продала мой черный бумер? – ужасаюсь я, хотя сам же минуту назад предлагал это сделать. Без спроса-то обидно! Хотя не обиднее, чем воткнуть в меня нож. – На чем я теперь буду девчонок катать?

– Где катать? По двору? – фыркает Сара. – Конечно, я его давно продала, должна же я как-то компенсировать твое содержание. А теперь и ремонт! И где ты девчонок брать собрался? На сайтах знакомств, как Иларий? Спасибо, проходили.

– Он приводил сюда девушек с сайтов знакомств? Реально? Блин, а я даже не додумался...

– Я тебе потом телефон в задницу засуну, Рекс, если вдобавок к Инге здесь появится кто-то еще.

– Да шучу, – вздыхаю я, мысленно прощаясь с любимой машиной. – Может, все-таки отопрешь кандалы?

Она размышляет, поглаживая подбородок.

– Ты пробовал произносить еще какие-то заклинания из книги? Кроме того, которым освободил себя от заклятия, а оно ведь сработало, что удивительно. В тебе живет сильная магия даже после смерти. Странно, что ты ее не чувствовал всю жизнь.

– В детстве со мной иногда творилось странное, но отец выбил из меня любые наклонности.

– Есть одно заклинание... мучи-и-ительное. Особенно смерть от него. Человека словно поджаривают на электрическом стуле. Заклинание грозовых разрядов. Научить?

– С чего такое предложение?

– Научный интерес.

– Ладно...

– Ты должен четко произнести: «Ferox fulgur percutiens, accipe meam potestatem». И представить, как энергия клубится у тебя в груди, а потом окутывает жертву, разлагая ее электрическими разрядами.

– Я ни хрена не запомнил.

Сара закатывает глаза, разворачивается и движениями пальцев вырисовывает заклинание на стене.

– Прошу, – улыбается она, шагая спиной к двери. – Ах да... Твои кандалы запечатывают магию. Любые заклинания возвращаются к тебе ударом. В общем, хорошего вечера.

Дверь за ней захлопывается. И клянусь: крысы, которые ютились у стенки, пока здесь были гости и открытая дверь, медленно повернули ко мне морды. Кажется, они что-то задумали...

Какая смерть мучительнее? От заклинания Сары? Или от зубов крыс?

В ужасе я бесконечно повторяю:

– Ferox fulgur percutiens, accipe meam potestatem...

Глава 33

Ничтожество

– Там тараканы!

– Они боятся тебя больше, чем ты их, – кудахчет Инга, пока я корячусь, вытаскивая бутылки из-под дивана.

– У меня на них аллергия! – возмущаюсь я.

– У тебя аллергия на все, что связано с уборкой.

Я ворчу под нос, потому как заколебался уже ползать по гостиной второй час, собирая головой паутину и пыль. Все вместе мы убираем дом к Рождеству. После шести дней праздников гостиная напоминает притон, где сдохла дюжина бомжей. Иларий моет полы, гоняет шваброй воду от стенки к стенке. Я собираю хлам. Инга орудует тряпкой (и ускоряющими пинками). Рон якобы нам помогает.

Я мало на что годен в плане уборки: у себя в квартире почти никогда не убирал, раз в месяц вызывал домработницу. А что теперь? Развлекаюсь в роли пылесоса. Нет, конечно, я могу ничего не делать, послать Ингу к черту, но, во-первых, вылизывание дома здорово фокусирует мысли – оказывается, уборка сродни медитации, – во-вторых, отвлекает от воспоминаний последних дней: особенно от того, как я сам себя сжег молниями.

Ей-богу, было жесть как больно! Зато теперь я настоящий колдун. Знаю аж одно заклинание!

– Ты заснул там? – ругается Инга.

Я выбираюсь уже из-под раковины как единственный мужчина, способный починить кран.

– Кто засунул в слив кусок кварца?

– В слив? – переспрашивает Иларий. – Макс вчера крутился здесь. Не знаю насчет раковины, но видел, как он закапывает камень в кактусе.

– К слову, кактус он наполовину выкурил, – добавляет Рон, понуро восседающий на окне. – Вы знали, что можно курить кактус?

Я вытираю руки и многозначительно смотрю на Ингу, которая намывает холодильник, а потом требует, чтобы я еще и форточку починил.

– Эй, ты за починку раковины обещала мне сырники, – напоминаю я, отряхивая черную кофту и штаны от пыли.

– Ты сам уже как сырник, – отмахивается Инга.

У меня едва сердечный приступ не случается от этой вопиющей несправедливости.

– Я накачанный и спортивный! У меня даже пресс есть!

– Ой, Рекс, поверь, такими темпами скоро дом наклонится в правую сторону, – вставляет свои пять копеек Рон.

– Почему это? – недоумеваю я.

– Потому что ты живешь в правом крыле, без пяти минут жирдяй.

– Да пошел ты на хер, – бурчу я, показывая ему средние пальцы. – Я уже давно себя ограничил, чтоб ты знал, так что не переживай, пол подо мной не обвалится и на голову я тебе не свалюсь. Могли бы и сказать, что призраки тоже толстеют. Я думал, что мы как в видеоигре, перезагружаемся в исходном виде. Какого хера все, что я нажрал, возрождается вместе со мной?!

– Не расстраивайся, Рекси, обмотаешь пузо скотчем, чтобы Сара не заметила. Все равно момента, когда она стянет с тебя футболку, ты не дождешься.

– Нет у меня никакого пуза!

Я швыряю в него желтым яблоком из корзинки на столе.

Да, я чуть-чуть поднабрал, но все лишнее у меня уходит в ноги и задницу, так что сверху я Аполлон! А парочка килограммов в нижней части тела, наоборот, сделала меня на вид спортивнее и сексуальнее (на мой взгляд), я стал более внушительным, так что пошли они все к черту.

– Ты сам-то не хочешь поднять свою ленивую задницу и помочь нам с уборкой? – рычу я Рону, захлопывая дверцу тумбы.

– У меня траур.

Рон раскрывает передо мной ладонь: в ней засохший паук. Жоржик? Умер? Слава богу. Правда, на плече Рона сидит Лунтик – тарантул, которого подарила Инга. Не ясно, как Рон умудрился его приручить, но отныне они неразлучны, и я не удивлюсь, если Лунтик скоро начнет Рону банки с пивом приносить и выполнять команду «фас» (на меня). У этого мужика удивительно жуткая связь с пауками. Видимо, астральная связь всех уродов.

– Всему когда-нибудь приходит конец, верно? – горько спрашивает Рон.

– Каждый раз, когда дохнет паук, он философствует, – отмечает Иларий, наливая себе жасминовый чай.

– Конечно. – Инга садится на подоконник, обнимает Рона. – И знаете, когда-нибудь мы тоже станем свободны.

– Ага. Все, кроме меня. Ибо я скоро сдохну окончательно.

– В смысле? – удивляется Иларий.

Я задумываюсь, стоит ли им все рассказывать? Впрочем, какая разница? Решаю, что можно. И начинаю раскачиваться по кухне, словно актер на сцене театра, эмоционально ведаю балладу о том, сколько мне осталось жить в доме сорок семь, вещаю не хуже Сократа, что демон хочет занять мое тело, что сейчас он в теле моего дедушки, что весь мой род – колдуны, и даже смеюсь, в красках расписывая, как скоро Волаглион будет издеваться над жителями дома в моем совершенно неотразимом обличье.

– Так вот почему ты здесь, а не за дверью, – озаряет Рона. – Это многое объясняет.

– Ты умеешь колдовать? – недоверчиво сипит Инга.

– Могу молнией из пальца стрелять, – подмигиваю я бровями. – Иногда видения из прошлого бывают... деда видел, он над книжкой помер.

Они смотрят на меня то как на придурка, то с жалостью, не зная, какую эмоцию лучше выбрать, учитывая мое наигранно легкомысленное отношение ко всему.

– Не знаю, что и сказать, – добавляет Рон, почесывая затылок. – Ну, по поводу твоей кончины. Что не скажи, будет звучать не очень, да?

– Это ужасно, – пищит Инга. – Должен быть какой-то выход!

– Увы и ах... выходом не пахнет.

– Ты уверен? – хмурится Рон. – Если нашел лазейку, то выкладывай. Мы здесь в одной лодке.

Я вскидываю бровь.

– Разве ты не рад моей кончине, Мирошка? – улыбаюсь я.

Инга пихается локтем.

– Если есть хоть маленький шанс на спасение, мы должны его использовать, – восклицает она.

– Да, Рекс! Не молчи, – умоляет вышедший из транса Иларий. – Мы поможем.

В сердце пульсирует приятное стайное чувство поддержки.

– Я очень благодарен, ребята, – нарочито растроганно произношу я. – Но вы мне не поможете. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь вы выберетесь отсюда. – Я перевожу взгляд на Рона. – Сделай то, чего не смог сделать я, Ронни, сделай Ингу хоть немного счастливее, пусть она будет в надежных руках.

Инга в слезах бросается мне на шею.

– Сколько времени осталось? – уточняет Рон.

– До полнолуния.

– Охренеть, – тихо выговаривает он, округляя глаза. – Это же совсем скоро.

– Оставим обиды в прошлом? – спрашиваю я у Инги.

– Конечно, – всхлипывает она. – Мне так жаль. Я не верю! Дом, ведьмы, смерть... это страшный сон! Я хочу проснуться, так хочу...

Поцеловав Ингу в макушку, я передаю ее в огромные лапы Рона, который сочувственно хлопает меня по спине. Пока Инга плачет у Рона на груди, Иларий под локоть отводит меня к панорамному окну.

– Мы словно в дырявой лодке посреди океана, – говорит он. – Вода медленно наполняет ее и тащит ко дну, а нас... к неминуемой смерти.

– Звучит романтично.

Я раздвигаю занавески. Небо пасмурно и серо. На дворе сумрак. Жаль, что лето я уже никогда не увижу. Перед смертью мне остается смотреть лишь на такой же умирающий, как и я сам, мир. Только вот природа возродится, а я нет, мне суждено погибнуть окончательно. Я перекидываю из руки в руку черный кварц, который нашел в раковине: он теплый, что кажется странным.

Иларий совсем никнет, и я вздергиваю пальцем его нос.

– Эй, не ты умираешь, – напоминаю я с легкой улыбкой.

– Я не знаю, как теперь здесь жить без тебя, честное слово, не знаю. Весь этот проклятый дом будет напоминать о тебе.

– Эй, – я кладу ладонь на его плечо. – Все будет хорошо. А если станет невмоготу, попросишь Сару стереть тебе память. Уверен, в ее арсенале найдется что-нибудь такое.

Иларий поджимает губы. Я задумываюсь, слышит ли нас сейчас Алиса и как она отнесется к тому, что меня скоро не станет. Последнее, чего бы мне хотелось, это драматических сцен и новых попыток меня соблазнить. Это я здесь должен быть соблазнителем! Сары... Мне вообще сложно абстрагироваться после произошедшего в подвале, но я стараюсь не думать о том, что в мозгах Илария живет девушка, которая мечтает меня оседлать.

– Это морион?

Я едва не подпрыгиваю. Сара выскакивает из-за спины и забирает у меня черный кварц.

– Кто? – переспрашиваю я.

– Откуда он?

Ведьма рассматривает камень. Иларий бросает на нас грустный взгляд и уходит.

– Макс приходил вчера, пока ты была в городе, – поясняю я. – Хренодрысил по кухне. Не понимаю, что он там ищет.

– Кто ж его знает. Керолиди – человек-загадка, – вздыхает Сара.

– Ага, человек-психушка.

– Больше нигде не ходил?

– Вроде нет. Только подарки к Рождеству оставил, – вспоминаю я, – тебе подарил кубик Рубика со шрифтом Брайля.

Жестом «одну минуту» я прошу Сару подождать и отправляюсь доставать из-под елки подарки. Вскоре возвращаюсь с двумя коробками.

– А как ты узнал, что внутри, если коробка запечатана оберткой?

– Это я запечатал. Макс не посчитал нужным, – признаюсь я.

– А тебе что подарил? – смеется ведьма.

– Кольцо. – Я достаю перстень из кармана. – Каменное. Из булыжника, видимо. Хрень, конечно, но главное внимание.

– А это что?

Сара кивает на вторую коробку в моих руках.

– О, а это тебе от меня. Прости. Не могу ждать. Хочу, чтобы ты открыла сейчас.

Сара ухмыляется и настороженно принимает подарок, распечатывает.

– Моя музыкальная шкатулка? – удивляется она и открывает крышку. Из золотой фигурной шкатулки льется мелодия, посередине крутится белоснежный лотос. – О дьявол! – восклицает она восторженно. – Ты ее починил!

– И подписал.

Я гордо показываю надпись с обратной стороны крышки.

– Повилительнице моего сердца и души, хозяйке моей судьбы, той, кто дарит мне надежду о спасении, сегодня я склоняюсь и молю лишь о прощении, – читает Сара вслух.

– «Повелительнице» я случайно высек с ошибкой, но...

– Спасибо, – восхищается ведьма и обнимает меня. – Не волнуйся, я тебя не за грамотность люблю.

Я таю, услышав слово «люблю», и прижимаю девушку плотнее к своей груди.

– Ну, я не гений, да...

– И слава богу, высокий интеллект – это то, что навсегда сделает человека несчастным, – тихо произносит Сара и окидывает взглядом домочадцев, которые вмиг делают вид, что не следили за нами, хотя последние пять минут своими перешептываниями превратили нас с Сарой в героев реалити-шоу.

– Мм, как хорошо, что у меня нет мозгов, – театрально вздыхаю я. – Хожу по жизни счастливый, как унитазный ершик, которым чистят бассейн.

Сара хохочет над моей тупой шуткой, а потом спрашивает:

– Мне кажется или последнее время ты постоянно принижаешь свои умственные способности?

– Если враг будет тебя недооценивать, то сможешь ударить больнее, – философствую я, заглядывая в ее большие синие глаза.

– И кто же твой враг, Рекси? – с сомнением интересуется Сара, упираясь в мою грудь.

– Неправильный вопрос, детка... кто наш с тобой враг?

– Знаешь, я даже соскучилась по тому Рексу, который любовался собой в зеркало по утрам со словами «Господи Иисусе, да меня хотят все»...

– Один раз было!

Она вновь смеется.

Я заправляю ее рыжую прядь за ухо и инстинктивно тянусь ближе к ярко-алым губам девушки, но Сара вздыхает, отстраняется, оставляет подарки на камине и бредет в сторону коридора. По полу тянется подол ее черного облегающего платья, на который мне очень хочется наступить, чтобы остановить мою ледяную королеву, но боюсь, что потом эта королева наступит мне на голову... внезапно рухнувшим потолком.

– Убегаешь? – спохватываюсь я, вцепляясь в ее длинный кружевной рукав.

– Я хочу помедитировать в оранжерее.

– А как насчет провести время со мной? – выговариваю ей на ухо своим самым сексуальным голосом, одновременно скользя пальцами по ее оголенному плечу. – В качестве моего рождественского подарка?

Сара качает головой, вынимая свою руку из моей хватки.

– Какая часть словосочетания «я хочу помедитировать» тебе непонятна? Местоимение или глаголы? – уточняет она с наигранной заботой.

Сара взмахивает пышными волосами, и я на несколько секунд выпадаю из реальности, любуясь тем, как свет от пламени камина скользит по ее идеальной коже, рыжим прядям и отражается на блестках платья. Восточная часть гостиной погружена во тьму и освещена лишь языками пламени, так что обстановка вокруг довольно интимная, нечто внутри меня норовит прижать Сару к стене и покрывать ее тело поцелуями. Впрочем, кого я обманываю? Я думаю об этом круглосуточно.

– Неужели я не заслужил хоть немного благосклонности? – наступаю я. – Да ладно тебе. Давай накидаем подушек на окно, присядем за кружечкой какао с зефиром. Ты мне обещала.

– Во сне?

– На Новый год. Я запомнил! Ну же, – я выскакиваю перед ней, преграждая путь, – рождественский подарок.

Она недовольно скрещивает руки на груди, всем видом демонстрируя, что я действую ей на нервы.

– Ладно, тогда я буду медитировать с тобой. – Я подхватываю Сару за колени и закидываю на свое плечо. – Вперед, детка!

– Отпусти сейчас же! – визжит она.

Ведьма выворачивается, пинает меня, да так усердно, что на очередном пируэте неудачно дергается, и мы оба слышим хруст ее позвоночника.

– О, демоны... трещу и скриплю, как старый велосипед, – сокрушается Сара и повисает на мне мертвым грузом.

– Не переживай, малыш, – подмигиваю ей. – Я с радостью тебя увлажню и смажу.

– Придурок!

Ведьма шлепает меня по затылку.

– Прости, ты ждала что-то вроде «нет, нет, ты не старая, ты молода и прекрасна»? Конечно. Прости, ради бога. Ты не старая, ты древняя. Как пирамиды. Ты мое восьмое чудо света, сохранившееся ради нашей любви, неподвластной времени.

– Ты невыносим. – Она нервно трет переносицу. – Как ты себя терпишь?

Я бью ногой по двери в оранжерею – за что получаю очередной подзатыльник от Сары – захожу в райские кущи и опускаю ведьму на диван, рядом с ее плотоядными розами, которые вмиг начинают ко мне тянуться, но где-то еще метр не достают.

– О, это замечательный вопрос, – улыбаюсь я и сажусь рядом с Сарой, вальяжно закинув руку на спинку дивана. – Как принять самого себя? Как заставить себя не убегать от мыслей о прошлом, о собственных слабостях, страхах? Как найти в себе силы?

– Я не это имела...

– Как разрешить себе то, что сделать боишься? Как принять то, что причиняет боль? Как жить в согласии с собой? Как простить самого себя?

– Ты чокнулся? – Сара стучит кончиком указательного пальца по своему виску.

– У нас ведь конкурс риторических вопросов. – щурюсь я. – Разве нет?

Сара закатывает глаза и шикает на свои розы.

– Лучше заткнись.

– А то что? – Я рывком подгребаю Сару под себя, придавливаю к дивану и упираюсь руками по обе стороны от ее головы. – Канделябров здесь нет.

– Для тебя найдется лопата.

– М-м-м... обожаю страстных девушек, – шепчу я в красные губы ведьмы.

– Опять взялся за старое? Хватит подлизываться, – злится она.

– Ой, да ладно, не такая уж ты и старая, – парирую я с издевкой.

Сара щелкает пальцами, и меня скидывает с дивана в цветочные горшки, – к счастью, с папоротником, а не с розами-людоедами, – глина горшков раскалывается под моим весом. Я хохочу, вынимая из волос листья.

Ведьма фыркает, но сама едва не смеется. Пусть она всеми силами показывает псевдозлость, но мы оба знаем, что наслаждаемся минутами вместе. Особенно я. Когда мы развлекаемся, готовим зелья или играем в шахматы, я погружаюсь в ее мысли и чувства, ощущаю, что мы одни на всем свете.

Сара достает из кармана черный кварц, встает и рассматривает его у окна, хотя света там особо нет, разве что лунный.

Я выглядываю из-за ее плеча.

– Почему твои розы едва не вырываются с корнем из земли, чтобы до меня добраться? – удивляюсь я. – Когда я был здесь в прошлый раз, они так бурно на меня не реагировали.

– Кстати, да, об этом. У тебя новые духи? – уточняет Сара. – С чем они? Со всеми запахами цветов на Земле? Пахнешь сильнее, чем эта оранжерея.

– Я подбирал себе новый аромат. В ванной стояли разные мужские духи, – смущенно признаюсь я, ведь действительно вылил на себя десяток духов.

– Мм, Волаглион очень обрадуется, что ты пахнешь его духами.

Сара шлепает меня по ладони, когда я касаюсь пальцами ее талии.

– Зачем ему столько духов?

– Чтобы скрыть запах серы. А что насчет роз, то твой... яркий букет ароматов для них как афродизиак. Мои розы теперь очень хотят тебя сожрать, дядя Петунья.

Я оглядываюсь на кусты роз и показываю им средний палец.

Сара продолжает рассматривать находку, которую у меня отобрала.

– Так и что за камень? – интересуюсь я. – Ты, кажется, назвала его морион?

– Магический ритуальный камень, – поясняет Сара, наморщив лоб. – Собирает темную энергию.

– И зачем Максу распихивать его по углам кухни?

– Если бы я знала, – задумчиво протягивает Сара. – Подозреваю, что он хочет активировать какой-то портал. Макс обожает порталы.

– Это я уже понял.

– Рекс...

– Мм?

– Что ты делаешь?

– Слушаю, как мое сердце бьется в такт с твоим, – воркую я, обняв Сару сзади и вжимая ее в свое тело.

– Прекрати.

– А ты не чувствуешь?

Я прикладываю ее пальцы к своему пульсу под горлом и шепчу в ухо:

– Мы словно инь и ян, жизнь и смерть...

– Ты пил с утра?

– Я пьян от чувств.

– Хватит меня сжимать, – рычит она сквозь зубы, пока я впиваюсь пальцами в ее бедра, обтянутые шелковой тканью платья.

– К той, кому не нужен...

– Какой же ты позер, – злится Сара, вырываясь.

– А ведь поддайся, и все изменится. – Я чуть подталкиваю ее, и ведьма упирается ладонями в подоконник, я обхватываю ее шею одной рукой, а другой – нагло глажу ягодицы. – Мир взорвется красками, океаны выйдут из берегов...

– Потому что мы переспим? – смеется Сара, продолжая вырываться из объятий, что лестно, не очень настойчиво.

– Нет, кое-кто поймет, что счастье существует, – томно произношу я, касаясь губами виска Сары. – И этому кому-то нужно лишь шагнуть навстречу.

– Хватит кривляться, Рекс, – нервно требует она.

– Кривляться? – оскорбленно восклицаю я, прижимая девушку плотнее. – Это так ты называешь мои чувства?

– Сейчас же убери руки с моего зада!

– Разве тебе не нравится?

– Нет! – стонет она.

И я улыбаюсь, чувствуя, что Сара сопротивляется в половину силы.

– Почему?

– Потому что ты меня раздражаешь!

– Неужели? Я?

– Молчи!

– Или твоя любовь ко мне?

– Я. Тебя. Не люблю! – кричит она, резко выкручивается и отталкивает меня – да так, что я врезаюсь в ствол лимонного дерева. – Очнись!

– Да прекращай! – ору я в ответ. – Хватит! Признай, что я прав. И ты хочешь помочь, но боишься!

– Ты для меня ничто, Рекс! Меньше, чем пустое место, тебя вообще не существует. Да, возможно, меня привлекает твоя внешность. Это нормально. Но, как человек, ты жалкое ничтожество, ради которого я и пальцем не пошевелю, ясно?

Она нервно сглатывает и уходит, оставляя меня в одиночестве. И тишине.

* * *

Ничтожество...

Она назвала меня ничтожеством!

Я лежу на кровати – злой, унылый, пьяный – в своей спальне, подкидываю и ловлю кольцо, подаренное Максом. Два раза оно падает мне на лоб. Скорее всего, останется синяк, но я продолжаю кидать это гребаное кольцо, повторяя, точно мантру, омерзительные слова Сары.

Пустое место. Бросок. Ничтожество. Ловлю кольцо. Ты для меня ничто. Новый бросок и удар в скулу.

Проклятье! Ненавижу ее! Ненавижу дом сорок семь. Свою смерть. И этот проклятый камень!

Я швыряю каменное кольцо в стену. Отскок. Удар о доски. И кольцо катится, скрываясь где-то под кроватью. Ярость и обида полностью захватывают мой разум. А как иначе? Старайся не старайся понравиться Саре, а она остается клубком шипящих змей, который я распутываю голыми руками, попутно получая десятки укусов, и скоро совсем окочурюсь. Бессилен я против тонн ее яда. И не приспособлены мои мозги соблазнять девушек. Сара плевать на меня хотела, на все мои истерики и жажду спастись. Я чувствую себя куском дерьма, который еще и раздавили! Ни жизни, ни любви, ни уважения.

Ничтожество, ничтожество, ничтожество...

Когда ведьма бросилась этими словами, я хотел броситься в ответ чем-то умным, но испугался, что опозорюсь еще больше, что голос будет дрожать, а челюсть сводить, что кулаки потянутся колотить мебель, ведь несдержанность – мое второе имя. Я бросаю подушку в стену, подлетаю на ноги и хожу по комнате – из угла в угол. Чертыхаюсь и представляю, что иду к Саре в спальню, разрываю ее халат, связываю ее и... долго, наглядно объясняю, кто я такой, из-за чего умудряюсь еще и возбудиться.

Воображение у меня яркое.

– Не помешаю?

Я оборачиваюсь на голос Инги.

– Ничего себе, – фыркаю я, – какие люди решили почтить меня визитом.

– Мне показалось, что ты крайне расстроен, – тихо говорит она. – И вот... я подумала, что ты бы хотел обсудить... эту проблему.

Я опираюсь о подоконник и сначала собираюсь ответить что-то саркастичное, но потом выдыхаю и бурчу:

– Мою жизнь разорвали на куски.

– Все настолько плохо?

– Мерзко.

– Снова поругался с Сарой? Хочешь, я поговорю с ней? Думаю, вы просто не до конца понимаете друг друга, а если разобраться, то найдется просвет, уверена.

Я задумываюсь над тем, когда и зачем Инга успела сменить свой желтый спортивный костюм на черный тонкий халат.

– Света в этой фурии нет, – яростно парирую я. – Одна тьма. А Сара единственная, кто может помочь, понимаешь? Единственная! Это так несправедливо!

Инга обнимает меня одной рукой за плечи.

– Должно быть какое-то решение, я верю.

– Как она может так поступать?! – не выдержав, жалуюсь я. Устал держать все в себе. – Я из кожи вон лезу, а все без толку!

– Думаю, у нее свои причины так обращаться с тобой, – мягко отвечает Инга, поглаживая мою спину.

– Все говорит о том, что нет пути обратно... мне не спастись, – сокрушаюсь я. – Я обречен!

– Эй, послушай меня. – Инга обхватывает мое лицо и заглядывает в глаза. – Ты справишься. Тот Рекс, которого я знала, никогда не сдавался, любое поражение для тебя было радостью, потому что, когда игра продолжалась, ты искал новые пути, ты сильный, невероятно сильный человек, Рекс. И ты не сдашься.

– Не знал, что ты умеешь утешать, – усмехаюсь я.

В ее серебряных глазах блестит мое отражение.

– Ты потрясающий, Рекс, – заявляет она, соблазнительно поправляя свои черные пряди, выбившиеся из-под заколки-краба на затылке. – И знаешь, твое признание окунуло меня в воспоминания... о нас, не могу выкинуть их из головы. Особенно не могу смириться с тем фактом, что нам никогда больше не быть вместе.

– Что? – округляю я глаза. – В смысле?

Инга прикладывает пальцы к моим губам.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Без смыслов. Без философии. Без психологии. Я хочу поддаться чувствам. Пусть пожалею, пусть мне будет больно потом, но... я хочу сегодня быть с тобой. И только с тобой.

Инга обнимает мою шею и касается языком губ, чуть надавливает.

– Погоди, – торможу я ее, – а Рон? Когда он узнает...

– Если он узнает, – поправляет Инга. – Если ты не скажешь, как он узнает?

Она снова целует меня. Сначала я намереваюсь ее остановить, но потом вспоминаю каждое отвратительное слово Сары обо мне и отвечаю на поцелуй Инги, посылая весь мир к черту...

Глава 34

Разбитые сердца

– Я не знаю, что делать! Он ураганом ворвался в мою жизнь и сметает реальность, – взвываю я перед большим зеркалом на туалетном столике.

В отражении – Катерина с зеленой огуречной маской на лице и в своей любимой черной шапке-носке, она курит через мундштук и кивает каждому моему слову.

– Ты не маленькая девочка, Сара, – напоминает подруга, стряхивая пепел. – Сама понимаешь. А вот я не понимаю. Не понимаю проблемы. Почему бы тебе не признать, что он тебе дорог.

– Ты в своем уме? – негодую я. – Я убила его. Убила, на хрен! Ответить взаимностью равно дать надежду, а ее нет.

– Важно не что произошло, а почему. Ты выполняла приказ. Не более. Даже сам Рекс это осознал. Почему не можешь ты?

– Потому что это неправильно! К тому же ты ошибаешься. Да, он нравится мне. Он... не знаю... удивительный человек. Когда он рядом, я чувствую себя...

– Любимой?

– Живой, – вздыхаю я и подпираю ладонями голову. – Самой живой на свете. Сердце из горла вот-вот выпрыгнет, а ведь начиналось все просто как легкий флирт, что ли, я не придала значения, никогда подобного не чувствовала, понимаешь? Мне нужно избавиться от мыслей о нем. Просто помоги. Проведем обряд. Разорву эмоциональную связь с ним.

– О, зайка, – качает головой Катерина. – Глупости. Не лишай себя того, что тебе так необходимо.

– Мне необходимо успокоиться!

Я едва не ударяю по зеркалу кулаком.

– А мне кажется, что сердце жаждет любви, – продолжает издеваться Катерина.

– Вздор!

Я сжимаю кулаки, разрезая ногтями кожу. Я не люблю Рекса. Я отказываюсь – отказываюсь! – его любить, отказываюсь становиться безмозглой дурочкой, по-идиотски улыбающейся вульгарным шуточкам мужчины; воображать совместное будущее или тошнотворно-нежные ночи. К дьяволу все! Я клятвенно обещала себе больше никогда никого не подпускать, кроме Волаглиона (безысходность!), но сейчас стою в опасной близости от обрыва, спрыгнув с которого, предам саму себя.

И все же... сволочь, он настоящая сволочь!

Крутится рядом, распевая любовные дифирамбы, думает, будто овладев мной, выберется из дома. Стоило оставить его в кандалах до полнолуния. Но я не сделала этого потому... О, преисподняя, потому что! Всем знакомо это чувство: пульс учащается, губы пересыхают, ноги подкашиваются, здесь вариантов немного: грипп или страсть. Рекс меня волнует, да. Я не хочу поддаваться его чарам, однако разрешаю себе держать его рядом. Идиотка...

– Сколько бы ты ни возмущалась, и слепой заметит твои чувства, – идет напролом подруга.

– Все сложнее!

– Послушай, милая, любовь – вещь неудержимая, бесконтрольная, таинственная. Рекс – океан. А ты стоишь посередине на безжизненном утесе и должна добраться до острова неподалеку. В любом случае придется прыгать. Твоя задача – плыть, окунуться в эту воду. – Катерина достает из колоды карту колеса фортуны и подносит лицевой стороной к отражению. – Поддайся чувствам. Пусть они поглотят тебя, подобно морской пучине, затем случится одно из двух: либо окажется, что ты русалка, либо поплывешь к берегу. Однако если ты так и не решишься, то умрешь одинокая на безжизненном утесе.

Катерина внимательно следит за каждым моим движением, не упускает ни одной реакции. Она – мастер игр разума, читает окружающих не хуже своих карт и за день выдает больше выводов о людях и их проблемах, чем я за всю жизнь.

– Повторяю, я не люблю Рекса.

Звучит фальшиво и неубедительно.

– Разве он не занимает твои мысли?

– Да, ведь его скоро не станет. Навсегда!

– И почему тебя это волнует?

– Я...

– Ты хочешь его любви.

– Хватит! Я вызвала тебя не за этим!

– Нет, ты вызвала меня, чтобы совершить обряд избавления от чувств, которых у тебя нет. Так?

Я хочу разбить зеркало. Катерина права. Но все не так однозначно. Рекс дал мне некое ощущение жизни, а я что угодно отдам, чтобы почувствовать себя настоящим человеком, а не мумией, запертой в саркофаге вторую сотню лет. Я не уверена, что я вообще настоящая, а не тень той Сары, которой родилась. Живой Сары! Реальной. Свободной...

– Ладно, скажи другое. Рекс тебя любит?

Я теряюсь.

– Думаю, я ему нравлюсь... по-настоящему... и у него есть некие чувства ко мне, как ни странно... я ведь его убила.

– Ты улыбаешься, – подмечает Катерина.

– Ой, заткнись!

Она смеется.

Я хочу рассказать больше, как вдруг чувствую какой-то всплеск энергии в другой комнате. Иногда такое бывает. Дом стал частью меня, и такие всплески порой таранят мои мозги, вынуждая обратить внимание на их источник. Я прошу Катерину подождать секунду и беру в руки другое небольшое, косметическое зеркало, сосредотачиваюсь на источнике. Поверхность зеркала вихрится, собирается в картинку.

– В чем дело? – волнуется Катерина, видя мое лицо.

С размаху я разбиваю зеркало о стену.

На другом конце дома Рекс страстно целуется с Ингой.

Едва дыша, я выговариваю:

– Забудь все, что я сказала.

* * *

Обнимая подушку, я открываю глаза.

На часах двенадцать дня и, учитывая, что я скоро сдохну, сплю я весьма душевно. Ей-богу, идиот. Почему я вообще сплю, остается секретом, ведь я мертв, но дрыхну дольше, чем при жизни, так что фраза «спит как убитый» обретает новый смысл.

При этом мне снятся десятки кошмаров, они сменяются подобно секундам на циферблате, покрывают кожу холодным потом каждую ночь. Иногда мне снится дедушка Александр, закованный во льду озера; два раза снились девочки с картины Сары, блуждающие в туманном лесу, но чаще всего – отец. Мое детство.

До того, как погиб в доме сорок семь, я думал, что оставил воспоминания об отце в прошлом, но нет. Я ношу их с собой в глубинах подсознания. Они терзают психику и, возможно, даже частично управляют моими решениями.

Последнее время из моей головы не выходит странный вопрос. Похожи ли мои чувства к Саре и чувства к отцу?

Я любил отца, потому что у меня не было выбора. Я был пленником, который мог лишь радоваться просветлениям в его рассудке, минутным слабостям, когда он давал тепло и заботу, а потом в любой момент, точно вулкан, он мог взорваться, и я не знал, случится это через час или послезавтра. Как жертва, я надеялся, что мой отец, мой мучитель изменится. Я жил в тюрьме. Мне было не сбежать, хотя я пытался. Но большую часть времени мне приходилось сидеть и ждать, когда издевательства закончатся, а потом надеяться, что это не повторится, и просто радоваться, что отец утихомирил гнев (ненадолго).

И вот я вновь в плену.

На этот раз моего отца разделили на две части.

Одна – Волаглион, чистое зло, тот самый вулкан, всегда опасен.

Вторая часть – Сара, ключ к спасению, шанс на тепло и свободу. Однако Сара слишком боится демона.

И так же, как я не знал, какая часть отца – темная или светлая – победит сегодня, я не знаю, что творится в голове ведьмы, что сильнее: ее страх перед демоном или жажда освободиться. На ее любовь (после вчерашнего) надеяться не стану. Она выразилась предельно ясно, показала, что ей совершенно плевать на меня и мои чувства.

До полнолуния неделя. Значит, я должен – обязан, вынужден! – узнать, есть ли у Волаглиона слабости. Он демон... возможно, его можно изгнать? Сара знает это. Я уверен. Надо разговорить ее.

Натянув темно-синие джинсы и черную кофту, я спускаюсь в гостиную. Сегодня канун Рождества. Я удивлен, что Иларий не носится с подарками или песнями, его в поле видимости вообще нет. Зато есть Рон, он сидит на диване у камина. Пьяный. Кругом банки от пива. На камине попугай.

– Рич? – удивляюсь я. – Ты что здесь делаешь?

– Наглядно показываю, что брак – это дерьмо. С утра Катя притащила меня сюда и свалила во Францию, участвовать в какой-то передаче для экстрасенсов. И чем ее не устраивает наша местная? Ну, подумаешь, по селам разъезжают, расследуя убийства дохлых коров, зато всяких Фернандо с кривыми Пизанскими башнями там нет!

– Сочувствую, – искренне выговариваю я.

– Представь, пять лет назад я мог так ее... короче, не встала бы потом, а теперь наблюдаю каких-то уродов из соседнего дома, которые на чай заходят. Подумаешь, отхватил одному из них два пальца. У него их еще восемь, сука! А у нее этих уродов и подавно еще восемьдесят восемь!

– Ага, – протягиваю я, рассматривая Рона.

Он сжимает банку, корчится и бубнит, игнорируя меня.

– Давно он? – спрашиваю я, отправляясь делать себе кофе.

– С ночи, кажется, – отвечает Ричард. – Увидел тебя с Ингой.

Я торможу.

Твою мать...

– Рон, не знаю, что конкретно ты видел, – начинаю я, но замолкаю и оборачиваюсь, услышав шаги за спиной.

Да господи! Инга появляется прямо в самые «удачные» моменты.

– Что с вами, ребята? – улыбается она. – Вы словно монстра увидели. Я с утра не модель международного класса, но и не настолько плоха.

Я, увы, проглатываю язык.

– Развлеклась? – с убийственной интонацией произносит Рон.

– Рон, все не так, как ты думаешь, – вмешиваюсь я, останавливаясь между Ингой и размякшим на диване Роном.

– Ну что ты, – бормочет он, вусмерть пьяный. – Вы ведь оба пышете верностью. Она с твоим другом спала, а ты на Сару слюни распустил и сразу прискакал, вывалив член из штанов. Будто стоило ожидать чего-то другого.

– Что происходит? – недоумевает Инга.

– Рон узнал и... в бешенстве, – отвечаю я Инге.

Рон швыряет банку в чертыхающегося Ричарда, закатывает рукава и орет:

– Ты за это ответишь, Рекс!

– Что узнал? – с натуральным удивлением спрашивает Инга. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Рон, в чем дело?

Она касается его локтя, но Рон отстраняется, будто ладони Инги ядовиты.

– Поиздеваться надо мной вздумала? – продолжает он кричать.

Мои брови выгибаются от шока, ибо кажется, что Рон сейчас расплачется. Его лицо багровое, как перец чили. И что с Ингой? Она выглядит ошеломленной. Не могла же она думать, что Рон, узнав о нашем поцелуе, никак не отреагирует? Бессмыслица. Хотя я надеялся, что он просто не узнает.

Да и нечего там узнавать!

Я остановил Ингу. Сначала ответил, да, но потом остановил... когда она спустила с меня штаны и приступила... гхм... к более активным действиям.

– Да как ты могла? – Рон кричит и пинает мебель.

Особенно достается новому кофейному столу. Рон разламывает его так, что щепки летят, а Сара этот деревянный стол только недавно купила. Мы ведь разбили прошлый стеклянный. Тоже с Роном, ага.

– О чем ты? Что я сделала? Что вы несете? – в ужасе щебечет Инга.

– За имбецила меня держишь? – продолжает выть Рон. – Думаешь, можешь переспать с бывшим, а потом прийти и сказать, что это мне приснилось?

– Что?!

Инга открывает рот.

– Стой, – на меня накатывает волна странных подозрений. – Ини, ты помнишь, что было ночью?

– Вы рехнулись?! Я плохо себя чувствовала и ушла спать. К тебе, Рон, заходить не стала, потому что было поздно.

Мы с Роном переглядываемся, не понимая ситуации. Учитывая, что Рон пьяный, он в принципе не понимает, даже кто он. А я пытаюсь сообразить. Инга память потеряла? Или что-то с моей головой? Нет же, Рон видел нас. Возможно, шел к себе и заглянул в комнату, а там мы целуемся. Дальше – разбитое сердце и тонны пива. Тогда что происходит?

Я вспоминаю, что не видел... Илария.

* * *

– Помилуйте боги, что за хрень? – взмаливаюсь я, когда вхожу в комнату Илария.

Его здесь нет. Зато есть та, кто точно осталась внизу успокаивать Рона – Инга!

Вторая Инга!

– Рекс? – подлетает лже-Инга с пуфика у трельяжа. – Извини, я тебя не заметила.

– Ты кто?!

– В смысле? – мягко уточняет она, поправляя длинный черный халат. – Ты заболел?

– Не ломай комедию! – в истерике отвечаю я теми же словами, что недавно произносила она сама. – Инга в гостиной собирает Рона по частям, на которые он развалился.

Лже-Инга обнимает себя и опускает глаза. Я окончательно убеждаюсь, кто это, потому что выражение лица мне знакомо.

– Как ты могла? – продолжаю я, запинаясь от шока. – Как могла так поступить? Тебе совершенно плевать на то, что я не хотел этого? Господи, как хорошо, что я тебя остановил!

– О, отлично! – В комнату залетает Ричард, приземляется на стол и прыгает на месте, восхищаясь происходящим: – Теперь у нас две Инги! Возрадуйтесь, братья, вселенная разрешила конфликт! Теперь на каждого есть Инга.

Я подхожу и вцепляюсь в красные перья Ричарда, а потом выкидываю его, пищащего и ругающегося, в коридор, захлопываю дверь.

– Объяснись! – кричу я. – Как ты могла?

Лже-Инга сглатывает, достает из кармана флакон голубой жижи и выпивает. Кожа ее бурлит, трансформируясь в кожу Илария, черные волосы светлеют, рост вытягивается, а глаза зеленеют.

– Пусть Алиса покажется! – требую я. – Пусть она!

– Нет, Рекс, – вздыхает Иларий. – Это была моя идея. Я предложил Алисе так поступить.

– Ты... что?

– Ты не оставил мне выбора, – сокрушенно выговаривает он.

– Издеваешься?

Меня вот-вот хватит инсульт и инфаркт одновременно.

– Если бы ты дал Алисе хоть один шанс, то...

– Нет!

– Боже, Рекс, не лги, что тебе не хотелось, – вдруг нападает Иларий. – Какая разница, в чьем она теле? Инги или Алисы... Тебе нравится – с ней. Тебя потянуло к ней.

Я сжимаю зубы от злости.

– Знаешь что? Никогда больше ко мне не приближайся. Никогда! Я не хочу знать ни тебя, ни Алису, ни других ваших паразитов, – шлифую я и ухожу.

* * *

Я спускаюсь в подвал, иду по коридору, словно жажду убежать от Илария как можно дальше, оставить его далеко позади. В гостиной Рон с Ингой, а здесь меня никто не побеспокоит. Я ору и матерюсь в свое удовольствие. Вскоре я замечаю свет из приоткрытой двери, которая всегда заперта. Оттуда доносится едва слышный разговор. Я пробираюсь в просвет и попадаю в комнату, похожую на ту, где хранится мое тело, с таким же столом посередине, где лежит еще одно тело.

На меня выпучивают глаза Сара и Макс. Они стоят над телом девушки. Я открываю рот, разглядывая труп.

Так, новость дня: Инги не две.

Ее – три.

Глава 35

Рождественская ночь

– Извини, Рекс, я слишком занята, чтобы слушать твое нытье.

– Ты сохранила тело Инги? – Я обхожу операционный стол и заглядываю в побелевшее лицо. Сара поддерживает труп в целости, как и мой. – Только не говори, что у демона и на нее планы.

– Покинь помещение. – Сара указывает на дверь. – Не до тебя.

– Между вами богиня Эрида прошмыгнула? – чешется Макс. – Неделю назад обжимались под веточкой омелы. Было, кстати, мило.

– Ты злишься на меня? – Я дотрагиваюсь до ее запястья. – Из-за чего? Это ведь ты меня послала в оранжерее.

Сара не отводит пустого взгляда от тела Инги.

Так, начинается шоу «На что обиделась девушка?», участник – бедняга Рекс.

– Погоди... Тебе Рон что-то сказал?

– Уходи, Рекс, – равнодушно требует ведьма, но на светлых щеках проступают розовые пятна, выдавая чувства. – Поговорим, когда я закончу.

Сара черпает из банки серую глину, которая пахнет мхом и водорослями, смазывает ею живот Инги.

– Что вы делаете? – обращаюсь я к Максу.

– Мне, поди, пора, – мнется он. – Не волнуйся, детка, плакун-травы у той крошки что грязи, а расковник я уж как-нибудь выпрошу. Перед моим очарованием она никогда не могла устоять. Ежели че, свистите.

– Спасибо, – кивает Сара. – Но поторопись.

– Нога здесь, голова там, – подмигивает Макс и, щелкнув пальцами, испаряется.

Я отшатываюсь.

– Он телепортировался?

– Это его астральное тело, сам Макс в тайге.

– Я тоже так могу?

– Нет. – Взглядом Сары можно заморозить целый город. – Твой дух привязан к дому во всех смыслах.

– Так вы с Максом... близкие друзья?

– Керолиди – сильный колдун и ясновидящий, знает и видит то, что нам не дано, путешествует по мирам, о которых мы даже не слышали, – монотонно разъясняет Сара. На меня не смотрит. – Он полезен. И дорог мне по-своему. К тому же мы из одного ковена. Еще вопросы? Нет? Тогда сгинь.

– Почему злишься? – Я ныряю пальцами в банку, чтобы помочь намазать Ингу грязью, но получаю шлепок по ладони. – Ладно, хотя бы скажи, откуда здесь тело Инги? Зачем?

– Она погибла случайно. Я хочу попробовать вернуть ее к жизни.

– Ого... Потрясающе! Надо сообщить ей.

– Нет! – Теперь Сара смотрит на меня в упор. – Не факт, что получится. Лучше не говори.

– Ты права. Если не получится, она будет страдать еще больше.

– Если не получится, она вольна покинуть дом, просто попросив меня. Она не пленница. Ее душа не принадлежит Волаглиону.

– То есть... она не уходит по своему желанию?

– Именно. Теперь проваливай.

В глазах Сары пульсирует раздражение и что-то еще. Я пытаюсь переварить мысль, что Инга остается в этом доме по своей воле и, видимо, чтобы не расстраивать нас всех, говорит, что тоже не может его покинуть. Хотя, возможно... она просто боится? Кто знает, что нас ждет по ту сторону. Раз существует демон Волаглион, значит, есть и преисподняя? И рай? Надо бы поговорить об этом с Сарой... когда она перестанет меня ненавидеть.

Я вновь тянусь к банке, одновременно недоумевая:

– Почему? Дай помочь. Это же моя бывшая невеста.

– А вчера ночью слово «бывшая» вылетело из твоей головы?

Я прикусываю щеку изнутри. Попалась! Она знает о том, что произошло. Более того, я вижу мелькающее на ее лице разочарование. Оно сжигает меня так, словно я разрушил наш многолетний счастливый брак.

– Не ты ли вчера заявила, что я дерьма на твоих подошвах не стою?

– Выйди вон, – шипит Сара, упираясь в стол и закрывая глаза.

Это что... ревность? Сара меня ревнует? Ревнует?! Я готов взорваться от эмоций и радости, ведь ревность означает одно – я этой девушке небезразличен. Она вправду что-то чувствует ко мне. И надо срочно этим воспользоваться.

– Так, во-первых, это была не Инга, а Алиса. Во-вторых, был только поцелуй, – оправдываюсь я. – Может, подскажешь, как Алиса вообще это провернула?

– Зелье, – хмыкает Сара. – Подарок Иларию на Новый год.

– Ты знала?!

– Кто ж мог предположить, что ты настолько не сдержан. Хотя о чем это я? Несдержанность – твое второе имя!

Сара ударяет дном банки по столу, едва не разбивая ее.

– Ты сама дала Лари зелье! Знала, зачем оно! Знала, что Алиса хочет переспать со мной в обличье Инги, а Иларий готов ей в этом помочь. Уму непостижимо! – Я хлопаю себя по лбу, но сейчас важнее другой вопрос, и я его задаю: – Если тебя это злит, почему позволила?

Сара поджимает губы, и на меня снисходит озарение. Это была проверка. Ведьма надеялась, что я откажу Инге, скажу, что она мне не интересна, ведь я уже давно ухлестываю за другой. Так и было! Только вот Сара думает иначе.

– Пожалуйста, оставь меня, – шепчет ведьма с закрытыми глазами.

И у меня сжимается сердце, потому что сейчас передо мной далеко не грозная ледяная королева, а будто бы расстроенная маленькая девочка, которую я предал.

– Сара...

Я обнимаю ее за плечи, прижимаю к себе, зарываюсь носом в рыжие локоны, пахнущие лавандой, а через секунду – получаю звонкую пощечину. Банка с грязью падает на пол, разлетается на осколки. Сара окидывает меня уничтожающим болезненным взглядом и уходит, одним взмахом погасив за собой все свечи в подвальной комнате.

* * *

Дом сорок семь – обитель молчания.

Со мной никто не разговаривает. Сара меня ненавидит. Рон меня ненавидит. Инга делает вид, что тоже ненавидит меня, чтобы Рон был спокоен, а когда натыкается на меня, то опускает голову и разглядывает ногти. Иларий прячется: его я сам избегаю.

Теперь есть только Ричард, который большую часть времени проводит в отключке на подоконнике. И это довольно странно. Разве попугаи долго спят? Я попробовал его разбудить, ткнув в крыло пальцем, так он грохнулся на пол – и не проснулся! Я уложил его обратно и сделал вид, что ничего не было. Потом, правда, признался, но Ричард лишь фыркнул. Сидит теперь перья начищает на спинке соседнего массивного стула. Мебель в столовой добротная, старинная, тяжелая и, естественно, в готическом стиле – я называю это стилем вампирской депрессии. Еще и картины на стенах столовой кошмарнее некуда, какие-то жуткие черно-серые абстракции, нарисованные алкоголиком-шизофреником. Будто Дракула насосался крови пьяниц и решил создать своей рукой (возможно, и ногой или членом) предметы интерьера.

Любуясь этими произведениями искусства, я ковыряю вилкой бедро жареной курицы. Аппетит на нуле. Ричард своровал с моей тарелки ляжку, и я поражаюсь, как этот каннибал обгладывает кость. А еще злюсь, что не могу поужинать в гостиной. Точнее могу. Но там Инга и Рон милуются. Если раньше они старались вести себя сдержанно, то сейчас, когда я появляюсь в поле зрения, разыгрывают страстный спектакль с лобызаниями.

Я никогда не проявлял чувств на людях. Для меня это дико. Видимо, из-за воспитания, ведь мать бросила нас, когда мне и четырех не было, отец не водил домой женщин, а слово «секс» и все, что с ним связано, было чем-то таинственно-страшным. Даже сегодня я могу смутиться, если кто-то начнет обсуждать свою интимную жизнь – еще хуже мою, – из глубин подсознания выползает склизкое чувство, которое я испытывал, когда отец ловил за непотребствами – просмотром эротических журналов, добытых в школе.

Попытавшись прожевать кусок курицы, я осознаю, что это бесполезно. Моя голова занята Сарой. И в горло даже еда не лезет. Мне дурно. Я вспоминаю ее взгляд и унываю еще сильнее. Сара думает, что я не замечаю ее печали, а я-то как раз все вижу, привык замечать любые (самые микроскопические) нотки разочарования или гнева, за ними следовали жестокие наказания вечером, ведь отец не сразу говорил, в чем я провинился.

Старый страх вернулся в причудливой форме: ракурс камеры моего сознания теперь направлен исключительно на ведьму, отчего буквально едет крыша. Весь день Сара смотрела так, словно я ее не интересую, будто я ее не задел, однако это неправда. Я читаю тоску, обиду, отчаяние. Ярость! Она презирает меня. Или ненавидит саму себя за то, что чувствует?

Я уверен, что видел слезы в глазах ведьмы. И это худшее на свете – я предал ее, она думала, что слова о любви искренни, а получается, что я лживый урод, ничем не лучше Висы.

– Грустишь?

Жестикуляцией я показываю Ричарду, как закручиваю на шее петлю, чтобы повеситься.

– Из-за Лари?

– Прошу, не говори мне о нем.

– Брось ты это. Ну подумаешь, тебя слегка охомутали. С кем не бывает?

– Я не о нем... не о ней, тфу! Не о том думаю.

От мыслей о друге, о том, что Иларий и Алиса страдают, становится вдвойне паршиво. Алиса все-таки девушка, а я обидел ее не меньше Сары. Почему я разочаровываю всех женщин, с которыми общаюсь? Собственная мать – и та меня бросила.

– А-а-а... о Саре, значит, – соображает Ричард, прыгая по столу и пытаясь разблокировать свой смартфон, от которого он забыл пароль. – Помиритесь.

– Помиримся? В ее глазах я – похотливая свинья!

– Ты мужчина. Мужчина, у которого давно не было девушки, – напоминает Ричард, будто это что-то меняет. – Подумаешь, сорвался. Не все так ужасно.

– Видимо, что-то ужасное есть, достаточно посмотреть на отвращение во взгляде Сары.

Ричард покрывает свой телефон нецензурной бранью, продолжая вспоминать пароль.

– Это обида, мой дорогой друг, – отвечает он уже спокойно. – И это поправимо. С другой стороны, может, ревность, наоборот, полезна? Может, напротив, стоит ее вызвать в такой, как Сара? Боль, которую мы испытываем из-за ревности, порой позволяет кое-что осознать и начать дорожить тем, кто у тебя есть. До того как со мной случился птичий конфуз, я не задумывался, как сильно люблю Кэт, а еще я был шикарен, самоуверен. Я вообще не знал, что такое ревность! Разве мог кто-то быть лучше меня? Да я тебя умоляю! Потом покажу свои фотки, охренеешь, я был греческим божеством, не хуже Аполлона. Детка, я гребаный Дориан Грей, девушки дохли от счастья, когда я их касался, до встречи с Кэт любой поход на улицу заканчивался стонами моей новой телоч...

– Рич, я понял, – перебиваю я его словесный водопад.

– Короче, я был само совершенство, но затем я стал... этим, – он разводит крылья в стороны. – И кое-что понял. Особенно понял то, как я люблю Катю...

Я задумчиво гоняю кусок помидора по тарелке. Ричард в чем-то прав. Сара была холодна ко мне – никаких эмоций! – но, когда я проявил «интерес» к другой, появилась реакция. Пусть негативная, но она выказала неравнодушие. И это прекрасно. У неприступной ведьмочки есть чувства ко мне. Я был на верном пути. А теперь? Как поступить? Пойти извиниться или ходить безразличным?

Сложный вопрос. С ведьмой все не как у людей. Строит из себя королеву с ледяным сердцем. Ха! Таким уж ледяным? Это ее маска. Мы все носим маски: накапливаем их с рождения, постоянно меняем, пока не находим ту самую, за которой можно спрятаться.

Ричард радуется, что наконец разблокировал телефон, а я хочу запихнуть себе в уши скатерть, ибо этот придурок включил знаменитую песню из фильма «Титаник» и подпевает.

– Можешь включить что-нибудь повеселее хотя бы?

Ричард чешет лапой голову, а потом включает «Макарену» и прыгает по столу, размахивая длинным красным хвостом.

– Бля, ну не настолько...

– Похвально, что ты еще не напился, как обычно, – напевает Ричард.

Мне становится как-то обидно.

– Я немного пью, – бормочу я, катапультируя вилкой помидор прямо в голову Ричарда.

– Да, лишь утром, днем и вечером, – возмущается Ричард. – По расписанию, молодец.

Я протяжно вздыхаю и отмахиваюсь. Ричард и здесь прав, мне пора завязывать.

– Я пью дорогой алкоголь и по чуть-чуть, ясно? Между прочим, у аристократов было нормально выпить тот же бокал вина на обед и ужин.

– О, excuse me, господин, вот вам монокль, – Ричард кидает мне в лицо бублик из конфетницы.

– Ой, иди к черту!

– Мой маленький алкоголик, бросай бутылку, прекращай себя жалеть и поверь взрослому женатому мужчине. Сара от тебя без ума.

– Она смотрит на меня как на облезлую собаку, бесится, закатывает глаза, когда видит...

– Отлично, она тебя хочет.

– Интересные у тебя представления о любви.

– Опыт, – хвалится он.

Минуту я сижу в молчании, наблюдая за танцами Ричарда под «Макарену», затем отодвигаю тарелку и обращаюсь к нему:

– Я, конечно, могу и обойтись без подсказок попугая, но... посоветуй, как выйти из ситуации.

Хорошая новость: у меня остался хоть еще один друг, плохая новость: мой друг – попугай. Ну что ж, не мне жаловаться.

– О, у тебя есть отличная возможность сделать это прямо сейчас! – восклицает Ричард, запрыгивая мне прямо в тарелку. – Волаглион вернулся, он в спальне Сары.

– Ты знаешь про демона?

– Я какой-никакой, а муж Кати, лучшей подруги Сары, если забыл. Конечно, знаю! А ты иди наверх. В эту секунду она как никогда нуждается в тебе.

* * *

Не зайти.

Я дергаю ручку двери в спальню ведьмы – заперто. Сара не одна, я слышу голос Волаглиона, они ругаются. Я липну ухом к двери, чтобы подслушать, но слов не разобрать, и я решаю воспользоваться потайным входом, через который меня проводил Олифер. Позаимствовав свечу из канделябра в коридоре, я захожу через черный ход, сквозь паутину и хлам протискиваюсь к двери, но, едва касаюсь ее, как меня одергивают за край кофты.

Олифер.

– Какая встреча, – улыбаюсь я ему. – Я хочу подслушать, о чем они говорят, поможешь?

Мальчик задумывается и тянет меня к зеркалу, достает из кармана помаду и рисует треугольники, которые начинают вертеться, и через зеркало в комнату врывается свет торшера. Оно становится прозрачным.

Волаглион и Сара стоят посередине комнаты, уничтожая друг друга взглядами.

– Они нас не видят?

Олифер кивает.

– Где же ты раньше...

Я осекаюсь, услышав крик Сары.

– Никогда! – громко восклицает она. – Я не буду убивать детей!

– Ты не вольна выбирать, – равнодушно парирует Волаглион. – Твое дело – выполнять приказы.

Демон возвышается над Сарой, сжимая в кулаке золотой медальон на ее шее. На Волаглоне длинная черная мантия, покрытая каплями растаявшего снега.

– Тогда убей меня, потому что этого я не сделаю, – яростно заявляет Сара, вырывая медальон из ладони демона.

Волаглион хватает ведьму за локоть, когда она намеревается убежать, и рукав синей блузки сползает с ее плеча.

– Любовь моя, у тебя нет права решать, повторяю, – спокойно напоминает Волаглион и проводит кончиками пальцев по щеке Сары. – Ты моя. Наш союз не разрушит ни смерть, ни Армагеддон, ибо он вечен. Не забывай.

– Зачем тебе души детей? – восклицает Сара обреченно. – Твою разлагающуюся шкуру они не спасут!

– Так случается, когда протеже не выполняет своих обязанностей. Время на исходе, Сара, – ледяным тоном заявляет Волаглион, – а тело до сих пор не подготовлено. Души детей чисты, они поддерживают мои силы. Вынужденная необходимость. Вини в этом себя. Если бы ты завершила ритуал вовремя, мне бы не пришлось ранить твою нежную натуру.

– Я стараюсь как могу, – шипит ведьма.

– Стараешься спасти Рекса?

– Нет!

Волаглион приближается к ней, и, хотя Сара держит себя в руках, я вижу, как ее бьет дрожь. Она не двигается и не отшатывается, не делает ничего, пока демон проводит чернеющим ногтем по ее щеке.

– Ты затягиваешь ритуал. И я чую твой страх. Он смердит гниющими трупами. Ты боишься... боишься потерять этого парня... прелестно...

В глазах демона нет гнева. На его лице вообще нет эмоций. Как и Сара, он – заиндевелая скульптура.

Я стараюсь осознать слова Волаглиона о том, что Сара отодвигает мою кончину – она пытается помочь, – а ведь меня разрывало от обиды, что ей плевать, исчезну я или нет.

– Ты решил переселяться в полнолуние, – тихо произносит Сара. – Все будет готово к сроку, нет повода для беспокойства.

– Мне неведомо беспокойство. – Демон сжимает пальцы у нее на шее. – Как и многие другие чувства. У меня их нет.

Я намереваюсь ворваться в комнату, но Олифер хватает меня за запястье, отрицательно качая головой.

– Ты отвратителен, – едва слышно выговаривает Сара.

– А еще бессердечен и беспринципен. – На губах Волаглиона расцветает невесомая улыбка. – Я не чувствую любви или жалости. Я демон, Сара. Зато я великолепно вижу наличие чувств у других, особенно когда их необходимо вырезать из кого-то потерявшего страх, чувства делают вас слабыми. Они как кровоточащие раны, которые никогда не заживают и мешают получить желаемое, ведь в любой момент кто-то может надавить на них.

Один шаг – и демон прижимает Сару к столбу кровати, разрывает на ней блузку.

– Если думаешь, что я буду тебя ублажать из-за страха наказания... – Она вырывается. – То иди к чертям! И оставь наконец-то меня одну. Я рассказала все, что знаю, делаю все, что в моих силах, я не предавала тебя – никогда. Что еще ты хочешь?

– Правду, – сухо произносит демон и вонзает пальцы в скулы Сары. – А слышу ложь, сплошную ложь...

Глаза Волаглиона наливаются гуталином. Температура в комнате резко падает, и изо рта исходит пар. По стенам плывут темные силуэты, они переплетаются, распадаются, и внезапно я осознаю, что тьма, сопровождающая демона, состоит из человеческих фигур, она живая...

– Мне нет дела до Рекса, – грозно заявляет Сара дрожащим голосом. – Сотри его в пыль, если хочешь.

– Я и тебя сотру, если потребуется, однако ты не умрешь, ненаглядная моя. Будешь мучиться, сколько потребуется для моего морального удовлетворения, но будешь жить. – Волаглион снова сдавливает горло Сары, поднимает ее над полом. – Ты служишь мне. Я – твой хозяин. Твой повелитель. Если я отдаю приказ, он немедленно исполняется, без вопросов.

Его пальцы воспламеняются. Сара вскрикивает. И я вмиг врываюсь в комнату, произнося единственное известное мне заклинание и испытывая такую бешеную злость, что с трудом дышу. Плевать на все! Больше я не стану держать рот на замке и стоять в сторонке, пусть меня расчленят, пусть сдерут кожу, пусть отправят за треклятую дверь – лишь бы не бездействовать.

Демон дергается, точно от порыва ветра – а ведь ему в грудь ударяет грозовой молнией! – но остается на месте, с изумлением вскидывая темные брови.

Скрипя зубами, я сам себе велю остыть, но ожоги на шее Сары разжигают и во мне желание испепелить демона до кучки серы, и я вновь произношу заклинание.

Сара кидается навстречу, но я хватаю ее за руку и встаю перед ней, закрывая своей спиной. Она обхватывает меня поперек груди, удерживает. Конечно, я знаю, что совершаю немыслимую глупость, однако ярость застилает разум. Волаглион убил меня. Он убивает сотни людей и даже младенцев. Более того, он заставляет Сару убивать их. Избивает ее. Возможно, насилует. Мою Сару!

Демон вдруг отступает, будто я внушаю ему страх (что, конечно, чушь), смотрит пристально, не мигая. Видимо, пытается понять, откуда у меня магические силы после смерти, и, вероятно, даже начинает верить в беспомощность Сары.

– Не надо, – шепотом умоляет ведьма в мое ухо. – Прошу!

Тени вокруг демона расползаются по стенам, кружатся и шатают картины, мебель, стеклянную люстру, перебираются на пол и ползут ко мне, касаются острыми когтями икр. Я ощущаю, как они заползают под одежду, бороздят кожу. Острая боль взрывается в районе ребер.

Я сгибаюсь.

Тени шипят и стягивают мои конечности шипованной сетью, вонзаются, оставляя глубокие порезы. Тьма трещинами исчерчивает кожу Волаглиона. Судя по выражению его лица, демон вот-вот разорвет меня на части.

Сара восклицает:

– Хватит! Остановись!

Словно черви, тени забираются под кожу, шевелятся и поедают меня изнутри. Я падаю на колени, пытаюсь вдохнуть, но не могу – тьма заполнила легкие, и я растворяюсь в ней, сливаюсь в один организм с тенями, слышу стоны и вой...

Это они.

Призраки дома.

Пленники и рабы демона.

Часть его силы...

Они разрывают меня. Тело сотрясается, а сердце скачет. Я захлебываюсь тьмой, задыхаюсь. Раны мои саднят и углубляются, кровь стекает по локтям.

– Мой господин! – Сара падает перед демоном на колени. – Я все сделаю. Сделаю! Оставь его!

– В нем сильная магия, – недоумевает демон. – Почему?

Сара качает головой, всем видом демонстрируя неосведомленность и отчаяние.

– Не знаю, – стонет она. – Я не знаю...

Тени ползут обратно к хозяину. Глаза Волаглиона светлеют, возвращая голубой оттенок. Черные руки принимают телесный цвет, будто с них постепенно стекают чернила. Не произнеся больше ни слова, демон покидает спальню, словно у него появилось куда более важное дело, чем размазывать меня по стенам, и – не без помощи Сары – я поднимаюсь на ноги.

– Идиот, – воет она.

– Почему он ушел?

– Что ты творишь? – игнорирует Сара вопрос. – Использовать заклинания, которым я тебя учила, против Волаглиона! Как ты только додумался?

Я по-прежнему ощущаю дрожь и головокружение, пока Сара стягивает с меня черную кофту, осматривая кровавые полосы, которыми меня изрисовал демон. Раны сильно кровоточат, и ведьма торопится к сундуку, вытягивает вату и флакон с синей жидкостью, смазывает мои раны и стирает кровь, пока я стараюсь восстановить затуманенный рассудок.

– У тебя ожоги, – выговариваю я сухими губами и касаюсь шеи Сары. Ведьма вздрагивает. Видя мою боль, она позабыла о своей. – Нужно смазать их.

– Ничего страшного, я...

– Я мертв, Сара. Забыла? – вздыхаю я. – Лечить меня бессмысленно. Неси мазь от ожогов.

– Раны, оставленные Волаглионом, не исчезают. Даже если тебя убить, ты переродишься с ними, понимаешь? – едва не взвывает она.

– Я знаю. И мне плевать, – фыркаю я. – Шрамы украшают мужчин.

Сара задерживает на мне взволнованный взгляд, а потом встряхивает головой, будто отгоняя наваждение. Она находит мазь в том же громадном лубяном сундуке и подходит к зеркалу. Я забираю у нее белый флакон, а потом осторожно откидываю ее рыжие волосы с плеч и наношу слой на ожог, оставленный огненными ладонями демона, аккуратно втираю белую мазь в покрасневшую кожу.

– Есть исцеляющие слова, – шепчет Сара, заглядывая в мои глаза через плечо. – Мы, ведьмы и колдуны, используем их, чтобы усиливать эффект снадобий.

– Опять латынь?

– Необязательно. Нужно сосредоточиться на ране, мысленно направить энергию в нее и просто повторять, например, так: энергия жизни по венам течет, силой меня наполняя, направь, о извечная, к утрате поток, раны исцеляя...

– Вы на ходу эти стишки придумываете? – смеюсь я, хотя веселого мало. – Тогда из меня колдун бы точно не вышел, из меня поэт как из медузы шляпа.

Сара вздрагивает от моих прикосновений.

– Нет, Рекси. Эти фразы веками повторяли ведьмы, и слова обрели магическую силу. Когда мы их произносим, то используем энергию и силы наших предков.

Я черпаю побольше мази, повторяю за Сарой заклинание, жирно намазывая ее поврежденную кожу, и глазам не верю: ожоги уменьшаются, затягиваются. Видя мое изумление, Сара растягивает губы в слегка неуместной после всего, что только что произошло, улыбке. Она в ответ гладит мои порезы, бормочет на латыни, и боль моя почти полностью испаряется – ее место занимает сладкий трепет от прикосновений Сары к моему полуобнаженному телу.

В этом есть что-то куда более магическое, чем все эти мази и заклинания. Когда мы с Сарой вместе, то любой творящийся вокруг кошмар не имеет значения, когда эта девушка рядом, то мне становится плевать, в аду я, в канализации или в раю, само ее присутствие удивительным образом заставляет меня чувствовать себя счастливым. Не хочется быть чересчур самоуверенным, но есть ощущение, что Сара мои эмоции разделяет. Здесь как бы всего два варианта: либо она невесомо улыбается, растирая мои порезы, потому что считает, что так мне и надо, идиоту, либо все же ей нравится мое общество. Буду надеяться на второе.

Несмотря на саднящие раны, я прикусываю нижнюю губу и пытаюсь сдержать свой порыв прижать девушку к себе и покрыть поцелуями ее лицо, успокоить.

Боюсь, это куда более неуместно, чем наши придурковатые улыбки.

И все же...

Я с оголенным торсом. Сара в порванной блузке. Я невольно бросаю взгляд на алый лифчик из мелкой сетчатой ткани, сквозь которую просвечиваются соски. И мое тело, будь оно проклято, реагирует на ведьму.

В попытке снизить градус напряжения, я сглатываю и спрашиваю:

– Как часто он требует кого-то убивать?

– Раньше... раз в год, – признается Сара, продолжая поглаживать мои порезы в районе груди. – Теперь, когда его время на исходе, каждые несколько месяцев.

– Он питается душами? – стараюсь я завести разговор, хотя логично, что демон похищает людей не для того, чтобы играть ими в куклы. – Я не понимаю.

– Демон заточает их и выкачивает энергию через страх. Там... за дверью. Он находит в подсознании самый жуткий кошмар и начинает окунать тебя в него, ты сходишь с ума, теряя жизненную энергию, а он жрет ее, жрет твою душу, и это дает ему силы.

– А что насчет тебя? Кто поддерживает твои силы?

– Он сам, – вздыхает Сара. – Но не поддерживает, а, скорее, увеличивает.

Ее ладонь замирает на моем торсе. И я боюсь, что проскользни она чуть ниже, и увеличится не сила Сары, а кое-что другое.

– Разве ты не можешь просто сбежать? – спрашиваю я, стараясь не воображать ничего эротичного, хотя разная чушь так и норовит завладеть мозгом, а впоследствии и членом. – Уехать куда-нибудь?

Сара удрученно опускает голову, а потом убирает мазь обратно в сундук. Я тяну девушку за руку к кровати. Матрас проседает под нашим весом, пододвигая нас друг к другу. Мы соприкасаемся плечами.

– Как призраки дома не могут сопротивляться чарам медальона, так и я беспомощна перед Волаглионом, пойми, – говорит Сара, сжимая ладони в замок. – Десятки лет я искала путь к освобождению, но его нет.

Я кладу свою руку на ее сомкнутые ладони, поглаживаю.

– Прости меня.

– Тебя? – удивляется Сара. – За что?

– За мое поведение. Я на грани и могу говорить глупости, совершать необдуманные вещи, за которые мне потом безумно стыдно. Если я ничего не придумаю, то впереди меня ждет лишь пустота... и смерть. Я потерян, подавлен, взбешен...

Сара поднимает голову, и я вижу ее расширенные зрачки с тонкой синей каемкой.

– Я не та, перед кем нужно извиняться, – шепчет она с виной в голосе.

– Ты единственная, перед кем я готов извиняться, – честно признаюсь я.

Сара усмехается, сжимая мою ладонь в своих теплых пальцах.

– С каких пор ты стал романтиком?

– Я мечтатель.

– Нет, – поглаживая мои пальцы, непривычно смущенно произносит она. – Ты тот, кто воплощает мечты. Знаешь, ты прекрасен как личность, если честно, ты из тех людей, кто переворачивает мир.

Умиляясь ее покрасневшим щекам, я сгребаю ведьму в объятия и целую в лоб.

– Сара, умеющая льстить, мне нравится. – Я склоняюсь, почти касаясь ее губ своими. – А о чем ты мечтаешь?

– Это не очевидно? – выговаривает девушка, скользя взглядом от моей груди до подбородка. – О том же, о чем и ты...

Едва услышав слова Сары, я обхватываю ее лицо одной рукой, а талию другой, и, не в силах больше контролировать свои желания, сажаю девушку к себе на колени. В синих глазах вспыхивают манящие огоньки. Сара растворяется в моих объятьях, и это... черт возьми, потрясающе! Мне хочется, чтобы момент нашей близости длился до скончания веков, чтобы не существовало дома сорок семь, а мы были просто Рексом и Сарой, которые встретили друг друга среди многотысячной толпы.

– О свободе, Рекси, – вдруг притормаживает меня Сара, когда я прижимаюсь лбом к ее лбу и втягиваю носом запах лаванды. – Я мечтаю о свободе, как и ты.

– А если бы она была? – не теряюсь я, запуская ладонь под блузку ведьмы и поглаживая ее теплую поясницу. – Сегодня Рождество. Желания лучше произносить вслух, м?

Я прохожусь губами до ее виска, запускаю руку в расстегнутую блузку уже спереди и сжимаю тонкую талию. Сапфировые глаза блестят. Сладкий аромат нежной фарфоровой кожи сводит меня с ума, я не могу им надышаться, как и насмотреться на идеальные изгибы фигуры, будто созданные гениальным скульптором мирового масштаба. О, святые и проклятые, как же эта девушка прекрасна... невыносимо прекрасна... я не могу с ней нормально разговаривать – мысли испаряются, подобно воде в лучах жаркого солнца, Сара обнажает мою душу и чувства. Никогда бы не подумал, что в одной девушке может сочетаться и божественная красота, и невероятно острый ум.

– Хочу провести ночь у океана, – делится со мной Сара. – Я никогда не видела его вживую. Тихий вечер. Нагретый песчаный берег. Красное французское вино.

Я сглатываю, представляя описанную картину и Сару, которая будет являться ее венцом, представляю, как ветер будет играть с ее огненными волосами, а закатное солнце – блестеть на коже, покрытой каплями. Не удержавшись, я скольжу ладонью чуть ниже, до поясницы девушки, забираюсь пальцами под резинку ее черных легинсов и касаюсь кружевного белья. Сара не отталкивает меня, и мне хочется позволить себе больше, но я сдерживаюсь, боясь испортить момент, хотя невыносимо жажду ее нежности, тепла и мягких поцелуев... до сумасшествия.

– А для меня в твоей мечте место найдется?

Я зарываюсь носом в рыжие волосы, вдыхаю лаванду и шалфей – запах, который делает меня счастливым...

– Тебе найдется место в куда более важном месте, – с придыханием произносит Сара.

Ее пальцы касаются моей груди в районе сердца, и я замираю, ощущая рваный ритм нашего пульса, а потом подминаю девушку под себя, прижимая ее к кровати и надеясь, что не получу за это очередную пощечину. Один раз... хотя бы один раз... мне безумно хочется продолжения... И дело не в каком-то там плане по спасению собственной шкуры. Дело в жажде любым способом стать частью той, кто не покидает моих мыслей уже сотню ночей, чей голос заставляет меня улыбаться и сходить с ума от невозможности покорить сердце его обладателя.

– Позволь, – шепчу я в губы Сары, зная, что она поймет, о чем я умоляю.

Сара жадно смотрит мне в глаза, впивается ногтями в спину и на какое-то время замирает, принимая решение, а потом вдруг обнимает меня за шею и тянет на себя.

Короткий вздох.

Ее вкус.

И мой взорвавшийся рассудок.

Сара целует меня. Ее язык гладит мой, а ладони очерчивают спину, спускаются ниже. Она обхватывает меня бедрами. Я отвечаю на поцелуй – страстно и горячо, совершенно теряю контроль, осознавая, что ведьма предоставила мне карт-бланш на сегодняшний вечер. О таком рождественском подарке я и мечтать не мог.

– Знаешь, сколько всего я хочу с тобой сделать? – рычу я ей на ухо.

– Среди этого всего есть массаж? – тихо смеется Сара. – Я бы не отказалась.

– Так и знал, что ты со мной из-за массажа, – наигранно оскорбляюсь я, – все вы, девушки, одинаковые.

Сара прикусывает мою нижнюю губу и запускает пальцы в мои черные волосы, углубляя поцелуй, после которого начинает кружиться голова... слишком перевозбудился, слишком...

– Этой ночью я продемонстрирую тебе кое-что получше массажа, – обещаю я, спускаясь с поцелуями по ложбинке груди девушки.

Сара шепчет, что я слишком много болтаю, и я вновь чувствую ее вкус на губах, тянусь ладонью к застежке на алом бюстгальтере, пока Сара расстегивает мои джинсы.

Не знаю, остановились бы мы в другом случае, но в следующую секунду нас обоих пронзает струна боли, скручивая органы изнутри.

– Что за черт? – ахаю я, ощупывая себя.

Сара держится за горло и шипит сквозь зубы:

– Тьма... ее остатки.

– Не понял, – морщусь я из-за саднящих порезов, но их плач постепенно утихает.

– Волаглион ушел за дверь, – добавляет Сара. – Не знаю, как объяснить... в общем, его часть, которая не успела покинуть наши тела, последовала за ним. Разве у тебя не было чувства, словно из тебя кусок вырвали?

– Да, оно самое.

Мы созерцаем друг друга: растрепанные, полураздетые, разгоряченные. Часы в коридоре пробивают полночь, разнося тяжелый звук ударов по дому. Сара выползает из-под меня и берет халат со спинки стула у трельяжа.

– Смотри в окно, – просит она.

– Серьезно? Ты при мне из джакузи выпрыгивала голой, я все уже видел... и даже не буду говорить, как часто я видел повтор этой сцены во снах... для моего мозга мы с тобой уже женаты лет двадцать, учитывая, сколько раз у нас было, – смеюсь я.

Сара многозначительно ждет, и я сдаюсь, отворачиваюсь, но краем глаза, правда, подсматриваю. Ведьма скидывает блузку, лифчик и накидывает изумрудный халат, стягивает легинсы. Затем она возвращается в кровать. Я откидываю одеяло и укрываю нас обоих. Сара прижимается головой к моей груди, и это, наверное, самое приятное, что я когда-либо чувствовал.

– Будем отдыхать? – шепчу я, гладя костяшками пальцев ее скулы.

Нет, я по-прежнему до умопомрачения хочу Сару, хоть руку мне отсеките, я не перестану ее хотеть. Однако не уверен, что того же хочет она. Ведьма устало вздыхает и едва не плачет, прижимаясь ко мне и о чем-то размышляя. Возможно, она ощущает нечто, чего не ощущаю я в этом доме, и это нечто ее расстроило, потому что она совсем не похожа на ту ведьму, которая пять минут назад хотела снять с меня джинсы.

– Засыпай. – Я целую Сару в лоб. – Я буду рядом.

Сара на секунду напрягается, но потом шмыгает носом, выдыхает, переплетает свои пальцы с моими и закрывает глаза. Я ощущаю, как поднимается и медленно опускается ее грудь, а сердце снижает частоту ударов.

– С Рождеством, Сара.

– И тебя, Рекс... – шепчет она в ответ, касаясь горячими губами моей шеи.

Этой ночью я долго не мог заснуть, пока Сара нежилась в грезах. Я уже не боялся смерти, боли или демона. Мне была невыносима лишь одна мысль – что я больше никогда не увижу Сару. Внезапно мне стала не нужна жизнь, если ведьма не рядом, не держит за руку, не жмется к моей груди, моя цель и чувства слились в единый организм и определили судьбу – от одного взгляда в синие глаза, от вида слез на темно-коричневых ресницах.

Волаглион, подобно Аиду, похитившему прекрасную Персефону, украл жизнь Сары, и мне придется не только спасти свою шкуру, но и стать Гераклом, который спасет девушку из рук владыки мертвых.

Я спасу нас обоих от Волаглиона.

Любой ценой...

* * *

С каждым шагом туман уплотняется, окутывает липким холодом и вот-вот проглотит меня, сделав частью своей сущности. Я едва различаю тропу. Чувствую запах пихты и мирры, а еще ноты влажной земли после дождя. Оглянувшись, я замечаю силуэты. Женские силуэты. Две светловолосые девушки в белых платьях выходят из леса по обе стороны от тропы. Лица знакомые. Однако признать не могу. Бесшумно девушки скользят все ближе и ближе ко мне, пока не подбираются вплотную, они кружатся подле меня призрачными сгустками, касаются белыми пальцами моей кожи, вызывая мурашки.

Я чувствую нежные прикосновения незнакомок и внимаю их песне:

Ищи нас там, где бога нет, Ищи в лесах забвенных. Мы знаем, мы дадим ответ, Явись, мессия пленных...

Глава 36

Покуда он жив

– Ты удивительно похож на сонного хорька, – слышу я нарочито умиленный голос.

И открываю глаза.

Ладонь Сары невесомо поглаживает мою заросшую щеку. Надо бы хоть сбрить щетину, а то я совсем перестал за собой следить, как умер: не бреюсь, не стригусь, хожу в одних и тех же штанах.

Красавчик, короче. Мечта девушек. Если мой стильный образ брутального хиппи-бомжа кажется Саре сексуальным, то я действительно ей очень сильно нравлюсь. С другой стороны, это же я... я в любом виде совершенство.

– Свеколка моя, – бормочу я, утыкаясь в ее теплую шею и вдыхая сладкий аромат тела девушки.

Чистое блаженство.

Никогда не думал, что просыпаться с девушкой может быть соизмеримо по удовольствию с оргазмом – чувствуя Сару в своих руках и вдыхая ее запах, я пребываю в экстазе.

– Проснулся? Отлично, – продолжает шепотом ведьма, ее рука перемещается на мою грудь, щекочет кожу заостренными ногтями. – Тогда...

Тонкие пальцы спускаются к моему животу, скользят ниже, ниже... я мурчу, точно кот, от нежных прикосновений ведьмы.

– Пора в полет! – восклицает Сара.

Удар ногой.

Грохот.

Я путаюсь в одеяле и лечу на пол, ибо ведьма столкнула меня с кровати!

– Какого хрена?! – возмущаюсь я, карабкаясь обратно в тепло.

Пол жутко холодный. Я будто в ледяную прорубь нырнул.

– Я терпела тебя в своей кровати всю ночь. То ногу на меня закинешь, то руку, то носом к груди прижмешься. Да ты хуже клеща, – причитает Сара, отбирая одеяло, в которое я кутаюсь, пока меня пинают пяткой в торс. – Скажи спасибо, что во сне по голове не стукнула. А теперь ради всех святых и проклятых покинь мою спальню, Рекс!

Выдернув белое одеяло из-под ее зада, я набрасываю его себе на спину и кидаюсь на Сару сверху: придавливаю девушку, не давая столкнуть меня в антарктическое царство.

За окном лютый мороз.

В доме не сильно холодно, но вылезать из кровати не хочется. Зато кое-чего другого хочется даже слишком, когда моя дикая девочка под боком... очень горячая девочка... во всех смыслах, ага. При взгляде на Сару в этом тоненьком шелковом халате (да хоть в доспехах, она все равно шикарна) по моим венам разливается огненная кровь, жар от которой с секунды на секунду превратит меня в полыхающий склад ядерного оружия. Склад рванет. И ничего от моего здравого смысла не останется. Я безумно хочу Сару. Несмотря на выталкивание с кровати, несмотря на ее стервозный характер и равнодушие... я вижу истину, которая для ведьмы подобна катастрофе мирового масштаба – Сара в моей власти, она это чувствует, и ее это ужасает.

Вчера она проявила слабость и теперь будет пытаться вернуть контроль любым способом.

Черта с два!

Моя очередь доминировать в наших мазохистских отношениях.

Я ретиво целую Сару в шею, прикусываю местечко чуть выше изгиба плеча, а потом сжимаю в кулаке рыжие локоны, заставляя девушку откинуть назад голову. Мои губы касаются ее впадинки под ухом. Затем мочки. И виска. В ответ я получаю толчки локтями и коленями. Сара сопротивляется. Бесится. Хочет сбежать от меня (ну или, скорее, врезать по зубам).

Пф. Мечтай, детка. Сегодня ты моя.

– Успокойся, – выдыхаю я ей в ухо. – Ты желаешь этого не меньше, чем я.

Сара изгибается, чувствуя мои поцелуи в районе ямочки у горла и то, как я впечатываю бедрами в матрас ее невероятно сексуальное тело.

– Слезь с меня! – требует она в ярости.

Однако я лишь выдыхаю:

– Признай очевидное.

Ха! Да, да... признай, детка, и тогда меня ничего не остановит (ой, умоляю, и так не остановит), не сегодня. Я устал играть в догонялки. Сколько бы раз я ни ловил Сару, она убегает снова. Она тянется ко мне, а потом посылает на все четыре стороны, и от подобного контраста действий мой мозг скоро застрелит сам себя. Пора бы уже взять веревку и привязать Сару к себе, закрепив наши путы морским узлом.

Сара выворачивается и дает мне пощечину, но как-то слабенько и... не обидно. Словно нехотя. Ее губы дрожат, а сердце бешено стучит. Я вижу в ее синих глазах желание и бурю из противоречивых чувств. И это прекрасно! Я пробил брешь в эмоциональном барьере, дело за малым: пробраться внутрь и обосноваться в крепости под названием Сара. Пришло время развесить на стенах ее внутреннего мира свои портреты.

Я обхватываю тонкие запястья Сары и зажимаю их над ее головой, отчего девушка округляет глаза, и я многозначительно ей улыбаюсь, любуясь тем, как вздымается ее пышная грудь, как сексуально растрепаны ее волосы и как она надувает губы от злости.

Красивая. Просто невыносимо. Какая же она красивая! Я до фанатизма хочу быть ее частью, ее последователем, хочу поклоняться ей, быть с ней, в ней, на ней... господи, это невозможно, я хочу слышать ее стоны, целовать, касаться, любить – всеми способами, какими это возможно, – испробовать всю ее, во всех позах, без остатка, сладко и долго...

Я провожу ладонью от ее нежной шеи до груди, сквозь изумрудную ткань задеваю соски, слегка лаская их пальцами, скольжу – до живота, раздвигаю ткань халата в стороны, касаюсь кружева красного нижнего белья в мелкую сеточку...

И становлюсь таким твердым ниже пояса, что ситуация превращается в какую-то пытку. Если бы мой член мог заорать, он бы это сделал.

– Рекс, это первый и последний раз, когда ты спишь в моей кровати! – шипит Сара.

Ее синие глаза ничего не выражают, там бескрайний океан, на дно которого не ступала нога мужчины, но я не из тех, кто боится рискнуть и захлебнуться. А еще я вижу то, чего не замечают другие. Страх. Однако не понимаю, в чем его источник. Я не Волаглион, я никогда ее не обижу. Так отчего же она не позволяет мне погрузиться в глубины своей истиной натуры?

Сара сопротивляется и душой, и телом. Она в ужасе! Ее суть кричит и рвется наружу, хочет уничтожить меня, не подпустить, защитить некий секрет – то, что заставляет сердце Сары ненавидеть мужчин больше всего на свете. Но глубоко в подсознании она жаждет, чтобы я был рядом, жаждет защиты, жаждет открыться. Она страдает из-за той роли, которую вынуждена играть. Роль неприступной ледяной королевы давит на нее, ведь любой королеве, пусть и ледяной, рано или поздно становится одиноко без короля.

Я нужен Саре.

А она – мне.

– Молчи... – Я оставляю легкие поцелуи на ее ключицах.

– Рекс! – рычит она мое имя.

И вздрагивает, когда я прикусываю кожу чуть выше груди, а потом скольжу языком, раздвигая вырез халата пошире.

– Рекс... – повторяет она с подавляемым стоном.

– Повторением имени ты меня не загипнотизируешь, малыш, – подшучиваю я.

Затем сжимаю пальцы на талии девушки, продолжая другой рукой удерживать ее запястья у спинки кровати. Мне нравится зрелище, которое передо мной предстает. Край ее халата сполз в сторону, и я не отказываю себе в удовольствии втянуть в рот верхушку груди, а потом застонать одновременно с ведьмой. Я изучаю языком контур соска и поглаживаю изгибы фигуры девушки: от талии до бедер. Медленно. Терпеливо. Хотя уже инстинктивно двигаюсь между ее ног, желая сорвать с себя боксеры, как змея тесную шкуру.

Хорошо, что ночью я снял джинсы. И все же на мне остался барьер. Гребаный барьер...

Я бы разделся догола, но не хочу пугать мою девочку. Раз ей нравится строить из себя недотрогу, я готов немного подыграть.

– Исчезни из моей спальни, Рекс, – без особого энтузиазма требует Сара, ведь язык ее тела полностью противоречит словам.

Если бы она хотела меня остановить, то уже швырнула бы мне в лицо огненный шар.

– Я призрак, – подмигиваю и таинственно протягиваю потусторонним голосом: – Можешь считать, что меня здесь нет.

– Придурок...

Сара издает измученный стон.

Я раздвигаю ее губы своими, сплетаю наши языки и целую ее до боли, потому как не могу остановиться ни на мгновение, я тону в обманчивом чувстве превосходства и опускаю одну ее ладонь к себе в боксеры. Упаси боже, если бы на мне был ремень – скрутил бы им мою рыжую девочку, чтобы никуда больше от меня не убежала. Похоже, я спятил. Так уж Сара на меня действует.

Заставив ее пальчики сжаться на моем члене, я закатываю глаза от удовольствия, скольжу ее ладонью по своему достоинству. Вверх... вниз... твою мать... в бездну приличия, все в бездну!

Я чувствую, что Сара начинает двигать рукой сама, и в удовольствии произношу:

– Обожаю тебя.

– Так обожаешь или ненавидишь? – вдруг усмехается ведьма, продолжая ласкать мой член.

– Ненавижу за то, что обожаю, – на одном дыхании выдаю я, прижимаясь носом к ее шее.

Она опускает взгляд, разглядывая мой стояк и двигая по нему пальцами, и это зрелище так возбуждает, что я начинаю переживать о том, чтобы не кончить раньше времени. Я сжимаю зубы, когда Сара уделяет особое внимание навершию моего члена, и прикусываю в поцелуе ее губы, двигаю бедрами навстречу ее ладони и мысленно представляю, как трахаю ее, ничего не в силах с собой поделать, представляю, как Сара изгибается, принимая меня, как она сладко стонет.

– Знаешь, а там ты совсем не Рекси, – заигрывает Сара. – А очень взрослый, большой Рекс... даже слишком.

Я не знаю, чего мне хочется сильнее от ее комментария: излиться прямо в ту же секунду или расхохотаться, – я с трудом сдерживаю оба порыва.

Дьявол!

Мои челюсти сжимаются от напряжения так сильно, что, боюсь, треснут.

Наблюдая за моей реакцией, Сара пытается скрыть улыбку и еще какое-то время своими умелыми прикосновениями заставляет меня стонать.

Когда она останавливается, я втягиваю носом побольше воздуха и вновь сплетаю язык Сары со своим. Ее вкус будит во мне нечто первобытное и одновременно возвышенное, правильное. Никогда в жизни я не ощущал ничего подобного. Все мои желания, эмоции, мысли – они не похожи на то, что я испытывал раньше, целуя девушку.

Это какой-то совершенно новый уровень.

Ведьма отвечает на мой поцелуй, но совсем недолго, вскоре она снова пытается оттолкнуть меня. Так-так. Разрешила себе проникнуться, значит, однако тревожные мысли взяли вверх.

Сара слегка дрожит: то ли от злости, то ли от желания открыться моим ласкам, расслабиться и просто нежиться в моих мужских (очень даже умелых!) руках... раздвинуть (наконец-то!) свои изящные ножки, скажем... но что-то возвращает ее в реальность.

Она отворачивается, упирается в мою грудь.

Я приподнимаюсь на локтях, шутливо выговаривая:

– Если ты снова от меня сбежишь, я открою окно и выпрыгну с горя.

– Не переживай, я закрою за тобой окно, – усмехается Сара.

Вот зараза.

Пропустив между пальцев ее рыжую прядь, я прошу интимным шепотом:

– Поддайся, милая. Не будь упрямой. Позволь добавить в нашу семейную жизнь хоть малость приятного.

– Хорошо, сделай кое-что приятное для меня.

Сара обхватывает ногами мои бедра и выгибается так сексуально, что от возбуждения меня разрывает на куски и звенит в ушах.

Я хрипло обещаю:

– Все что угодно, детка...

И она с ухмылкой выдает:

– Оставь меня одну. Самое приятное, что ты можешь сделать.

Ведьма выворачивается, скидывает меня.

– Да ты издеваешься! – рычу я от возмущения.

И плотнее накрываю ее своим телом, не давая ускользнуть из моих объятий, после чего ныряю носом в рыжие локоны, которые растекаются по белой ткани подушки, словно рубиновые закатные лучи.

– Я хочу тебя. Хочу всю. Хочу больше. Хочу прямо сейчас, – лихорадочно шепчу я у виска девушки, снова сжимая ее запястья над головой. – Ты ведь знаешь, что тебе будет хорошо со мной... нет, тебе будет божественно!

– Заткни-и-ись, – шипит Сара, – и отпусти мои руки!

– Слушай, я тут задумался, – посмеиваясь, я облизываю пересохшие от горячего дыхания губы, – с момента моего появления ты постоянно наказывала меня: и морально, и физически. А теперь моя очередь... наказывать тебя. Мм? Что скажешь? Будешь моей послушной девочкой? Очень-очень послушной...

Зубами я вновь распахиваю ее халат в области декольте, припадаю к обнаженной груди: горячо и с напором, рисую узоры вокруг сосков – и слышу, как надрывно Сара дышит, желая большего.

Однако сдерживает себя.

Дом уже дрожит от напряжения, звенящего между нами, но Сара, черт возьми, не подпускает меня.

Ничего.

Это ненадолго.

– Прекрати, – очередной раз стонет она, чувствуя мои губы на своей шее, а пальцы на ягодицах.

Я хмыкаю.

Вроде бы слово яснее некуда, но я не вижу желания остановить меня в синих глазах. Наоборот. Каждое слово Сары звучит жаждущим стоном, пусть и под маской агрессии.

Я устраиваюсь между женских ног, раздвигая их бедрами, прижимаюсь. На мне можно, как на наковальне, мечи мастерить – до того в районе паха все твердо, гхм...

– Прекратить? – шепотом уточняю я в губы ведьмы. – Что прекратить? Я еще ничего не делал, детка, но едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя. Если потребуется, я буду держать твои руки бесконечно и не дам меня остановить, ведь я вижу, чего ты хочешь на самом деле. Между нами искрит пространство. Я больше не намерен отрицать того, что чувствую. И никто не сможет запретить мне любить тебя двадцать четыре часа в сутки.

Голова кружится. Кожа горит. Тело трясется от жажды, а натянутые мышцы вибрируют. Еще чуть-чуть – и сдохну! – вот честное слово... потом перерожусь и снова сдохну от осознания, что между нами так ничего и не произошло.

Я откидываю одеяло.

Слишком долго пожару между нами позволяли разгораться. Я уже даже не пожар, я здание, набитое взрывчаткой. Одна искра – и все взлетит на воздух! Весь мир канет в преисподнюю! А затем возродится фениксом и станет принадлежать лишь нам двоим.

Мне и Саре.

– Хочешь, сыграем в ролевую игру? – обольстительно предлагаю я, накручивая на палец мягкий локон Сары. Мои черные волосы куда жестче, чем у нее, и каждый раз, прикасаясь к рыжим прядям ведьмы, я испытываю блаженство. – Надену какой-нибудь сексуальный костюм. Какой образ тебе больше нравится: полицейский или...

Сара хлопает меня по плечу.

– Если ты не успокоишься, твоим следующим ролевым костюмом станет гроб!

Я пожимаю плечами и целую ее тонкие, с красным блестящим маникюром пальцы, которыми она только что от души меня шлепнула.

– Ну, если тебя это возбуждает... я готов. Только кого тогда будешь играть ты? Гробовщика? Или священника, который меня отпевает?

– Рекс!

Я смеюсь.

И прикусываю ее нижнюю губу, не чувствуя в ответ сопротивления. Пальцы моей правой руки спускаются к стройным женским бедрам, проникают между ними, под ткань кружевных трусиков, и я ласкаю девушку в самом чувствительном месте ее тела. Спальню наполняет громкий стон. Наш общий стон. Сара отдергивает мою ладонь. Однако я уже знаю, какая она влажная для меня, как она горит по мне там... Везде! Не меньше, чем я по ней... лгунья моя. Обожаю.

– Ты окончательно чокнулся, – фыркает Сара.

– И все из-за тебя... любовь и правда безумная штука, – соглашаюсь я, пробуя снова приласкать девушку, проникнув в нее пальцами, и услышать тот самый сладкий стон, который едва не свел меня с ума минутой ранее.

Сара закрывает глаза и отворачивается. Когда синие радужки встречаются с моими голубыми, я вдруг осознаю, что моя ведьма изменилась в лице, и если до этого я ощущал, что ее сопротивление – некая игра в недоступность, то теперь Сара в отчаянии и разве что не рыдает, как после наказаний Волаглиона.

Какого черта?

В смятении я слезаю с нее. Где я, мать вашу, облажался? В какой момент обидел ее? Ни черта не понимаю.

Выдохнув, я стараюсь угомонить свои звериные инстинкты и ноющий член. Как только мне это хоть немного удается и мозг забирает у члена власть, я притягиваю Сару за талию к себе и сжимаю ее подбородок, заглядываю в задумчивое порозовевшее лицо.

– Тебе плохо со мной?

– Я тебя не понимаю, – скулит Сара.

Ого...

С каких это пор Сара умеет издавать настолько жалкие звуки? Где моя боевая подруга, моя суровая госпожа?

– Ты знаешь меня с самой отвратительной стороны и говоришь... это... – продолжает она поражать меня своим жалобным тоном.

– Понимать меня необязательно, – отвечаю я заплетающимся языком.

Пожар во мне еще полыхает, и здраво рассуждать довольно сложно.

– Я убила тебя!

Нахмурившись, я исступленно моргаю. Я даже не задумывался, что мое убийство волнует Сару, что она переживает об этом и чувствует себя виноватой. Мне уже давно нет до этого дела. Она выполняла приказ Волаглиона, так что винить ее мне не в чем, она ведь его рабыня. Однако Сару, похоже, моя смерть волнует куда сильнее, оттого она и не может принять то, что происходит между нами. Девочка есть девочка – даже Сара, – любит ковыряться в смыслах, вместо того чтобы заняться делом. Другая крайность я: плевать на все, если меня к ней тянет, я живу на эмоциях.

Да, идти на поводу у чувств – это хреново, но, если не делать того, что хочется, зачем тогда вообще жить?

– В этом доме ты убила всех, – напоминаю я.

– Нет, Рекси. Рона убила его жена. – Сара указывает в угол спальни. – Прямо на том самом месте. А я лишь забрала его душу.

– Вот тебе и семейная жизнь, – усмехаюсь я. – Клянешься ли ты любить мужа в горе и в радости, пока нож, который ты в него воткнешь, вас не разлучит.

– Ингу я не убивала, как и Олифера, – добавляет Сара, сжимая золотой медальон на своей шее.

– А Лари?

– Лари – особенный случай, – невнятно отвечает она. – И хватит, Рекс. Вставай!

Сара щипает мою кожу ниже живота, и я подпрыгиваю от неожиданности, затем моя ведьма норовит удрать – и почти умудряется это сделать, но я вскакиваю, подхватываю ее, сковывая руки на поясе, и усаживаю к себе на колени.

– Так не может продолжаться, слышишь? – злюсь я.

– О чем ты? – с сомнением уточняет Сара.

Ее ладони лежат на моих плечах, а кончики волос касаются моих голых ключиц, щекочут кожу.

Я уверенно заявляю:

– Мы убьем его.

Сара устало вздыхает.

– Ничего не выйдет.

– Это не ответ, – хмурюсь я.

– Рекс... я не могу идти против Волаглиона.

Она снова намеревается покинуть меня, слезая с колен и разжимая мои пальцы на своей талии, но я удерживаю.

– А я могу, – сурово произношу я. – И я убью его.

– Ты мертв!

– Именно. В этом мое преимущество, детка.

Сара ухмыляется.

– Ох, Рекси... ты неисправим.

– Ты не веришь в меня.

– Я ни в кого не верю.

– Мы справимся. – Я целую костяшки ее пальцев и сжимаю ее лицо в своих ладонях, выговаривая: – Волаглион высосал тебя до капли, он сломал тебя, понимаешь? Хватит! Ты не безвольная кукла, не его игрушка. У любого есть уязвимая сторона. И ты ее знаешь. Расскажи, доверься мне, Сара, я не подведу!

– Не надо внушать людям надежду, которой не существует. Волаглион уязвим, но... я не пойду против него.

– Объясни!

Сара качает головой и встает с моих колен.

– Пора завтракать, Рекси... ты голоден.

– Да на кой черт мне твои завтраки?! – ору я, хватая ведьму за локоть. – Я мертв!

Кровать скрипит, когда я играючи скручиваю Сару и возвращаю в постель.

– Хотя нет, ты права. – Я прижимаю Сару к кровати, забираясь на девушку сверху. – Я очень хочу съесть... тебя.

– Еще варианты, чем заняться, имеются? – возмущается она.

– Пусть ты не можешь сопротивляться демону, но я-то могу! Ты могла бы рассказать мне правду о том, как избавиться от Волаглиона, но, зная твой ответ наперед, лучше займу язык чем-нибудь другим... у нас с тобой осталось невыносимо мало времени.

* * *

Слишком много чувств.

Нельзя испытывать столько чувств одновременно: страсть и страх, отчаяние и надежду, ненависть к демону и симпатия к Рексу... Симпатия? Или...

Нет, ни за что!

Эмоции. Они едят меня изнутри, разрывают – и все из-за него. Рекс переворачивает мою жизнь, точно торнадо. Я ощущаю себя наивной идиоткой с шумом в голове, однако... счастливой?

Рекс стягивает мой халат, целует грудь, втягивая в рот соски, жадно водит по ним горячим языком, а пальцами между моих ног... да, его пальцы тоже гуляют, где не надо, прямо под моим бельем, губы шепчут бархатные слова, вроде «расслабься, детка...», а еще ругательства, много-много пошлых ругательств сыплется из его уст звездопадом, сбивая друг друга. И дьявол... мне это нравится. Как же мне это нравится! Нужно остановить его, но... я не могу. Я не хочу. Кажется, что если остановится Рекс, то остановится и весь мир, планета слетит с орбиты.

Взгляд Рекса проносится по моему телу. Порочное выражение лица этого мужчины и потемневшие глаза рождают внутри знакомое ощущение – то, которое я успела полюбить и возненавидеть всей душой, из-за которого меня окутывают лепестки сладких нежных роз и ароматы весны, чувство, о котором я давным-давно позабыла.

А еще дикое желание!

Рекс рывком переворачивает меня на живот, стягивает мой халат и прижимается своими бедрами к моим ягодицам, слегка толкаясь. Я чувствую его напряженный твердый член сквозь ткань нижнего белья и вспоминаю, как касалась его десятью минутами раньше, как с губ Рекса слетали стоны, от которых у меня в животе все скручивалось сладкими спазмами, а между ног становилось до невозможности влажно. Накрутив мои волосы на кулак, Рекс скользит языком по моему позвоночнику, оставляя горячий мокрый след. Я покрываюсь предательскими мурашками. Ногтями вонзаюсь в белую подушку.

– Хочешь, чтобы я вошел в тебя? – слышу я пламенный шепот над ухом. – Я не стану этого делать, пока ты не скажешь мне «да».

Рекс вновь скользит рукой под мои трусики, сжимает между пальцами и ласкает самую пульсирующую струну моего тела, выдыхает у моего виска пошлые ругательства и двигает ладонью быстрее. Вспыльчивый. Неукротимый. Дикий. Он прижимается горячим рельефным торсом к моей спине и берет меня за горло, вдавливает всем своим массивным телом в матрас, продолжает гладить меня, просунув руку под нижнее белье, и хрипло посмеиваться – дразнит, сволочь, предвкушает мои мольбы о большем, ведь я плавлюсь в его руках, выгибаясь навстречу, растекаюсь и ничего не могу поделать. Я готова отдать ему все, выполнить любой каприз – и ненавижу себя за это! Если он сорвет с меня саму кожу, я не буду сопротивляться. Лишь бы ощутить его внутри, наполниться его вожделением и силой.

Я ахаю, заглушая стон подушкой, когда Рекс глубоко проникает в меня пальцами и заставляет поддаваться навстречу.

– Ты невероятно прекрасна, когда стонешь, когда так... хочешь, – шепчет он. – Зачем сдерживать это? Чего ты боишься?

– Я ничего не боюсь, – едва не плачу я.

– Ты боишься... его.

Я жмурюсь, мысленно добавляя: «И тебя». Черт возьми, то, что я чувствую к Рексу, пугает меня куда сильнее, чем гребаный Волаглион.

– Рекс, – всхлипываю я, ощущая словно электрические разряды, спускающиеся по позвоночнику, но вызывающие не боль, а наслаждение.

– Сара...

Он вновь переворачивает меня на спину, прикусывает мою нижнюю губу и облизывает ее, изучает мое покрасневшее лицо. Дьявол, какие у него красивые глаза! Неистовые волны в радужках играют всеми оттенками аквамарина. В них – голод. Всепоглощающий. Бесконечный. Манящий...

Рекс спускается с поцелуями ниже моего пупка, а потом избавляет меня от нижнего белья, откидывает его в сторону, и я остаюсь полностью обнаженной, недоумевая, как позволила себе потерять контроль над происходящим. Однако стоит Рексу требовательно раздвинуть мои ноги и коснуться языком самого горячего места на моем теле, как я забываю обо всем на свете.

– Господи... – выдыхаю я между стонами.

– Я Рекс, но твой вариант меня тоже устраивает, – шутит он и, прежде чем я успеваю шлепнуть его по плечу, возвращается к своему занятию.

Я чувствую, как он рисует узоры в особой точке между моих ног, которую чересчур быстро отыскал и от надавливания на которую мой рот непослушно выдает череду стонов. Рекс двигает языком и заставляет меня вскрикивать от удовольствия, пока его пальцы усиливают наслаждение, проникая внутрь моего тела.

– А ты куда чувствительнее, чем я думал, – удовлетворенно мурлычет он и ретиво проводит языком по моему центру, – и этим заводишь еще больше. Дьявол, почему я раньше тобой не занялся...

Я непроизвольно вцепляюсь в его черные волосы на голове, оттягиваю их и слышу довольный рык. Странным образом Рекса возбуждают любые мои попытки возыметь над ним власть.

– Черт, малыш, – тяжело вздыхает Рекс сквозь зубы, – если я не кончу в ближайшие пять минут, это будет чудом, твои стоны действуют на меня как афродизиак.

Он целует меня между ног, по очереди входит языком и пальцами, волшебным образом чувствуя, с каким напором и скоростью ввести меня в состояние эйфории за считаные секунды. В нижней части моего живота электризуется сладкое напряжение, из-за которого сбивается дыхание.

Мне никогда не было настолько хорошо.

Сдавшись, я сама начинаю покачивать бедрами навстречу движениям языка мужчины, и ощущения усиливаются.

Рекс умело приближает меня к точке невозврата, и я задыхаюсь, прерывисто произнося:

– Боже, да...

Рекс разводит мои бедра, чтобы раскрыть меня сильнее для своих ласк, и шепчет:

– Пусть Волаглион будет твоим дьяволом, детка, а я стану твоим богом и докажу, что рай для нас двоих вполне возможен. Тебе нужно лишь пойти мне навстречу. – Рекс поднимается с поцелуями по моему животу, проводит языком по груди, скользит горячим дыханием по линии подбородка, покусывая мою кожу, а потом вжимает меня своим телом в матрас, произнося: – Ты все еще хочешь прекратить?

Я дрожу под ним, с трудом приходя в себя после невероятных ощущений и желая их вновь, желая продолжения. Облизнув губы, я едва не взвываю, проводя по крепким рельефным мышцам на груди Рекса, чувствуя его эрекцию, жестко вонзающуюся чуть выше следа от резинки моих трусиков.

Рекс приспустил боксеры, и я могу наслаждаться видом его достоинства, хотя никогда раньше в моей голове подобных мыслей не возникало. Я никогда так никого не хотела, как Рекса. Все в нем кажется мне совершенным.

– Не останавливайся, – сглатываю я.

И кладу ладони Рексу на спину, веду по ней ногтями к пояснице, оставляя царапины. Зрачки Рекса почти полностью перекрывают голубой цвет радужек. Я хочу зарычать, чтобы он наконец-то снял до конца свои проклятые боксеры и вошел в меня!

О преисподняя, о чем я думаю?

Рекс вздрагивает, а потом, словно читая мои мысли, он раздевается догола и за ягодицы подтягивает меня вплотную, яростно выдыхая:

– Сперва ты должна ответить мне на вопрос.

– Какой на хрен вопрос? – едва не кричу я.

Все тело горит.

Левая ладонь Рекса вдруг нежно касается моей щеки.

Мне хочется скинуть его с себя, залезть сверху и оседлать самой, потому что так долго ждать я больше не в состоянии.

Почему он медлит?!

– Что ты чувствуешь ко мне? – спрашивает Рекс.

Вопрос обрушивается мне на голову, точно ледяной водопад.

– Ничего, – злюсь я.

Рекс усмехается и качает головой.

– Зачем ты лжешь?

Я выгибаюсь, издавая мучительный стон.

– Ре-екс, умоляю...

О чем, демоны? О чем я умоляю?! Чтобы он меня трахнул?

Рекс сжимает в пальцах мой подбородок, возвращая мой взгляд на себя – глаза в глаза.

Его жгучее дыхание проникает в мой мозг вместе с лихорадочными словами:

– Да, да, именно... Знаешь, что я хочу? Хочу, чтобы ты повторяла мое имя как мантру, бесконечно и долго, извивалась подо мной, кричала, умоляла не останавливаться! И даже когда весь мир перестанет существовать, я хочу видеть эти горящие синие глаза и слышать свое имя из твоих уст, когда все будет крушиться в бездну, хочу, чтобы ты чувствовала меня – внутри, впивалась мне в губы поцелуем. Вот что я хочу! Да! Я абсолютно спятил, Сара! И мне жизненно необходимо услышать, что ты чувствуешь ко мне то же самое, что ты...

– Это не взаимно, – резко прерываю его я, едва подавив желание зажать ему рот.

– Что?

Рекс теряется.

До боли стиснув зубы, я с трудом выдавливаю:

– Твои чувства не взаимны, Рекс. Прости. Мне... надо идти.

Я выползаю из-под него, хватаю халат и, не оглядываясь, покидаю спальню, едва сдерживая слезы. Пути назад нет. И нет силы, способной изменить прошлое, не дать случиться тому, что случилось... я не стану давать Рексу ложную надежду, не стану разбивать сердце и ему, и себе самой.

Контракт вечен.

Пока живу я – жив демон.

Пока есть он – есть я.

Глава 37

Все – ради любви

Это не взаимно.

Ответ Сары вертится на языке, как язва, которая не заживает, а разрастается и свербит, причиняет адскую боль, но хуже всего тот факт, что, даже если рана затянется, шрам останется навсегда.

Так и должен чувствовать себя человек, которому разбили сердце? Раньше я не ощущал подобного. И черт возьми, у меня ведь даже нет настоящего сердца! Однако грудь наполнена осколками, словно этот самый орган подорвали и он разлетелся на сотни острых частей.

Я сижу на краю кровати, сверля взглядом дверь и опираясь головой о столб кровати, сижу и обнимаю белое одеяло, словно надеясь, что Сара вернется и скажет, что солгала.

Кажется, будто комната погрузилась во мрак, а цвета потускнели. Сияющие камни и статуэтки на полках, золотые узоры на обоях, яркие картины превратились в туманное серое пятно, как и весь мир. Из меня выкачали все краски жизни.

Заставив себя встать, я подхожу к окну и распахиваю тяжелые зеленые шторы, впуская утреннее солнце, – оно касается моей кожи теплыми лучами, но отнюдь не радует и не греет, ведь внутри я превратился в хренов айсберг. За стеклом кружится снег. Зимний день сегодня изумительно прекрасен, однако во мне раскручиваются только обида, ярость и чувство тошноты из-за переизбытка подавляемых эмоций.

На этом все и закончится? Я просто сдамся? Ведьма лжет! Обо всем! Но почему, сука?

Почему?!

Как ни стараюсь понять, не могу. Что ей терять? Она не хочет свободы? Боится смерти? Черта с два! Это не про Сару...

Я натягиваю джинсы и догоняю ведьму в гостиной, преграждаю ей дорогу у подножия лестницы.

– Ты действительно хочешь, чтобы я поверил? Чтобы оставил тебя? Чтобы навсегда исчез из твоей жизни? Если так, то скажи это мне в лицо прямо сейчас. Скажи, что желаешь моей смерти. Скажи, что тебе нравится твоя жизнь. Скажи, что готова жить так и дальше, что не хочешь спастись от рабства. Скажи это, Сара.

– Все не так просто, – мечется ведьма. – Не надо судить о чем-то, не видя картины целиком.

– Уходишь от ответа, дорогая.

Я дергаю Сару за руку. Девушка падает ко мне в объятия, и мы стоим, неотрывно терзая друг друга глазами.

– Что ты хочешь услышать? Что я согласна помочь тебе выбраться из дома?

– Скажи, что я тебе не нужен.

Сара молчит.

Затем едва слышно бормочет:

– Это будет ложью.

– Скажи, что доверишься мне.

– Доверие нас не спасет. Но... я помогу тебе.

– Нам, – поправляю я, гладя большим пальцем ее щеку.

– Нет. Я верну тебя в тело, – заявляет Сара. – Но ты должен будешь уехать как можно дальше, туда, где Волаглион тебя не найдет.

– Если думаешь, что я оставлю тебя гневу демона на растерзание...

– Ты должен! – кричит ведьма. – Обещай, что сбежишь! Иначе все будет зря. Волаглион слаб без тела, его время на исходе, он рассыпается и гниет. У тебя есть шанс. Он не сможет кинуться в погоню, ему придется использовать тело любого другого колдуна для переселения. Пусть долго он в нем не продержится и станет искать новое с подходящей энергетикой, но ты успеешь скрыться.

Я тяжело вздыхаю.

– Сара, неужели ты еще не поняла?

Звонок в дверь заставляет нас встрепенуться. Кто-то жмет на кнопку и поет песню о том, какой на улице лютый мороз.

– Виса, – произносит Сара.

Я закатываю глаза.

– Какого хера он здесь забыл? – гаркаю я, полный решимости выпинать его задницу за ворота.

– Поговорим чуть позже, – предлагает Сара, сжимая мою руку в своих ладонях. – И Рекс... поверь, я годами размышляла и искала способы помочь жертвам демона, но он слишком силен, а еще... ночи напролет я гадала, как помочь тебе. Выход один. И ты должен им воспользоваться.

Едва Сара заканчивает фразу, как раздается измученный возглас Илария, который восклицает, что чертов Виса невыносим, и открывает тому входную дверь. Мое сердце пропускает удар при виде Илария. Первый раз вижу его таким помятым и страдающим. Он одет в черное, словно носит траур, и в случае Илария так и есть, ведь парень любит яркие наряды, а сейчас на нем темная обтягивающая кофта с воротником до горла и простые штаны. Лишь по наличию заостренных кошачьих очков я убеждаюсь, что это все-таки он, а не Алиса, подавившая своего соседа. Иларий рассказывал, что Алиса его очки терпеть не может.

Наша ссора сказалась на моем друге куда сильнее, чем я думал, и, наверное, пора бы уже простить парня за выходку с Алисой.

Даже Виса, врываясь в дом, точно стая визжащих шакалов, впадает в недоумение при виде нашего меланхолика-модельера. Иларий не реагирует на его пошлые шуточки и молча идет помогать Инге, натирающей столовое серебро.

– Фу, Рекс, – морщится Виса, – надень рубашку. Ты расстроил своим голым жирным пузом моего любимого Каспера.

– Лучше ходить в одних штанах, чем в твоих подранных тряпках. Ты надеваешь на себя все, что тащат с улицы собаки?

На плечах Висы тяжелый плащ из черной кожи, однако под ним футболка с идиотским принтом, будто ее порисовали фломастерами в детском саду, и зауженные темные джинсы с десятками разрезов, какие, наверное, носят оборотни, чтобы не покупать новую одежду после каждого незапланированного обращения.

– Рексик, пупсик, я бы рекомендовал тебе походить в спортзал, – наставляет меня Виса, – а то скоро от тебя будет прятать миску даже бродячий кот, которого Сара подкармливает.

– Я бы рекомендовал тебе повеситься, – фыркаю я. – Ибо твой чертов накачанный пресс – единственное, что не вызывает у женщин желание блевануть.

– Хватит, – прерывает нас Сара, устало потирая переносицу.

Виса целует ее ладонь, пока я изображаю рвотный рефлекс.

Иларий с Ингой с интересом за нами наблюдают, начищая серебро, а Рон занят просмотром и комментированием сериала «Клон», который, как ему почему-то кажется, очень похож на его жизнь. Надеюсь, вскоре он не начнет надевать восточные наряды и танцевать со своими пауками на плечах. Тогда я лично приду и попрошу Волаглиона наконец грохнуть меня.

Боковым зрением Рон задевает вампира, и этот его взгляд поднимает мне настроение. Знаете, есть взгляд «Сдохни, тварь поганая» – вот это он. Честно говоря, Рон ненавидит Вису больше, чем я, ведь тот постоянно норовит поддеть что его, что мою самооценку, однако я само совершенство, как бы вампир не выделывался, чего не скажешь о Роне. С другой стороны, его самооценка, которая и так в курсе недостатков хозяина, в течение многих лет вырабатывала идеальный защитный механизм – отсутствие реакции на внешние раздражители. Да, иногда его тоже заносит, но обычно Рон – скала.

– С каких пор это место реально стало домом с кислыми призраками? – возмущен Виса.

– Не волнуйся, тебе заразиться меланхолией не грозит, – усмехается Сара, пока Виса держит ее за руку.

Я с трудом подавляю желание сломать вампиру эту самую руку, которой он касается моей ведьмочки.

Виса тоже не рад моему обществу, и он, не скрывая, сообщает о своей неприязни:

– Когда этот ходячий геморрой уже исчезнет из моей жизни?

– О, не переживай, из-за поднятия тяжестей такое случается, хочешь засуну тебе вон ту огромную горящую свечу в задни...

– Рекс! – злится Сара, прерывая меня, и тянет вампира за руку в столовую. – Идем, Виса.

– Еще одна такая шутка, и ты даже свой член поднять не сможешь, – гавкает вампир, оборачиваясь.

– А я его благо не вручную поднимаю, но ты не волнуйся, в твоем возрасте иногда и вручную приходится работать, барахлит инструмент.

– Какая ты прыткая мандавошка, Рекс, – поражается Виса, крайне возмущенный уровнем моей наглости. – Я прямо сейчас тебя не сожрал только потому, что ты жуть как напомнил мне своего деда, я чуть слезу не пустил от умиления.

– Он тоже называл тебя импотентом?

– Он тоже любил получать по харе за свои идиотские шутки.

Сара заталкивает Вису в столовую, и я хочу присоединиться к ним, однако ведьма со всей вежливостью поясняет:

– Приватный разговор, извини.

Я хмыкаю. Два раза. Чтобы она оценила степень моего недовольства. Виса ехидно подмигивает, закрывая за собой дверь в столовую, и мой острый глаз подмечает его странное предвкушение.

Что это у них за секреты от меня, интересно?

Я смотрю на дверь, выбирая план действий. План А – наплевать на отсутствие приглашения и ворваться. План Б – смириться и уйти.

К черту.

Я возвращаюсь на кухню, сажусь на подоконник и включаю режим «ожидание», рассматриваю серое облако в форме двух спаривающихся силуэтов. Даже небо смеется над моими чувствами. Если вы думаете, что в воздушных фигурах я вижу себя и ведьму, то вы плохо меня знаете. Я ужасно ревнивый. Это бывает, когда растешь в одиночестве: привыкаешь держаться зубами за каждого человека, вошедшего в твою жизнь, человека, которому открыл душу.

Так кого я вижу? Ублюдка Виссария, конечно, сожри его демон!

Пусть он и безуспешно добивается Сары десятки лет – и вроде бы о чем переживать? – но в одном кровосос преуспел: ему удалось заполучить доверие моей рыжей девочки. Ведьма скорее послушает его, чем меня, и Виса плетет сеть с мастерством паука, а сам выставляет себя безвредным клоуном в глазах Сары, что дико раздражает.

Я все жду: вот сейчас... сейчас он доиграется! Но увы. Этого не происходит. Сколько бы дерьма вампир ни сделал, для Сары он верный друг, готовый бросить к ее ногам звездные мириады.

Теплом дыхания я создаю пятно на стекле, рисую человечка в юбке, окликаю Ингу и намекаю, что это она (уже не знаю, как обратить на себя ее внимание). Она смотрит на меня как на болвана и продолжает игнорировать, потому что в поле видимости находится его чудовищность – Рон.

Инга вытаскивает из духовки торт, покрывает его розовой глазурью.

Когда Инга на меня злилась, она готовила пирог, или торт, или бифштекс, и поначалу я боялся их есть, ведь пирог от человека, который хочет тебя убить, есть, по моим соображениям, небезопасен. Я редко заходил к Инге, да и вообще почти ничего не знал о собственной невесте (да, странный я человек), а вот в Демонхаусе я сутками мог наблюдать за ней со стороны и понял: Инга готовит, потому что этот маленький ритуал помогает ей забыть обиду на окружающих. Уборка и вовсе ее успокаивает.

Думаю, причина в том, что ее мать умерла рано, а отец предпочитал дочери бутылку – да, я не совсем отбитый, кое-что о невесте знал, – за хозяйством приходилось следить Инге, и это было единственным делом, которое отвлекало ее от человека, лежащего где-то под забором по вечерам. Пироги и торты же она печет, чтобы не показывать лишних эмоций. Выглядит это так: поругались, она печет торт, я ем, и мы снова начинаем говорить как ни в чем не бывало, а главное – никому не приходится извиняться. Поели. Поболтали. Забыли. Мне нравилась эта стратегия. Похоже на меня и Сару, но с малюсенькими правками: поругались, подрались, разнесли дом и помирились, пока убирали поле боя.

Сара – дикая, властная и умная, я мог бы познакомиться с ней на конференции, где она (в красном секси-костюмчике) выступала бы перед бизнесменами, сражая всех наповал своим видом.

Инга – сероглазая брюнеточка, тоненькая, маленькая и очаровательная – похожа на котенка, которого подбираешь на улице, умиленный тем, насколько он хорошенький. Я подобрал ее в кофейне недалеко от своего офиса. Она пила кофе из стаканчика с сердечком. Такая хрупкая и ласковая. И я не разглядел в милой кошечке талантливого манипулятора. Уже и не помню, как именно, но спустя полчаса моя грабля легла на ее миниатюрную ладонь, а взгляд горел от предвкушения, в голове звенели фанфары.

В общем, она меня «сняла», да.

Только после того, как я сделал предложение – а я сделал его меньше чем через полгода, – я осознал, что где-то меня, мягко говоря, нагнули. Есть такие люди, которые упаковывают себя в радужную блестящую обертку и лепят бантик для пущей убедительности, но когда ты распаковываешь их, то внутри находишь какого-то полудохлого глиста. Инга, конечно, не так противна, но теперь-то я знаю, насколько она талантливая лгунья, а тогда она казалась ангелом во плоти.

И знаете, Сара – мой идеал во всех смыслах. Лучше пусть мне в лицо скажут и покажут (да хоть плюнут), чем вся эта ванильная хрень и красивые обертки.

Рядом с Ингой кружится Иларий.

Мне и хочется, и не хочется говорить с ним. Хорошо, что телевизор орет на всю гостиную – вроде как повод ни с кем не разговаривать. Помирюсь с ним чуть позже, сейчас все мои мысли занимает Сара.

На рекламной минуте Рон учит тарантула Лунтика команде «фас». И зачем я шутил по этому поводу? Мысли, как говорится, материальны. Выглядит смешно, но, учитывая, что он приучил паука сидеть на плечах, уже не так смешно. Первой жертвой стану я.

Иларий роняет кастрюли и чуть не отрезает себе палец, пока шинкует бананы. Кажется, мое присутствие вызывает у него тахикардию. Я открываю рот, чтобы предложить ему партию в шахматы. И закрываю. А зачем мне вообще с ним мириться? Скоро случится одно из двух. Либо я умру окончательно, либо освобожусь и исчезну из этого дома, покинув моего друга навсегда... лучше остаться уродом в его глазах, чем дать ему очередной повод ненавидеть Волаглиона. Не хватало еще, чтобы он пошел против демона и пострадал.

* * *

– Да брось дуться, детка, – смеется Виса.

Закинув ноги на стол, он балансирует на задних ножках стула.

Виссарий. Мой наглый, но верный друг. Настолько вездесущий, что умудряется нагадить во всех сферах моей жизни. Мы не первый раз ругаемся. Поправка: я ругаюсь, а Виса зубоскалит, – однако убийства его добычи в моем доме и убийство тех пленников напрочь выводят меня из себя. Я устала от крови в этих стенах и мерзких ритуалов. Запретить – не получится. Сила требует чужой крови, а жертвоприношения – быстрый способ восполнить ресурс для таких, как Виса.

Я давно подумываю разделить ковен, но боюсь, что девушки не будут рады отделиться от парней. Чем нас больше, тем мы сильнее. Многие и не против кровавых традиций, особенно если они проводятся ради поддержания красоты, молодости и увеличения магических сил.

Ладно. Не жрут друг друга – и на том спасибо. Недавно я слышала историю о другом ковене, который практиковал каннибализм для обретения могущественной силы.

До такого мои придурки еще не дошли.

В любом случае сейчас меня куда сильнее злит тот факт, что Виса творит мерзости, чтобы поиздеваться над Рексом. Его ревность жалкая и смешная. Особенно в эту секунду, когда я стою перед ним в одном халате, с красными пятнами на шее, груди и ключицах. Следы поцелуев Рекса. Я все еще ощущаю его жар. Его прикосновения...

Присматриваясь к следам от поцелуев, Виса издает какой-то звук – то ли вздох, то ли смешок, то ли фырканье. Он ревнует не только к Рексу, но и к Волаглиону. И, по-видимому, гадает, кто именно был со мной в постели.

– Это не все, – твердо заявляю я и упираюсь ладонью в стол. – Меня достало, что ты шаришься в моих вещах! Думаешь, я не знаю, что ты ищешь? Забудь о гримуаре. Забудь о демоне. Если не прекратишь, я никогда больше не пущу тебя на порог, понял? Отныне тебе здесь никто не будет рад.

– А мне кто-то рад? – Он выгибает бровь, над которой набит бафомет.

Виса, как и Макс, весь покрыт татуировками, но если Керолиди украшает себя только магическими символами и рунами, то Виса половину татуировок набил ради пафоса и стал похож на популярных рэп-певцов, к образу которых и стремится. Лет пятьдесят назад он пародировал короля рок-н-ролла Элвиса Пресли и даже ходил в белом комбинезоне со стразами и стоячим воротником. Тогда же он и начал красить пряди в красный цвет, но со временем пришел к выводу, что ему нравится, когда покрашена только одна прядь.

Я вздыхаю.

– Виса, послушай меня, ты невероятно рискуешь, я не хочу, чтобы ты стал еще одним призраком дома. Волаглион с радостью добавит нового колдуна в коллекцию за дверью. Я не хочу...

– Естественно, – перекрикивает вампир. – Ведь у тебя уже есть питомец для развлечений.

– Не сплю я с ним!

– С кем? Я никого не называл, – ухмыляется Виса.

– Успокойся!

– Я спокоен. Чего не скажешь о тебе... столько чувств... Удивительно. Я и за десятки лет столько в тебе не вызвал, да?

Я скрещиваю руки на груди.

– Давай проясним. В миллиардный раз. Никаких отношений между мной и тобой не было, нет и не будет. Ты помешался, Виса. Эгоизм заставил тебя превратить влечение в маниакальную идею, для тебя преследование стало хобби, а я игрушкой.

– О, кровавая баня, я ни разу не причинил тебе зла! Что тебя возмущает? – восклицает Виса. – Чем моя любовь мешает? Я уже не настаиваю на большем, просто надеюсь, что когда-нибудь ты передумаешь, но тебя и это бесит. Само мое нахождение рядом давит на тебя?

Виса с грохотом опускает стул на ножки.

– Нет! – протестую я. – Я люблю тебя и хочу доверять, ведь мы провели вместе десятки лет. Друга вернее и дороже у меня нет. Оттого я терплю любые твои выходки, но с каждым годом это делать все сложнее! Ты ходишь по лезвию ножа!

Малахитовые глаза Висы вспыхивают на слове «люблю», остаток же фразы тушит иллюминацию: вампир на две секунды закрывает глаза.

– Столько лет прошло... а ты так и не осознала, насколько мы похожи, не осознала, что мы созданы быть единым целым. Мы! Особые люди. Маргинальные. Безумие друг друга нас роднит. Если бы ты дала мне шанс, все могло бы быть иначе, и сейчас бы мне не пришлось втайне копаться в стенах этого сарая. Я бы давно спас тебя!

– Ты не понимаешь, что творишь, – вскидываю я руки. – Волаглион прикончит тебя!

– Пусть! – Виса вскакивает со стула, возвышается надо мной и шипит в лицо: – Я готов на все, слышишь? На все! На любую авантюру! Все, лишь бы избавить тебя от демона.

– Меня? Или себя? – щурюсь я. – Ради кого ты стараешься? Считаешь, что изгонишь Волаглиона и я буду с тобой?

Виса меряет меня тяжелым взглядом, словно хочет напасть, но потом резко отворачивается и уходит к окну, заложив руки за спину. Он непривычно серьезен. От былой веселости не осталось и следа.

Рассматривая деревья, ветки которых гнутся под тяжестью снега, который все падает и падает, пряча двор в сугробах, Виса молча размышляет.

Не знаю, сколько раз Рекс мучил меня вопросом, как человек, подобный Висе, может быть другом?

Что ж, слова вампира о нашем общем безумии – истина. В типе его мышления я нахожу нечто родное. Помню, как мы познакомились, тогда я подумала, что нашла родственную душу – человека, осознающего всю бессмысленность бытия. Преступник. Эгоист. Сумасброд. Виссарий Фонвизин. Его речь отличается философской витиеватостью. В глазах – густые рощи лимба, не пропускающие чужих. Он умен. Он жесток. Он свободолюбив. Он сладострастен и непредсказуем. Он раним и начитан. Он любитель кожаных тряпок, оккультизма и владелец трех особняков, полученных от старух, которых он загипнотизировал перед смертью. Он обожает своих котов и дебоширит, когда они очередной раз умирают от старости, – у него есть альбом с рисунками и фотографиями сотен котов, которых он воспитывал и хоронил в течение почти двух сотен лет, подобно моему альбому с призраками дома.

Виса верен. Верен себе. Верен чувствам. Верен желаниям. Виса делает то единственное, ради чего мы рождаемся на земле, – живет полной жизнью.

К слову, гипноза, равного его, я не встречала. Когда-то он пытался загипнотизировать даже меня и смог бы, если бы моя энергия не была заражена метастазами преисподней.

Это случилось спустя три года после нашего знакомства.

Я зашла к нему, чтобы одолжить некоторые травы для зелий, он же умудрился напоить травами и меня. Сквозь туман в голове я помню его слова, слова, которые он пытался выгравировать в моем подсознании:

«Пройдут часы, пройдут года, а без меня – не будет дня;

Ты дышишь мной из века в век, даешь пожизненный обет;

Покуда солнце дарит свет, от чувств ко мне – спасенья нет».

Он вложил в заклинание все свои силы и свалился с ног от опустошения. Он чуть не умер от потери энергии. Но я помню, как глаза его горели предвкушением. Виса смотрел и ждал, что я кинусь в объятия, и он думает, что я не помню того дня, что коктейль из спорыньи – и черт знает чего еще – стер воспоминания. Однако я помню. Особенно то, как он рыдал (Виса!), когда понял, что облажался.

Почему он до сих пор мой друг? Потому что он псих. Каким бы психом ты ни был, всегда найдется еще больший псих. Рядом с Висой я чувствую себя нормальной, а мне это необходимо.

Вампир разворачивается и двумя шагами преодолевает расстояние между нами, притягивает меня за шею и запускает одну ладонь в мои волосы. Я чувствую горячее, мятное дыхание на губах, замираю, словно впервые вижу своего друга. Его русые волосы с ярко-алой прядью не собраны и кончиками прядей касаются моих плеч, пахнут белым шоколадом и кровью.

– Я никого никогда не любил, кроме тебя, – шепчет Виса мне в губы. – Я полюбил тебя с того дня, как увидел, хоть и знал, кто ты такая, знал, что ты убила моего лучшего друга, а твой господин вырезал весь мой ковен. Столько времени прошло... Скажи, что ты хотя бы задумывалась о нас... хоть изредка... ну хоть не о любви даже, хоть о том, чтобы я тебя трахн...

Я с размаху влепляю ему пощечину.

А надо было ударить ему по мозгам – электрическим разрядом! Только это не поможет. Ему плевать. Он ухмыляется. И вжимает меня в свое тело: сильно, плотно, пошло, забирается пальцами под зеленый шелк халата, пробегает по бедру, выдыхает. Взгляд его дикий, горячий, кажется, что сейчас он выпустит клыки и вонзит их в меня.

Одним движением Виса дергает пояс моего изумрудного халата и шелк скользит в стороны. Вампир прижимается к моему оголенному телу. Я чувствую на коже шерсть распахнутого пальто, чувствую морозный запах и холод растаявших снежинок. Виса тяжело втягивает носом воздух, проводит ледяными пальцами по моему животу, а я так обескуражена его внезапной наглостью, что покорно стою и наблюдаю за всем этим.

Снегопад за окном усиливается, и мне хочется скрыться в его пучинах – нырнуть в сугроб и исчезнуть.

Я запахиваю халат, прикрывая грудь, и борюсь с поцелуями Висы, стекающими по шее. Мы ведем немую битву. Он делает шаг и прижимает меня к столу, наваливается и не дает подняться – все происходит со злой отчаянной силой, будто это его последний шанс получить то, что он так жаждет.

– Виса, – протяжно рычу я, обретая речь. – Не смей!

Взгляд вампира настолько темный, что я не уверена, смогу ли справиться с ним. К моему удивлению, он приподнимается и достает из-за пояса атам. Обоюдоострый двусторонний кинжал, которым он проводил ритуал.

– Знаешь, откуда он? – жарко спрашивает Виса. – С горы Мегиддо. Я выкопал этого красавца из глубины в десять метров.

– Зачем? – без выражения спрашиваю я, гадая, куда он клонит.

Гора Мегиддо – особое место. У нее есть и другое название – Армагеддон. Место, где, по поверьям, состоится последняя битва добра со злом.

– В Иерусалиме я нашел одного старого, как белый свет, вампира-монаха. Он поведал об оружии, способном сводить с ума нечисть, о мечах и кинжалах, спрятанных глубоко под горой Мегиддо. Они обладают колоссальной магической силой. А после особых ритуалов становятся поистине смертоносными не только для колдунов и ведьм, блокируя их магию при ранении, но и для самих исчадий преисподней. Я сделал то, что было нужно. Я уговорил монаха освятить клинок, а затем в полночь Нового года мы искупали его в крови страшных грешников, как ты помнишь. Теперь атам невероятно опасен... особенно для демонов.

Виса нависает надо мной и безумно улыбается – не то мне, не то собственным мыслям. Малахитовые глаза лихорадочно блестят.

– Ты спятил...

– Я? Или ты? Даже имея шанс – высочайший! – избавиться от демона, ты не станешь этого делать. Ведь так?

Я хмурюсь.

Что ж, идея обнадеживающая, но невероятно опасная. Я не могу нормально обдумать эту теорию, потому как меня напрягает некая зашифрованность действий и мотивов Висы, я чувствую, что продвигаюсь ощупью сквозь туман его рассудка. Этот Виса чем-то отличается от того, кого я знаю. Даже тембр его голоса изменился.

– Знаешь, детка, – Виса окидывает меня опечаленным взглядом, – раньше я считал, что дело в Волаглионе. Я говорил себе: она боится, у нее нет выбора, я должен ей помочь, и все будет... Теперь я вижу, что ошибался. Дело в твоей сути. Моя агония греет твою эгоистичную натуру. – Виса хмыкает и смотрит в упор, обхватывая пальцами мою шею. – Если бы ебаные чувства не сводили с ума, я бы давно присвоил тебя и сделал бы все, что захочу, я бы похитил тебя, я бы трахал тебя до потери рассудка. Но я не могу... нет, я не мог сделать то, что хочу. Первый раз в жизни! Потому что я рассыпаюсь на куски при виде тебя. Я не хочу заставлять. Я хочу видеть хоть что-то в ответ, хоть малость, твою мать... Я ждал. Годами! Я пытался. Но ты... ты никогда меня не любила. Моя любовь всегда была безнадежной, но я надеялся, что когда-нибудь все изменится. Сейчас же... когда я увидел тебя с Рексом, я понял: ты ведешь сучью игру, где я – пешка, а не ферзь. И встал новый вопрос: почему? Что есть в нем, чего нет во мне? Я ведь ебаный швейцарский стол!

Он ударяет кулаком по спинке стула, слезает с меня и начинает бродить по столовой из угла в угол.

Извечный вопрос: почему?..

Люди так хотят знать причины всего, что с ними происходит, что забывают про здравый смысл. Они ищут объяснение любой мелочи. Любой случайности. Но чувства – та сфера, которую нельзя контролировать. Мы не можем заставить себя полюбить, как и не можем заставить другого нас любить.

– Ты не представляешь, как я устал от всего этого! – обреченно стонет Виса, разбивая декоративную фарфоровую тарелку об стену из золотого сервиза на полке. – Но тебе-то что? Тебе плевать на то, как я страдаю, видя тебя в лапах демона.

– Страдаешь? Ты-то страдаешь? – рявкаю я оскорбленно. – Что ты вообще знаешь о страданиях? Это ты в рабстве? Ты почти двести лет живешь в стенах жуткого дома, среди убитых тобой же людей? Это у тебя забрали душу, вырвали сердце и оставили веками рыдать в одиночестве без надежды на спасение?

– Надежда есть!

– Убирайся из моего дома!

– Дай мне гребаную книгу!

– Пока я жива, книгу ты не получишь. Никогда! Как и меня!

Виса напряженно облизывает губы, проводит мизинцем по лезвию кинжала и медленно приближается. Я слезаю со стола и вздергиваю подбородок, когда он опирается о стол обеими руками, перекрывая мне путь к отступлению.

– Ты так любишь всем видом показывать, какой я монстр и тварь, что у меня до безумия чешутся руки стать тем, кого ты во мне видишь. Гребаные чувства... они мешают, столько лет мешали... Однако... возможно, я зря сдерживаю себя. Надо всего-то быть самим собой и просто сделать то, что необходимо, чтобы ты стала моей. Так вот! Вот тебе моя вечная любовь! Ты будешь со мной. Всегда. В этом самом доме!

Я вскрикиваю, когда перед лицом пролетает лезвие кинжала, а в следующую секунду чувствую, как кровь бежит по щекам.

Свет гаснет, но лишь для меня.

Все случается так быстро, что я не успеваю осознать чудовищность происходящего.

Боль оглушает.

Я падаю на колени, держась за глаз, которого больше нет, и вырываю клинок из второго глаза. Слышу, как с треском кто-то выламывает дверь в столовую.

Вопли...

Грохот...

Кто-то срывает с моей шеи медальон, и передо мной навсегда разливается черная вечность.

Глава 38

Новый хозяин медальона

Я выбиваю плечом дверь и по инерции падаю на светлый кафель, поднимаю голову и замираю. Сердце колотится с неистовой силой. От увиденной картины мне так оглушающе больно – точно я умер во второй раз.

Сара сидит на коленях. Она держится за окровавленное лицо и протяжно воет. Халат ее тоже пропитан кровью.

Виса надевает на свою шею медальон, и когти на медальоне вспыхивают изумрудным светом, который, словно торнадо, раскручивается и испаряется. С кривой улыбкой Виса опирается о колени, опускает голову – и русые пряди падают, закрывая лицо; но я понимаю, что он смотрит на двусторонний клинок, лежащий на полу, затем поднимает его, ощупывает, будто не знает, реален ли тот.

Я прихожу в себя. Рывком бросаюсь к Саре, падаю на колено. Она убирает руки от лица, хватая ими мои ладони. Мое горло сжимается от ужаса, я вообще забываю, как дышать из-за того, что вижу.

Глаза... их нет... У нее нет глаз!

Виса выколол ей глаза!

– Рекс, – взывает Сара, не отпуская мои ладони и бесконечно повторяя: – Рекс, Рекс...

Плач звучит погребальной симфонией. Ведьма повторяет мое имя, словно хватаясь за него, боясь лишиться или забыть, повторяет, вместо отчаянного крика о помощи.

Я вскакиваю, закрываю Сару собой. Одной рукой я продолжаю крепко держать тонкие окровавленные ладони и чувствую, как Сара упирается лбом в мою ногу, бесконечно содрогаясь.

Виса держится за медальон.

Он вопросительно смотрит на меня и возмущен, что я не подчиняюсь. Пока я осматривал ведьму, он приказывал мне за спиной, стараясь овладеть силой медальона, ибо не знает, что я давно разрушил его чары и больше он не властен надо мной.

– Тебе конец, – неразборчиво выговариваю я, слишком потрясенный, чтобы издавать внятные звуки.

Со жгучей болью, будто отпуская ладонь тонущего в водовороте, я отпускаю руки Сары и размахиваюсь кулаком, несмотря на выставленный в мою сторону клинок. Я знаю, что, даже если Виса в меня его вонзит, я вытащу лезвие в ту же секунду, несмотря ни на что, – и воткну ему в горло! Я расчленю его! Разорву!

Я убью, убью, убью!

В десяти сантиметрах от лица вампира мой кулак улетает в сторону. Вместе со мной. Я брыкаюсь, пытаясь освободиться, потому что сверху наваливаются сразу два человека.

Иларий и Рон.

Они держат меня мордой в пол, скрещивают за спиной мои руки. Я поворачиваю голову на Вису. Он хмыкает. И я не узнаю его лицо. В нем нет привычного самодовольства или усмешки, нет ничего от того эгоцентричного Висы, которого я знаю, – там один мрак. Взгляд смертника перед казнью.

– Крепче держите, – приказывает он и садится перед Сарой.

Ведьма машет руками, отбивается, но вампир хватает ее запястья.

– Виса, – воет Сара, пытаясь порезать его ногтями, – ублюдок, сволочь!

– Ви-и-иса, – холодно кривляется вампир. – Мы ведь друзья, Виса... мы не можем быть вместе, Виса... – Он наклоняется и рявкает: – Какая чушь! Мы бы давно изгнали демона, ведь нужна всего лишь проклятая книга с заклинанием! Но нет... Ты прячешь гримуар! Знаешь почему? Да потому что тебе нравится, когда с тобой так обращаются, нравится, когда тобой пользуются, нравится звать его господином. Вот! Вот почему ты не дала мне расправиться с ним, вот почему сама этого не сделала! С меня довольно!

Вампир выглядит точно самый тяжелый пациент психиатрической лечебницы.

– Нет... – шипит Сара сквозь кровавые слезы. – Я никогда не скажу тебе, где она.

Она плюет кровью в него.

– Я прекрасно знаю о потайном входе в башню! Знаю, что он в твоей комнате. И ты скажешь мне пароль от портала! – протягивает Виса и приставляет нож к ее горлу.

Я безуспешно выворачиваюсь из хватки парней, они застали меня врасплох, и я не могу даже привстать.

– Прости, – умоляет Иларий, пока голос его мучительно дрожит. – Я не могу... не могу сопротивляться!

Иларий хотя бы говорит со мной, тогда как Рон – глыба без эмоций, не понимающая, что делает.

– Я предпочту смерть, – истерично смеется Сара. – Слышишь ее? Чувствуешь запах? Она идет не только за мной...

– Ты не умрешь! – громко заявляет Виса. – Ты моя! Навечно! В этом доме ты будешь со мной! Ты моя, Сара. Отныне... я – твой господин...

Сара опять смеется, и Виса вздергивает ее за плечи, продолжая кричать:

– Я буду мучить их, слышишь?! Буду сдирать с твоих любимцев кожу – прямо сейчас! – пока не скажешь мне пароль. Я буду расчленять их, пока они не свихнутся, буду издеваться так жестоко, что и твое стальное сердце не выдержит. Не заставляй меня этого делать!

– Оставь ее! – ору я. – Ты покойник!

– Ини, крошка, выясни, откуда идет этот голос, и скажи, чтобы он проваливал из моей головы.

Я поворачиваю голову к двери. Инга испуганно смотрит на происходящее, сжимая передник.

– Блядский трус! – рвется из меня.

– Нет, все же сними кофточку, Ини, детка, скатай в комок и заткни ему пасть. Хотя нет... лучше вскипяти подсолнечного масла и залей ему в горло, чтобы я больше никогда его, сука, не слышал! Затем вы, – Виса указывает на парней. – Свяжите его, засуньте в коробку и закопайте за домом, глубоко-глубоко под землей.

Он поворачивается к Саре и ласково спрашивает:

– Так о чем мы?

– Будь ты проклят, – бормочет она, начиная терять сознание.

Я замечаю страх в глазах вампира. Смерть Сары его пугает.

– Я отведу тебя к гримуару! Я знаю пароль! – кричу я.

Виса без прелюдий орет на меня в ответ:

– Так веди быстрее, урод! Не видишь, что она умирает?!

* * *

Я взбегаю по лестнице.

Виса – следом.

– Зачем? – бесконечно повторяю я. – Как ты мог это сделать? Ты клялся, что любишь ее!

– Люблю, – шипит вампир, отталкивая меня от двери в спальню Сары и забегая первым. – Все во имя любви!

– Ты лишил ее глаз!

– Я заблокировал ее магию атамом! У меня не было выбора, тупоголовое ты создание, усек? – верещит он.

– Она умирает!

– Она станет призраком и будет здесь. Всегда. Со мной! А если ты заткнешься и откроешь проход, – он толкает меня к стене, – я смогу вылечить ее с помощью гримуара.

Я разрезаю руку и рисую символы в ячейках обоев, которые когда-то показывал Олифер, одновременно перекрикиваю оправдания Висы:

– Ты мог найти другой вход в башню, мог снести стену. Миллиард вариантов! Ты предал ее! Ты убил ту, кого любишь!

– Комната в башне, как и портал, зачарована, – кричит Виса. – Если явиться туда силой, гримуара там не окажется! Говори, блядь, пароль!

Я заканчиваю узор и произношу:

– Dum spiro, spero...

Звон в воздухе. Танец узоров на обоях. Круговорот иероглифов. Потрескивание – и водяная дверь проявляется во всей своей красе.

– Серьезно? – поражается Виса, хватаясь за голову. – И это весь пароль?! Всего-то? Охуеть!

Я проваливаюсь в портал, потому что своим тяжелым байкерским сапогом Виса пинает меня в поясницу. Ударившись о деревянный пол лицом, я с трудом сдерживаюсь, чтобы в ответ не кинуться душить белолицего урода. Нельзя! Я должен взять себя в руки. Сначала надо вылечить Сару, а потом я что-нибудь придумаю, я заставлю эту суку Вису сожрать самого себя за то, что он натворил!

Виса появляется в комнате следующим, наступая мне на руку. Его зеленые глаза светятся, как у кота. Он осматривается и, похоже, действительно видит в темноте.

Я бегу по лестнице наверх. Виса застревает у портрета с Волаглионом.

– Четыре портрета, – говорит он не то мне, не то себе. – Алекс был последним.

– Быстрее! – трясу я его.

Виса подпрыгивает и вновь бежит, отталкивая меня к перилам лестницы, я чуть не переваливаюсь, но удерживаюсь и влетаю в тайную комнату башни. Виса стоит у пьедестала, окруженный зеленым светом, жадно перелистывает багровые страницы тяжелого гримуара. Атам торчит из-за его ремня. Я осторожно подступаю, чтобы вытащить клинок, а когда вытаскиваю, то роняю на пол от неожиданности, потому что вампир начинает орать.

Из-за меня?

Нет...

Я отшатываюсь, огибаю пьедестал и вижу его руки: кожа покрыта черными волдырями и ожогами, точно он засунул ладони в костер. Вампир дергается, отрывая пальцы от страниц, на которых остаются куски мяса и кожи.

Я стою пораженный.

И вдруг вижу расширяющуюся тень прямо за Висой, из нее вылезают чернильные щупальца, тянутся к жертве.

На горле вампира вдруг сжимаются черные пальцы.

Очертания тьмы приобретают форму, и в следующее мгновение в меня вонзается застланный мраком взгляд Волаглиона.

Виса падает замертво.

Глава 39

Враг или друг

На полках гаснут десятки свечей. Сердце бьется вдвое быстрее, и мне трудно дышать из-за тьмы, поглощающей башню: она проникает в легкие, ползет по стенам и шепчет сотнями голосов призраков – душ, принадлежащих Волаглиону, – она застилает свет нескольких чудом не погасших фитилей у котла. Во мраке ярко сияют лишь желтые глаза демона и гримуар, чьи страницы источают зеленый свет, очерчивая фигуру хозяина дома и мертвого вампира.

Волаглион снимает медальон с трупа Висы, и я жду, что он наденет его, но демон убирает медальон в карман черного пальто и поворачивает голову ко мне, скользит взглядом уже черных глаз, которые теперь не источают, а, наоборот, втягивают в себя тьму – тени отливают от стен, от пальцев и длинных волос демона, скользят по скулам и тонут в белках его чернильных глаз, точно в глубоком колодце, растворяются, возвращая радужкам голубой цвет, а прядям – золотистый. Его волосы вновь становятся лишь слегка отросшими, золотыми, но темными у корней; кожа – светлой, а не смертельно белой и черной до локтей.

Демон захлопывает гримуар.

Свечи в комнате вновь вспыхивают, и я начинаю отчетливо видеть причину своей скорой смерти – мрак отступил, обнажив тайну Волаглиона: его некогда идеальная кожа теперь покрыта черными трещинами, и выглядят они так, точно демон вот-вот рассыплется на куски мозаики. Его ногти гниют. Волосы начали серебриться и выпадать, словно болезнь, которая поглотила Волаглиона, – это ускоренный процесс старения. При одном взгляде на его тело любому станет ясно, что время этой нечисти на исходе. Он погибает...

Черт!

Как и ведьма!

Сара!

– Сара умирает, – опомнившись, громко восклицаю я. – Сделай что-нибудь!

Волаглион прожигает меня взглядом, хватает с полки безоар и черным вихрем вылетает из комнаты. А я остаюсь. Нет, я застываю могильной плитой, и вовсе не потому, что кто-то меня зачаровал. Дело в человеке, который передо мной неожиданно предстает.

– Эмилия?

Я выгибаю брови.

В дверях стоит Эмилия Дейнега. Она улыбается, поправляя края своего белого облегающего пиджака, который сливается с цветом ее светлой длинной косы. Девушка вся в белом – и совершенно не сочетается с мрачной атмосферой дома.

– Здравствуй, Рекс, – чересчур таинственно произносит она. – Не ждал?

– Ты... откуда ты взялась? – недоумеваю я.

– Я пришла вместе с Волаглионом. Как единое целое.

– Что, прости? – морщась, переспрашиваю я.

Эмилия хлопает ресницами, посмеиваясь, а потом воздушной походкой пересекает разделяющие нас шкуры медведей, заправляет мои волосы за ухо и переводит взгляд на вампира у нас под ногами. Тот вдруг начинает хрипеть. И я вздрагиваю.

Виса жив?!

Эмилия презрительно говорит:

– Он считает себя таким умным, не правда ли? Но вы, мужчины, сколько бы лет на Земле ни прожили, хоть двадцать, хоть двести, остаетесь наивными детьми. В какую сторону толкнешь, туда и скачете.

Носком кожаного белого сапога она поворачивает бессознательную голову Висы в свою сторону.

– Как ты узнала о демоне? – недоумеваю я.

– Виса очень красноречив, когда выпьет, особенно если повод его запоя касается Сары, – она надавливает сапогом на щеку Висы, словно хочет раздавить его голову, – а еще... внушаем.

Эмилия улыбается мне, как невинная принцесса, которую застали за жестокими убийствами крестьян, и теперь при виде ее изогнутых губ всем становится жутко.

До меня наконец доходит.

– Ты надоумила Вису ранить Сару кинжалом?

– Возможно, – задумывается Эмилия и с наигранным сожалением сипит: – Она так плоха... не знаю, какое чудо должно случиться, чтобы эта тварь выжила.

Одним шагом я сокращаю расстояние между нами и вцепляюсь в горло Эмилии.

– Если она умрет, я уничтожу вас обоих, – рычу в ее лицо.

– Я ни при чем, котенок. Я лишь шепот на ушко... навязчивая идея. К тому же, если бы не я, Волаглион бы так быстро не прибыл. Я рассказала ему о планах Висы. Будь благодарен, – щебечет девушка.

Огромных усилий мне стоит не сломать ей шею, пальцы прямо свербят и сами собой сдавливают горло этой твари.

О как! Значит, благодарным я должен быть. Да, я отблагодарю ее. Сразу после того, как найду способ помочь Саре, я приглашу Эмилию в оранжерею и вручу ей десятки роз... плотоядных роз. Надеюсь, они будут пожирать ее долго и мучительно.

Сара была права. Я совершенно не разбираюсь в женщинах. Они постоянно обводят меня вокруг пальца, притворяясь тем, кем не являются.

– Как ты связана с демоном? – Я сжимаю ее горло, но Эмилия продолжает улыбаться, и у меня от ее гримасы мороз по коже. – Как узнала где он?

– Птички напели, – смеется она и убирает руки за спину.

Я сгибаюсь, чувствуя такую острую боль, словно мои ребра вывернулись в другую сторону. Подняв голову, вижу бежевую, с алыми глазами-пуговицами, тряпичную куклу в кулаке девушки, которую она всегда носит на поясе штанов, и осознаю, какой именно магией владеет эта ведьма, – она гребаная колдунья вуду. Эмилия протыкает куклу ногтем, и, пока не убирает с нее палец, я корчусь, не в силах даже вздохнуть.

– Знаешь, я долго к этому шла, но в итоге поняла, что, если хочешь что-то получить, любые способы хороши. – Эмилия приглаживает мои черные волосы на макушке.

Я стою перед ней на коленях, под ребрами все еще печет и покалывает.

– Ты хотела смерти Сары. Ну а Виса? – сквозь зубы произношу я, держась за живот. – Демон разорвет его за то, что он сделал.

Эмилия закатывает глаза и бросает на полуживого вампира отстраненный взгляд, однако я замечаю в ее глазах блеск ненависти и прекрасно понимаю, что его рождает – то, что она для Висы пустое место, что она хочет быть с ним душой, но никогда этого не добьется, что его сердце, созданное любить только ее, – уже занято другой.

Спустя много лет она окончательно это осознала.

– Виса сделал свой выбор, – вздыхает Эмилия, перешагивая вампира, как ступень в новое будущее. – И я тоже решила сделать свой. Сила. Вечная молодость. У прислужниц демонов много преимуществ. А теперь оставь нас, Рекс. Мне и моему... другу нужно вспомнить старые обиды.

Мне, естественно, нет дела до Висы и того, что с ним собираются делать, поэтому я вмиг опоминаюсь и, держась за ноющую грудь, иду к двери, успевая застать крик вампира и обернуться. Виса приходит в себя, когда Эмилия вонзает иглу в макушку куклы вуду.

* * *

Я бегу в столовую, но Сары там уже не оказывается.

Окна разбиты, словно стекло не выдержало некой ударной волны. По залу разбросаны куски красной посуды, черные подсвечники, тяжелые стулья и ажурные салфетки, а картины наклонились в разные стороны и танцуют из-за ветра – свист вьюги врывается в столовую, несет колючую снежную крошку и гоняет из стороны в сторону засохшие алые розы. Дом ходит ходуном. Стены дрожат. Лампочки взрываются, а те, что остаются целыми, – вспыхивают и тухнут, бесконечно моргают, как веки пациентов с эпилепсией.

Чем ближе Сара к смерти, тем громче вопли и бунт Демонхауса.

Столовая в полутьме. Снежная буря рвет занавески, и я пытаюсь захлопнуть ставни, где не лопнули стекла. Снег набивается в глаза и в рот.

Я гадаю, куда пропала Сара.

Покинув столовую, я едва не слепну из-за взрыва торшера в коридоре. Сердце бешено стучит о ребра... где же ты Сара... только бы успеть...

– Она в подвале, – кричит испуганный Иларий, выпрыгивая из-за угла. – Волаглион унес ее!

* * *

В подвале я нахожу Сару почти мгновенно. В той самой комнате, где она держала тело моей бывшей невесты. Сюда меня потянуло словно невидимой нитью, за которую я почему-то не мог ухватиться на первом этаже. Ведьма лежит на холодном железном столе, совсем как мое тело в соседней комнате.

Напротив – в кресле – покоится настоящее тело Инги. Демон переложил его, устроив место для своей помощницы.

Сара не шевелится. Мне становится страшно, возникает ощущение, что она и не дышит, но я боюсь проверять свою теорию. Вместо глаз у нее окровавленные бездны. Лицо такого же молочного цвета, как буран за окнами, со впалыми щеками и синевой под веками. Моя ведьма больше похожа на труп.

– Сара... – Я падаю на колени и вцепляюсь в ее ледяную ладонь. – Она жива? Ответь!

Волаглион игнорирует меня. Он, не замолкая, читает на латыни заклинания и сжимает в кулаке безоар, измельчая его в пыль, после чего кидает остатки минерала в банку с синей жидкостью и заливает эту смесь Саре в рот.

Никакой реакции не следует.

Раздается звон.

Демон разбивает банку о стену.

Я первый раз вижу его до того взбешенным и сокрушаюсь от страха за Сару, ведь ярость Волаглиона означает, что у него не получается ее спасти.

Однако вскоре демон вдруг переводит совсем уж пугающий взгляд на тело Инги, его глаза, волосы и пальцы чернеют, а ногти отрастают, превращаясь в аспидные когти. Он шагает к Инге.

– Стой! – Я выскакиваю перед ним. – Что ты делаешь?

– Девчонка ослабила ее, – жутким, нечеловеческим голосом отвечает Волаглион. – Сара поддерживает в ней жизнь ценой собственных сил. Пора вернуть долг. Жизнь за душу.

– Что это значит?

Я не даю ему прохода и почти ложусь на Ингу в кресле, закрывая собой.

– Девчонка еще жива, и ее энергия поможет вернуть то, что утрачено. Уйди с дороги...

Демон откидывает меня. Я бьюсь спиной и головой о стену. Комната вертится перед глазами, но я упрямо ползу к Инге, ползу из последних сил, но что бы я ни сделал – слишком поздно.

Демон протыкает черными когтями грудь Инги. И вырывает ей сердце! Призрак Инги воплощается рядом с уничтоженным телом, недоуменно вертя головой. Она даже не успевает понять, что происходит, когда Волаглион обхватывает ее горло, поднимает над полом... и раздается оглушающий вопль.

Бедная Инга сгорает заживо, рассыпается, будто горка пепла на ветру, а вокруг демона раскручивается огненный поток, и Волаглион перенаправляет его на Сару – поток обвивает ее руки, ноги, голову и впитывается под кожу.

Я смотрю на то, что осталось от Инги.

Пустота... абсолютно ничего... кроме изуродованного настоящего тела, ее трупа, который давно должен был оказаться в земле, и лучше бы так и случилось, чем то, что произошло... по моей вине...

Я не могу встать, не могу осознать, не могу принять – я просто не в состоянии.

Волаглион уничтожил душу Инги.

Он стер ее навсегда.

* * *

Я смотрю на мертвое тело Инги и не верю в происходящее. Теперь душе ее никогда не увидеть райскую обитель, ведь демон поглотил ее так же, как вскоре исчезну и я.

– Такова цена, – зачем-то поясняет мне демон, поглаживая лоб Сары, хотя я для него не важнее грязи под ногтями. – За жизнь платят дорого.

Я не в силах спорить. Ни одного звука издать не способен. Зарыдать – и то не выходит. Хотя...

Одну фразу я умудряюсь произнести:

– Сара будет жить?

Волаглион кивает. Сначала в ответ на мой вопрос, а потом на дверь, прозрачно намекая, чтобы я проваливал на хрен. Другого мне и не остается. Ничего не видя перед собой, я скрываюсь от ядовитого черного взгляда демона и бреду по подвальному коридору: шаг, еще шаг... таинственная дверь в потусторонний мир вздрагивает голубым светом, когда я прохожу рядом, шепчет десятками голосов, но и их я не слышу, мне плевать на все...

– Рекс!

Вот она. Последняя капля. Рон. Он не знает, что случилось... пока не знает. Он хватает меня и трясет за плечи, хочет привести в чувства, спрашивает про Сару (пока что про нее...), выясняет, жива ли она (мне хочется истерично смеяться), что с ее глазами, где гребаный Виса – град вопросов ниспадает мне на голову, и с каждым ударом ноги подгибаются сильнее. Я сползаю на колени. Упираюсь ладонями в холодный бетон. Рон опускается и продолжает меня трясти.

– Что? Что? Говори! – требует он.

– Инга...

Он хмурится.

– Инга? – переспрашивает Рон, недоумевая.

Я бормочу какой-то бред под нос.

– Что с Ингой? – озадачивается он.

– Ее нет.

– В смысле?

– Демон... разорвал... ее душу... и вылечил Сару... или не вылечил...

Я поднимаю на него глаза и начинаю хохотать, точно сумасшедший, хохотать сквозь слезы. Рон отскакивает от меня, как от ночного кошмара, и несется во тьму подвала, навстречу тому, что разобьет его давным-давно мертвое сердце.

Чудом я нахожу силы подняться и пойти за ним. За пять метров от двери я слышу дикий рев – острый, разрывающий пространство звук отражается от стен и разбивается на миллионы кусков, проскальзывающих во все углы дома сорок семь, нашего гребаного Демонхауса. Рон стоит на коленях перед креслом, сжимает ладонь Инги. Я чувствую мимолетную тягу к этому человеку, которого столько времени ненавидел, словно общее горе сплело нас в единый организм, и вой Рона призывает меня его подхватить, превратить в тоскливую песнь стаи волков.

Мы с демоном, щетинясь, смотрим друг на друга. И вдруг Рон лягает шкаф со склянками.

Он орет:

– Ублюдок! Тварь! Исчадие бездны!

А потом, хватает нож, упавший с полки, и бросается на Волаглиона. Молниеносно! Он умудряется вогнать острие по самую рукоятку в бедро демона, когда тот отбивает удар, намеченный в шею.

Тьма оживает, тянется с углов и придавливает Рона к полу, стягивает его конечности, будто кнутами, сдавливает.

Самое ужасное в этой картине не само зрелище, а то, что я молча стою и смотрю, не пытаясь помочь. Я остолбенел. Я просто завис от шока...

– Двадцать лет ты жил в этом доме, – властно произносит демон. Щупальца тьмы продолжают сжимать ноги, руки и шею Рона. – А так и не осознал, кем являешься – рабом, исполняющим то, что тебе прикажут, ты плохо усвоил этот факт, и, видимо, пришло время тебе все объяснить.

Волаглион щелкает пальцами, и тьма разрывается на куски – вместе с частями Рона. Демон поднимает каштановолосую голову, поворачивается и усмехается. То, что осталось от Рона, орет от боли.

Глава 40

Вечный пленник

Скоро все закончится.

Теперь эта фраза поедает мои мозги ежечасно, ведь с каждой секундой («Тик-так, тик-так», – громко поют часы во всем доме, словно насмехаясь надо мной) приближается смерть – вечная тьма, где нет ни воспоминаний, ни мыслей, ни света. Это даже не смерть. Это хуже, чем смерть. Меня сотрут из реальности, как лишний карандашный штрих, словно никогда и не существовавший. Маленькое пятнышко на листке, конечно, останется. Это пятнышко – те, кто знал меня при жизни, но со временем и о пятнышке по имени Рекс все забудут, подобно тому, как люди забывают и гадают о жизни людей, населявших Землю тысячи лет назад: бог его знает, что из переданных историй правда, а что нет.

Мне не было бы так хреново, умирай я от какого-нибудь рака и не знай о демонах, ведьмах и прочей чертовщине, ведь раз Волаглион прибыл из преисподней, то, значит... и рай существует? Может, и не рай, но все-таки жизнь после смерти, не важно какая, но существует, и мне никогда не стать ее частью.

Этот факт сводит с ума.

Я подхожу к мини-бару и небрежно плескаю виски себе в стакан. Глотаю алкоголь, обжигая горло. Легче? Нет. Ни капли. Желудок ползет вверх. Тошнота возникает за языком. Плевать. Лучше буду потом на всех блевать, чем спущусь в подвал трезвым, так что я осушаю рюмку двумя глотками, а потом давлюсь остатками из бутылки, услышав визг, который разносится по всему дому, точно гребаная сигнализация (кто знал, что у Висы до того сильный голос).

Я откашливаюсь.

Сука, чуть не захлебнулся из-за него. Не то чтобы это проблема, учитывая, что я ходячая видеоигра с бесконечными перезагрузками, но умирать – не самая приятная штука, тем более подавившись своим любимым напитком.

Виски подогревает мою кровь, разгоняет по венам знаменитое алкогольное бесстрашие, и я решаю отправиться к источнику криков, спускаюсь в подвальную комнату пыток и вижу Волаглиона.

Хозяин дома явился проведать свое новое развлечение.

И это просто нечто...

Виссарий прибит к стене. Демон не только заковал его в кандалы и повесил в подвале, точно ковер в советских квартирах, но и забил гвозди в его ладони и голени, чтобы тот мучился от боли. Потом Волаглион надел на вампира ошейник, блокирующий магическую энергию. А чтобы он страдал наверняка – если Висе вдруг гвоздей мало, – демон ежедневно отрезает от вампира куски мяса и кормит ими пираний в своем кабинете.

Оказывается, там есть гребаный аквариум... ну и твою мать, оказывается, что у демона есть кабинет, о существовании которого я даже не знал, а мог бы, возможно, найти там что-то полезное о том, как уничтожить этого урода.

В общем, Виса – вампир, так что его увечья быстро заживают. Волаглион издевается над ним, но не дает умереть, каждый день он возобновляет свою ювелирную пытку, отрезая от Висы новый кусочек. Он, так сказать, демон-ювелир. И пытки эти будут продолжаться, пока Волаглиону не надоест.

К счастью или сожалению Висы, в пыточной он обитает не один. Рон тоже здесь. Вернее, его части. В одном углу, на железной полке, голова Мирошки, а в другом – мешок с кровавым конструктором (игра «Собери Рона»). Демон расчленил беднягу, но увечья призраков, оставленные Волаглионом, не исчезают без его желания, так что Рон жив и существует в таком вот виде человека «Лего» и будет медленно сходить с ума, пока хозяин дома не решит, что наказание окончено (а решит ли он?).

– Я уничтожу тебя, слышишь, сука ты черноглазая? – кричит Виса, пока демон с ухмылкой отрезает от его бедра кусок мяса длинным черным когтем.

– Не плачь, упыреныш, Рекс подует тебе на ранку, – с мрачной ядовитой улыбкой произносит демон, демонстрируя осведомленность о моем нахождении за его спиной.

Виса протяжно взвывает. На мою помощь ему надеяться не приходится, ведь единственное место, куда я подую, целясь прямо в рожу, – трубка с отравленными дротиками.

Подмигнув мне, Волаглион кидает кусок Висы на железный поднос и уходит вместе с Алисой, которую заставил этот поднос нести. Девушка беспрекословно исполняет капризы хозяина дома. Мне кажется, что он вынудил нашего человека-матрешку вытащить женское тело не просто так. Я не уверен, конечно, но вчера Алиса плакала в своей комнате... голая, а на ее шее были алые следы. Я спросил, что демон с ней сделал, но она не ответила, тогда я обнял ее, постарался успокоить и почувствовал на ее коже запах серы и древесных духов. Ладно, без сомнений, Волаглион развлекается от души.

Я очередной раз скольжу взглядом по молчаливой голове Рона, обглоданному вампиру и, увы, удержать в себе выпивку не удается – я выскакиваю в коридор, и желудок выворачивается наизнанку. Откашлявшись, вытираю рот рукавом. Пока демон от скуки не расчленил и меня, надо бы состряпать заживляющую мазь для Сары. Волаглион научил меня ее делать, чтобы заботиться о ведьме.

Лишь поэтому я до сих пор здесь.

* * *

Синие радужки затянуты белой пленкой. Я вожу ладонью перед лицом Сары, надеясь, что она что-нибудь увидит, но это, конечно же, бесполезно.

Она слепа.

Демон восстановил структуру глаз ведьмы с помощью заклинаний и мази, которую я упорно изготавливаю каждые шесть часов, но зрение не вернулось. Он говорит, что нужно ждать, и мне остается только верить в лучшее. Третий день я прихожу в спальню Сары, лелея надежду услышать заветное: «я тебя вижу», но слышу только бессвязные предложения.

– Гнев... энергия... – бредит Сара, мотая головой и зарываясь пальцами в свои растрепанные рыжие волосы.

Мало того что ослепла, так она еще и спятила. Иногда она понимает, что я с ней говорю, иногда нет, временами отвечает осмысленными фразами, временами несет полную чушь.

– Это я, – шепчу, приглаживая ее рыжие локоны. – Я с тобой.

Она тянется ко мне навстречу. На мой голос. Я заключаю ее ладони в свои, целую тонкие пальцы, отгоняя воспоминания о том, как кровь текла по ладоням девушки, окрашивая кожу и одежду в алый цвет. Сара почти умерла от потери крови.

Я продолжаю гладить ведьму по голове, успокаивая и повторяя, что я рядом. Алиса искупала Сару в ванне и волосы ее слегка влажные после мытья, пахнут клубникой.

– Виновата, я... прости... виновата...

– Тише, – шепчу я, склоняясь и целуя ее в щеку. – Все хорошо.

– Нет! – всхлипывает Сара. – Это все он. Я должна была найти способ... я... должна была переместить магическую энергию в тело... твою энергию, магию... чтобы усилить демона.

Просвет. Неужели приходит в себя? Она уже несколько дней не составляла полных предложений.

– Поспи, – ласково прошу я. – Ради меня. Ты слишком слаба.

– Я издевалась... я специально... не хотела, а должна была, – плачет Сара. – Твоя энергия. Она сопротивлялась. Я обязана... я должна была вернуть ее в тело для демона. Так всегда происходит. Но... я не смогла. Волаглион переместится с тем, что есть... он решил... он. Рекс!

– Я здесь, – сжимаю ее ладонь крепче.

Сара всхлипывает.

– Мое лицо... оно ужасно?

– Сара, – притягиваю ее ближе, – я люблю тебя.

Она приоткрывает рот, вздергивает голову и инстинктивно ищет меня в темноте своего нового мира.

Я продолжаю, поглаживая ее щеку:

– Я люблю тебя любую. Как бы ты ни выглядела и кем бы ни была, мне это не важно. Я давно все решил и осознал. Ты для меня теперь важнее всего на свете, и, что бы ни случилось, я буду рядом с тобой, я спасу нас обоих, я всегда буду держать тебя за руку и проведу сквозь тьму, слышишь? Пока я жив, ты не останешься одна. Я с тобой навечно и до конца. Поспи, пожалуйста, и поверь: красивее тебя на свете никого нет.

Сара прикрывает веками пелену глаз. Я смотрю на нее: она едва заметно улыбается, засыпая, и я целую ее в теплый лоб, укрываю одеялом.

Все слова – правда. Моя любовь к Саре – это любовь с первого взгляда, это вечная любовь, настоящая, исключительная и неотступная.

Я уверен, что люблю ее больше самой жизни, больше всего, что когда-либо любил и желал, уверен настолько же твердо, насколько тверды горы, настолько же бесконечно, насколько бесконечен космос.

Я не могу ее бросить. Я должен быть рядом. И я буду.

* * *

Одиночество пожирает.

Это то самое чувство, которое видится заманчивым, а на деле оказывается проклятием. Зачем жить и к чему-то стремиться, если поделиться своими эмоциями не с кем? Как красивый цветок, чудом распустившийся в пустоши, погибнет, ибо пчелы не прилетят, чтобы его опылить, не заметят его одного, отбившегося от собратьев, так и человек погибает, будучи без общества, без тех, кто о нем позаботится, когда это потребуется... а такой момент всегда настает.

Первый раз за все время пребывания в доме я совершенно один. Я нуждаюсь в друге. В помощи! В поддержке! У меня не осталось надежды. Сердце быстро бьется, пока я из кожи вон лезу в попытках придумать план действий, и скоро у меня случится инфаркт. Буду первым человеком, сдохнувшим из-за слишком активного мыслительного процесса. Сначала я хотел прочесть гримуар, но, во-первых, он на латыни, а я – уверяю вас – ее не знаю, разве что некоторые слова. Во-вторых, книги в башне нет. Демон ее забрал.

До потери зрения Сара обещала вернуть меня в тело с условием, что я сбегу из города на край света, но теперь спросить ее о ритуале или способе вернуться не выходит. Она не в себе.

Вопросов слишком много, они ползают между извилинами моего мозга, будто муравьи, грызут их и сводят с ума. Только где искать ответы?

Бесчувственный внимательный взгляд Волаглиона заставляет меня вздрогнуть на стуле и задышать чаще. Демон поднимается из подвала в гостиную, где я сижу у окна, и скрывается на втором этаже, неотделимый от своего хвоста в виде Алисы и Эмилии. О, как же без Эмили... теперь она живет здесь. Просто я игнорирую это обстоятельство, потому как видеть не могу эту тварь. Иларий же нужен мне до пены изо рта, однако вернуть его не удается, а Алиса хуже, чем безвольная кукла, она не станет мне помогать. Что она, что Рон – два немых бревна, сломленные и напуганные.

Ладно. Если Иларий не хочет вылезать, а Алиса хочет молчать, пусть молчит. Все равно плана по спасению пока не существует. Пока? Или наверняка?

Проклятый случай!

Что мне делать?!

Некоторое время я задумчиво разглядываю след от ножа на поверхности маленького кухонного стола, который стабильно углублял Рон: в дни, когда ему было особенно тяжело, он любил сидеть на этом стуле и ковыряться лезвием в одной и той же дырке, так что дерево пробито уже почти наполовину. Постучав пальцами по столу, я замечаю засохший бисквит рядом с печью, его приготовила... Инга... перед смертью. Она не успела покрыть торт глазурью, и пакет с розовой начинкой так и лежит на полу – упал, когда Волаглион уничтожил настоящее тело Инги, и душа девушки, существовавшая в материальной форме, телепортировалась в подвал, где и была уничтожена навсегда...

Внезапно перед моими глазами всплывает образ ее миниатюрной фигуры, серых глаз и черных волос. Хрупкая. Маленькая. В любимом голубом платье или бархатной розовой пижаме, с голоском певчей птички – почему я не вспоминал о ней с того дня? Видимо, разум заблокировал факт, что Инги больше нет. Слишком много боли. В голове уже нет места для мыслей об очередных ударах судьбы, а тем более для осмысления, так что моя бывшая невеста была забыта, как утренний сон (существовала ли?).

О, так не пойдет! Иллюзиями я жить не буду. Инга погибла. Она стерта, нет, уничтожена! И виноват – я. Она пришла в дом сорок семь за мной. Моя вина не имеет границ.

Я поднимаюсь со стула и подхожу к торту на столешнице, поднимаю тюбик с розовым кремом. Инга часто писала на тортах какую-нибудь банальщину, вроде «улыбнись» или «люблю». Я беру тюбик и вывожу на торте – «прости».

После чего запускаю торт в окно. На стекле остается жирный розовый след, бисквит хлопается на подоконник.

Я закрываю лицо рукой и скатываюсь по тумбе на кафель... чувствую, что пальцы становятся влажными от слез, и корю себя за эту слабость, ведь даже Виса и Рон, над которыми Волаглион зверски издевается, не плачут... но я не они. Я плохо контролирую эмоции. Да и что плохого в слезах? Я редко их лью. Мои слезы – это эмоции души, а ее тайны мы всегда бережно храним, потому мне и не хочется, чтобы кто-то их видел, это нечто слишком личное.

Я один. Скоро меня не станет. Будущее нельзя вообразить. Надежды нет. У меня нет ни одной ниточки, за которую можно ухватиться. В какой-то момент, потратив все моральные ресурсы, которые у меня остались, я вытираю лицо своей черной кофтой и поднимаюсь на ноги, спускаюсь в подвал. В комнате с Висой и Роном я беру увесистый тесак из арсенала демона. Парни провожают меня удивленными взглядами. Скорее всего, они решили, что я спятил и хочу наброситься на Волаглиона. Хочу, конечно. Невыносимо хочу. Но не сегодня.

На днях демон вселится в мое настоящее тело, и тогда я ничем и никому не смогу помочь, а я обещал Саре... я никогда ее не покину. И пока я сидел разбитый, ко мне пришла мысль, открывающая невиданные временные перспективы и тешащая мою гордость.

Я уничтожу... себя.

Сам.

Не один демон не получит мое тело.

Я останусь в доме сорок семь, останусь навсегда, только так я смогу защитить Сару и остальных.

Выбив ногой дверь, я захожу в ту самую комнату в подвале. Мое тело покрыто рунами, и краска блестит в полумраке.

Я встаю над самим собой и шепчу:

– Прости, родной. Сегодня любовь к другим должна перебороть любовь к себе. Так уж вышло.

Я размахиваюсь.

Тесак со свистом разрезает воздух, опускаясь на мою шею.

Глава 41

Тайна трех могил

– Не смей!

Отчего-то я лечу на пол, а точнее, из-за кого-то, повисшего на шее.

Иларий?

Он оттолкнул меня, когда тесак был у самой цели, еще секунда – и мое тело осталось бы без головы, но нет... тесак со скрежетом улетел в другой конец комнаты.

– Не мешай! – ору я и скидываю Илария, придавливаю его к полу, однако парень цепляется за меня и не дает доползти до орудия самоубийства.

– Ты не сдашься! – кричит он мне на ухо.

– Я уже сдался!

– А как же Сара? – воет он. – Как же мы?

– Это ради вас! – кричу я. – Чтобы остаться в доме! Если уничтожить тело, моя душа останется, понимаешь?

– Ты идиот! – громко восклицает Иларий.

Я никогда не слышал оскорблений из его уст, потому ошеломленно приподнимаюсь и слезаю с парня в полном недоумении.

– Почему?

– Демон не оставит тебя в доме, а отправит за дверь! Навсегда! Пока ты здесь, есть шанс.

– Какой?! – рявкаю я.

– Виса! Он хотел изгнать демона, забыл? Он знает способ. Ты ведь тоже колдун. Может, он тебя научит заклинанию или ритуалу... не знаю. Поговори с ним. Надежда есть! Только не бросай нас, умоляю!

– Я не буду объединяться с этим уебищем!

– Твоя гордость важнее Сары, важнее спасения и всех нас?!

Иларий едва не плачет.

Я выдыхаю и падаю на спину. Усталый до изнеможения. Сердце вот-вот взорвется, не выдержав скорости собственных ударов. Мы с Иларием оба лежим на холодном бетоне, уставившись в потолок, и стараемся успокоиться.

– Спасибо, – благодарю я.

– Как ты додумался отрубить себе голову? – сокрушается мой друг.

– Без понятия... но знаешь, какая была последняя мысль?

Иларий хмурится, дрожит, и сложно сказать, пытается он взять себя в руки от шока или борется с Алисой, которая рвется наружу, чтобы тоже меня избить за попытку самоубийства.

– Я подумал, что дороже вас у меня никого и никогда не было. На себя мне было плевать. Лишь бы вас спасти...

Мы переглядываемся, и по блеску в зеленых глазах я понимаю, что Иларию в чувствах хочется меня обнять, но он сдерживается, опасаясь, что я сочту его порыв неуместным. Мы лежим молча. Я чувствую на себе смущенный взгляд Илария, но делаю вид, что ничего не замечаю, давая ему возможность разводить сантименты.

Платановый бульвар... жуткое место, здесь меня встретила смерть, да, но еще в этом доме я обрел семью, обрел то, чего мне не досталось в детстве. Я всегда был одинок. Но как сказала одна английская писательница: «Называйте кланом, называйте сетью, называйте племенем, называйте семьей: как бы вы это ни называли, кем бы вы ни были, оно вам необходимо». Пусть семья у меня оказалась не самая удачная, кое-кто из семьи меня даже убил, однако это настоящий подарок судьбы – почувствовать себя частью чего-то, иметь родных людей рядом. Ради них я был готов отрубить себе голову.

– Мне так жаль, что я обманул тебя, – не в тему заявляет Иларий. – Я чертов эгоист. Делал все, лишь бы Алиса отстала. Ты сказал «нет», а я добыл для нее зелье... хреновый я друг.

Он рассматривает белый рукав своей шелковой рубашки, которая вся покрылась грязными пятнами из-за попыток отобрать у меня тесак. В обычный день, посадив на одежду малюсенькое пятнышко, Иларий уже бежал бы к стиральной машинке, а сегодня он лежит со мной на полу, пачкаясь еще сильнее. С этой рубашкой он обычно носит разноцветный костюм, и штаны из этого комплекта сейчас на нем, как и ботинки с какими-то цветочками. Иларий выглядит так, будто его украли цыгане и пытались выдать за своего. Вслух я, конечно, это не скажу, а то парень обидится. Да я ничего и не смыслю в моде.

– Помилуй, я уже забыл о том случае, – отмахиваюсь я. Иларий сжимает кулаки, и я подталкиваю его плечом, ободряя: – Если бы не Сара, я бы попробовал, честно, но... не могу. Сам понимаешь.

Глаза Илария на секунду становятся стеклянными, зрачки вздрагивают, точно он вот-вот потеряет сознание, но, глубоко вздохнув, парень успокаивается и трет щеку, будто проверяя реальность собственного существования. Кажется, Алиса хотела что-то мне сказать. Удивительно, но с ним и раньше случались подобные ступоры. Я их игнорировал. Кто же знал, что в нем живут другие люди. Даже когда его глаза меняли цвет, я принимал это за галлюцинацию.

– Да, – мягко улыбается Иларий, – твое сердце принадлежит Саре... в буквальном смысле.

Мы смеемся, как два придурка.

– Кстати, если Волаглион все же займет мое прекрасное тело, – я киваю на стол со своим восхитительным трупом, – Алиса сможет наслаждаться мной, сколько захочет. Вряд ли демон ей откажет.

– Сомневаюсь, что Алиса влюблена в тебя из-за красивых глаз, – усмехается Иларий. – Она любит тебя как человека, Рекс.

– Ты воспринимаешь мои шутки слишком серьезно, Ларик.

Иларий фыркает.

Я щупаю грудь, словно желая убедиться, что целый, останавливаюсь на булавке, о которой совсем забыл, раскрываю ее – и прокалываю палец, как делал всегда, чтобы успокоиться, сосредоточиться и взять себя в руки. Капля крови выступает, падает на черную кофту, но дышать легче не становится. И в себя я не прихожу. Привычка потеряла смысл. Я до того охладел к боли, что она больше не влияет на мой разум.

Щелкнув по булавке, я запускаю ее под стол и поворачиваю голову в сторону задумчивого Илария. Он поправляет очки на носу.

– Давно хотел спросить, зачем ты их носишь? В них же нет стекол.

– Это подарок, – объясняет парень.

– Чей?

– Сары.

– Дырявые очки? Умеет она делать подарки, – смеюсь я.

– Это необычные очки, – смущается Иларий. – Сара зачаровала их. Когда я в очках, то в зеркалах вижу... Алису. Сара попросила, чтобы я помнил о ней, помнил, что Алиса дала мне возможность побыть собой. Все было хорошо до твоего появления.

Я выгибаю одну бровь.

– Нет, я рад тебе! – оправдывается Иларий. – Я рад, что ты здесь... это тоже звучит не очень, конечно, твоей смерти я не рад, но... короче. – Парень нервно чешет лоб. – Алиса совсем не проявляла себя долгое время, а когда появился ты – весь ненавистный хор в моей голове ожил, особенно Алиса. Она ведь... понимаешь, до нашей смерти она была основной личностью.

Я моргаю, изучая эмоции Илария. Он говорит о себе так, словно тоже существовал как отдельный человек, он явно не принимает тот факт, что когда-то была лишь Алиса, а он и другие личности жили в ее разуме.

Раньше я думал, что Иларий – самый здоровый человек в доме. А выходит, что самый больной?

– Каждый из вас всегда в сознании? – спрашиваю я.

– Нет, обычно я один, но Алиса способна, скажем так, включиться, и она любит это делать, когда ты рядом. А остальные в отключке давно. И это просто счастье! Раньше они круглосуточно разрывали мой мозг... понимаешь, я оттого так некрасиво и поступил с тобой, сил уже не было биться с Алисой, честное слово!

Парень вскидывает руки к потолку.

– А как вы разговариваете друг с другом? – удивляюсь я.

И шикаю на крысу, которая подобралась к моей ноге. Надо будет выгнать ее перед уходом, а то сожрет еще мое настоящее тело. В подвале есть и крысы, и мыши, но в эту комнату доступ им закрыт – ни одной норки или лазейки. Эта дрянь прокралась вслед за Иларием.

– Чаще у себя в мыслях, – признается Иларий, наблюдая за моей крысиной войной: крыса наглая попалась. – В детстве было сложнее контролировать это, и обычно мы говорили вслух, чем пугали родителей, особенно отца. Со временем научились общаться в голове. Но... знаешь, я бы не прожил еще несколько лет в клетке под названием собственная шкура. Наверное, я единственный, кто рад, что умер. Такие люди вообще могут быть?

– Сара рассказывала, что не убивала тебя, – бормочу я.

Иларий кивает.

– Как ты здесь оказался?

– В двадцать два... Алиса заразилась СПИДом.

Крыса вопит, когда я умудряюсь ударить по ней херовенькой молнией из пальца, и я бы сам с радостью за ней повторил, услышав последние слова друга.

– Господи, от кого?

– Не знаю, – пожимает Иларий плечами. – Она любила экспериментировать, посещала разные пошлые вечеринки, уничтожала себя, а заодно и нас всех. Алиса... ну, она ненавидела себя.

– Я даже вообразить ее не способен на подобном мероприятии.

Иларий поджимает губы.

– В общем... мы умирали, Рекс... из-за ее оплошности. Я боялся кого-то заразить, особенно мать, хоть и понимал, что по воздуху болезнь не передается, но... боже! Страха меньше не становилось. Алиса полностью ушла в себя, чувствовала вину за то, что нас уничтожила, и весь ужас пришлось переживать именно мне. С каждым днем мы все больше превращались в овощ. А потом... от горя я тоже потерял контроль над телом, и верх взяла другая личность... Шинигами. Так он себя называет. Он хотел провести последний год в Европе, а мы хотели быть дома с матерью. И Шини... он задушил ее.

– Что сделал?!

Я так сильно повышаю голос и так резко поворачиваюсь в сторону Илария, что полуживая наэлектризованная крыса сама удирает из комнаты.

– Шини неуправляем. Мы всю жизнь его сдерживали, а когда упустили... он... ох... я так виноват! – У парня бегут слезы. – Я убил свою мать, Рекс!

Нахмурившись, я сажусь и заглядываю в салатовые глаза со словами «Лари, это был не ты».

Иларий облизывает губы и вытирает лицо рукавом, слезы продолжают течь по его острым скулам.

– В ту ночь это и случилось... знакомство с Сарой. Вне себя от горя я убежал в бар на краю города. – Иларий садится и снимает очки. – Мы столкнулись у стойки, ей тоже было плохо, очень плохо, мы начали говорить... и я ей рассказал. Все. Про другие личности. Про убийство. Про то, как я устал. Возможно, я рассчитывал, что она сдаст меня полиции или мне уже было плевать, хотелось с кем-то поделиться болью. Сара, конечно же, не сильно ужаснулась рассказу про убийство, но ее заинтересовало то, как мы впятером живем в одном теле.

– Знаешь, у меня самого миллион вопросов, но ответь хотя бы, как вы сосуществовали? Я не понимаю.

– Тяжело. Алиса совершенно не разбирается в дизайне.

– В дизайне? – хохочу я.

Парень продолжает бурчать:

– Да! Она ленивая! И жила как растение! Спала с разными мужланами, пила и веселилась, в ней ни вкуса, ни стремлений, а я... Рекс, все, что она создала, создал я! Я! – гаркает Иларий, из-за чего я подпрыгиваю. Чересчур непривычный для него тон. – Ты представляешь, каково это всю жизнь смотреть на то, как другой человек выдает твой труд за свой? А тебя не то что не знают, ты вообще не существуешь!

Я вспоминаю, как Иларий рассказывал, что был довольно известным молодым дизайнером, только вот получается... дизайнер для всех Алиса. Понятно теперь, почему я не нашел упоминаний о нем в интернете.

– Думаю, это ужасно, – соглашаюсь я. – Но еще я думаю, что Алиса – хороший человек, ведь после смерти она позволила тебе жить вместо нее.

Иларий отводит взгляд. Я вижу, что он согласен со мной, но мысль, что когда-то он не был полноценным человеком, заставляет его бледнеть. Что ж, мне действительно трудно представить, что он чувствовал, будучи запертым в другом человеке, но я понимаю, что лучше не мучить его вопросами.

– А что с остальными личностями? – спрашиваю я. – Ты сказал... Шини?

– Шинигами. Он дал себе имя бога смерти. Он психопат, маньяк... Мы сдерживали Шини как могли. Остальные личности безобидны.

– Ты родился таким?

– Не знаю... я к психиатру не ходил. Мы боялись, что вылезет Шини и расскажет, кого он успел... убить. Да. Не смотри так, Рекс, умоляю! Мы не могли его обуздать. И мы рады, что после смерти Шини утонул где-то в подсознании. А откуда это пошло... не знаю. Наверное, из детства. Мне сложно сказать, потому что я почти ничего не помню, я видел хорошую сторону нашей семьи, а вот Алиса... Понимаешь, наш отец был известным художником. Очень уважаемым. И хотел сделать из Алисы что-то вроде преемницы. Он... как бы сказать... не принимал, что у Алисы нет таланта к этому делу.

– В каком смысле?

– Он заставлял ее учиться, но ей не давалось творчество. Отец наказывал ее, он... Рекс, я не помню этого, потому что именно Алиса проживала эту часть нашей жизни, и я не могу так же хорошо понять, что происходило между тобой и отцом, но вот Алиса может. Он избивал ее, один раз сломал об нее мольберт, он запирал ее в комнате, не разрешая есть, пока дочь не нарисует, как он говорил, что-то стоящее, и это продолжалось до развода наших родителей. А хуже всего то, что Алиса очень любила его. Безумно.

Я вздыхаю.

Безусловная любовь – самое прекрасное и ужасное, что случается с человеком. Я тоже любил отца. Только став достаточно взрослым, понимаешь, что происходящее с тобой может быть ненормальным, ведь тот, кто должен защищать тебя от зла, и оказался злом. В минуты такого осознания вся жизнь летит к чертовой матери.

– Алисе не досталось талантов отца, но она старалась ему угодить, стать той, кем не является, лишь бы он полюбил ее, – сокрушается Иларий. – Думаю... в общем, Рекс, я помню все так, будто существовал изначально. Не знаю, в какой момент мы все оказались в одном теле, и не хочу знать. Ведь сейчас я здесь!

Я смотрю на Илария, и сердце сжимается от пронзительной тоски. Мне очень жаль парня. Многие из нас живут под маской личности, которой не являются, но ситуация Илария – это осознание, что для других тебя не существует. Настоящий кошмар. И мне жаль Алису, я понимаю ее, как никто другой. Нет ничего удивительного в том, что она сошла с ума, когда жила под одной крышей с человеком, от которого не знаешь, чего ожидать. В один момент он любит тебя, а в другой – избивает.

– Как ты оказался в доме? – нарушаю я тишину.

– Сара захотела помочь нам. Он дала нам выбор. И мы выбрали – этот дом, Платановый бульвар. На тот момент мы еле на ногах стояли из-за болезни. Мы умерли в этом доме. И случилось невероятное! Нас расщепило! У меня появилось собственное тело! Ну... почти. Как видишь, только один из нас может находиться в сознании, хотя у всех свой облик.

– Странно, – задумываюсь я, потирая щетину. – Почему Алиса отдала жизнь в доме тебе, я понимаю, но почему ваш Шинигами не пытается тебя сместить?

– Сложный вопрос, – соглашается Иларий. – Я слышу его голос, но у него не получается вырваться наружу. Правда, когда Сара попробовала управлять мной медальоном, то я почувствовал, как Шини оживает и хочет сменить меня, поэтому больше Сара медальон ко мне не применяла.

– Подожди, я кое-что не понял. Ты добровольно решил стать пленником дома? – удивленно восклицаю я.

– Привязанный к дому не обязательно становится его пленником. Я могу... покинуть дом с помощью Сары.

– И ты до сих пор здесь? – недоумеваю я.

– Раньше я боялся смерти больше, чем демона, а теперь все не так просто. Без Сары дом не покинуть и...

Иларий что-то говорит, но слов я не слышу, их вдруг заглушает жуткий голос в голове, он зовет меня и требует явиться.

– Что с тобой? – пугается Иларий, рассматривая мое лицо.

– Я слышу голос Волаглиона...

* * *

В кабинете Волаглиона нет лампочек, вместо люстры – свечи в канделябрах, и кажется, что находишься в старом замке, что не сильно далеко от истины, ведь я понятия не имею, сколько лет этому дому.

Тени под ногами извиваются, шепчутся и касаются кожи холодными пальцами. У меня мурашки бегают по спине. Есть легенды о замках, где живет древнее, чудовищное зло, и любой, кто окажется в доме на Платановом бульваре, когда по нему бродит Волаглион, – поверит в подобные легенды, ведь он ярко почувствует себя их частью.

Лари поведал, что Волаглион – демон тьмы и страха, он превращает твои кошмары в свое оружие. Люди готовы сделать что угодно, лишь бы не столкнуться с тем, что их до смерти пугает. Страх питает демона. И моя главная задача – храбро смотреть в бездну его черных глаз, но, честно говоря, в его логове сердце бьется как сумасшедшее.

Кабинет разделен на несколько комнат. В прихожей, где я застыл, находится тяжелый стол, на котором громоздятся пыльные талмуды, в углу стоит массивное кресло, у стен возвышаются шкафы и светится огромный аквариум: он до того высокий, что заканчивается на уровне моего лба. И знаете, что в нем? Пираньи!

Я подхожу к аквариуму и стучу ногтем по стеклу. Рыбы просыпаются и рассекают из стороны в сторону свой стеклянный дом, тревожат водоросли. В нос проникает запах слегка застоявшейся воды. Из-за размеров аквариума возникает ощущение, словно я нахожусь в озере и эти монстры вот-вот сожрут меня самого.

Справа на столике я вижу поднос. На железном дне следы крови и куски... фу, Висы! Я отшатываюсь, стараясь обуздать порыв тошноты, и в тот же миг из другой комнаты доносится женский голос.

Сначала я вслушиваюсь, затем приоткрываю дверь и вижу демона у бильярдного стола. Он придавливает к зеленой поверхности Эмилию. Девушка напугана. Ее золотистый шелковый пеньюар разорван в области груди, и я осознаю, что не одна Алиса стала развлечением Волаглиона. Заметив меня, демон завязывает пояс своего длинного черного халата.

Эмилия тоже поправляет ткань на груди и спускается со стола.

– Какого дьявола? – краснеет девушка.

Я киваю на местного дьявола.

Волаглион осушает стакан с водой, затем внимательно рассматривает меня, будто хочет что-то отыскать на моем теле.

– Ты свободна, Эми, – холодно выговаривает Волаглион.

Платиноволосая красавица спешит покинуть кабинет, не оглядываясь. Думаю, она боится, что демон передумает, и в целом подозреваю, что она очень даже рада моему появлению, несмотря на возмущенные восклицания.

– Играешь? – спрашивает Волаглион, выбирая кий на подставке.

– Не помню правила, – отвечаю я.

Тени за спиной демона извиваются и тянутся, точно на нем плащ.

– Правила созданы для конформистов. Ты не из них, – усмехается демон, начищая кий. – Мы можем придумать свои правила.

Каждое его движение изящно и отточенно.

– В мире есть законы, – произношу я. – И многие из них куда древнее тебя. Ты тоже лишь фигура на доске – белая или черная.

– Я играю не белыми и черными, я играю теми, кто переставляет фигуры, – глубоким сильным голосом произносит Волаглион.

Он наклоняется вперед и ударяет кием по бильярдному шару. Три шара падают в сетки.

Я хмыкаю.

– Твое могущество закончилось тогда, когда ты не смог вылечить глаза Сары, – заявляю я без страха.

– Любопытная аномалия, – ухмыляется Волаглион. – Любовь к своей убийце. Удивительное человеческое чувство...

– Сарой ты пользовался так же, как Алисой и Эмилией? – не сдерживаюсь я.

Демон кладет кий на стол и достает из золотой шкатулки сигару.

– Еще одно прекрасное чувство... Ревность. Симбиоз эгоизма, страха и желания быть любимым.

– Это не ревность, – цежу я сквозь зубы. – А стремление убить тебя.

Демон приближается и выдыхает едкий дым мне в лицо.

– Когда-то давно я поглотил другого демона, – внезапно поясняет он. – Инкуба. Теперь я умею забирать энергию у женщин. Это вынужденная необходимость. Однако в случае Сары достаточно и поцелуя, она невероятно сильная ведьма.

Волаглион затягивается. Я рассматриваю его кожу. Вчера на шее демона было куда меньше морщин и черных трещин.

– Сара принадлежит мне, – продолжает демон, заглядывая в мои глаза. – Если мне что-то необходимо, она исполняла, исполняет и будет исполнять.

– Пошел ты к черту, – рычу я.

Тени, ползающие вокруг, оживают и вмиг скручиваются на моем горле. Я задыхаюсь, падаю на пол. Демон наблюдает за тем, как я пытаюсь отбиться от его черной свиты призраков.

Когда воздух вновь наполняет мои легкие, Волаглион посмеивается.

– Любовь опасна, Рекс. Особенно для тебя, – уверяет он. – Ты совершаешь глупые поступки.

– Это единственное, что имеет значение, – хриплю я.

– Это морфин. Когда его забирают, человек ищет любые способы это чувство легкости вернуть, мозг находит миллион аргументов, заставляя снова прыгнуть в бездонную яму.

Демон постукивает по сигаре указательным пальцем. Пепел сыплется мне на волосы.

– Ты задумывался о том, как Сара заключила со мной контракт? – спрашивает Волаглион, открывая верхний ящик комода.

– По глупости, – отвечаю я, скрещивая руки на груди. – Как и дура Эми. Но Сара была подростком, и ты просто обманул ее, вот и все.

Демон вновь ухмыляется и достает рамку из ящика, отдает мне. Я удивленно моргаю. Это картина из спальни Сары: на ней маленькая рыжая девочка и две светловолосые близняшки.

– Знаешь, кто это?

Я качаю головой.

– Сара и ее очаровательные сестры. Рассказать, что с ними случилось? – Волаглион ждет, когда я подниму на него глаза. – Как ты понимаешь, любая сделка требует жертв. Сара... пожертвовала жизнями сестер, чтобы получить силу и вечную молодость.

– Ты лжешь! – рявкаю я.

– Эти прекрасные девочки все еще здесь. Они лежат в тех могилах, проклятие Сары – сидеть на них, не зная покоя, вспоминая о том, что натворила.

Волаглион проводит черным ногтем посередине картины, и она трескается, рассыпается пеплом. Затем демон касается моих висков. Его глаза окутывает тьма, она затягивает меня в аспидную ночь. Я оказываюсь в лесу. Передо мной стоит Сара. На массивном дереве шепчутся листья, а на скрипящей толстой ветке висят две девушки, на их шеях затянуты веревки, тела качаются, подхваченные порывом ветра.

Две висельницы.

Сестры ведьмы.

Глава 42

Есть клятвы древнее, чем жизнь на Земле

Вечная дилемма – борьба чувств и разума. Вы можете быть самым рациональным человеком на планете и расстаться с тем, с кем мозг быть запрещает, однако... если превратить лес в пустошь, но оставить одно чахленькое деревце, оно возродит всю рощу. Как ни старайся стереть человека из жизни, сколько ни уничтожай все, что с ним связано, маленький росточек чувств глубоко в душе останется. И если почва очень плодородна, ничто не помешает лесу вырасти вновь.

Я сижу на кровати, закрывая и открывая музыкальную шкатулку, которую я починил и подарил Саре на Рождество. Музыка обволакивает теплой патокой. Я вспоминаю сияющие глаза Сары при виде подарка, вспоминаю то, как робко она взяла из моих рук свою реликвию... память о матери.

И я не верю. Человек, который так любит свою семью, не пожертвует ни одной ее частичкой даже ради вечной жизни.

Чушь. Ложь. Провокация.

Я вздыхаю и направляюсь в подвал. Нет времени сходить с ума. Я вот-вот исчезну! После рассказа демона о прошлом Сары я размышлял всю ночь, нужно было побыть наедине с ядовитыми мыслями, и я потратил уйму времени, так что пора взять себя в руки и вытянуть из вампира все, что он знает об изгнании демонов.

– Пошел вон, – рычит Виса и плюется, когда я захожу в его камеру пыток. – Посмотрите на него, бродит по дому, будто не он на днях сдохнет. Ленивое бесхребетное чмо!

Выглядит Виса жутко, его словно волки разорвали.

– Знаешь, что больше всего поражает? – фыркаю я. – Тебе не стыдно! Ни капли! Ты покалечил девушку, которая тебе доверяла – единственная, наверное, на всем белом свете. А ты решил ее убить. В жестокости ты переплюнул исчадие ада.

– Я не собирался ее убивать! Я никогда не желал ей зла, сукина ты гнида, слышишь меня?!

– Конечно, какой вопрос? Ты не желал ей зла. Ты просто хотел убить ее и уничтожить все, что она любит, кроме себя.

– Воткни в тысяча двести тридцатый раз! У меня не было выбора! – шипит Виса, дергаясь в мою сторону. – Сара... она сильнее меня. Чтобы добраться до книги, нужно было лишить ее магии, а потом я бы вылечил ее или оставил в доме. Мы были бы вместе, усек? Мне плевать, есть ли у нее зрение, я буду любить ее даже мертвой!

– Ну ты и отбитый. – Я нервно тру переносицу двумя пальцами.

– Мертвую? Это как? – встревает голова Рона. – Забальзамируешь, как Ленина, и будешь любоваться?

Пока парни огрызаются друг на друга, я медленно опускаюсь на ящик и смотрю в одну точку перед собой. Меня поражает, с какой серьезностью Виса выстраивает линию защиты, оправдывая свой мерзкий поступок. Видите ли, он лишил девушку зрения, потому что любит ее.

У меня короткое замыкание в мозге от такого заявления!

Раньше я не замечал этот феномен. Люди вертят смыслом, как им удобно, а когда речь заходит о любви, так и вовсе придумывают дикие вещи, ведь они уверены, что на их стороне вся мораль мира. Только вот любовь – это забота о других, а не о себе. Когда на первое место ставишь чужие интересы. Остальное – обычный эгоизм.

– Ай, кровавая баня, пока ты не зарыдал от собственной никчемности, – говорит Виса, вытаскивая меня из мыслей, – давай к делу. Ты пришел за помощью, верно? Так собери, блядь, все сопливые куски, которые называешь собой, в подобие мужика и закончи то, что я начал. На время сделаем вид, будто мы товарищи, дружбаны, братаны, называй как хочешь, только...

– Ты мне не друг, – перебивая я. – А грязь под ногтями. – Я встаю, прихватывая нож со стены, и подхожу к вампиру. – Но ты, – приставляю лезвие к его горлу, – расскажешь, как изгнать Волаглиона. Иначе я этот нож тебе так глубоко засуну в задницу, что даже на таможне не найдут!

– Книга, – закатывает он зеленые глаза с лопнувшими капиллярами, – для начала. В ней заклинание. Страница триста три. Найди ее и принеси сюда.

– А потом?

– Потом найдешь атам. Я кишками чувствую, как мой серебряный мальчик зовет папочку, слезно молит отыскать его! Кинжал остался в башне. Демон к нему не прикасался, я чувствую.

– Атамом я смогу убить демона?

Виса надменно фыркает.

– Нет, придурок. Атам применяют в ритуалах.

– Для меня слово «атам» звучит как средство для чистки засоров в сортирах, я незнаком с вашей магической хренью, так что скрути язык в трубочку и объясняй подробно.

– Атам аккумулирует энергию. Им ты будешь чертить магический круг. Знаешь, как выглядит круг? О, я ослеплен твоими знаниями, малыш Рексик-сексик! Вот туда, и поймаешь демона. Затем... ладно, так и быть, вонзишь в него острие, надеюсь, что ты умеешь держать кинжал. Но! Это не убьет демона, а лишь ослабит. Потом дело за книгой и заклинанием.

– Зачем демону хранить заклинание, с помощью которого его можно изгнать? – удивляется Рон.

– Это заклинание использует и сам демон, чтобы вернуться в преисподнюю, – устало стонет вампир, всем видом демонстрируя, что вокруг него одни дауны. – Да и гримуары обычно в лапы врагов не попадают. Демоны их прячут. Это наш тут... зажрался... совсем как Рексик после смерти.

– Еще одно слово не о ритуале, и я заставлю тебя сожрать эту куклу! – Я хватаю с полки то, что первое попадается под руку. – Что это вообще такое?

Я рассматриваю куклу, похожую на ту, которыми пользуется Эмилия для своих вуду-заклинаний, но она не тряпичная, а полностью состоит из волос. Рыжих волос. Искоса глянув на Рона, я произношу протяжное «ну, не-е-ет».

– Да, он сделал куклу из волос Сары, которые насобирал с расчесок за несколько лет, – едва сдерживается Рон, чтобы не заржать как лошадь, ведь смеяться ему больно, насколько я понял.

– Слушай, я знаю, что ты припизднутый, но чтобы настолько... – Я качаю маленькую куклу, зажав ее рыжие волосы двумя кончиками пальцев.

– Это кукла для приворота, – рычит Виса и отводит раздраженный взгляд с выражением лица, означающим «да пошли вы все на хер...».

– Ладно, фея-парикмахер, говори, что делать дальше, – с трудом сдерживая смех, требую я.

– Дальше? Нет уж. Сначала мы с тобой дадим клятву на крови, заключим кровный договор.

– Че?

– Херу в супе горячо! – рявкает вампир. – Клятву мне дашь, понял? На крови! Никто из нас не нарушит обещание. Даже если захочешь – не сможешь. Поклянешься не убивать меня, во-первых, а во-вторых, не дать демону меня убить, а я обещаю вернуть тебя в тело и помогу изгнать Волаглиона.

– Рекс, – окликает Рон. – Дважды подумай, принимая штаны от голого человека.

Я тяжело втягиваю носом воздух и раскручиваю в ладони нож. Этой своей клятвой на крови, что бы она ни значила, вампир дает себе гарантию, что избавится от меня впоследствии. Он вернет меня в тело и сможет окончательно убить, если я продолжу отношения с ведьмой.

– Еще ты поклянешься, что не убьешь меня, когда я вернусь к жизни, – выдвигаю я встречный ультиматум. – Ни один из нас не убьет другого, Виса.

Вампир щурится и недовольно бурчит:

– Удачи, Рексик. Надеюсь, твоя смерть будет мучительной.

– О, ты передумал? Огорчился, что я не полный кретин?

– Я назвал условия. Хочешь принимай, хочешь нет. Мне по хер.

Виса зевает и беззаботно напевает какую-то мелодию под нос, а я напоминаю: он прибит к стене гвоздями!

– На слабо берешь?

– Проваливай, пощечина богу. У меня скоро процедура обрезания, – хихикает он.

Прекрасно, мозги окончательно его покинули.

– Виса, хватит выделываться! – Я кидаю в него куклу из волос Сары. – Ни один из нас не убьет другого. Это честная сделка, так что давай уже заключать твой гребаный договор.

В малахитовых глазах Висы вспыхивают озорные огоньки. Да, пусть я поступаю глупо, но сейчас главное – вернуться в тело, а затем я придумаю, что делать с вампиром.

– Разрезай ладошку, детка, – напевает Виса. – И мою тоже, ибо мне, как видишь, не дотянуться.

– А тебя не смущает, что я призрак?

– Мы души клеймим, идиот, а не тела. Меня этой фигне, пардон... ритуалу, да, научила бывшая девчонка, первая девственница, в которую я вогнал свою колдовскую палочку, в общем... ой, а как ее звали... погоди-погоди, я вспомню! Леся... Ника... А! – Он корчится, вспоминая. – Нет, не помню... или помню?

Сжав зубы, я аккуратно рассекаю до крови сначала свою ладонь, а потом руку вампира.

– Нежнее! – злится он и снова радуется: – Ой, точно, она тоже так говорила. Занятно, да. Сколько у тебя было девиц, Рексик?

– Что дальше делать? – спрашиваю я Вису, игнорируя его тупые шуточки.

– Ни одной? А малышка Ини? Сколько ей было? Восемнадцать, да? Не, наверное, в ней уже побывали...

– Да заткнись, твою мать! – кричу я, вонзая нож рядом с его головой.

Рон хмурится. Будь у него конечности, он бы разорвал вампира голыми руками за шутки про бедную Ингу, но рук у него нет, а у меня нет времени, так что придется терпеть этого извращенца.

Виса истерично хохочет, после чего тянется к моему уху и шепчет:

– Дай мне ручку, Рексик. Приложи к моей, да... а знаешь, твой дед обожал таких девочек. Ах, Алекс, Алекс... вот это был человек... гроза невинных кисок...

Поборов желание ударить Вису затылком о бетонную стену, я вздыхаю и прижимаю свою ладонь к его ладони.

Он подмигивает, склоняет голову и дышит моим воздухом, и я уже собираюсь отшатнуться, но вампир начинает читать заклинание:

Есть клятвы древнее, чем жизнь на Земле, И мы станем частью их силы, Отныне мы в кровной с тобой кабале, Предательство – путь до могилы...

Дальше он шепчет на латыни. Наша кровь перетекает с одной руки на другую, окольцовывает пальцы, запястья и впитывается под кожу. Ощущение, словно сотня клещей роет во мне тоннели.

– Произноси клятвы, да громче, – требует вампир, зубоскаля.

И я произношу. Отныне Вису мне не убить. Мы связаны. И назад пути нет. Ни для меня. Ни для него.

Глава 43

Безнадежно влюбленный

Гримуар испарился.

Зато атам я отыскал: кинжал лежал под креслом в тайной башне. На его черном металле изящно танцевало пламя свечей, и сам он был теплый, словно живой организм. Странно, что демон не вернулся за ним. Хотя, по словам вампира, Волаглиону больно даже видеть лезвие атама, так что, скорее всего, демон решил оставить кинжал там, где он упал, и разобраться с его уничтожением после смены тела.

Мне же лучше.

На поиски долбаного гримуара я потратил целый день!

По счастью, демон ушел за таинственную дверь в подвале, и никто не мешал мне исследовать дом. Проверить все комнаты я, конечно, не успел. Здесь и за неделю не управиться. Однако самое очевидное место, куда мне нужно попасть и не удалось, – кабинет. Он заперт. Я честно пытался взломать замок, но домушник из меня как из Висы монахиня.

В общем, до вечера я бегал из угла в угол, а сейчас лежу на диване в оранжерее, вдыхая сладкие ароматы цветов и вынашивая план ограбления кабинета.

Минутка отдыха дико уставшего человека.

Сквозь прозрачный потолок красуется луна. Рассматривая звезды, я вспоминаю, что за весь день не навестил Сару. Я по-прежнему изготавливаю для нее мазь, но потом отдаю ее Иларию, чтобы он нанес ее сам. Да, я избегаю Сару. Потому что как только я ее увижу, то изо рта вырвется вопрос о сестрах, о контракте с демоном, а я боюсь знать правду.

Если ведьма променяла родных сестер на вечную жизнь, то что говорить обо мне? Кто я ей? Еще одно бельмо на глазу?

При мыслях о поступке Сары мне адски хреново. Я боюсь – ужасно! – ее натуры. Если она предаст в самый ответственный момент, невзирая на все наши чувства друг к другу, я этого не переживу (второй раз!), а убийство собственных сестер ясно дает понять, что так и будет. Сара избавится от меня. Вопрос времени.

А что я?

Я все равно буду смотреть на нее влюбленными глазами. Потому что я кретин. Безнадежно влюбленный кретин, который будет любить свою рыжую ведьму, пока не истлеют мозги, и то не уверен, что перестану, ведь я так долго отрицал этот факт, что теперь хочу поведать о нем каждому прохожему, кричать, что эта девушка, черт возьми, – моя! Вся-вся! С ее ализариновыми (запомнил!) мягкими локонами, молочной кожей и синими радужками, моя гордая, неприступная, моя боль и страсть, моя судьба и проклятье, моя ненавистная и любимая Сара. Убей ты меня хоть миллион раз, я не заткнусь и не откажусь от тебя! Я достану тебя с того света, достану из бесконечной пустоты космоса. И с кем бы ты ни была, отберу тебя, спасу, похищу, потому что ты – моя...

Тяжело вздыхая, я подхожу к окну и округляю глаза. У трех могил во дворе между сугробов склонилась тоненькая фигура. Я присматриваюсь.

– Сара?

* * *

Вороны на каменных изваяниях разлетаются с недовольными воплями, когда я несусь из дома в сад.

– Ты что творишь? – в ужасе восклицаю я, подхватывая Сару, но она отталкивает меня.

Ведьма сидит на снегу. В одной сорочке! Холодная, как вода подо льдами Байкала, уже синяя, полуживая... и плачущая.

– Уходи, – выговаривает она белыми губами.

Сара протягивает ладонь, нащупывая могильный камень, гладит его. Несмотря на попытки сопротивления, я хватаю ведьму на руки и несу в дом. Она дрожит. Я кладу ее на диван у камина, приношу тонну одеял и закручиваю в них Сару, крепко прижимаю весь этот кокон к себе, не позволяя девушке вырваться из моих объятий.

Ведьма плачет и бредит, просит дать ей умереть.

До того непривычное зрелище, что у меня перехватывает дыхание, я никогда не видел Сару... такой. Она точно напуганный ребенок. Я понятия не имею, как ее успокоить. Пока я пытаюсь придумать, что с ней делать, целуя ее в макушку, Сара неожиданно вскакивает и кричит заклинание: мне в грудь бьет энергетической волной, и я – вместе с диваном – переворачиваюсь.

Черная кожаная махина придавливает меня к полу, одним только чудом не ломая мне ребра. Я выползаю из-под дивана, делаю рывок и хватаю Сару за лодыжку. Ведьма падает на медвежью шкуру у камина. Я поднимаюсь на ноги. Девушка скалится. В ее глазах – вся тьма преисподней.

Сара потеряла связь с реальностью.

И прежде чем она успевает произнести новое заклинание, я даю ей слабую пощечину. Она заваливается на бок. Сделав глубокий вдох, я опускаюсь на колени и притягиваю ведьму к себе, целую ее в висок.

– Прости, – шепчу я, разворачивая ее лицом к себе и продолжая целовать в лоб, нос, губы...

– Рекс? – спрашивает Сара, осознав, кто я.

Она обнимает меня, всхлипывает.

– Зачем ты сидела на улице?

– Я... я больше не могу, Рекс... не могу, – плачет она.

– В могилах твои сестры? – слетает с моих губ.

Я и не надеюсь услышать ответ, но, к своему ошеломлению, получаю его:

– Еще он...

– Он?

– Лавр...

Ведьма запинается, словно буквы в этом странном имени смазаны ядом.

– Кто? – удивляюсь я, вытирая ее слезы большими пальцами. – Ну, не плачь, у меня душа разрывается, когда тебе плохо. – Уткнувшись носом в мою грудь, Сара молчит, поэтому я задаю новый вопрос: – Как погибли твои сестры?

– Ты правда хочешь знать? – шепчет она.

Внутри меня загораются все звезды вселенной, ведь Сара осмысленно отвечает. Она пришла в себя!

– Ты убила их?

– Да, – тихо произносит она.

Одно это слово разрывает пространство, и я гляжу на Сару выпученными глазами, не в силах принять, что демон не солгал.

– Как... как ты... могла? – в ужасе захлебываюсь я своими же словами.

Сара сглатывает и берет меня за руку, едва слышно выговаривая:

– Я покажу.

Глава 44

Три сестры

Дождь барабанит по стеклам с самого утра. В комнате темно. Свечка у кровати слегка трещит. Лавр обнимает меня и притягивает к себе, укладывает на своей теплой широкой груди.

– Тебе больно? – спрашивает он, поглаживая мой живот. – Я увлекся.

– Нет, – лгу я с улыбкой, вдыхая мускусный аромат его кожи.

Не таким я представляла свой первый раз, но смотрю в его влюбленные медные глаза – и становится легче. Он рядом. Со мной. Это главное.

– Сестры скоро вернутся, – мягко напоминаю я. – Тебе нужно идти, мы встретимся завтра.

Я вновь улыбаюсь, а он почему-то поджимает губы, задумывается, целует меня и наваливается сверху, но с первого этажа раздается скрип входной двери. Лавр вскакивает. Отношения с моей семьей у него не складываются. Сестры запрещают ему не то что стоять рядом, а даже смотреть в мою сторону, поэтому парень быстро натягивает штаны и лезет в окно, а я прячу в сундук покрывало с пятнами крови, одеваюсь и спускаюсь на первый этаж. Прежде чем зайти на кухню, я незаметно выглядываю из-за угла.

Сестры не одни.

Мужчина в черном одеянии сидит во главе стола. Пугающий, но красивый. Мне он кажется герцогом ночи, с его угольными длинными волосами, тенями под глазами и гнетущей магической аурой – сам свет тускнеет, когда он рядом.

– Саре всего семнадцать, – возмущается Агриппина, поправляя золотую прядь, упавшую на лоб.

Волосы моих сестер сияют ярче полуденного солнца. Неудивительно, что местные женщины обвиняют нас во всех грехах поселения. Мужчины злятся, потому что им не заполучить моих сестер, а женщины завидуют их красоте.

– Мы заключили договор ради нее, – строго добавляет Ариана. – О ее душе и речи быть не может.

– Вы не защитите ее. – Губы Волаглиона изогнуты в насмешке. – А вот она вас... сумеет защитить. Сами знаете. Она сильнее. К тому же теперь у вас есть вечная жизнь и красота, неужели Сара не заслужила того же?

Сестры хотят ответить, но я захожу на кухню.

Волаглион внимательно рассматривает меня, после чего мрачнеет, словно что-то его расстроило. Сестры приглашают меня за стол. Обед поистине королевский, и я не скрываю изумления. Денег у нас нет. Урожай в этом году плох. Даже магия сестер не спасла положения, и вдруг – пир. Жареное мясо, сыр, яйца, мед, сладкая выпечка!

– Садись, дитя, – ласково шелестит демон, указывая на стул.

Я осторожно приземляюсь напротив Волаглиона. И стараюсь не смотреть в его глаза. Я прекрасно знаю, кто он, знаю, что сестры заключили с ним какой-то договор, о котором они не говорят: считают меня маленькой. Хотя старше всего на пять лет! Я не перечу сестрам. Они вырастили меня, когда мама умерла, и любили всем сердцем. Но я боюсь за них. В нашей жизни чересчур много темных искусств и ароматов смерти, ведь мы ведьмы, однако сделки с исчадиями преисподней – самое страшное, что случается с такими, как мы.

У моих сестер не было выбора. Им нужна защита. Сила. В наших краях пустили слух о колдовстве, а местные жители готовы сжечь на костре или утопить любого, кого заподозрят в бедах поселения, а бед хватает. Голод. Хворь, уносящая одну жизнь за другой. Гибель младенцев.

Мы уже много раз переезжали.

После случая, когда на меня напали в детстве и вырезали на животе букву «В» как напоминание, что я дочь ада, сестры трясутся надо мной усерднее, чем над умирающей. Мы ужасно устали бегать. И вот снова. Истерия. Страх перед неизвестным. Узнай люди, что мы варим зелья, на следующий день нас убьют.

Мои сестры не унаследовали сил бабушки. Их магия слаба. А я еще неопытна, чтобы нас защищать.

Когда мы полностью отчаялись... явился он. Не знаю, откуда. Никто не знает. Возможно, сестры сами вызвали Волаглиона, одного из принцев ада, чтобы заключить с ним договор, но мне об этом не расскажут.

Я опускаю взгляд в тарелку.

Аппетита, несмотря на прекрасный аромат сладкого и мясного, нет совсем. Мне плохо. Я остро ощущаю неправильность происходящего.

– Поешь, Сара, – настаивает Агриппина, придвигая тарелку.

Волаглион молча наблюдает. Он всегда следит за мной – каждый раз, когда является, – из-за чего вдвойне дурно. От его внимания мне страшно. Я сжимаю под столом ткань платья. Когда вижу этого... мужчину... от волнения забываю свое имя, не слышу сестер, спрашивающих о моем дне, я думаю лишь о демоне, точнее, задаюсь вопросом, почему он смотрит на меня.

Чего он хочет?

* * *

– Прости, это не мое решение, – сипло говорит Лавр. – Ты знаешь... я люблю тебя...

Я не хочу его слушать. От извинений мне еще больнее, ведь мечты рассыпаются на кусочки, мечты, которые я так долго лелеяла, отдавая Лавру свое сердце без остатка.

– Ты поклялся, – закрывая лицо, рыдаю я. – А теперь говоришь, что женишься на другой?

– Так решил отец, пойми. Я люблю тебя, но ее семья богата. Отец хочет, чтобы я женился на той девушке. – Лавр касается моих щек. Кажется, что он и сам рыдает. Я не могу разглядеть сквозь свои собственные слезы. – Это ради семьи!

– Мы можем сбежать! – кричу я.

– Разве ты бросишь сестер? – убито восклицает Лавр. – Нет! И я не брошу семью.

– Но... мы... у нас... а ты... ты знал о решении отца? Знал?

Он виновато склоняет голову.

– Ты мне врал!

– Прости, Сара. Прости. Я виноват, – воет он и бьет кулаком в ствол дерева, пугая ворон. – Не сдержался! Ты... ты вообще себя в зеркало видела? Господи! Я бы скорее сдох, чем отказался, а теперь... Прости, да, но нам придется забыть друг друга. Дороги разошлись. И не надо так смотреть, повторяю, ты сама предложила, как бы я отказался? Да я смотреть на тебя спокойно не могу! Если ты винишь меня за то, что обесчестил, то знаешь что? Вини себя, ты...

Я даю ему пощечину. Со всей силы! И убегаю в лес как можно дальше, пока Лавр не бросается следом.

* * *

Я не верю тому, что вижу. И не в состоянии оторвать взгляд от мягких рыжих волос, белой кожи, безупречных изгибов фигуры, прекрасных синих радужек. Я и сейчас считаю Сару самой красивой на свете, а тогда... помилуйте!

Она та, кого я знаю. И совсем другая. Без злости, без трещин усталости в глазах, милая и романтичная, сладкая, точно нектар, с легким румянцем и пухлыми губами. Безупречное создание.

Юная Сара.

Я вдруг начинаю понимать Вису, который безысходно помешан на ней, а главное – я осознал, почему Сару жаждал заполучить Волаглион. Ни один мужчина перед ней не устоял бы! За такую девушку не жалко и жизнь отдать. О чем речь? Я сам примчался по одному взмаху ее руки. Сара – это великолепная стратегия для демона, ценный инструмент, способный исполнить любые поручения.

Ее красота превратит в раба и самого черствого мужчину.

Я смотрю на нее, изучая каждую деталь внешности, хотя нахожусь в крипте разума. Ах, простите, я забыл, зачем пришел! Совершенно не для этого.

Воспоминания!

Я окунаюсь в ее воспоминания...

* * *

Обнимая себя, я бреду по улице, окруженная иссиня-черной ночью.

Сестры, наверное, сошли с ума, гадая, где я пропадаю, но мне не вернуться. Идти мимо поместья невесты Лавра – будто перерезать себе горло. Около полуночи я беру себя в руки и иду, стараясь не смотреть по сторонам, только вот ноги сами останавливаются у ворот ее дома.

Света в окнах нет. Думаю, дом пуст. И представляю, как сейчас они вместе с семьей Лавра обсуждают помолвку. Я уверена, что они вместе. А я здесь. Одна. Во тьме и одиночестве. Замерзаю, объятая сырым ветром, брошенная тем, кого любила, отдавшая себя, словно... словно...

Вмиг я чувствую такую ненависть и боль, что падаю на землю, закрывая глаза. Я ненавижу весь мир. Не хочу его видеть. И могу лишь рыдать.

Слабая. Беспомощная. Жалкая...

Руки дрожат. Я вою от горя. А потом случается нечто странное – то, чего со мной никогда не происходило. Воздух искрится. Ладони становятся теплыми, через пару секунд – очень горячими. Я поднимаю голову и вонзаю взгляд в стены поместья, сжимаю кулаки и кричу как сумасшедшая, проклиная целый свет и особенно – дом невесты Лавра.

Поместье вспыхивает пламенем.

* * *

Сара сидит во дворе у колодца, зарываясь лицом в колени. Уже поздний вечер, но ее сестер нигде нет.

Я понимаю, что прошло где-то несколько дней с тех пор, как Сара сожгла дом соперницы, не зная, были ли внутри люди. На крышу богатого поместья, точно небеса ада упали! Оно вспыхнуло и сгорело дотла. Сара мучила себя чувством вины, не выходила из дома, ни с кем не разговаривала. Она не хотела того, что произошло. Магия напиталась ее злостью и вырвалась диким зверем из клетки, пожирая всех на пути.

Господи, вы не представляете, как я жажду утешить Сару, но все это – давнее воспоминание, смысл которого я пока не разгадал, но приближаюсь к цели с каждой новой картиной...

Поникшая Сара заходит в дом.

На столе лежит листок, а на нем подпись – Лавр. Почти захлебываясь от эмоций, ведьма бегает глазами по строчкам.

Я выглядываю из-за ее плеча, вдыхая запах лаванды. Прочитать записку полностью не успеваю, но и вначале ясно, о чем Лавр пишет. Он говорит, что знает о ее грехе. А еще... он ее прощает.

Парень просит Сару прийти в лес: к дереву, где они познакомились, он пишет, что любит ее и обещает, что они убегут, как она и хотела.

Сара роняет письмо. Она дрожит и улыбается от счастья, а вот мне все это жутко не нравится...

* * *

Я хочу закричать, но крика нет.

Хочу зарыдать, но слезы не идут.

Я падаю на колени перед деревом. Меня разрывает изнутри, я держусь за шею, пытаюсь вдохнуть, но не выходит, я погибаю из-за того, что вижу...

Они здесь.

Мои сестры.

Единственные, кто у меня есть... был...

Агриппина и Ариана – они смотрят на меня и в бескрайнюю пустоту одновременно. Я слышу скрип веревок. Порывы ветра раскачивают два женских тела, двух висельников. Сумка с моими скромными вещами падает в траву: я собиралась убежать налегке, мне ничего было не нужно... кроме Лавра.

«Я тебя прощаю...»

Цепляясь за траву трясущимися пальцами, я ползу под сестрами, содрогаясь в истерике, я рыдаю, ничего не понимая.

Они мертвы!

Их убили...

Из-за меня...

Мое сердце вырвали, уничтожили душу, стерли в прах... Сквозь слезы я замечаю, что не одна. Мужчина, окутанный мраком, подает мне руку.

* * *

Волаглион возвышается над Сарой, рассматривает ее равнодушными глазами, наполненными тьмой. На лице его нет сострадания или жалости, но он поднимает ее и позволяет рыдать на своей груди, выплескивая боль. Сара держится за него – последнего, кто остался в ее жизни, – и плачет, проклиная предателя Лавра.

– Ты вернешь их? – всхлипывает она. – Ты поможешь!

– Оживить – не могу, – пожимает плечами демон и гладит рыжие волосы девушки. – Не мое ремесло. Да и зачем? Их души мои. Таковы условия договора.

– Ты обещал защищать их! – кричит Сара, шагая назад и замахиваясь, чтобы ударить Волаглиона в грудь, но демон перехватывает тонкое запястье девушки.

– Нет, – равнодушно отвечает он. – Я обещал твоим сестрам силу, но она их не спасла. Увы.

– Они и пожить не успели. – Сара падает в ноги Волаглиона, хватает его за черный плащ. – Умоляю! Оставь их! Не забирай их души!

Демон медленно приподнимает голову Сары за подбородок, по которому текут слезы.

– Если я исполню твое желание, что ты готова дать взамен?

– Что угодно! Прошу! Скажи, что мне сделать, что ты хочешь?

Волаглион наклоняется к ее лицу и тихо выдыхает:

– Все...

– Я не... не понимаю.

Сара моргает, вытирая рукавом слезы.

– Я хочу твою душу. Тело. Жизнь. Волю. Навсегда. Ты просишь освободить не одну душу, а две. Это высокая цена. Ты готова ее заплатить? – Демон гладит щеку Сары тыльной стороной ладони. – Несчастная, одинокая и такая прекрасная девочка... Ты боишься меня? Не стоит. Я не враг тебе. Далеко не враг. Я тот, кто поможет, тот, кто хочет тебя защитить. Возможно, ты считаешь меня монстром, но мы-то с тобой знаем, кто в этом мире монстр на самом деле...

Он бросает взгляд на повешенных сестер.

– Если ты не согласна со мной, – Волаглион скрещивает руки за спиной, – уходи. Иди к ним. К тем, кто называет себя... людьми, к тем, кто убил твоих сестер.

Сара сглатывает и бормочет:

– Нет, я... все, что скажешь. Умоляю... освободи моих сестер.

Волаглион вытирает слезы на темно-коричневых ресницах Сары, поднимает девушку и притягивает к себе в объятия. Их тела обволакивает бархатная тьма. Черные полосы касаются кожи, ползут дорожками, забираются под одежду.

– Я хочу, чтобы ты была со мной, – произносит демон. – Будешь мне служить: верно и беспрекословно. Будешь рядом. Станешь моей тенью. Частью моей сущности. Но взамен я не только освобожу твоих сестер, я подарю тебе вечную жизнь и силу. Тебя будут бояться, уважать. Будь моей – и твои сестры свободны. Будь моей – и больше никто, никогда не сможет тебе навредить. Будь моей – и я стану твоим защитником. Вовеки.

Из пальцев мужчины вырастают когти, и взмахом руки он срезает пуговицы на спине Сары: они рассыпаются по траве. Демон сдергивает платье с девушки. Голубая ткань скользит с изящных плеч, падает на землю. Сара стоит перед темным господином – нагая, испуганная и безупречная. Тьма окутывает ее, ласкает, лентами ползет по телу, хочет распробовать и поглотить...

– Я согласна, – шепчет Сара, прикрывая грудь.

Демон пробегает взглядом по стройной нежной фигуре девушки.

– С этого момента... ты живешь для меня. Ты моя. И будешь моей, даже когда мир перестанет существовать. Подумай, девочка. Нарушить договор нельзя. Невозможно. Я спрошу тебя последний раз: ты готова стать... моей?

Демон проводит ладонью по тонкой девичьей спине, останавливает пальцы на пояснице и притягивает Сару ближе к себе. В его глазах нет ничего, кроме мрака.

– Да, – тихо говорит девушка, покрываясь мурашками. – Только освободи их...

Волаглион припадает к губам Сары с поцелуем, и все поглощает тьма.

Глава 45

Ночь у озера

Я возвращаю нас на озеро лотосов и смотрю на мрачного Рекса, утонувшего в размышлениях. В крипте разума я не слепа. Ступлю за пределы комнаты – и вновь угольная пустота, но это место – часть сознания. Рекс не сразу понимает, что я могу видеть, а когда замечает, то двумя шагами преодолевает расстояние между нами и берет в ладони мою голову.

– Твои глаза, – радуется он.

– За стенами этой комнаты слепота вернется.

Рекс поджимает губы, берет меня за руку и едва слышно спрашивает:

– Как Лавр убил твоих сестер?

– Не он... – Я сжимаю теплую мужскую ладонь. – Не совсем он. Их повесили из-за обвинений в колдовстве. Тот пожар... Лавр наговорил уйму всего про моих сестер: что они варят отраву, что холера, убивающая народ, – это их рук дело, что они похищают детей для Сатаны...

Рекс хмурится.

– А что было потом?

– Я... убила его.

Рекс округляет голубые глаза, и я беру его руку в свою, изучая каждую деталь лица, по которому я так скучаю после потери зрения, ищу во взгляде презрение.

– Как это произошло? – вздыхает Рекс, поглаживая мои запястья. – Ты отыскала его после заключения договора с Волаглионом?

– Я не искала Лавра. Когда мы заключили договор, демон забрал меня к себе. В этот особняк. Он заявил, что я должна выполнять любые приказы, но ничего не требовал, а потом... привел его.

Я закрываю глаза, вспоминая, как демон швырнул Лавра к моим ногам, сунул в руку кинжал и надел мне на шею этот треклятый медальон, прошептав лишь одно: «Убей, любовь моя...»

А я не могла. Ненавидела, да, но убить не могла. Я медленно приблизилась к Лавру и спросила, как он мог так поступить, на что парень ответил: «Потому что вы гребаные ведьмы! Убийцы! Нечисть!»

И тогда я воткнула кинжал ему в шею. По самую рукоятку.

– Он стал первым призраком дома? – спрашивает Рекс.

– Медальон проклят кровью предателя. Смерть Лавра и моя боль... из всплеска этой энергии создана магия медальона. Волаглион связал его силу с домом и сказал, что души мужчин в этих стенах будут питать меня и поддерживать его самого. Я воспротивилась. Никто не рассказывал мне заранее, как действует контракт с демоном, а я отдала ему всю себя, Рекс. Всю! Я продала даже свою волю. Я не могу сопротивляться Волаглиону. Когда он сказал, что каждый год я должна предоставлять новые души, я пыталась исчезнуть, убежать, но демон всегда меня находил. Между нами связь. И она нерушима.

– Ты говорила, что демон уязвим, – напоминает Рекс, целуя меня в щеку и стирая мои слезы.

Я теряюсь, когда он становится таким нежным, и хочу умолять его никогда не отпускать меня, как бы смешно это ни выглядело.

– Каждые шестьдесят шесть лет Волаглион вынужден менять тело, – киваю я, одновременно раздумывая, могу ли я прямо сейчас поцеловать Рекса, мне хочется этого, и я не понимаю, отчего мне так страшно коснуться его. – Он вселяется в колдунов из одного рода, а если этого не сделать – он исчезнет, вернется в преисподнюю.

Рекс садится на камень. Повисает тишина. Я молча наблюдаю за ним. Не знаю почему, но мне очень важно, что он скажет. Будто я дала ему в руки топор и жду удара.

– Господи, – произносит Рекс спустя минуту, – ты не убивала сестер. Ты предложила себя, чтобы спасти их души...

Я опускаю голову, прикусывая щеку изнутри. Нет. Я убила их. Они погибли из-за меня.

Рекс задумчиво продолжает:

– И насколько заключен контракт? У него есть период или количество жертв, которые ты должна принести?

– Он бессрочен, Рекс.

– Какая-то кабальная сделка. Демон ведь вынудил тебя ее совершить. Вдруг контракт можно признать недействительным или...

– Рекс! Это не гражданский кодекс! Речь о контракте с исчадием преисподней! Думаешь его оспорить в окружном суде ада?

Он снова задумывается.

– И почему я раньше не понял, – бормочет Рекс после новой минуты молчания. – Причина... то, из-за чего ты подсознательно отталкиваешь меня... так очевидно.

– Что?

– Волаглион займет тело, и ты будешь видеть мое лицо каждый раз, когда он будет издеваться над тобой. – Рекс до хруста сжимает кулаки. – Я всегда был для тебя будущим истязателем.

Я сажусь на колени, в траву, беру его за плечи и тихо выговариваю:

– Мне столько нужно тебе сказать... и объяснить, мне так хотелось сделать это раньше, но...

– Нет.

– А?

– Подождет.

Рекс сползает с камня и целует меня. От неожиданности я падаю назад, но парень ловит меня за талию, и через секунду мы уже лежим на траве у берега озера.

Рекс расстегивает верхние пуговицы на моей голубой сорочке, шепот его ласкает, дразнит:

– Все к черту! Все подождет. Дом. Демоны. Прошлое. Смерть. И весь этот гребаный мир!

– Я...

– Только ты и я. Сейчас. И ни секундой позже, – хрипит Рекс, прикусывая мою нижнюю губу. – Это единственное, что важно.

* * *

Сара не сопротивляется, откидывает голову, позволяя целовать ее в шею. Она запускает пальцы в мои черные волосы, оттягивает. Я издаю стон. Слегка двигаюсь, вдавливаю девушку в прохладную зелень. Она дрожит в моих руках, хватает губами воздух.

– Скажи... – просит Сара шепотом.

– Мм?

Я стягиваю с нее сорочку и несколько секунд любуюсь изящным обнаженным телом, затем прокладываю дорожку из поцелуев по ее бедру, прикусываю нежную кожу, из-за чего Сара ахает. Потом провожу языком вокруг пупка, чуть выше... ласкаю левую грудь, втягивая в рот и одновременно сжимая ладонью правую, поднимаюсь еще... впадинка под горлом... и ее губы... сладкие, как белый шоколад.

Сара обнимает меня, обхватывает бедрами в районе пояса. Мы сливаемся в голодном поцелуе, забывая, что нужно дышать, не в силах оторваться друг от друга.

Над нами перешептываются листьями деревья. Ночь скользит по коже приятным ветерком с ароматом лотосов и молодой травы. Сверкает звездное небо.

Рыжие локоны моей ведьмочки шелком скользят между пальцев, свет луны вкусно очерчивает формы девушки: грудь, бедра, талию. Сара облизывает мою нижнюю губу и заглядывает в глаза. Новый вкус... лесные ягоды. Запах лаванды...

– Скажи это еще раз, – просит она едва слышно. – Я хочу видеть, как ты это говоришь. Три слова.

Я улыбаюсь, когда понимаю, о чем она, раздвигаю ноги девушки и прижимаюсь между ними.

– Скажу, если будешь хорошей девочкой.

Я разрываю свою рубашку и, не без помощи ведьмы, кидаю ее куда-то в озеро.

– Рекс, – сладко выдыхает Сара, когда я обвожу языком ее соски и ласкаю пальцами в самом горячем месте, невыносимо влажном. – Пожалуйста... повтори.

– Повторить? – шепчу я в ее шею и двигаю ладонью тверже, быстрее. От моих прикосновений тело Сары вздрагивает и напрягается. – Это? Или... – Я нахожу ее губы, проталкиваюсь языком в рот, глажу кончиком и глотаю стон моей девочки. – Так много вариантов, детка, не знаю, что повторить, – хмыкаю и вновь ласкаю ее грудь, спускаюсь к низу ее живота. – Я многое хочу повторить... снова, снова и снова...

Сара выгибается, когда я касаюсь языком между ее ног, вцепляется в мои волосы и что-то шепчет, едва не задыхаясь. В паху все сводит болью. Слишком сильно я хочу почувствовать, какая Сара горячая внутри. Я плохо понимаю, что делаю. Наверное, я тороплюсь. Однако больше нет сил ждать, хочу стать с этой девушкой одним целым, жажду сделать с ней все, что снится по ночам. Я долго ждал. И теперь меня никто не остановит. Видимо, Сару я пугаю своим порывом, но от жажды быть в ней у меня сводит зубы, стучит в висках и жжет внизу живота.

Я едва не вою! Я хочу ее. Хочу до боли. Сару. Мою Сару...

– Ты говорил правду? Ты... ты уверен, что это не просто... – Сара издает протяжный стон, когда я стягиваю свои штаны и прижимаюсь, впиваюсь в ее губы, не в силах утихомирить позыв ее чуть ли не сожрать!

Сара будит во мне первобытные инстинкты. И эйфорию, уничтожающую разум. А ее стоны... такие сладкие стоны, от которых я едва не кончаю, и она, кажется, тоже, когда я упираюсь налитым кровью, твердым членом – в низ ее живота.

Сара вонзает ногти в мою спину, целует в ямку под горлом и выше – в мочку уха, проводит горячим языком и обхватывает пальцами мое пульсирующее от желания достоинство, двигает ладонью, заставляя стонать. Меня сжигают ее прикосновения.

Я глажу ее кожу, выпуклости и впадинки, хочу испробовать на вкус ее – всю! – ничего не упуская, я безумен и совершенно себя не контролирую.

Сара ждет заветных слов. И мне это нравится. Да, нравится, как она мечется между разумом, чувствами и инстинктами. Это удивительно завораживает! Я знаю, чего она ждет, но боже мой! Хочется растянуть это удовольствие. То, как она растекается подо мной, готовая отдать все, что захочу. И при этом переживающая... нежная... чувственная, ранимая... Никогда не думал, что скажу это про Сару. Восторг! Мне до взрыва мозга нравится настоящая Сара!

Я понимаю, почему для нее это важно, понимаю, что творится у нее в душе, как она изводится...

– Ты невероятная, – шепчу я ей на ухо. – Я не смогу остановиться, больше не смогу. Никогда.

– Скажи, – умоляет она, выгибаясь навстречу всем телом, и я ощущаю ее бархатистую кожу живота, которую я... чем уже только не смазал. И остро чувствую любое движение подо мной. – Скажи правду!

– Разве ты сама не видишь? Зачем слова? Не видишь, что я сейчас чокнусь из-за того, как ты нужна мне?

– Это плотское... должно быть что-то еще, понимаешь? – канючит она. – Чтобы...

– Чтобы ты мне доверяла? – перебиваю я, сжимая ее подбородок, и всматриваюсь в черные радужки с тонкой синей каемкой. – Чтобы быть вместе? Или чтобы ты позволила себе открыться в ответ? Ты боишься?

– Почему ты не можешь сказать? – обижается она.

– Могу... а ты?

Я приподнимаюсь на локтях. С невероятным трудом! Ведь я готов убить любого, кто сейчас нам помешает, я повис на нитке от того, чтобы послать все к дьяволу и вбиться в Сару одним движением.

– Я пока ничего не говорила тебе.

– Хитрая, – усмехаюсь я. – Да, не говорила, но хочешь. Я чувствую. Что тебя пугает?

– Тебя сложно обуздать, Рекс. Ты непредсказуем. Я не знаю, что из этого выйдет...

Я сдерживаю улыбку.

– Что выйдет? Нечто прекрасное и... необузданное... горячее... все, что можно и нельзя представить! Скажи, что ты хочешь этого...

– Рекс... я... дьявол, не останавливайся, умоляю, – на одном дыхании произносит она.

Шелест листьев. Прохладный ветер скользит по спине. Аромат озера, цветов. И сладкий влажный рот Сары. Мой потемневший рассудок. Инстинктивные движения. С рычанием. С болью в мышцах от напряжения. С потребностью быть внутри, выбивать крики удовольствия из этой девушки...

Одно движение. Удар сердца. Одновременный стон.

И Сара изгибается от наслаждения, принимая меня...

Из моего горла раздается рычание, нет сил на терпеливые прелюдии, я толкаюсь, вырываю из ведьмочки крики, один за другим, не даю ей отстраниться, словно хочу приклеить ее к себе. Навсегда!

Она обхватывает меня ногами, прижимает. Я окончательно теряю голову и жадно беру ее, упиваюсь стонами, проникая в ее тело и пальцами, и языком, и членом, применяя весь арсенал своего опыта, что у меня когда-либо был. И мне мало! Мало! Хочу больше! Хочу все...

* * *

Безумные толчки отправляют меня в другое измерение. На край вселенной. Электрические разряды бегут вдоль позвоночника. Тот космический шторм, который бушует между мной и Рексом, невозможно остановить, он сметает живое и мертвое, накрывает нас и уносит в глубину, оставляя лишь оголенные чувства...

Я на Рексе. И вновь он на мне. Рекс придавливает меня к мягкой траве. Я не успеваю дышать, забываю, кто я, и ничего не слышу, кроме непристойных ругательств и ласковых слов этого дикого мужчины.

– Мне притормозить? – тяжело дыша, спрашивает он, когда я вскрикиваю, ощущая очередной мощный толчок.

Рекс выходит из меня, словно испугавшись, что обидел, и я толкаю его на спину, забираюсь сверху и целую, как одержимая.

– Ты потрясающий, – выдыхаю я в его губы. – Я бы осталась с тобой на этом озере навсегда.

Он улыбается, поглаживая меня по голове и при этом инстинктивно двигая бедрами подо мной, желая продолжения.

Я спускаюсь с поцелуями по его торсу и обхватываю губами его член. Рекс издает гортанный стон. Его рука зарывается в мои волосы, и я доставляю ему удовольствие, подстраиваясь под темп, который ему нравится, наслаждаясь его лихорадочными репликами в процессе и обещаниями быть рядом, словами о том, что я смысл его жизни. Рекс никогда не был скуп на красивые фразы и признания, но почему-то не желает произнести вновь, что любит меня. Впрочем, я понимаю. Сама я еще не набралась сил на эти слова, так почему же требую от него?

– Детка, – восклицает он, когда я проталкиваю его член как можно глубже в горло, – я так кончу...

– Разве не в этом смысл?

Я поднимаюсь с поцелуями по его груди и улыбаюсь, заглядывая в красивые голубые глаза.

– Смысл в том, чтобы быть вместе, и закончу я тоже только вместе с тобой, – усмехается Рекс.

А после подхватывает меня и резко переворачивает на живот. Чуть приподнимает. И опять заполняет до упора – жестче, острее, быстрее – еще, еще, еще. Он сжимает ладони на моей талии, не позволяя отстраниться. О, райские врата! Да разве я могу? Я уже не знаю, кто из нас на ком двигается. Мы оба. Навстречу друг другу. Неустанно. Горячо...

Я вскрикиваю, когда он чересчур увлекается, хватаю Рекса за плечи, сажусь на него и чувствую, как твердая рука стискивает мое горло. Облизываю губы Рекса. Вкус виски, колы и мяты. Я слышу истерзанный стон, когда опускаюсь на мужское достоинство. И двигаюсь! Рекс держит меня за ягодицы, подталкивая и притягивая. Глубже... сильнее...

– Сейчас, – лихорадочно шепчу я ему на ухо, – я больше не могу...

– Ты само совершенство, малыш, – отзывается Рекс, целуя меня в щеку и пропуская между пальцев мои соски.

Мы впиваемся друг в друга, словно бешеные звери, я почти захлебываюсь криками, ощущая вибрации крепкого мужского тела. С рычанием – одним диким толчком – Рекс входит в меня до конца, по позвоночнику пролетает словно удар молнии, выбивая меня из реальности, я кричу от наслаждения, и мы оба стонем, проваливаясь куда-то на изнанку бытия...

* * *

Отдышавшись, мы падаем в траву. Лежим сплетенные друг с другом, а я ведь никогда не подозревала, как приятно иногда просто обниматься с мужчиной и дышать с ним одним воздухом. Я не могу прийти в себя. Сладкая дрожь скользит от ключиц до колен. Дыхание Рекса щекочет висок.

Он откидывает мои локоны, притягивает меня к себе за талию и шепчет на ухо:

– Люблю тебя, люблю больше жизни... и далеко не из-за красоты, фурия ты моя... я отдам все, лишь бы остаться с тобой, помни это, пожалуйста, помни...

Я лежу, разглядывая звезды, и понимаю, что этот мужчина – лучшее, что когда-либо со мной случалось.

* * *

Рекс задумчиво чертит кончиками пальцев узоры на моем животе. Мы пытаемся отдышаться после произошедшего.

Я исследую взглядом красивый профиль мужского лица, а затем касаюсь висков Рекса – проникаю в его разум, изучая картины прошлого. Это сложно. Для просмотра чужих воспоминаний нужен близкий контакт, и я пользуюсь моментом. В конце концов, не только же в моей голове нам копаться.

Рекс отрывает губы от моего запястья и оглядывается.

Мы уже не в лесу.

Мы у океана.

– Это...

– Твое воспоминание, – усмехаюсь я. – Где это? Очень красиво.

– Сейшелы. Остров Маэ в Индийском океане. Знаешь?

Над головой шепчутся пальмы.

Я запускаю ладонь в теплый песок, вдыхаю морской воздух, переползаю ближе к прозрачной воде. И вскакиваю на ноги! Потрясающее место!

Солнце садится за горизонт. Я замечаю, как Рекс поедает глазами мое обнаженное тело, освещенное верхушкой закатного солнца, и ныряю в воду.

– Эй, осторожнее, – восклицает парень, когда я выныриваю. – Я там на морского ежа наступил. Жесть как больно.

Я смеюсь, выбегаю и тяну его за руку в прохладную воду.

– Тогда нам стоит дополнить твое воспоминание, чтобы на ежа места не осталось, – подначиваю я, повисая у него на шее.

Рекс лукаво улыбается. Я обхватываю его бедра под водой ногами. И вновь горячие пальцы на пульсирующем токе крови, мои волосы в его кулаке, изогнутая спина...

Твердый. Яростный. Раскаленный.

Он ласкает меня до потери рассудка, заставляя глухо стонать в его руках от новых всплесков, ярких накатов оргазма... и протяжно выдавать это проклятое, родное и любимое имя.

Р-е-екс...

Глава 46

Королева вуду

У тебя может быть много девушек, но однажды появится исключительная – и уничтожит чувства к остальным. Она займет сердце полностью и останется там навсегда...

Я лежу, разглядывая спящую Сару, крепко прижимаю ее к себе. Уже и не помню, как мы переместились в спальню. За окном утро. Нужно вставать. Тиканье часов на тумбочке очень напрягает, но я не могу заставить себя уйти, глажу, слегка мну бедра ведьмы, и кровь стучит в ушах колоколами. Сцены прошлой ночи всплывают одна за другой. Мне хочется повтора.

Слишком красивая, слишком сексуальная, слишком идеальная – и моя.

– Рекси, – раздается шепот Сары, и ее теплое дыхание касается моей кожи. – У меня тело ноет даже там, где вообще по законам природы не должно болеть.

Я строю виноватое лицо, а ведьма смеется:

– Это приятная боль. Будто заново родилась.

– Да, – ехидно хихикаю я. – Хорошо я тебя вчера... м-м-м... ну, ты поняла...

– Так, лучше замолчи, – ухмыляется она, протирая кулаком невидящие белые глаза.

– Я, кстати, не устал. – Я опускаю руку на ее поясницу, подминаю под себя. – И полон энтузиазма.

– О, помилуй, ты меня к богам отправишь. Никогда еще столько раз не конч... – Она осекается. – Я тебя не вижу, но прямо вот чувствую, как ты сейчас лопнешь от самодовольства.

– О нет, хвали меня, хвали больше, когда меня хвалят, я способен планету захватить.

Сара целует меня в подбородок. Я в ответ расцеловываю ее шею и ключицы, из-за чего она смеется.

– Рекси, щекотно, – умилительно щебечет она, закрываясь ладонью от моей колючей щетины.

– Честное слово, сегодня побреюсь, – подмигиваю я бровями (забывая, что она меня, один черт, не видит). – Или могу сделать это прямо сейчас и вернуться к тебе под одеяло.

– Звучит заманчиво, но сперва я бы позавтракала, ты меня вымотал. – Сара поглаживает кончиком указательного пальца мой нос.

– Понял, скоро вернусь, – игриво бормочу я, прикусывая ее ухо.

– На верхней полке шкафа лежит перчатка, – говорит она. – Надень ее, прежде чем уйдешь, и обещай не снимать.

– Зачем? Думаешь, у меня мерзнет одна рука?

Сара ворчит:

– Просто надень.

Я удивленно моргаю, потом лениво выползаю из теплой постели и достаю с верхней полки громоздкого черного шкафа, украшенного золотыми узорами в виде листиков, то, что Сара просит, – едва не кувыркаюсь, потому что встал ногой на стопку книг, а они поехали в сторону.

– О, это же... та перчатка, которая была на руке Славика.

– Рука славы, – протягивает ведьма, кутаясь в одеяло. Мы с ней заснули совершенно голые. – Носи ее. Она пригодится. Я знаю, что ты задумал, Рекс. Лари мне рассказал. Я не могу тебя остановить, но переживаю и хочу помочь... в общем, гримуар. Он в кабинете демона. Я его чувствую. Где-то в стенах дома – в прямом смысле, понимаешь?

– Я так и знал, – восклицаю я, натягивая перчатку, и упираюсь в бока кулаками (что выглядит довольно интересно, учитывая, что я стою с голой задницей). – Благодарю, Свеколка.

Сара кидает в меня подушку.

И попадает же! Прямо в причинное место! Я уворачиваюсь от второй подушки, натягиваю черные штаны и запрыгиваю на кровать, обхватываю лицо ведьмы и целую ее в лоб.

– Не переживай, – обольстительно шепчу в ее пухлые губы. – Ты и так безумно помогла... ох, сколько раз за ночь ты мне помогла, детка...

– Ты просто нечто, Рекс, – фыркает Сара.

Хихикая и потягиваясь, я выхожу в коридор – во тьму и холод. Нет, ну твою мать! В этом доме и убивать не надо. Гость в темноте сам убьется, ибо ни хрена же не видно.

Я добираюсь до окна и рассматриваю свою новую черную перчатку без пальцев. И зачем она, интересно? Кажется, Сара рассказывала, что с помощью этой перчатки можно открывать двери в ином мире. Жаль, не в этом. И что за иной мир? Пока я размышляю, позади раздается скрип. Я оборачиваюсь и вижу, что в другом конце коридора стоит маленькая фигура. Разноцветные радужки гостя светятся в темноте, как и его аура, словно мальчик под одеждой лампу носит.

Олифер?

Фигура убегает.

Что ж, прости, любовь моя, но тебе придется немного поголодать без завтрака, ибо у меня, похоже, появилось срочное дело.

Я пускаюсь вслед за Олифером, сворачиваю за угол, ныряю в пролет и останавливаюсь у высокой тяжелой двери в кабинет Волаглиона: поистине врата в ад. Серьезно, эта дверь выглядит так стремно, что на ней не хватает только таблички: «Повесься сразу, всяк сюда входящий». Овальная сверху, двустворчатая, украшенная железными фигурами змей, горгулий и заостренными колоннами по бокам, с надписями на латыни, высотой почти до потолка, эта дверь словно насмехается над всеми другими дверями в доме. Каждый раз проходя мимо этих пафосных врат, я гадал, что же за ними – ну, до того, как узнал, что это кабинет хозяина дома.

Раздается щелчок замка.

И дверь открывается.

Я вздрагиваю, ожидая увидеть демона, однако вспоминаю, что Волаглиона нет в доме, хоть он и может вернуться в любую секунду. Бордовый свет проникает в щель между створками, заранее окрашивая мое лицо в красный – ведь именно такого цвета оно станет, когда хозяин кабинета меня поймает, он на хер кожу с меня заживо сдерет. Однако делать нечего, нужно рискнуть. Понервничав, я протискиваюсь внутрь.

В кабинете темно, но аквариум светится, и видны очертания комнаты. Искать выключатель бесполезно. Демон освещает кабинет свечами. Нет ни люстры, ни торшера. Он сжалился только над собственными пираньями, установив им светодиодное освещение красного цвета, и у любого посетителя комнаты возникает чувство, что эти монстры плавают в крови.

Ладно, к делу.

Я начинаю копаться в ящиках. На горле пульсирует жилка, а внутри меня и вовсе сворачивается нечто горячее, словно все органы от страха и волнения нагрелись, как печка.

Где же искать гримуар?

Что там говорила Сара? Книга в стенах... в стенах... это прямо вот в стенах? Тайник? Сейф?

Терпеть не могу ребусы.

Я пробегаю пальцами по обоям, постукиваю кулаком. По идее, если за стеной пространство, то звук будет глухой, но, обогнув весь кабинет, ничего подобного я не нахожу. Я заглядываю за аквариум, потом пытаюсь отодвинуть шкаф... он чересчур тяжелый. Чертыхнувшись, я иду в следующую комнату, изучаю стены, заглядываю за картины, но тайников в моей копилке по-прежнему ноль.

Все время, что я двигаю мебель, в доме не затихают звуки скрипки. На ней играет Эмилия, про которую я совсем забыл. Хорошо, что ведьма вуду занята музицированием, а то бы пришлось и с ней что-то делать.

Я толкаю дверь в следующую комнату.

О как.

Спальня.

У входа горят свечи в длинных метровых канделябрах. Я беру одну из свечек и изучаю черные стены, на которых нарисованы различные символы. Посередине комнаты – огромная кровать, над которой свисает тяжелый бордовый балдахин. Окон нет. В одном углу алтарь с черепами (падла, человеческими!), а в другом такой могучий шкаф, что там и мамонт спрячется. Возрадуйтесь, фанаты писателя Льюиса, вход в Нарнию, кажется, обнаружен.

Эмилия играет на скрипке жуткую мелодию, из-за которой мне дурно до чертиков. Прибить бы ее этой скрипкой!

– Ну и где ты, зараза? – спрашиваю я вслух, словно гримуар перепугается и сам прыгнет мне в руки.

Я хожу по спальне кругами, глажу обои, стучу по стенам, надеясь получить реакцию с их стороны на мои прелюдии, а когда напрочь теряю надежду, то падаю на кровать, раскинув руки. Может, привести сюда Сару? Она что-нибудь почувствует своим третьим глазом. Я тоже колдун, но почему-то мой третий глаз работает лишь тогда, когда в магазине алкоголь по акции, и я каждый раз попадал на гребаные скидки. Не зря Ричард называет меня алкоголиком. У меня к этому делу талант.

Кстати... а куда пропал Ричард?

Я не видел его с того дня, когда Сара потеряла зрение. Надеюсь, что демон не сварил из него суп (а я его не съел), и Ричард просто где-то прячется.

Вздрогнув, я хватаюсь за карман своих штанов. В них что-то вибрирует. Просунув руку к источнику вибрации, я нащупываю твердый предмет – и нет, это не мой член, это... каменное кольцо. Подарок Макса. Я раскрываю ладонь и рассматриваю это странное украшение в духе неандертальцев, оно теплое и светится.

Так, значит, это не просто булыжник?

Я надеваю кольцо на указательный палец, и оно начинает светиться чуть сильнее. Любопытно. Поднявшись на ноги, я шагаю к двери. Пульсация усиливается, словно моя рука – металлоискатель и реагирует на какое-то вещество.

Шаг к шкафу. Кольцо затухает. Шаг обратно. Вновь светится. Вправо. Ничего. Влево. Ударяет в глаза ярким светом!

Так, кольцо определенно реагирует на какой-то предмет.

Неужели на гримуар?

Я добираюсь до пустого угла. Кольцо сияет очень ярко, но, когда я поднимаю руку, свет гаснет. Опускаю – вспыхивает вновь. Тогда я сажусь на колени, откидываю ковер и щупаю доски. Кольцо бешено вибрирует, и я снимаю его от греха подальше, кладу в карман, чтобы не отвлекало, затем скребу ногтями деревянный пол.

Доска у стены приподнимается.

Оба-на!

Я отсоединяю доску от пола и нахожу пустое пространство, забираюсь туда рукой, молясь не остаться без пальцев, ибо местные крысы-каннибалы могут там прятаться.

Увы, пусто.

Кр-к!

Я оборачиваюсь, услышав скрип, однако никого не вижу.

Ладно. Что мы имеем? Подозрительный тайник. Кольцо, которое реагирует на некий предмет в полу. Слова Сары: книга в стенах дома.

Хм. А если...

Я щупаю стену внутри тайника и вдруг чувствую железную впадину: по форме она похожа на отпечаток ладони, тогда я прикладываю руку, пробую надавить на нее. Ничего не происходит.

Снова раздается скрип половицы.

Нет, кто-то здесь точно есть! Я сглатываю, разворачиваюсь и вжимаюсь в комод, ожидая нападения демона, но передо мной склоняется разноглазый мальчик, и я с облегчением вдыхаю аромат имбирного печенья.

– Обязательно пугать?!

Олифер закатывает глаза и дает мне листок, на котором, конечно же, латынь. Мальчик жестами показывает, что я должен произнести очередное заклинание по его каракулям.

– Да понял, успокойся!

Я вновь опускаю руку в тайник.

– Fiat lux, – читаю я.

И подпрыгиваю! Из тайника доносится щелчок. Зеленый свет вырывается наружу, освещая наши лица, вернее, мое лицо, потому что Олифер опять испарился.

Я вытаскиваю книгу из тайника, пытаюсь ее открыть, но она слиплась и поддается лишь спустя минуту, при этом шипит рассерженной змеей. Бордовые страницы мелькают под моими пальцами. Я вдыхаю запах старой бумаги и серы. Ага, страница триста три. Руны. Заклинание. Рисунок огненной червоточины. Видимо, это то, о чем говорил Виса? Я беру книгу под мышку, поднимаюсь... и застываю.

Нет, я так-то очень хочу пошевелиться! Однако ноги не слушаются, и голову я повернуть тоже не могу.

Что происходит?

Вмиг я осознаю, что скрипка замолчала, а позади раздается осудительное цоканье. Кто-то щекочет острыми ногтями мою макушку.

Твою мать...

– Любопытно, ты стараешься ради себя или ради Сары? – медовым голосом спрашивает Эмилия, огибая меня. В ее руках кукла вуду. – Любовь к жизни или к своей девушке заставляет тебя бороться с такой страстью?

– А ты решила стать подстилкой демона из-за чувства собственной ничтожности или чтобы отомстить Висе? – рычу я в ответ.

Ведьма вонзает ноготь в куклу, и мою грудь разрывает острая боль. Я корчусь, падая на колени, а когда боль утихает, замечаю, что Эмилия вся в черном, словно готическая принцесса.

– Иногда я поражаюсь, как мало в мужчинах чувства самосохранения.

– Не больше, чем в тебе чувства собственного достоинства, – огрызаюсь я.

Мило улыбаясь, Эмилия выворачивает конечность куклы. Я ору во весь голос. Дрянь сломала мне ногу!

– Ты жалок, – игриво насмехается девушка, сжимая вторую ногу куклы. – И примитивен. – Она выкручивает ногу. Я опять кричу. Колено перекручивается в другую сторону. Эмилия продолжает: – Пожалуй, оставлю тебя Волаглиону. У меня нет такой фантазии на истязания, как у него. Еще учиться и учиться...

Я ползу к двери, но Эмилия наступает каблуком мне на руку.

– Сука! – ору я.

В ответ по комнате проносится заливистый смех.

– Забираю слова, сказанные на Новый год, обратно! Ты и Виса – идеальная пара, два конченых ублюдка!

– Знаешь, мне всегда было любопытно, – шепчет ведьма, отбирая у меня гримуар, – как долго человек будет умирать от потери крови после кастрации?

Я поднимаю на Эмилию взгляд. Она улыбается. Произносит такие вещи – и улыбается!

– Попробуем? – подмигивает девушка, откидывая свою белую косу за спину.

Она достает раскладной нож из кармана и проводит им по кукле. Я пытаюсь схватить Эмилию за лодыжку, но боль в теле настолько сильная, что я готов умолять о пощаде...

По счастью, не приходится.

Ведьма падает на пол, теряя сознание.

Позади нее стоит Алиса с бильярдным шаром в руке. Она огрела Эмилию по макушке.

– Рекс! – Алиса в панике кидается ко мне и осматривает переломы. – Что она сделала с тобой? Я ее убью!

– Не надо, – выдыхаю я. – Лучше свяжи ее и запри, а потом, – киваю на гримуар, – принеси книгу в гостиную.

Я тянусь к раскладному ножу, который выпал из рук Эмилии, однако Алиса подбирает нож первой и не отдает.

Тогда я запрокидываю шею со словами «Целься в артерию».

– Я видела тебя и Сару этой ночью, – бормочет Алиса. – Рекс, скажи... ты... правда ее любишь?

Отлично, только сцены ревности мне не хватает. Детка, у меня кости выкручены в обратную сторону! Какая любовь?!

– Не отвлекайся. – Я указываю на артерию. – Сюда. Давай. Бей.

– Рекс, пожалуйста, ответь, – ее карие глаза слезятся.

– Зачем?!

Я приподнимаюсь на локте, но вмиг хлопаюсь обратно на спину. Ноги взрываются болью.

– Чтобы... – Она запинается, заправляя русые волосы за ухо, – чтобы во мне не осталось надежды. – Алиса обреченно закрывает глаза. – Чтобы мое сердце навсегда разбилось. Скажи, что ты меня презираешь, что я тебе не нравлюсь.

Стиснув зубы, я вытираю слезы на ее щеках.

– Я даже произнести это не смогу. – Я беру ладонь девушки в свою. – Прости, что разочаровал тебя, прости, что не ответил взаимностью. Я уверен, что ты потрясающая девушка. Честно. Но мое сердце занято.

Алиса сокрушенно кивает, склоняется, гладит мою щеку, хлопая влажными ресницами, и припадает к моим губам. Я не отталкиваю. Ощущаю ее слезы на коже. Тепло губ. Она и плачет, и целует меня.

Спустя минуту я подношу ее руку с ножом к своей шее и шепчу:

– Пожалуйста, не медли. Ты убиваешь нас обоих...

Алиса всхлипывает.

– Я люблю тебя, Рекс, – говорит она и вонзает острие мне в шею.

Глава 47

Добро пожаловать в кошмар

– Ты произносишь заклинание, будто тебе яйца прищемили, – ворчит Виса.

Я хмурюсь и снова выставляю правую руку перед собой, бурчу остаток заклинания, пытаясь создать пламя, но из моих пальцев летят лишь малюсенькие искорки. В другой руке я держу гримуар. Я пришел с ним к Висе сразу, как материализовался в гостиной после издевательств Эмилии. Мы с Алисой связали ее и заперли. Попросив Алису вернуть Илария, чтобы он приготовил Саре нормальный завтрак (ибо Алиса такой же шеф-повар, как я, то есть ужасающий), я отправился обучаться магии.

Иларий заботливо принес и мне кофе с малиновыми блинчиками, за что Виса, наверное, злится на меня еще сильнее, ведь ему я ничего пожрать не даю, пусть мучается.

– Громче, кретин! – кричит на меня Виса.

– Я тебе сейчас сам что-нибудь защемлю, – рычу я, захлопывая книгу.

– Второго шанса не будет, дебила кусок. Вытащи язык из задницы и произнеси слова нормально, иначе демон раскроит тебе череп. Ты позорище, а не колдун! Че за блеяние вылезает из твоего рта?

– Ну так научи меня правильно произносить заклинание изгнания, а не эту херню!

От злости я едва не запускаю в голову вампира гримуар. Хорошо, что спохватился. Жалко было бы, если б книга пострадала о вонючую тыкву этой полудохлой мрази: из-за недостатка крови Виса превратился в белую поганку, он буквально живой труп со впалыми скулами, бледный, почти прозрачный, но все еще надоедливо пищит у всех под ухом, как комар, который летает где-то в темноте и никак не сдохнет, а ты от него отмахиваешься и не можешь прикончить.

– Мне нужно увидеть уровень твоих магических сил, – презрительно шипит Виса. – Хотя что там видеть... он нулевой! Ты, бездарный кусок дерьма, завалишь весь план! Заткни пасть и наколдуй мне пламя!

Я хочу было отпустить саркастический комментарий, кто из нас кусок дерьма, но замолкаю, потому что за весь день практики я никакого пламени так и не создал. Нервы мои расшатаны до предела, ведь той самой бездарностью я себя и ощущаю.

– Завались, другое что-нибудь наколдую. – Я поспешно листаю гримуар, в надежде осилить иное заклинание, попроще.

– Ага, щас! – нагнетает Виса, не понимая, что я вот-вот засуну книгу ему в глотку. – Огонь – одно из трудных заклинаний, оно забирает тонну сил. Если ты не способен вызвать пламя, то и демона не изгонишь, а вот я щелчком пальцев подожгу весь дом. Либо создай огонь, либо освободи меня!

– Размечтался. К тебе нет доверия. Учи меня!

Виса скалится, показывая клыки, вздыхает и закрывает глаза. Через секунд пять на его губах сияет игривая улыбка.

– Знаешь, интимные дела отлично повышают энергетический запас... позови Алису. Пусть порадует тебя. И меня заодно.

– Демон скоро вернется, – раздраженно напоминаю я. – Ты можешь сосредоточиться?

– У вас вообще есть план? – спрашивает Рон. – Вы собираетесь идти на демона со старой книжкой и какой-то тыкалкой?

Он задает вопрос безмятежно, словно спрашивает не о неминуемой смерти, а сумеем ли мы выпить бочку пива.

– А чем не план? – заискивает Виса. – Отличный план. Надежный, как швейцарские часы! И все-таки... где малышка Алиса? Зови ее, Рексик. Орудие надо смазывать, а то заржавеет. Алисонька, где ты, милая? Порадуй красивого мужчину. Нет, это я про себя, Рексик, а то подумаешь бог знает что. Я сдохнуть не встать какой красавчик и...

– Да заткнись!

Вампир хохочет точно сумасшедший, а я затыкаю его рот тряпкой и закатываю глаза, слушая злое мычание. Я должен учиться у вампира, хотя мечтаю содрать с него шкуру. Больше обучаться не у кого. Ричард куда-то пропал. Сара слепа и слаба. Приходится терпеть этого идиота.

Сначала Виса учил меня телекинезу. Первое время я удерживал предмет в воздухе недолго – секунд пятнадцать, потом чуть дольше, и даже за жалкие попытки я расплачиваюсь опустошением и мигренью, однако навыки понемногу ограняются, и сил на заклинания я трачу меньше, пусть огонь мне и не дается. То, что у меня получается колдовать, – само по себе чудо.

Если изгнание Волаглиона пойдет не по плану, мне предстоит сдохнуть собачьей смертью. Ошибиться нельзя.

– Я хочу извиниться перед тобой, – бормочет Рон.

Виса перестает давиться тряпкой, а я оборачиваюсь.

– За что?

– Я гадко с тобой поступил, – заявляет Рон. Его шоколадные глаза блестят, а губы подрагивают, выдавая чувства: ему очень тяжело даются извинения, но он зачем-то старается. – Встал между тобой и Ингой.

– Не стоит, Рон, – недоумеваю я. – Вы были хорошей парой, это я должен извиниться, что мешал.

– Пойми меня правильно, – продолжает он разжевывать мысль. – Никто не интересовался мной, как Инга. Это был последний шанс.

Я вскидываю бровь.

– Какой шанс?

– Узнать... каково это, когда есть та, кто тебя любит.

Я прочищаю горло, ибо чуть собственными слюнями не поперхнулся из-за жалобных высказываний головы Рона. Он и без того хреново выглядит. Мне непривычно видеть его без сарказма и вечной насмешки на лице... ну и без основных частей тела тоже, да, а он еще и извинения из себя выдавливает – такими темпами я и сам разрыдаюсь в чувствах, предоставив Висе повод смеяться надо мной до смертного одра.

– Ты ведь был женат. Да и с твоими, – я вновь прочищаю горло, – габаритами в штанах... девки от тебя без ума были, я уверен.

– Секс, да, – бурчит Рон, – но никто из этих девушек меня не любил, Рекс. Возможно, ты слишком молод, чтобы понять, но поверь: это совсем не то. Инга... она единственная дала мне шанс, понимаешь?

– А твоя жена?

– Вынужденный брак. Она забеременела, и мы поженились. Дети важнее моих желаний. Ребенку нужна семья.

– Мне жаль, что так вышло. – Я подхожу к нему, вернее, к его голове, и виновато произношу: – И ты прости. Я вел себя как придурок.

Виса позади матерится, выплюнув тряпку.

– Меня сейчас стошнит от вас, – кривится он.

Я запихиваю тряпку обратно ему в рот.

– Ты соску потерял.

Рон задумчиво продолжает:

– Тебе не за что извиняться, Рекс. Ты нравишься девушкам, быстро входишь в доверие, легко заводишь друзей, а я... у меня так не выходит. Как бы я ни старался. Оттого ты меня бесишь. Ты не замечаешь, как на тебя смотрят, с каким интересом, а порой и обожанием. Зато я вижу. Никто не замечает любовь так, как человек, у которого ее нет. Ты небось с детства был окружен людьми, а у меня никогда так не получалось. Иларий тебя просто обожает, ты растопил сердце Сары, да даже Олифер захотел тебе помогать. Ты любимчик общества, Рекс. Я и за десять лет не заведу столько друзей, сколько ты за один день.

– Да, Рекс, – раздается стон Висы. Вампир снова выплюнул тряпку. – Будь Рон девкой, отдался бы тебе, как последняя шлюшка.

Я решаю его игнорировать и говорю Рону:

– Я бы обнял тебя по-братски, но не знаю... как.

– Это лишнее, – смущается Рон.

– Собери его останки в кучку и потискай, – предлагает Виса. – Мы будем заклинание читать или нет?

Двумя шагами я пересекаю комнату и сжимаю пальцы на горле Висы.

– А ты, ублюдок, ответишь за то, что сделал с Сарой. Я найду способ раздавить тебя. Не сомневайся.

– Ой, как страшно, – шепелявит Виса.

Я сжимаю руку, с наслаждением наблюдая за посиневшим вампиром. Огромная крыса запрыгивает на стол, и я разжимаю пальцы, отвлеченный ее писком. Она нюхает мой кофе.

– Тебе не понять, – хрипит Виса, глотая воздух. – Я уже говорил.

– Да? А знаешь, что я тебе скажу? Сара заключила контракт, чтобы спасти души сестер. Его нельзя разорвать. А еще... Сара не может сопротивляться воле демона. Она рабыня. Возможно, она и хотела бы дать тебе эту гребаную книгу, но не могла. Так что ты, урод, покалечил девушку, которая считала тебя другом и хотела уберечь от гнева Волаглиона.

Виса замолкает и, судя по отсутствующему взгляду, проваливается куда-то в пустоту, а потом, лишь на мгновение до того, как снова раствориться в небытии, он смотрит на меня с таким лицом, словно я сам бог – спустился с неба и поведал тайны мироздания.

Я поворачиваюсь к Рону.

– Лари сказал, что он не пленник дома, – говорю я. – А ты? Ты ведь ненавидишь этот дом. Ты привязан к нему?

– Нет, – признается Рон. – Сара должна была отдать меня демону, но... в общем, жена хотела убить меня сама. В тот день Сара заманила меня в дом. Мы поднялись в спальню, и там была она, моя проклятая жена. Сначала я подумал, что она решила поймать меня на измене, чтобы выставить себя жертвой, а Сара, видимо, думала, что моя придурочная жена хочет посмотреть, как будет умирать ее ненавистный муж. Ага, как же. Анна вытащила пистолет и навела его – нет, не на меня – на Сару. Она пришла, чтобы избавиться от улик. И от свидетелей. Анна выстрелила, а ведьма даже не успела сообразить, что происходит. Анна убила бы ее, но я... закрыл Сару собой. Жена всадила в меня несколько пуль. Сара вмиг пришла в себя и вырубила ее, стерла ей память и выкинула из дома, хотя и хотела отдать демону ее душу вместо моей. Я отговорил ее. Жена из Анны, конечно, хреновая, но детям нужна мать.

– Сара не успела вылечить тебя?

– Она старалась помочь, но не смогла и сделала меня призраком. Сначала я пытался убить себя, как ты, но затем, когда успокоился, Сара объяснила, что я не пленник. Я могу уйти. Нужно только попросить ее. Она сказала, что дает мне возможность еще пожить и понаблюдать, как растут мои дети, пусть и со стороны. Если им что-то будет угрожать, она поможет. Я выбрал дом сорок семь. Я выбрал жизнь и своих детей.

– Значит, Лари она пожалела, а тебе была благодарна, восхитилась поступком, – размышляю я вслух.

Рон утвердительно моргает, едва заметно улыбаясь.

– Сара – хороший человек. Она вынуждена приводить демону души, ведь она кукла в его руках, и сколько бы лет ни прошло, она остается маленькой запуганной девочкой.

– Если лирические отступления закончены, может, блядь, продолжим? – перебивает Виса. – Где мое пламя, Ре... – Вампир округляет малахитовые глаза и с ужасом выговаривает: – Ну, пиздец...

Взгляд его направлен на кого-то позади меня. Виса сглатывает и лихорадочно шепчет: «Страница триста три...»

* * *

Волаглион появляется подобно туману: его образ вырисовывается постепенно, сплетается из нитей тьмы, плавно вливающихся в комнату по стенам, потолку... из этого тумана рождается человек в длинном плаще, который волнами извивается за спиной хозяина. Выглядит демон плачевно. Черные трещины на коже. Гниющие пальцы. Его голубые глаза блуждают по присутствующим, и, даже когда они останавливаются на гримуаре у меня в руках, выражение лица демона остается холоднокровным.

– Действуй, – сбивчиво требует Виса. – Сейчас или никогда! Достань атам и читай! Читай, сука!

Я поджимаю губы, ведь атам... я оставил в спальне.

– Эм...

Виса осознает, что кинжала у меня нет, и завывает:

– Вот идио-о-от...

Я торопливо листаю страницы гримуара, когда ноги вдруг отрываются от пола: Волаглион хватает меня за шею и поднимает. Его когти смыкаются на горле, прокалывая кожу. Я задыхаюсь. И не вижу ничего, кроме его чернеющих глаз, из которых, разрывая кожу, ползут такого же цвета трещины.

– Чего ты боишься больше всего на свете, Рекс? – звериным голосом спрашивает демон.

Его руки воспламеняются. Огонь переползает на меня, и каждая клетка тела шипит от боли. Я слышу женский крик и чувствую, как меня тянет в сторону той самой двери в подвале, отчетливо вижу, как она открывается и зовет меня окунуться во мрак. В глазах темнеет окончательно. Отдаленно я слышу голос Рона и Висы, но слов не разобрать. Я понимаю, что проваливаюсь в пустоту... Рекс! Рекс! Над головой топор, у горла нож... шагни за дверь... и там умрешь... Сара... прости меня, Сара...

Где-то на краю сознания я чувствую, что демон пошатнулся. Его пальцы разжимаются на моем горле, воздух наполняет легкие, и я вижу, как Волаглион скалится. Жуткое зрелище. То, что меня душит, едва ли похоже на человека – лицо хозяина дома исказилось до неузнаваемости.

Я падаю на пол. Волаглион поворачивается, и я вижу, как он выдергивает из спины клинок.

Стоп...

Атам?

Но кто...

Происходящее загружается в мозг постепенно – кадр за кадром. Я не сразу понимаю, что кто-то вонзил в демона ритуальный клинок.

Макс?

Менестрель?

Вдвоем колдуны окружают Волаглиона.

– Читай! – кричит Виса, пока я пытаюсь сопоставить кадры друг с другом.

Менестрель отвлекает демона, нападая на него с кинжалом, а Макс подскакивает ко мне и хватает гримуар, быстро листает, чертыхается под нос.

– Триста три, – хриплю я, и колдун кивает.

Он выпрямляется и начинает читать заклинание изгнания. Его слова звенят где-то далеко. Я не могу прийти в себя от удушья. Кожа горит из-за проколов и царапин от когтей исчадия ада. Менестрель, в отличие от меня, ловко уворачивается от когтей Волаглиона, но демон взмахом руки отбрасывает его в стену, поворачивается и смотрит на Макса. Я понимаю, что сейчас он нападет на колдуна, и кричу заклинание, которому пытался научить меня Виса. Огонь оплетает руки сетью и летит в демона. Тот мгновенно блокирует удар. Пламя отбрасывает на ящики с частями тела Рона, дерево воспламеняется – и Рон орет от боли.

Я окатываю ящики ведром воды, которое периодически выплескивают на вампира, чтобы он совсем не завонял, а затем подбираю атам и маневрирую, стараюсь вонзить клинок в демона. Когти Волаглиона рассекают мне плечо.

– Поиграли и хватит, – жутким голосом произносит Волаглион.

Его волосы и руки полностью чернеют, по стенам расползаются потоки тьмы, они похищают свет и скручивают меня. Менестрель подбегает к Максу и тоже читает заклинание из гримуара. Волаглион отвлекается на колдунов – и я вонзаю лезвие ему в бок!

Горячая угольная кровь течет по ладоням.

Волаглион отшатывается. Тени ослабляют хватку. Из горла демона вырывается хрип, тени ползут в сторону Макса – и тот роняет гримуар, который обжег ему пальцы до волдырей. Пока Менестрель пытается защитить друга от потоков тьмы, Макс сидит на полу и читает книгу, не касаясь ее. Я пытаюсь воткнуть клинок демону в шею или в сердце, но едва сам не лишаюсь головы, потому что с одной стороны меня скручивают тени, а с другой – Волаглион норовит разорвать на куски когтями, однако его силы явно ослабли после ранения атамом. Иначе он бы всех нас давно разорвал!

Его лицо серое, как у мертвеца, из ран течет черная кровь, кожа трескается, он словно разлагается. Похоже, заклинание работает.

Я подбираюсь к демону и почти вонзаю острие ему в сердце, но атам вылетает из руки. Я оборачиваюсь. В дверях стоит Эмилия. Она держит куклу вуду. Я сгибаюсь от боли, когда она прокалывает грудину куклы иглой. Демон бьет ногой мне в голову. Я заваливаюсь на спину, а когда прихожу в себя, то вижу, как Макс сопротивляется чарам Эмилии. Менестрель хрипло взывает к своим железным цепям на шее, и они ползут к демону, скручиваются на его теле, однако Волаглион рывком пересекает комнату и вонзает длинные черные когти в живот колдуна.

* * *

Эмилия запирает дверь снаружи: она и демон сбежали, когда мы с Максом кинулись к раненому Менестрелю.

– Держись, дружище, – говорит Макс, зажимая рану колдуна.

– Тебя где носило столько времени? – орет Виса. – Я тебе каждый день во снах мозги трахал, где ты, блядь, летал, птеродактиль тугоумный?

– Слышь, браток, за три хрена и коленом отсюда, – оскорбленно язвит Макс. – Как увидел твою облезлую шкуру во сне, так и помчался. Ты не говорил, что вы на демона нападать будете.

– А ты, урод, обещал, что мы идем на вечеринку, – злится Менестрель на Макса и вскрикивает от боли.

– Надо добить ублюдка, пока не поздно, – вопит вампир. – И снимите меня кто-нибудь!

Я дергаю дверную ручку – как оказалось, одновременно с Иларием. Парень отпирает дверь и на эмоциях обнимает меня.

– Слава богу! Я думал, что демон тебя в порошок стер, – тарахтит Иларий.

– Рекс, скорее, – торопит меня Рон.

Я хватаю гримуар, атам и вылетаю из комнаты, бегу по лестнице наверх, сворачиваю в гостиную и врезаюсь в Катерину с желтым чемоданом на колесиках в цвет ее пальто.

– И ты здесь?

– Что происходит? – изумляется она.

– Тебя тоже Виса позвал?

– Что? Нет. Ни Сара, ни Ричард не отвечали на звонки, и я первым рейсом вернулась из-за границы. Еще и видение странное было... Объясняй, какого черта творится!

– Если Ричард снова скажет, что ты херовая ясновидящая, всеки ему, потому что ты прибыла в самый нужный момент. Но нет времени объяснять, – отмахиваюсь я. – Нужна твоя помощь. В подвале Менестрель. Он умирает, отвези его в больницу или подлатай, но лучше в больницу, подальше от этого дома. И уходи отсюда как можно быстрее!

Я огибаю ее и тороплюсь на второй этаж. Следом несется Макс. Добравшись до второго этажа, я вдруг теряю равновесие и падаю, ощущая гудение в мозгах. Зрение пропадает. Перед глазами – черная пустота, но в следующую секунду из нее выходит Волаглион в длинном плаще и капюшоне, из-под которого тянутся длинные черные волосы и светятся желтые глаза с узким зрачком. Губы демона неподвижны. Однако в моей голове звучит его низкий голос.

«Отдай гримуар. Иначе никогда больше ее не увидишь».

Зрение возвращается, и я с трудом, но поднимаюсь на ноги.

Сара...

Он хочет что-то сделать с ней...

Ужас охватывает меня, как порыв ледяного ветра, и, подхваченный этим порывом, я бегу в комнату Сары, бегу, ощущая, как разрывается сердце, ведь демон пойдет на все, чтобы добиться своего, и прежде всего – заберет то единственное, что мне дорого, использует против меня...

Когда я залетаю в спальню, Сара выглядит ошарашенной. Она слепа и не понимает, что происходит, но одно она точно должна чувствовать – у ее горла лезвие.

Волаглион держит ведьму, плотно прижимает к себе и шепчет ей на ухо.

– Отпусти ее! – ору я.

– Гримуар, Рекс, – сурово произносит демон и протягивает руку.

Тьма ниспадает с него, вихрится и расползается по комнате.

– Ты не убьешь ее, – рычу я, сжимая гримуар под мышкой. – Сара поддерживает твою жалкую жизнь!

Сара хочет что-то сказать, но демон зажимает ей рот.

– Ты прав, – ухмыляется демон белыми губами, его черные глаза похожи на глаза огромного паука, занимают половину лица. – Не убью. Я заберу ее с собой. Но ты этого не хочешь, верно?

Ведьма качает головой, показывая, что книгу отдавать нельзя, однако я вижу, как ей страшно. Демон невесомо улыбается, предвкушая победу, ведь конец игры близок. И он побеждает.

Следом за мной появляется Макс: рыжий колдун застывает рядом, тянется к гримуару, но я не отдаю.

– Я предлагаю сделку, Рекс, – заявляет Волаглион с насмешкой. – Ты отдаешь гримуар, атам, и я отпускаю твою душу. Ты больше не будешь пленником дома. Я верну тебя в тело, а потом вышвырну за порог, и ты сможешь вернуться к своему жалкому существованию. Все будет как раньше.

Я хмурюсь соображая.

– Думаешь, поверю?

– Я не человек, Рекс. Я не раскидываюсь мертвыми словами. Я предлагаю договор, который нельзя нарушить. Я предлагаю тебе свободу.

– А что будет с Сарой? Я не уйду без нее.

– Уйдешь, – безразлично произносит демон. – Сара – часть меня. Живая или мертвая... она всегда будет со мной.

Демон плотнее прижимает лезвие к горлу ведьмы.

– Гримуар и клинок, Рекс. У тебя десять секунд, чтобы их отдать. Время пошло...

Я поворачиваю голову на Макса, надеясь увидеть решение в его глазах, но читаю там безысходность.

– Он ведь лжет? – истерично спрашиваю я у колдуна.

– Вряд ли, – шепчет Макс в ответ. – Если ее душа принадлежит демону, то она будет с ним и в ином мире.

– Пять секунд, – произносит Волаглион и надавливает лезвием на горло Сары, по светлой коже течет капля крови.

Ведьма жмурится. По ее щекам бегут слезы. Я смотрю на нее, испуганную и хрупкую в руках демона, и вспоминаю, с какой страстью искал путь к свободе эти полгода, как мечтал разделаться с Сарой и покинуть дом сорок семь навсегда, как цеплялся за жизнь, а теперь... пришло осознание, что цепляться мне не за что... если Сара умрет.

Рекс из прошлого согласился бы на сделку Волаглиона. Не было никого важнее Рекса. Тому человеку не было бы стыдно или больно выбрать... себя, но у Рекса из прошлого нет главного – у него есть жизнь, но в ней нет смысла.

Я смотрю на потрескавшееся лицо Волаглиона, а потом бросаю ему под ноги книгу и клинок со словами: «Ты оставишь меня здесь. Это мое условие».

Демон кивает. Тьма окутывает меня, забирается под кожу и сжигает изнутри.

– Добро пожаловать в вечный кошмар, – звериным рычащим голосом заявляет Волаглион.

Я проваливаюсь на два этажа вниз, поднимаю голову и вижу ту самую дверь... она открывается, и синий свет врезается в глаза, в ушах – женский крик, нечто тянет меня, и как ни стараюсь цепляться за бетон – все бесполезно.

Дверь затягивает...

И я отключаюсь.

Глава 48

Лимб

– Вор!

Я пытаюсь подняться, но не могу и беспомощно закрываюсь руками. Отец ударяет по плечу электрическим проводом, ударяет за то, что я вытащил деньги из его кошелька. Я этого не делал, но отцу перечить нельзя.

– Кража – ужасный грех, Рекс! Ты будешь гореть на восьмом круге ада, на восьмом! Ты этого хочешь? Щенок неблагодарный!

От ударов проводом остаются синяки, на предплечьях лопается кожа, но я стараюсь не убирать руки от головы, чтобы отец не попал по лицу, иначе он накажет меня и за это. Его серые глаза блестят начищенными монетами. Запутанные черные волосы вздымаются. Рот искажен от ярости. Отец кричит все громче.

– Встань на колени и молись! Встань, кому говорю!

Он поднимает меня за шиворот и толкает к стене. В свои семь лет я очень щуплый, так что отец с легкостью швыряет меня как вздумается и называет собачьим отродьем. Моя мать была сукой. А я пошел в нее. Не знаю, кто она на самом деле. Я ее едва помню. Роскошные светлые волосы, задумчивая и худая – вот и все воспоминания о ней, даже лицо ее я помню смутно, ведь в доме нет ее фотографий.

Я обязан помнить главное: мать бросила меня, а отец посвятил мне жизнь. Возможно, я виноват, возможно, я хожу во сне как одержимый, и отец прав: я вор... и должен заплатить за это.

Зажмурившись, я жду удара и обливаюсь слезами, но ничего не происходит. Когда оглядываюсь – отца нет. Я моргаю, стараюсь не шевелиться. Невозможно угадать, ушел отец или подслушивает и внезапно выскочит из-за угла с ремнем. В одну минуту он читает мне сказки на ночь и целует в лоб, обещая защищать, а в следующую – вскипает от нуля до тысячи градусов и тащит за волосы в подвал.

Отец заходит в комнату, качая головой, и окидывает меня печальным взглядом.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, – говорит он, садясь рядом и гладя меня по макушке. От него исходит запах ладана, дыма и спирта. – Зачем ты вынуждаешь это делать, Рекс? Почему не можешь вести себя хорошо? Я боюсь за тебя, – он обнимает меня, – так боюсь, так люблю...

– Прости, папа, – всхлипываю я. – Прости, пожалуйста.

Отец тоже рыдает. Меня охватывает паника. У отца есть одна излюбленная схема, к которой он прибегает, и начинается она с признаний в любви, а потом...

– Не надо, – умоляю я, стараясь выскользнуть из мозолистых ладоней. – Я больше не буду, не буду!

– Я не хочу, чтобы бог наказал тебя, ты знаешь, как я этого не хочу, и знаешь, что делают с ворами...

– Нет, папа!

Меня мучит странная мысль, что отец всегда любил рассказывать о том, какой он горячо верующий и правильный, а на самом деле он легко мог украсть что-то в церкви. Это в духе отца – оправдывать свои поступки благими целями.

Я выпадаю из размышлений, словно не своих, когда отец тащит меня на кухню.

– Прости, я больше не буду! – вою я, когда отец прикладывает мою ладонь к горячей конфорке.

* * *

– Ты заставил это сделать, – вздыхает отец.

Он тащит меня к дверям подвала, пока я воплю не столько от боли, сколько от ужаса, что никто не поможет. Я совершенно один. Отцу нельзя перечить. Его не одолеть. Он – все. Он – весь мир.

Отец подхватывает меня и несет в подвал, бросает на холодный бетон и наручниками пристегивает мою руку к трубе.

– Сегодня ночуешь здесь. Ты наказан. Тебе придется подумать над своим поведением.

Я молча наблюдаю, как отец поднимается по лестнице и запирает дверь. Молить его бесполезно. Наказание станет строже. Бог непоколебим. Он любит меня. Он знает, как лучше.

* * *

Каждый день я мечтаю о побеге, но это бесполезно. Отец найдет меня. Нельзя спрятаться от бога. Он видит все.

Дрожа от холода, я смиренно жду, когда отец вернется, чтобы выпустить меня, сижу, не двигаясь, третий час. Подвал – темный, сырой и страшный. В двух метрах от меня моргает лампочка. Я жмурюсь и боюсь смотреть по сторонам: в углах мерещатся чудовища, о которых отец любит рассказывать, они приходят из ада за такими, как я. И они заберут меня. Я стараюсь смотреть на свои колени, и больше никуда. Мне ничего и не разглядеть. Свет моргает редко, а в подвале слишком темно. Иногда я замечаю мышей, слышу их шуршание и гул ветра за стенами дома.

Я вытираю нос о локоть и понимаю, что здесь есть кто-то еще...

Голос.

Какой-то шепот.

Но я не понимаю, чей он. Голос пугает. Может, отец прав и за мной явился демон? Господи... силуэт. Что за силуэт? Я закрываю глаза. Чей голос в моей голове? Не разобрать слов. Кто следит за мной? Я открываю глаза... ничего. Одна тьма. Передо мной появляется зеркало, и я смотрю на себя... нет, это не я, это кто-то взрослый – он голубоглазый и черноволосый, как я, но он взрослый.

Снова шепот...

Над головой топор, у горла нож...

Кто этот человек? Что за песня?

Шагни за дверь...

Песня становится громче. В зеркале появляется еще один мужчина, у него черные глаза, мантия, когти... он вонзает нож в шею моего странного отражения...

И там умрешь...

Я моргаю. Передо мной вновь подвал, но я больше не один – рядом кудрявый рыжий парень, на котором три коричневых плаща. Он грязный. И улыбается. Он садится на корточки, заглядывая в мое лицо, и вскидывает брови, видя кружку с водой, кусок хлеба и деревянный большой крест – все, что мне оставил отец.

– Где твоя одежда? – спрашивает парень, накидывая на меня один из своих плащей.

Он ковыряется в замке наручников булавкой, которую вынул из внутреннего кармана. Я вжимаюсь в стену. Железные путы падают с запястий и звенят о бетон.

– Я не успел надеть футболку, когда папа меня разбудил, – бормочу я, рассматривая незнакомца. Мне кажется, что я его видел раньше. – Кто вы?

– Дядя Макс.

– Я вас не помню.

Он кладет ладонь мне на плечо.

– Я пришел спасти тебя.

– Вы не сможете.

– Верно, – соглашается он, берет меня за руки и поднимает. – Зато ты сможешь.

– Пожалуйста, уходите...

Макс аккуратно осматривает ожоги на моей коже.

– Это сделал отец?

Я хочу сказать: «Да, он!», хочу прижаться к незнакомцу и кричать во весь голос, но не могу открыть рот. Если я скажу плохо об отце, он побьет меня... если расскажу, кого он пытает в сарае, то он сделает со мной то же самое...

– Твой отец – сумасшедший садист. Ты знаешь? – спокойно спрашивает Макс, гладя меня по голове. Я всхлипываю, утыкаясь в его грудь, и он продолжает: – Я знаю, ты его боишься. Когда-то я тоже боялся.

– Кого?

– Своего дядю. Он лупил меня почем зря. – Макс задевает взглядом крест. – Хотя я был инвалидом до тринадцати лет и с постели толком не мог подняться, но... короче, я хочу, чтобы ты кое-что сделал, малыш. Верь мне.

Я озадаченно моргаю.

– Идем, – он тянет меня наверх.

Дверь заперта. Макс выламывает ее плечом. Я вскрикиваю и упираюсь, когда он выводит меня в гостиную.

– Слушай, – говорит Макс, садясь передо мной на колено. – Ты больше не будешь бояться отца, понял? Я рядом. Он не сможет тебе навредить. Я хочу, чтобы ты дал ему отпор.

– Но...

– Ты справишься, парень.

– Рекс?

Я оборачиваюсь. Отец стоит в дверях кухни и смотрит на меня удивленно. Макса он будто не замечает.

– Что с тобой, сынок? Почему ты в одних штанах? – спрашивает отец, делая вид (или не делая), что не знает, почему я почти голый или избитый. – Господи, Рекс, – он идет ко мне, а я шагаю назад. – Ты так плохо выглядишь.

Отступая, я случайно задеваю локтем иконостас в углу. Статуэтка ангела падает на пол. Кусок крыла откалывается. Выражение на лице отца меняется: теперь он сам похож на одержимого демонами. Отец хватает кочергу у камина и идет ко мне.

– Криворукая тварь, – рявкает он.

– Рекс, – зовет Макс. – Ты можешь его остановить, давай!

Но я лишь шагаю назад и упираюсь в стену, исступленно смотрю, как отец замахивается. Макс щелкает пальцами и перед глазами возникает образ Сары.

«Что бы ни случилось, я буду рядом... спасу нас обоих, я всегда буду держать тебя за руку... ты не одна... я буду с тобой... обещаю...»

Я резко хватаю кочергу, которую отец едва не опустил мне на голову. Мои руки... они не детские. И я смотрю на отца не снизу вверх.

Мы одного роста.

– Ты не боишься отца, Рекс, – говорит Макс, его слова звучат приглушенно, словно мы с отцом оказались в вакууме, а он за пределами нашего мира. – Не он твой настоящий кошмар. Ты боишься чувств, которые этот человек вызывает. Подумай, малыш! Давай же! Какую обиду ты таскаешь за собой всю жизнь?

– Я...

Глаза отца – черные, как у Волаглиона, он скалится и хочет наброситься на меня, но я блокирую удар, и мы стоим, упираясь в руки друг друга. Я взрослый. Я не беспомощный. Я могу ответить, могу избить отца, проучить, но...

Макс прав.

Дело не в этом.

– Всю жизнь ты доказываешь людям, что достоин любви, – продолжает Макс. – Отец должен быть защитой, должен заботиться о ребенке безусловно, а ты не получил ни любви, ни защиты и носишь эту боль в себе. Ты боишься привязываться к людям, боишься, что история с отцом повторится, но дыра в сердце растет и сведет тебя с ума, малыш. Не все люди как твой отец...

Я сжимаю зубы и отталкиваю отца, он падает на пол, и я размахиваюсь, чтобы ударить его вновь, ведь он бы это сделал, не пожалел бы меня, но, несмотря на все, что он со мной творил, я... не способен причинить ему вред. Поэтому я поднимаю отца за воротник рубашки и смотрю в темно-серые испуганные глаза.

– Я любил тебя, – выговариваю ему в лицо. – Я любил тебя, потому что ты был всем моим гребаным миром, любил даже тогда, когда ты издевался надо мной, ведь, кроме тебя, у меня не было никого.

Я отпускаю отца, и он вновь падает на пол.

– Ты хоть представляешь, каково маленькому мальчику жить в мире, где за любовь платят болью? Представляешь, что я чувствовал, когда делал тебе подарок на день рождения, а в ответ был избит садовым шлангом?

Моя ступня врезается в его живот.

Взглянув на отца, который корчится, но не поднимается, я понимаю, насколько он жалок – настолько, что ненависть, закостеневшая внутри, трещит и рассыпается.

– Ты отвратительное создание, мерзкий человек и ужасный отец, – выговариваю я и бью его кулаком в челюсть, но рука проходит насквозь.

Отец растворяется дымом.

Я опираюсь о колени, стараюсь отдышаться. Сердце колотится в горле.

– Ну как? – спрашивает Макс, хлопая меня по спине.

– Будто заново родился.

Комната трясется как при землетрясении, обои облезают, следом разрушаются стены и, наконец... весь дом исчезает.

Перед нами появляется дверь.

* * *

«Смирение – лучшее оружие против демонов, ибо они питаются нашей болью».

Эту фразу говорит Макс, когда мы открываем дверь и покидаем мой кошмар, оставляя за спиной пепел прошлого...

– Где мы? – спрашиваю я, разглядывая огромную кровавую луну.

Она переливается и освещает дом на вершине холма. Я присматриваюсь. Вылитый дом сорок семь! Только окружен не городскими улицами, а лесом и каменным лабиринтом, в котором мы и застряли.

– Мы в лимбе. – Макс разводит руки и весело кружится. – Добро пожаловать!

Теперь он в коричневом плаще на голое тело, темно-медных штанах и в огромных кожаных ботинках, его рунические татуировки сияют золотым светом, а рыжие волосы торчат во все стороны. У меня возникает ощущение, что даже его веснушки и светло-карие, золотистые глаза светятся и блестят.

В общем, выглядит он впечатляюще. На мне же мои обычные черные джинсы, такого же цвета кофта и полуботинки-дерби.

– А поподробнее?

– Какой ты нудный, – фыркает колдун и причмокивает: – Так, так, так... Значит, лимб, да? Это такое место, друг, где нет ни начала, ни конца. Кто-то поговаривает, что сюда души отправляются после смерти и скитаются, точно бездомные, пока не закончат какое-то до хрена важное дело, или их просто не пускают дальше, некоторые сбегают в лимб сами: всякие имбецилы и демоны, скажем, а кто-то просто любит здесь веселиться. Короче, нормальные люди сюда не суются из-за лютой аномальности этого измерения. В лимбе может случиться прямо что угодно, отвечаю. Ты совсем не помнишь, как попал в обитель демона?

– Я помню, что Волаглион отправил меня за дверь, а потом эта жуть с детством и... ты. Демон убил тебя?

– Не, – отмахивается Макс, кивая, чтобы я шел за ним дальше, в глубины лабиринта.

Мы стояли на возвышенности, и было видно, что находится за пределами каменных стен, теперь же нас окружают стены, сложенные из серого камня и обросшие плющом, а еще – двери. Очень много дверей. На каждой – табличка с чьим-то именем.

Между глыбами скользит легкий красноватый туман, обдает запахом болотной воды и крови: кажется, словно влага впитала в себя эту субстанцию, вместе с болью и страданиями ее хозяев.

Я поднимаю голову к черному небу и не вижу ни одной звезды.

– Я умудрился сдристнуть, – хвастается Макс. – Спрятался неподалеку, вышел из тела и отправился за тобой через эту дурацкую дверь. Кстати, Илария демон тоже сюда зашвырнул.

– Господи, и как его искать на такой огромной территории?

– У тебя со зрением плохо, да? – заботливо интересуется Макс и косится в сторону таблички на массивной двери.

На ней вырезана надпись: «Артур Кутелия». Вокруг двери растут подснежники. Моя дверь разрисована крестами. После нашего ухода она треснула и распалась на обломки, осталась лишь пустая каменная стена.

– Я понимаю, что они подписаны, но... их сотни!

– Успокойся, дорогуша, Лари я нашел, когда тебя искал. Просто не захотел наведываться в его дурдом. Оставил эту привилегию тебе. Иди за мной.

Алая луна вдруг вспыхивает, точно огненный шар, и лабиринт наполняется очень плотным красным туманом – он невыносимо смердит кровью и быстрыми потоками тянется к светилу. Я чувствую головокружение, хватаюсь рукой за выступающий камень, но пальцы соскальзывают, словно из-за густого тумана на стенах оседает слизь, и зарываются в заросли плюща. Ладонь обжигает. Длинные извивающиеся стебли растения вызывают жжение, как от крапивы.

Макс берет меня за предплечья, не позволяя рухнуть на пол без сил, и произносит:

– Vicissim fluxus...

Его светло-карие радужки и рунические татуировки на груди еще сильнее вспыхивают золотым светом.

– Все пучком? – уточняет он, трогая мой лоб.

– Что это было?

– Сбор урожая, – хихикает колдун. – Энергия душ, которую демон высасывает из жертв, когда они бьются в истерике от ужаса. Я, кстати, сначала не догнал, а затем как догнал! Он возвращает всех в детство, потому что в детстве наши страхи ярче, а эмоции сильнее. Гениально, да?

Я прочищаю горло, удивляясь восхищению Керолиди, потом замечаю силуэт за углом, но он вмиг испаряется.

– Как думаешь, мы в лабиринте одни бродим?

– Кто знает, – пожимает плечами Макс. – Из кошмара выбраться сложно, но реально. Только вот... что делать потом? Куда бежать?

– В лес.

Я оборачиваюсь и упираюсь взглядом в стены. Но когда мы стояли на возвышенности, за лабиринтом можно было видеть лесной массив.

Макс издает ироничное «ха!».

– Это лес потерянных, – таинственно шелестит он, размахивая мозолистыми пальцами у моего лица. – Хрен ты выберешься оттуда. О, а я чего хотел спросить! Твой кошмар... это правда или фантазия?

– Ну... всякое случалось, – бормочу я, потирая пальцы, которые припекает после встречи с ядовитым плющом. – Отец был очень изобретателен, когда придумывал наказания.

Макс сочувственно хлопает меня по плечу.

– Тяжко тебе пришлось. Ясно, чего ты такой нервный...

– Слушай, спасибо тебе, – искренне благодарю я, опустив плечи. – За то, что пришел на помощь.

– Ты один из нас. Как бы я тебя бросил? – Он весело подталкивает меня локтем. – И между прочим, я дружил с твоим дедом.

– Вы с ним и Висой были в одном ковене, верно?

– Ага, твой дед был крутым мужиком, – вспоминает Макс, уважительно поджимая губы. – Через него я, кстати, в ковен и попал. До этого слонялся без дела десятилетиями, постигал магические и... всякие там травяные науки, а как встретил Крамского, так начал на общее дело пахать: мы столько охренительных заклинаний вместе создали, столько дел провернули, ух! Ритуал у нас, правда, при вступлении в ковен был идиотский, надо было жмурика на кладбище откопать и оживить, ну, зомбака создать, понял? Молодняку помогали это сделать, но потом зомбак, бывало, сжирал колдунят. Я вообще целую поляну случайно оживил, и мы еле уложили это стадо обратно в могилки.

– И это придумал мой дед? Оживлять трупы, чтобы вступить в какой-то дебильный мужской клуб психопатов?

– Если бы ритуал вступления придумывал Сашка, то все вступали бы только в гроб. У тебя жесткий дед. Ему этих зомбаков уложить одной левой было, как в дерево харкнуть, так что он бы такую легкотню не придумал, он бы для новобранцев сообразил что-нибудь типа: спустись в ад и добудь кусочек Люцифера.

– Если мой дед был таким крутым, почему не справился с Волаглионом?

– Он крутой, а не всесильный, – разводит Макс руками.

Я размышляю, насколько мой дедушка и отец были разные, но в то же время одинаковые – фанатики, порабощенные своими страстями и травмами, и если насчет дедушки Александра еще есть сомнения, то насчет отца сомнений быть не может. Его паранойя превратила мою жизнь в кошмар. И этот кошмар куда хуже, чем то, что искусственно происходило за дверью, ведь это была работа демона, а я сознательно выбрал ненависть и страдания, всю жизнь тянул их за собой, как бетонную плиту.

Воспоминания о детстве всегда доставляли мне боль, но теперь... я ничего не ощущаю. Рана, которая мерзко чесалась, заросла, и, несмотря на то что мы находимся в гребаной тюрьме, я чувствую себя самым свободным человеком во всех измерениях.

– Как ты вообще познакомился с моим дедушкой? – невнятно интересуюсь я.

Макс проводит по своим медным волосам, гордо задирая подбородок.

– Он выкупил меня из сексуального рабства у богатых женщин, я раньше это... красивый сильно был... и они меня похитили, пользовались мной как хотели.

Я закатываю глаза.

– А если честно?

Макс понуро прячет руки в карманы.

– Я заснул на пороге его дома, и он об меня утром кувыркнулся.

– Теперь верю, – усмехаюсь я. – Кстати, а Менестреля тоже позвал Виса? Вы вместе спасать нас явились.

– Не, они с Висой не особо ладят. Менестрель пришел ради Сары, да и чувство вины его, знаешь ли, мучило.

– Чувство вины? У Менестреля?

– Ты о нас, поди, странного мнения, малыш, – обижается Макс. – Моя братия и их законы: плюй в друзей, ешь детишек, растлевай невинных дев да залей смолой посев... Нет, мы не настолько отбитые. У нас тоже есть принципы. Ковен – это семья, а ты колдун. Ты один из нас.

Я смущенно улыбаюсь.

Мы шагаем по лабиринту, и попутно я разглядываю двери. Они все разные: одни из металла, другие из дерева, у каждой свой цвет, узоры, одна даже была полностью покрыта льдом, словно там сидит ученый, у которого самый главный страх – наступление ледникового периода, или бедолага, который вернулся из ссылки в Сибири и боится, что его депортируют обратно. Я останавливаю взгляд на разломанных кусках дерева у стены и расколотой табличке с именем «Лавр». Любопытно. Тот самый нулевой пациент? Или тезка? И почему его дверь сломана, как моя? Я оглядываюсь, вспоминая, что видел какой-то силуэт. Может, этот парень следит за нами? Впрочем, кроме каменных стен и черного безжизненного неба над головой, я ничего не вижу, иногда появляется кровавый туман, но луна сразу засасывает его, оставляя лишь дымку.

– Ты знаешь, что происходит с теми, кого демон сожрал окончательно? – спрашиваю я, ежась после очередного наплыва тумана.

– Да бог его знает! Наверное, они отправляются в ад, во владения демона, и там тоже становятся пленниками. Кто знает, кто знает... Так мне начесал один из демонов, с которым мне довелось побрататься в юности. Веселый малый... Еще он говорил, что душа может быть уничтожена навсегда. По-разному бывает... кто ж поймет демонов! Но в одном я уверен: лишь очень сильные демоны умеют разрывать души окончательно.

– Так ад все-таки существует? – с сомнением произношу я.

– Ну... не совсем как ты представляешь. Ад – это другая планета. Там и шатаются демоны. Читал Данте? Красавчик путешествовал по их планете. Девять кругов ада – так-то разные дистрикты, где демоны держат похищенные души, а сами живут в столице – Пандемониуме. Говорят, творец разрешил демонам забирать неблагочестивые души, мучить их, а затем возвращать для перерождения.

– Перерождения?

– Не перебивай, – зевает Макс с таким видом, словно мы не в лимбе застряли, а гуляем по парку осенним вечером. – Думаю, Данте однажды попал сюда, в лимб. А это ведь часть астрального мира, который объединяет планеты, так что отсюда можно попасть и в ад. Оу... а ты, малыш, вообще знаешь, что такое астрал?

– Другое измерение? Скорее, не понимаю, где он находится... где мы...

– Астрал – вроде междумирья разных планет, этакая прослоечка, куда способна попасть только душа. Физическому телу туда хода нет. Вернее... епсель, короче, сложно растолковать, парень, это... просто другой уровень существования. Мы, типа, живем в трехмерной реальности, ну, когда находимся в физическом теле, а душа... другое дело, у нее есть, скажем так, иные органы чувств, но они в спячке, пока ты жив и бродишь по своей планетке, которая чисто визуальная, ну, верх, низ, начало, конец, да? А астрал и лимб в нем... блин, ну это измерение, которое не имеет никаких границ, ни временных, ни пространственных. Вселенная внутри вселенной, братец. В общем, не важно. Мы в лимбе, дружище, в очень поразительном месте, где демон организовал свою призрако-рабскую тюрьму-базу. Он огородил целый кусок лимба! Потрясающе!

– То есть...

– Не перебивай! – Макс тычет пальцем мне в губы. – Души в лимбе... они, короче, потерянные. В лесах на них охотятся астральные чудовища или демоны и похищают души на свою планету. Волаглион – демон, который для удобства создал некую тюрьму, а точнее... курятник. Души здесь – это курицы, несущие ему пропитание. Видимо, в какой-то момент он решил, что лимб ему надоел и он хочет жить в мире живых постоянно, а для этого нужен был неисчерпаемый источник. Он питается человеческим страхом, потому что страх – колоссальная энергия. И он создал это место, между миром живых и мертвых, оградил владения, нашел фамильяра, который бы следил за всем. Даже не представляю, где он умудрился взять фамильяра-человека. Гениальный демон, честное слово! Никогда не сталкивался с подобным. Он не просто пожирает души, он использует их как атомную электростанцию!

Макс до того воодушевлен и брызжет восхищением, что я не выдерживаю и фыркаю:

– Ну все, все, я понял, что ты фанатка Волаглиона. Я, так и быть, возьму для тебя автограф, когда его встречу.

– Уж не забудь! – подхватывает он.

Мы подходим к двери, созданной из разных кусков дерева, металла и стекла. На ней какие-то каракули, но видно, что это буквы, наложенные друг на друга, из которых жирнее и ярче всего выделяются три имени.

Иларий. Алиса. Шинигами.

– Шуруй к ним сам, – говорит Макс, хлопая меня по спине. – Я пойду искать выход из этой дыры.

– Ты издеваешься? Я не знаю, как их вытащить!

Я перегораживаю удирающему Максу проход.

– И я не в курсе. Помозгуешь. Просто запомни, что настоящая тюрьма – это их разум.

– Откуда ты знаешь, что Иларий не один?

– Я вижу его энергетику. Еще вопросы?

– Да! – кричу я. – Как. Его. Вытащить?!

Макс вздыхает и садится на землю, подпирает головой стену.

– Короче, друг, слушай. Когда я тебя увидел, то понял, что проблема не в отце. Да, он ее создал, но бороться тебе надо было с самим собой. Когда ты ребенок, сложно понять поступки родителей, если они психопаты. Сначала отец гладит тебя, жалеет, а потом избивает за любую провинность и называет ничтожеством. Ты считаешь, что проблема в тебе, что тебя любят тогда, когда удовлетворяешь ожидания остальных, понимаешь? Твой страх – это страх человека, которого недолюбили. А быть нелюбимым равно быть наказанным, быть неидеальным равно быть наказанным... и все в таком духе. Теперь Иларий... или кто он там. Почему он вдруг расщепился на разных людей?

Я разглядываю Макса с приоткрытым ртом.

– В тебе самом будто разные личности сидят, – констатирую я. – То как алкоголик разговариваешь, то как профессор. Если бы меня спросили вчера, я бы ответил, что ты вообще необразованный.

Макс оскорбленно ахает и вскакивает на ноги. От неожиданности я делаю шаг назад и втыкаюсь в стену, заросшую густым плющом с ярко-зелеными, угловато-лопастными листьями и синими мелкими цветочками. Тоненькие волоски на стеблях обжигают кожу даже сквозь одежду.

Я весь чешусь, пока Макс, выдернув меня из зарослей растения, весь взвивается и гордо заявляет:

– Дорогуша, у меня два высших образования! И одно в области психологии. Но эти ваши мирские дела... такая скука, хоть вешайся.

Он фыркает и отмахивается.

– Эм, ладно, – моргаю я. – Давай вернемся к Иларию... Он говорил, что над Алисой, их первой личностью, тоже издевался отец.

– Так-так. – Макс чешет свои рыжие лохмы. В астральном мире они не такие грязные, как в реальном, но торчат и пушатся, словно шерсть у испуганного кота. – Смотри, дружок. Те, кто в детстве страдал от жестокого обращения, любят прятаться от мира, скорее всего, так и произошло с Алисой. Она спряталась внутри себя, но кто-то должен был существовать, тогда пришли они...

– Кто... они?

– Другие личности, души, прошлые воплощения... не знаю! Я тоже не всевидящее око. Как человек с бумажкой психолога, я должен тебе втирать, что это один человек с диссоциативным расстройством, а как экстрасенс я не уверен. Хер знает, реальные это люди, скажем, люди из прошлого, или просто одна душа расщепилась. Мне вот кажется, что это несколько душ слепилось в одну. При жизни, может, и был один человек, который прятался от боли за другими личностями, но после смерти его душа в прямом смысле могла расщепиться и остаться связанной со своими кусками, а может, изначально в тело одного человека попало несколько душ, понимаешь? Или новые души случайно заняли тело из-за какой-то энергетической катастрофы у первородной души. Поэтому не зацикливайся на Иларии, тебе придется вытащить всех. Они – одно целое, но разные люди. Кем бы они ни были, твоя задача – объединить их. И не забывай, что у тебя мало времени. – Макс щелкает пальцами и исчезает, воскликнув на прощанье: – Чао, бамбино!

– Объяснил так объяснил!

После моего яростного крика дверь в дурдом Илария начинает звенеть стеклами между деревянных и металлических вставок, и почти с уверенностью можно утверждать, что она отреагировала на мою истерику как некое живое существо, и словно бы заревела диким зверем, вырываясь из хватки округлых камней. Похоже, все эти комнаты и есть их хозяева. Демон запирает мужчин в их собственной голове, их худших кошмарах – превращает их страхи в нечто материальное. Не знаю, смог бы я выбраться без Макса, однако ужас, который рождался при мыслях об отце, больше не покрывает льдом мои внутренности, не трескается и не режет тело до незаживающих ран, я... свободен, я будто бы свободен. Неужели то банальное обстоятельство, что я все ему высказал и отпинал, вырвало из моего подсознания кошмар всей жизни?

Нет.

Дело не только в смирении. Дело еще и... в Саре. У меня никогда не было человека, которого я боялся бы потерять больше, чем собственную жизнь.

С ее появлением все изменилось.

Она не вырвала у меня сердце, она его запустила, и я наконец-то почувствовал что-то кроме бесконечной боли и пустоты...

Глава 49

Многоликая душа

Лунный свет мягко огибает фигуру маленькой девочки, которая дрожит у мольберта. В ее руках кисть. Плотно сжимая губы, девочка аккуратно и сосредоточено рисует разноцветные линии на холсте.

Я стою с краю овального освещенного пространства – оно где-то три метра в диаметре и напоминает свет застывшего прожектора. Вокруг тьма. Ничего не разглядеть. Выйти за пределы света не получается – будто в холодное стекло врезаюсь, так что я решаю сосредоточиться на ребенке у мольберта. Эмоций на лице девочки нет, но по ее щекам текут слезы, она безмолвно плачет, и мое сердце скручивается, как тряпка, которую выжимают до скрипа, ведь мне невероятно тяжело переносить вид детский слез. Я шагаю к девочке, и в тот же миг появляется еще один человек. Высокий шатен в тонких золотых очках. На нем винные штаны и жилет поверх белой рубашки, плеч которой касаются пряди восковых волнистых волос, явно уложенных лаком. Мужчина создает впечатление того, кто сильно заботится о своей внешности, чем напоминает Илария, у которого тоже всегда волосинка к волосинке, идеальные ногти и начищенные до блеска туфли, – этот человек тоже из тех, чей день будет безвозвратно уничтожен, если пятнышко грязи испортит безупречный образ.

Мне всегда было любопытно, что движет такими людьми. Однажды я спросил у Илария, зачем он до того старательно пытается вывести пятно на внутренней стороне пиджака, его же там даже никто не видит, и друг ответил, что он одевается не для кого-то, а для самого себя, он знает, что это пятно там есть и не хочет его видеть каждый раз, когда надевает пиджак. Я задал следующий вопрос: «Почему?» Иларий поразмышлял немного, а потом сказал: «Потому что в мире слишком много дерьма, и я хочу, чтобы хоть что-то в нем было идеальным, хотя бы мой гребаный пиджак».

Больше вопросов я не задавал.

Мужчина в винном костюме подходит к мольберту и смотрит на холст с равнодушным выражением лица, а я тем временем узнаю в девочке Алису. На ней белое короткое платьице. Коленки и руки покрыты ссадинами, которые, видимо, никогда не заживают. На затылке тугой русый хвостик: такой же, как у ее мрачноватого отца – у мужчины и девочки схожие черты, и у меня нет сомнений, что они родственники.

В голове звучат слова Илария:

«Наш отец был художником».

Пока мужчина внимательно изучает картину дочери, я оборачиваюсь. Из темноты, где минуту назад ничего было не разглядеть, прорезаются очертания людей, которые сидят в разных углах комнаты, раздается глухое бормотание, шорохи и бряцанье цепей.

– Отвратительно, – выдыхает отец девочки. – Как это можно назвать картиной, Алиса? Как?

– Она еще не готова, будет лучше, честно! – оправдывается девочка.

– Не будет, – шипит мужчина и замахивается. – Ты ленивое ничтожество!

Девочка закрывается руками, и я бросаюсь к ней, чтобы оттолкнуть ублюдка, но ладони проходят сквозь его тело. К счастью, он не бьет дочь, а опускает руку на ее голову и приглаживает русые волосы.

Затем мужчина меняет холст и говорит:

– Ты нарисуешь снова. Если мне не понравится, я заберу тебя в машину.

Я хмурюсь, видя, что Алису пугает упоминание машины. Мужчина исчезает, и я сажусь перед девочкой на колено.

– Мне понравилась твоя картина.

– Кто вы? – тихо спрашивает девочка и оглядывается, проверяя нет ли отца рядом.

– Друг.

– У меня нет друзей, – бормочет она, сжимая в руках кисточку.

– Теперь есть, – уверяю я.

– Мне нельзя с вами разговаривать, папа накажет, – всхлипывает она.

– Почему?

– Уходите...

Алиса макает кисть в зеленую краску и дрожащими руками возвращается к рисованию.

– Я пришел помочь.

– Рисовать?

– Я не умею рисовать, но...

– Тогда вам лучше уйти.

Дотронувшись до плеча девочки, я хочу спросить ее про отца, однако меня перебивает знакомый голос за спиной.

– Выпусти меня! Ты ни черта сама не нарисуешь! Выпусти!

За пределами света я вижу парня в цепях и осознаю, что это Иларий. Он во тьме, куда мне не попасть.

– На кой хрен ты сдался, – рычит другой голос, и я замечаю еще одного парня с длинными черными волосами. – Освободи меня и тебе больше не придется рисовать! Не придется видеть рожу этого урода! Выпусти!

Алиса прикусывает губы, продолжая рисовать и сглатывая слезы. Она делает вид, что не слышит их.

– Все, что ты умеешь и когда-либо создала, – мое! Это я создал! Ты ничего не можешь. И никогда не сможешь! Освободи меня!

Иларий то кричит в злости, то умоляет – он и другой парень рвутся в нашу сторону, но им не выбраться из цепей.

Я замечаю, что неподалеку есть и другие личности: слышу их шепот, плач и скрежет оков. Похоже, у Алисы свой страх, связанный с отцом, а у остальных – синдром запертого человека. Вряд ли я смогу им помочь до того, как успокою девочку, она явно их контролирует. Но как мне вытащить ее? Я не могу дотронуться до ее обидчика.

– Алиса, ты... Знаешь, в детстве я делал все, чтобы добиться любви человека, который надо мной издевался.

Девочка поднимает голову и странно смотрит на меня.

– Он полюбил тебя?

– Нет, – вздыхаю я и осторожно беру ее за руку. – Это так не работает. Понимаешь, любовь... она безусловна. Для нее не нужно кого-то из себя изображать, не нужно играть роли и менять маски. Мы все разные. Так и должно быть. Представь, если бы на планете были одинаковые растения и один вид животных, как бы пусто и пресно это выглядело. Каждый заслуживает любви за то, какой он уникальный. Ты уникальная. И тебе, – я забираю у нее кисть, – не нужно быть такой, какой хотят тебя видеть другие. Даже отец.

– Ты хороший, – шепчет Алиса, но делает шаг назад, убирая мою руку. Мои прикосновения ее пугают. – Папочка не разрешит мне иметь друга.

– Это будет нашей тайной, – уверяю я. – Но я бы хотел, чтобы твой отец узнал обо мне, тогда я смогу тебя защитить.

– Нет... – тихо произносит она, – ты можешь стать моим тайным другом. Папочка разозлится, если узнает.

– А мама что говорит? У тебя ведь есть мама?

– Она считает, что мне нельзя рассказывать о тайных друзьях. Люди подумают, что со мной что-то не так.

Алиса вытирает ладонью свои заплаканные карие глаза.

– Раз я тоже друг, ты расскажешь, где твои друзья сейчас?

– Здесь, – она указывает на свою грудь. – Они спят. Им нельзя просыпаться.

– Почему?

– Если они проснутся, то я засну.

– А вдруг нет?

– Я всегда засыпаю, – грустно произносит Алиса. – Они кричат на меня за то, что я не выпускаю их, но я не хочу спать.

Я терпеливо киваю.

– Понимаю. Слушай, а если они хотят тебя защитить? Возможно, поэтому они и здесь, – я осторожно касаюсь ее сердца.

Алиса вновь отшатывается, словно я ее ударил. Неужели я настолько пугаю ребенка?

– Они не все хорошие, – шепчет она доверительно. – Есть те, кто пришел из ада.

– Шинигами?

Алиса закрывает мне рот ладонью.

– Не говори его имя. Он проснется! Откуда ты его знаешь?

– Я думаю... он создан, чтобы тебя защищать. Он плохой. Однако не просто так появился. Он хочет помочь. Алиса, твой отец упомянул машину. Что там будет? Скажи.

Она смотрит на меня в ужасе. За ее спиной появляется отец, он выходит из тьмы комнаты и хмуро разглядывает холст.

– С кем ты разговариваешь, Алиса?

– Ни с кем! – пугается девочка. – Я почти дорисовала, папа!

– Ты лжешь. – Он хватает ее и тащит за собой.

Я пытаюсь напасть на мерзавца, но не могу, и девочку выхватить не получается. В следующий момент я замираю – анализирую эмоции этого человека, его странный блеск в глазах и осознаю самое страшное, о чем не позволял себе думать, а должен был сразу понять, когда Алиса испугалась моих прикосновений... прикосновений мужчины.

– Шини хочет помочь, – кричу я в отчаянии. – Выпусти его! Пожалуйста, доверься тем, кто создан, чтобы защищать тебя. Один раз. Доверься самой себе. Ты знаешь, что они часть тебя, не подавляй их!

– Его нельзя выпускать, он обижает других, – плачет Алиса.

– Он защищает тебя. Вас всех. Тебя и тех, кого ты слышишь!

Отец начинает исчезать вместе с Алисой, а я все умоляю девочку дать шанс тем, кого она заперла в темноте.

– Они живут ради тебя! Они не враги. Они явились, чтобы сохранить все, что есть в тебе. Прошу тебя!

Я слышу бряцанье цепей и вижу, как из темноты показывается фигура, она обретает очертания и выходит на свет. Выражение лица парня напоминает лица особо опасных заключенных в одиночных камерах. У него желтые демонические радужки, черные волосы свисают ниже груди, через глаз и бровь проходит шрам.

Наверное, скоро я пожалею, что попросил выпустить его, но уверен: пока их всех не объединить, Илария не освободить, а я не оставлю его в ловушке демона.

– Ну, приве-ет, – шепчет Шинигами, подступая к отцу Алисы. – Папочка...

Вмиг из рукава черной кожаной куртки парня появляется длинное лезвие, и он вонзает острие в горло шатена. Девочка вскрикивает. С булькающим звуком ее отец захлебывается кровью, но через несколько секунд исчезает. Алиса обнимает меня за пояс, пугаясь безумного взгляда Шинигами.

– Ты появился, чтобы защищать вас всех, верно? – спрашиваю я.

Шини ехидно хмыкает.

– Я хранитель ненависти. Когда нужно защитить нас, лишь я могу это сделать.

– Он убийца, – доносится голос Илария.

Я опускаюсь на колено перед Алисой и многозначительно смотрю на нее, она моргает и обнимает меня. Из тьмы выходит Иларий. Я с облегчением выдыхаю.

– Ты убил нашу мать, – шипит он. – Ты чокнутый маньяк!

– Я наказал ее.

– Только послушайте, что он несет, – кричит Иларий.

Алиса всхлипывает, и я спрашиваю у Шини:

– Что значит... наказал?

– Она знала, – рычит тот. – Все! Никто, кроме меня и Элины, не помнит, что творил этот ублюдок, а я помню. Я все помню! Я убил и его, и ее. Вы не в курсе, но я сделал это. Она все знала, будь она проклята!

– Не знала! – протестует Иларий.

– Кто такая Элина?

– Элина и Марк тоже здесь... в темноте. Они боятся выходить, – скорбно поясняет Иларий.

– Элина – хранитель боли, – говорит Шинигами. – Никто из вас не помнит того, что происходило с нами, потому что Элина занимала тело и принимала любую боль и страдания на себя. – Парень яростно указывает на Алису. – И она не пыталась нас убить, в отличие от тебя. Никогда! Слышишь, трусливое ничтожество?

– Заткнись, – шипит на него Иларий. – Не смей так с ней разговаривать!

– Замолчите оба, – перебиваю я и заглядываю в заплаканные карие глаза Алисы. – Ты позволишь мне познакомиться с остальными? Я уверен, что им очень одиноко в темноте.

– Они не хотят выходить, – трясет головой девочка.

– Думаю, они боятся. Давай так. – Я улыбаюсь и беру ее за руки. – Отныне тебя больше никто не обидит. Я не позволю. Теперь ты будешь очень храброй, хорошо? И поможешь остальным стать бесстрашными. Иногда наши страхи – это то, что должно случиться, чтобы мы стали лучше и отпустили прошлое. Ты понимаешь, о чем я?

Алиса слегка кивает и волнуется, шаркая ступней по полу.

– Я могу попросить их появиться ненадолго.

– Отличная мысль, – подмигиваю я.

На свет выходят еще двое детей: мальчик с огромными серыми глазами в крапинку и девочка с рыжими косичками.

Я обнимаю Алису за плечо.

– Видишь, они здесь, а ты не спишь. Возможно, стоит дать им шанс?

Алиса жмется ко мне, и я осознаю, что, скорее всего, Макс прав: раньше каждая из этих личностей была частью сущности Алисы, но теперь ее душа раскололась, и я не уверен, что удастся собрать их всех воедино. Мне остается только помочь им сосуществовать. Может, когда-нибудь они разделятся окончательно или сольются, но пока...

Перед нами появляется дверь.

Я беру Алису на руки, целую в щеку и шагаю к свободе.

Удивительно, до чего доводят человека издевательства в семье. Многие убегают внутрь себя, я и вовсе сбежал из дома, а Алиса спрятала части себя за разными стенами, чтобы отец не смог до них добраться, чтобы жить в мире, где отец любит ее, а всю боль отдавать кому-то другому. Быть любимым – это то, чего хочет любой ребенок.

Это то, чего нас лишили.

Я оказываюсь в лабиринте и выдыхаю. Получилось. Я справился. Но когда я поворачиваю голову, ожидая увидеть Илария, – слова застревают в горле. Илария нет. Алисы тоже. Зато есть тот, кого я никак не ожидал увидеть.

Шинигами.

* * *

– Какого черта? – ахаю я.

Шинигами ухмыляется. Металлические сережки в его ушах, пластины на ремнях, пуговицы и десятки замков – блестят в свете кровавой луны. Парень весь в коже: черная тяжелая куртка и джинсы, майка с пятнами под кровь, а его ботинками можно пробить стену лабиринта. Чем-то он похож на байкера. Совсем как Виса. Однако для байкера Шинигами худоват, хоть его шрамам позавидовали бы и самые отбитые из мотоциклистов. Я удивлен, как у него вообще мог бы сохраниться глаз после глубокого разреза от скулы до брови.

– Здравствуй, дорогой друг, – выплевывает он со смешком и кланяется. – Ты меня вытащил, и я в долгу перед тобой. Можешь звать меня Шини.

Он протягивает руку в перчатке с открытыми пальцами, такой же перчатке, какую мне велела носить Сара.

– Где...

– Отдыхают, – улыбается Шини, сверкая зубом, на котором сияет, черт возьми, бриллиант. – Астрал – моя территория, приятель.

Я подмечаю у Шинигами занятную манеру речи, она сопровождается активной жестикуляцией: он будто иллюстрирует каждое слово.

– Верни Лари!

– Зачем? – с искренним удивлением пожимает плечами желтоглазый. – Я полезнее.

Оскалившись, я очень уж хочу послать его, но отвлекаюсь на появление лучезарного Макса, который вопит, что нашел выход к воротам дома.

– Bonjour, – приветствует его Шини на французском. – Comment est la temps?

– Сегодня довольно багрово, – подхватывает Макс. – Не находите?

Я закатываю глаза. Одного психа мне было недостаточно, теперь их под боком комплект.

– Не дуйся, Рекс, – заискивает Шини. – Нам нужно выбраться отсюда, так? Мне это надо не меньше, чем вам, а Лари и Алиса – хреновые специалисты по выживанию. Так что радуйтесь! Вот он я!

– Ура, – салютует Макс невидимым бокалом. – А теперь погнали.

– Но...

– Время, Рекс, душа моя, – шелестит мне на ухо Шини и тянет за локоть, чтобы я шагал дальше по тропинке лабиринта.

Я наблюдаю за ним, выгибая одну бровь. Шинигами танцует, радуясь свободе, прыгает, хрустя камнями под массивными ботинками, и изображает знаменитую лунную походку Майкла Джексона.

– У тебя все нормально? – не выдерживаю я, разглядывая его странную радость.

Макс хихикает, наблюдая за нами.

– Нормально? У меня? – слишком эмоционально переспрашивает Шини. – Иларий ведь говорил тебе, что я маньяк, да? Говорил? – Этот придурок подходит и тыкает мне в грудь. – Я раньше за людьми охотился, коллекцию собирал из их пальцев, а потом попал в этот блядский дурдом, где все возрождаются. Как мне, по-твоему? Легко? Нормальные маньяки ночью по улицам шастают, а я даже за ворота выйти не могу!

– Сочувствую твоей утрате... – с каменным лицом произношу я низким голосом.

Макс тоже изображает наигранное, даже переигранное сочувствие: едва не плачет, прижимая ладони к сердцу.

– Пошли уже, – рычу я, уставший от этих двоих.

Пока мы шагаем по лабиринту к выходу, я раздумываю, не запечатал ли я случайно личности своих друзей? Шинигами выглядит до того лучезарно, что мой страх растет в геометрической прогрессии и сводит с ума. Последнее, чего бы я хотел, – прогулки по лимбу с маньяком в байкерских шмотках.

Мы выходим из лабиринта и останавливаемся у тропинки в лес.

«Ищи нас там, где бога нет... – приглушенно поют голоса в моей голове, – ищи в лесах забвенных...»

Я вдруг вспоминаю свой сон в ночь Рождества, и на меня снисходит озарение: это были сестры Сары. Они звали меня! Звали... в лес потерянных? Но зачем?

Перед тропой в туманную чащу стоит указатель на каменном столбе. Красный, но с белым прямоугольником посередине и надписью на неизвестном языке. Что-то он мне напоминает... гадство, ну точно, он поразительно похож на дорожный знак, который приносил на Новый год Макс.

– Эй, ты чего удумал? – ругается Макс.

Он хватает меня за рукав, когда я делаю шаг в сторону леса.

– Меня зовут...

– Конечно, зовут. Чтобы сожрать! Даже не думай, лес – это место, где умирает дух, – читает нотации колдун.

– А я бывал там, когда покидал тело во снах. – Шини воодушевленно потирает ладони. – Не лес, а восторг! Каждую минуту раздается чей-то душераздирающий крик!

– Я не знаю почему... но я уверен, что должен пойти туда...

– Совсем спятил, – противится Макс, перекрывая мне дорогу. – Заблудишься!

– Я его сопровожу, – вызывается Шини.

– Спасибо за предложение, но нет, – твердо заявляю я, а сам завороженно смотрю на мерцающий дорожный указатель.

– Тебя бесполезно переубеждать, да? – вздыхает рыжий колдун. Видя, что я хочу коснуться указателя, он больно шлепает меня по пальцам и предупреждает: – Эй, знаки не трогать! Это порталы, дурачок. Как затянет куда-нибудь, охренеешь. Короче, я с тобой, а то натворишь дел.

– Нет, – строго отрезаю я. – Это мое решение. Я пойду сам. Если меня ждет смерть, то приму ее один.

– Рекс...

– Макс, не теряй времени. Лучше придумай, как нам вернуться в мир живых.

– Ладно, братец, тогда я пойду искать способ войти в дом. Обратный портал должен быть там. Только помни: чем глубже в лес, тем сильнее запах смерти.

Я киваю, и Макс уходит в сторону дома на холме, а вот Шинигами с безумной улыбкой смотрит на меня.

– Ты тоже уходи.

– О-о-о, ты за меня волнуешься? – сладко щебечет он и повисает у меня на шее. – Как же мило!

– Не за тебя, – протестую я. – Вместе с тобой погибнут те, кто мне дорог.

– Значит, твоя любовь распространяется и на меня. – Он целует меня в нос, и я со всей силы отталкиваю его.

Хохоча, Шини падает в сухую серую траву. Я разворачиваюсь и бреду в чащу, но желтоглазый догоняет.

– Прочь! – злюсь я. – Иди с Максом.

– Ой, бегу, волосы назад!

– Я серьезно!

– Не трать слова, mon amour...

Глава 50

Лес потерянных

Черный лес кажется одиноким, точно ночная пустыня, и опасным, как ядовитые споры неизвестного науке растения. Гнетущее, мертвое, унылое место. Иногда мимо нас проплывают души потерянных – одни похожи на призраков, другие на зомби, немые или рыдающие, утопично красивые или уродливые, туманные или гниющие. Никто из них с нами не разговаривает. Даже те, кто сохранил презентабельный облик. Они бродят без цели между деревьев, жмутся к тропе, избегая возвращаться в чащу, и монолог их состоит из бессвязного бормотания.

Я держусь каменной тропы.

В голове звучит тихая песня сестер Сары. Не знаю точно, но интуиция подсказывает, что они меня ищут. Мы словно заблудились и пробираемся на ощупь друг к другу сквозь ледяной туман. Возможно, я их никогда не найду, но заставляю себя не терять надежды.

Затылком я ощущаю чей-то взгляд, если «это» имеет глаза, ведь я знаю – не сестры и не потерянные души следят за мной, а существа, живущие в лесу, и я не уверен, что они прячутся, скорее... они некая невидимая часть этого места, из-за которой обычная роща пугает путников до истошного крика. Клянусь, периодически мне хочется заорать. Я иду и каждые тридцать секунд верчусь, вглядываюсь во тьму между деревьев – а там никого... Пустота... Но присматриваешься – и уже не так уверен: кажется, что черная тягучая субстанция течет по лесу, как кровь по организму, наполняет его собой, и сам лес – одно огромное чудовище, клетки которого охотятся за проникшими в его органы.

– Я, значит, говорю: задушить человека носком проще простого. А он мне: да ты гонишь, Ши, откуда тебе знать, а я ему...

Всю дорогу мой компаньон не затыкается. Я не то что голосов сестер, я своих мыслей не слышу из-за его рассказов. С другой стороны, я узнал много интересного, да и веселый настрой парня не дает впасть в уныние или убежать из жуткого леса без оглядки.

Скажем, Шини поведал, что после смерти его личность царствует лишь в астрале. Когда Иларий спит, этот психопат любит отправляться в путешествие по таинственным местам иного мира. Однажды Волаглион поймал его и запер в лабиринте, но парень сбежал и бродил по этому лесу. Я хочу спросить, как он выбрался, однако вдруг чувствую разрывающую боль.

Меня будто пробили копьем вдоль тела!

Я сгибаюсь и шиплю от боли сквозь сжатые зубы, ладони покрываются черными трещинами и зудят. Я рассыпаюсь подобно самому Волаглиону. Но какого черта? Я же заключил с ним сделку: отдал клинок и гримуар, а взамен потребовал оставить меня в доме... навсегда? Стоп. А я сказал «навсегда»?

Вот зараза! Демон интерпретировал мои слова по-своему?! Я должен был потребовать оставить меня в доме навсегда! А я что сказал? Идиот!

Что-то мне подсказывает: демон и не смог бы выполнить это условие. Когда он завершит ритуал – я исчезну, и даже сам Волаглион не в силах это изменить.

Нужно торопиться.

– Ты как? – озадаченно интересуется Шини.

– Превращаюсь в мозаику, – вздыхаю я, потирая черные линии на коже.

– Да не переживай! – подбадривает меня парень. – Мы почти нашли хозяина голосов в твоей голове, я уверен. Скорее всего, шизофрения... но будем оптимистами! Вот, думаю, нам сюда, смотри, сколько там деревьев. – Он сходит с тропы, и через секунду раздается протяжное шипение: из-за дерева неподалеку показывается женщина с волосами-змеями. Шини прыгает обратно на тропу, и она прячется, по-видимому теряя к нему интерес. Парень констатирует: – Впрочем, не сильно нам туда и надо.

Я до того устал бродить, опасаясь каждого шороха, что подумываю вернуться.

«Ищи нас там, где бога нет... ищи в лесах забвенных... мы знаем... мы дадим ответ...»

От многоголосого женского пения мурашки по спине.

Время от времени я пинаю камни, иногда слышу отрывистое рычание, но звук прячется в глубинах рощи.

– Эй, Рекс, – окликает Шини, – у тебя классный светящийся карман.

– О, черт... – соображаю я. – Оно осталось со мной?

Я достаю из штанов каменное кольцо, вернее, оно было каменным, а теперь это золотой перстень с печаткой королевской кобры. Я вспоминаю, что уже видел такой перстень перед смертью. У призрака в парке. Он пытался предупредить меня об опасности, советовал найти книгу. На внутренней стороне перстня я читаю надпись: «Ищу свет во тьме».

Интересно, кем был тот призрак? И откуда перстень у Макса? Зачем он отдал его мне?

Выставив руку вперед, я жду чуда, но ярче кольцо не светится, не вибрирует, как при поиске гримуара.

– Какой-то артефакт? – Шини преисполняется энтузиазмом. – Как он работает?

– Я не уверен. Похоже... помогает искать различные предметы, возможно... путь?

Мы переглядываемся, решаем проверить теорию и на каждом перекрестке определяем поворот с помощью кольца. Словно фонарик, оно освещает дорогу. Мы идем и идем. Кажется, что звуки шагов разносятся по всему лесу и вот-вот сбегутся пожиратели душ. Это волнует нас до момента, пока мы не осознаем, что ходим кругами.

Я хватаюсь за голову. Голоса сводят с ума. Они ввинчиваются в череп и копошатся в мозгу. Еще и Шини трещит без умолку.

– Да заткнитесь! – кричу я. – Сколько можно?!

«Ищи нас там, где бога нет... ищи в лесах забвенных...»

Я зажмуриваюсь. Женские голоса и Шинигами замолкают. В тишине намного лучше. Если бы меня оставили в покое, возможно, я бы уже нашел источник зова. Надо понять, как работает это проклятое кольцо! Оно ведь помогло найти гримуар.

– А куда указатели пропали? – злюсь я.

– Они в глубинах леса, – заявляет Шини тоном эксперта. – На тропе их не будет. На тропе вообще мало что происходит. Веселье – в глубинах... а не в прелюдиях.

– Отлично, – я делаю шаг с тропы.

Парень хватает меня за рукав.

– И куда тебя понесло?

– Я скоро сдохну! Что терять? Жди здесь, если хочешь, но лучше возвращайся.

Он крепко сжимает пальцы на моем плече, вонзает ногти.

– В лесу полно пожирателей душ. Они тебя мигом утащат.

– Чего ты ко мне прицепился? Ты гребаный маньяк. А за меня, значит, переживаешь?

– Если тебя сожрут, то Лари и Алиса с меня не слезут! Я обещал им защищать тебя ценой собственной шкуры, ясно?

Я закатываю глаза и собираюсь вернуться на тропу, но понимаю, что перстень светится ярче. Тогда я делаю еще пять шагов в лес. И кольцо освещает путь, как маяк! Бинго! Оно просило меня сойти с тропы.

– Постой! – злится Шини и торопится следом.

Ему приходится бежать, чтобы не отстать, потому что я несусь на звук голосов, как волк за зайцем, сбивая дыхание, спотыкаясь о камни и кожей ощущая тяжелую энергию, которая вместе с Шини гонится по пятам – вихрь смерти, цепляющийся за ноги, поглощающий остатки сил...

Чем дальше в лес меня заносит, тем сильнее запах ладана, гнили и мороза, а вот деревья не пахнут ничем, будто они из камня.

– Где вы? – кричу я.

«Рекс... Рекс... Рекс...»

Впереди мелькают силуэты. Эхом голоса сестер разлетаются по лесу, осыпаются на тысячи осколков, и я путаюсь, гадая, в какую сторону бежать.

– Я здесь, – кричу вновь.

И ничего не слышу. Кроме шепота призраков леса. Возможно, орать в лимбе, где твою душу могут сожрать, – не самое умное решение, но у меня совсем нет времени. Трещин на мне прибавляется. Они разрывают изнутри. Некая сущность гонится за мной, хочет напасть, но сестры отозвались на зов – на мгновение мне почудилось, что я их вижу, а потом они исчезли, утекли водой из разбитого сосуда.

Дьявол!

Я бью кулаком в ствол дерева, пробивая хрусткую кору и раня костяшки до крови.

Шини хватает меня за плечо и возмущается:

– Ты че орешь, дебил! Нас сейчас... ох, блядь...

Повернув голову, я вижу ужас в желтых глазах Шини. Его зрачок сужается в одну узкую линию. На лес опускается тьма и запах... серы, смешанный с гнилой плотью. Убийственная смесь. И тут же в уши врывается ужасный вой – он разрастается и усиливается, припечатывая нас к земле. Мы с Шини зажимаем уши и лихорадочно бегаем взглядами по лесу, пытаясь найти источник истошных воплей.

Повернувшись, я осознаю, что происходит.

Холод вгрызается в кости и с хрустом выдирает их из тела при появлении существа, которое стоит перед нами и скалится, показывая два ряда острых зубов. От него веет тошнотворно сладковатым запахом разлагающихся тел. Похоже на человека... но приглядываешься и понимаешь, что это нечто за гранью, словно эта дрянь выглядит так, как хочет, чтобы мы ее видели. Образ, близкий восприятию. Ветхие куски плаща сущности свисают до самого пола. Глаза светятся алым. Оно подплывает ближе, но вместо того, чтобы убежать, мне хочется поддаться навстречу. Руки дрожат, леденеют, голова кружится, я боюсь до скрежета зубов, но куда сильнее ощущаю потребность шагнуть к нечисти, протянуть руку...

В какой-то момент так и происходит – я иду прямо в лапы пожирателя душ – и возникает чувство, будто меня давно не существует, я часть всего вокруг, я часть того, кто смотрит на меня красными глазами, я...

– Рекс!

Я падаю на сухие ветки. Шини стремительным броском отталкивает меня, сбивая с ног, и кидается куда-то в лес. Пожиратель – несется за ним. Я понимаю, что нужно бежать, но... не могу... да и происходящее странно замедляется... появляются новые существа с алыми глазами. Они окружают меня. Перстень затухает. Пожиратели похищают не только души, но и сам свет.

Они скользят ближе и ближе... их трое. Или пятеро? Не знаю. Мир расплывается. Я отключаюсь, словно меня вводят в сон.

* * *

Сара...

Я должен... я... как пошевелиться, как встать... нет... оно касается костлявой ладонью моего лба, и остатки тепла покидают тело...

В глаза ударяет яркий свет.

– Рекс...

В темноте раздается голос Сары... несколько голосов Сары, она говорит со мной...

– Рекс, – настойчиво зовет она.

И я открываю глаза. Надо мной стоят две светловолосые девушки в белых платьях. Взгляд фокусируется. Эти создания прекрасны. Совсем как Сара. Хотя лучше нее, конечно, никого нет, она...

– Спокойно. Не вставай резко, – говорит одна из девушек.

Я вдруг просыпаюсь, заставляя разбитый конструктор мыслей собраться во что-то цельное. Все кажется нереальным. С каждым вдохом я вспоминаю чуть больше, пока окончательно не осознаю, кто передо мной.

– Я нашел вас... – скриплю я сломанным голосом. – Знал, что найду... знал!

Девушки переглядываются. Синие глаза. Золотые локоны. Изящные изгибы тел под белыми платьями. Они – близняшки, две капли воды – не различить, и имеют много общих черт с Сарой.

– Мы ждали тебя.

Их голоса звучат как из морской раковины, где-то далеко... и я прислушиваюсь.

– Сара ведь спасла ваши души. Почему вы в лимбе?

– Ради нее, – в унисон отвечают сестры.

Мягкие голоса эхом разлетаются по округе. Девушки говорят по очереди, но будто вместе. Лица их неестественно спокойны – ни один мускул не напряжен. По коже пробегают неясные тени. Они живые и одновременно как мираж. Я не чувствую ветра, но золотые волосы сестер развеваются за спиной, а радужки переливаются блеском драгоценных камней.

– Много лет мы ищем способ...

– Связаться с сестрой...

– Демон защитил ее сознание от нас... не пускает на астральную сторону...

– Ты должен помочь ей...

– Должен открыть правду...

– Правду? – удивляюсь я. – О вас?

– О том, как разорвать контракт...

– Демон обманул ее...

– Нарушил условия договора...

– Демон забрал не одну душу...

– Что? – Я едва не подпрыгиваю от предвкушения. Разорвать контракт? Да я даже не надеялся, что есть лазейка! Черт! – Вы должны все рассказать мне!

Вместо ответа между сестрами выходит мальчик с белыми волосами, в длинной кофте, с растянутыми рукавами и в потрепанных штанах, весь в белом.

– Олифер? – восклицаю я радостно. – Ты тоже здесь?

Он кивает, помогает мне подняться. В его разноцветных глазах отражается свет моего перстня и лучи кровавой луны, которая пробивается между деревьями на поляне, куда меня переместили сестры.

– За маленького ребенка отвечает мать, – продолжают сестры. – С душой матери демон способен похитить душу нерожденного.

– Вы хотите сказать, что Сара была беременна от Лавра в тот день? Но значит... Господи! Ты сын Сары?

Я так резко перевожу взгляд на Олифера, что трещат шейные позвонки.

– И демона, – подтверждают сестры. – Волаглион вложил в него часть себя, сделал полудемоном.

Мальчик кивает мне, словно мы первый раз встретились и знакомимся, а я захлебываюсь мыслями: они бурлят, возрождая перед глазами наши встречи с Олифером, каждый раз, когда я вслух готов был произнести: «Кого-то ты мне напоминаешь», а ответ лежал на поверхности. И если бы Сара знала, кто этот ребенок, то и сама бы нашла путь к спасению еще тогда. Язык немеет. И я долго не могу выдавить и звука, разглядывая Олифера. От мысли, как все просто, меня бросает в пот. Только вот «было» просто. А теперь я понятия не имею, где Сара. И как заставить ее разорвать контракт. Поверит ли она мне?

– Ты вел меня к спасению, – тихо выговариваю я, сжимая кулаки. – А я тебя подвел.

Мальчик качает головой, безмолвно заявляя: «Не все потеряно», но затем его разноцветные глаза – медный и угольный – вспыхивают оранжевым пламенем, лицо искажает звериная злость, а аура источает густые волны тьмы. Меня пробирает озноб. Волосы встают дыбом. Олифер хватает меня за руку и растворяется, будто галлюцинация...

– Что произошло?

– Волаглион его позвал, – поясняют сестры.

– Он совсем не говорит?

– Демон наложил заклятье, чтобы мальчик не мог рассказать правду. Ни написать, ни произнести, ни показать истину Олифер не способен.

Я задумываюсь, сколько лет мальчик вынужден наблюдать со стороны за собственной матерью, не имея возможности рассказать ей, кто он, и сердце мое сжимается.

– Значит, демон нарушил собственный договор? – размышляю я. – И как его расторгнуть?

Сестры ходят вокруг, и возникает чувство, что они защищают меня от пожирателей неким магическим кругом. Чудовища лимба не исчезли. Девушки отпугнули нечисть на время, но она поблизости.

– Ты расскажешь Саре правду...

– Убеди ее...

– Но помни, что она должна оставить медальон...

– Медальон поддерживает ее жизнь...

– Демон воспользуется этим... он не отпустит Сару...

Я киваю.

– Как вернуться к дому? Я потерял друга и не знаю дороги.

Вспомнив о Шини, я в панике оглядываюсь. Его же утащили пожиратели! Черт возьми, он пожертвовал собой ради меня! Сестры замечают мои метания и преграждают путь, не позволяя выйти из-под их магической защиты.

– Мы найдем твоего друга и вернем, – заявляют они. – К дому тебя проведет Лавр.

Я вскидываю брови и хочу спросить о смерти сестер, о том, как их повесили, но лишь открываю и закрываю рот.

Потому что вижу самого Лавра.

Он выходит из-за деревьев, снимая светлый капюшон и пронзая меня взглядом человека, страдающего от тяжелой неизлечимой болезни.

– Но как... – поражаюсь я, отшатываясь от парня. – Вы же погибли из-за него!

Лавр молча смотрит на меня. И в медных глазах его боль всего мироздания.

– Демон хотел, чтобы Сара так думала, – выдыхают сестры. – Он долго искал способ заполучить нашу сестру, но мы не позволяли. Тогда он решил избавиться от нас. И воспользоваться ее трагедией и одиночеством. Вынудил заключить договор.

– Если он не предавал вас, то что произошло?

Я хватаюсь за сердце. Черных трещин на теле прибавляется, и я падаю на колени от боли. Лавр ныряет мне под руку, помогая подняться. Я гневно отталкиваю эту мразь.

– Я очень любил ее, – говорит Лавр, вновь стараясь мне помочь. – Я бы никогда не навредил Саре или ее семье.

– Ты написал письмо, – рявкаю я, поднимая глаза на парня в белой мантии. – Сказал, что вы сбежите, что ты ее любишь! Из-за письма она пошла в лес, где и увидела сестер мертвыми. Я не верю ни одному твоему слову!

– Слова в письме были искренними, – опечаленно бормочет Лавр. – Я хотел сбежать с Сарой, но демон напал на меня и не дал встретиться с ней, он заколдовал меня, а потом заставил признаться в убийстве ее семьи.

Его низкий голос срывается. Медные глаза слезятся. Лавр – высокий, громоздкий парень, его белые штаны едва не лопаются под напором мускулистых ног. Всей фигуры не видно под плащом, но плечи такие широкие, что он похож на заснеженную скалу. И при этом парень выглядит как выброшенный щенок: печальным, жалким...

Одна из девушек берет меня за руку и сквозь туман ведет к тропе в сопровождении сестры и Лавра. Я помню, что их зовут Агриппина и Ариана, но мне их не различить.

Ноги с трудом передвигаются, в грудь будто свинца налили. Мы шагаем между деревьев, как по дну моря, преодолевая сопротивление некой материи, невидимой глазу, но у самой тропы я осознаю, что нас преследуют пожиратели душ, они тянут меня обратно, желая заполучить и выжидая момента.

– Ступайте, – требуют девушки, – твое время на исходе, Рекс...

Они растворяются в воздухе, и Лавр кивает, чтобы я шел следом.

– Ты можешь помочь мне? – тихо спрашивает он.

Призраков вокруг почти не осталось. С появлением пожирателей любая жизнь в округе вымерла, и, не считая редких отголосков подвывающего ветра, мы с Лавром бредем в полной тишине.

– Чем?

– Поговорить с Сарой, – смущенно произносит парень и воющим голосом оправдывается: – Ты не представляешь, сколько лет я бродил по этому лесу, когда сбежал из ловушки демона. Годами бесконечно прокручивал в голове одно и то же. Мои последние слова ей... и вообще все, что я наговорил в тот день. Это не мои слова, а она думает... О, я пытался с ней связаться через сестер, но Сара отгородилась от меня, не позволила явиться даже во сне.

– Помоги избавиться от Волаглиона, и я поговорю с Сарой, идет?

От моего перстня исходит свет, но он недостаточно мощный, чтобы рассеять мглу и осветить что-то на расстоянии более двух метров, поэтому создается впечатление, будто за пределами тропы ничего нет, а мы шагаем на самом краю мироздания, где есть лишь одна дорога, а по бокам черная пустота. Однако не успеваю я опомниться, как мы выходим на опушку леса. С Шини я бродил не один час, зато Лавр привел меня прямо к воротам дома за жалкие минуты, если время в этом измерении имеет хоть какой-то счет. У самого края леса нас окружают пожиратели.

– Я отвлеку их, беги к дому, – шепчет Лавр. Мои возражения он и слушать не хочет, добавляя: – Судя по чернеющим глазам, до твоей смерти осталось не больше получаса, Рекс. Беги!

Глава 51

Пути к спасению

– Ты жив! – радуется Макс, когда я ступаю за ворота дома, который выглядит точь-в-точь как дом сорок семь: те же башни, темный кирпич... только габариты больше, аура мрачнее, фасад разрушается, часть окон разбита или заколочена досками, по стенам ползет лоза с острыми шипами, а у подножия растут те самые плотоядные розы из оранжереи Сары. Макс чешет затылок, добавляя: – Жив – это громко сказано, конечно, да... но я рад, что тебя не сожрали. А куда делся желтоглазый?

Я поджимаю губы, и Макс выговаривает печальное: «Оу...»

Черт знает, вернут ли сестры Шинигами, а с ним и Илария, Алису... проклятье! Я запрещаю себе думать о плохом. Нет ничего хуже, чем переживать о том, что еще не случилось. Нужно сосредоточиться на главном.

Сара...

– Ты нашел путь обратно? – спрашиваю я Макса.

Как и всегда, он улыбается. Этот человек тот еще солнечный живчик. Когда он рядом, то будто освещает собой пространство, иногда и буквально – светящимися татуировками, но счастливая гримаса меркнет, и Макс уныло сообщает:

– Дверь в подвале односторонняя, обратно не вернуться, однако я чувствую другой портал. В районе кухни. Замаскированный. Вот он и нужен. Я давно ощущал странные вибрации в том районе... дядя на них намекал. Он помер и долго о себе не заявлял, но недавно решил присосаться к моему сознанию, чтобы давать на хер не нужные советы, но с порталом совет был ничего, да? Эх, дядя...

– Это очень трогательно, – мягко перебиваю я и напоминаю скорее себе, чем товарищу: – Но я рассыпаюсь как рухлядь, если ты не заметил. Идем!

– Все не так просто, Рекс. – Макс снова чешет рыжий затылок. – Портал запечатан. Медальон Сары не дает духам вернуться без разрешения Волаглиона.

– Зачем ты явился сюда, если не в курсе, как выбраться? Нужно было узнать сначала!

– Я так не работаю, брат, – восклицает Макс с настолько несвойственной ему серьезностью, что становится смешно, хотя ситуация печальнее некуда, а он все с тем же лицом философа кружится вокруг, прыгает с ноги на ногу и шелестит: – Я плыву по течению, плыву неспешно, как сорванный листик сакуры. Вот чего скажу: эта прелесть на твоем пальце помогает связываться с духами. Это перстень зова.

Я перевожу взгляд на печатку с золотой коброй.

– Я думал, что перстень помогает искать предметы.

– Ну да, да, у него там разные примочки, – пожимает плечами Макс, – искать духов оно в первую очередь помогает. А у твоего рода особенная связь с сей побрякушкой. Вы с ним и пульт от телика можете искать. Твой дед вообще пользовался кольцом, когда носки терял, ага...

– Так ты передал это кольцо мне по наследству? – ахаю я.

– Конечно, – воодушевляется Макс, отбрасывая подол коричневого плаща и гордо упираясь кулаками в бока. – Я потому и вернул кольцо, что оно как бы ваша семейная реликвия и все такое. Так бы себе оставил, но оно твое по праву. Наслаждайся. В вашей семье эту реликвию передают из поколения в поколение. Я бы отдал твоему отцу, но он не колдун.

– Сколько же тебе лет?

– Когда тебе столько лет, сколько мне, то перестаешь считать. – Макс морщится.

Мое тело вдруг пронзает острая боль. Я падаю на колени и вижу, что ладони не только потрескались, но и побелели, словно из них выкачивают кровь.

– Так, давай сюда, – требует Макс, стягивая кольцо с моего бледного пальца, затем он шлепается на задницу под лысым деревом угольного цвета, из которого раздается подозрительное шипение, и тарахтит: – Вызовем Ричарда. Он вечно по лимбу шляется, так что должен откликнуться. Рич – эксперт по демонам, хоть и не любит вспоминать об этом. До того как Рич стал попугаем, они с Катькой подрабатывали в тандеме, типа бюро по борьбе с паранормальными явлениями. Изгоняли всякую нечисть из людей.

– Вряд ли с Волаглионом прокатят обычные меры, – хриплю я, откашливаясь. Чувство, будто кто-то жрет меня изнутри. – Ну, изгоним мы его. А он возьмет и вернется. И будет возвращаться постоянно. Это все равно что играть в «Прибей крота»!

– Не сразу. И не к нам, – ободряет Макс. – Когда какой-нибудь придурок его вызовет, но это уже не наша проблема будет... наверное.

Пока я мучаюсь от боли, Макс садится в позу лотоса и закрывает глаза. Мой перстень на его указательном пальце светится. Рыжий колдун бубнит заклинание, потом машет, кого-то прогоняя со словами «Вон, брысь, отвянь, ищи другого идиота...»

Я опускаюсь рядом с ним.

– Обожаю лимб, – говорит Макс, – здесь чахнут мои мерзкие родственнички. Как улавливают мою энергетику, так давай приставать, чтобы вытащил их из этой дыры.

– А ты не хочешь им помогать?

– В баню их! Они меня бросили, когда я был ребенком, а теперь хотят помощи. Хрен! Да и так себе они ребята... гаденькие, как старая мозоль... пусть болтаются в междумирье.

Руны на теле Макса начинают сиять.

– Вижу! – радуется он, не открывая глаза. – Ричард ошивается у адской реки. Идти на мой зов не хочет, сволочь. Черт, жаль, мы с тобой при жизни не были знакомы, я бы тебя научил пользоваться перстнем. Ты бы вмиг Ричарда за шкуру притащил. Вы эти... как вас там... ах да, психопомпы. Ну, ваш род. У вас талант воздействовать на души в астрале, а перстень усиливает способности.

– Психо... кто? Какие еще помпы, блядь? Звучит как гнойник.

– С греческого «проводник душ», – поясняет Макс.

Он снова от кого-то отмахивается, а я вспоминаю, что стал видеть сестер Сары во сне и слышать их голоса, когда Макс подарил мне перстень.

Поморгав, я перевожу взгляд на тень, которая вдруг завихрилась рядом с нами. Тень постепенно обретает очертания человека. И в итоге перед нами появляется некто с длинными платиновыми волосами, зачесанными к затылку.

– Какого хрена? – восклицает он. – Рекс? Макс?

Парень темнеет лицом. Куда его притащили, он, конечно же, не в курсе и воображает что-то интересное, но точно не то, что на самом деле.

– Мы тут с демоном боремся, пока ты трусливо прячешься, – ругается Макс.

Он встает и пытается дать гостю подзатыльник.

Я не сразу осознаю, что это Ричард, ведь я никогда не видел его человеком. Он в сером пальто. И весь в серебре: цепи, браслеты, кольца, атласная рубашка. А еще Рич не лгал, когда говорил, что он тот еще красавец. Он будто сошел с обложки рекламы элитных мужских духов.

– А что мне оставалось? Чем я в теле птицы мог вам помочь, интересно? И на хер ты меня притащил?!

Ричард цепенеет, бегает взглядом по сторонам и бубнит под нос: «Ну нет, нет, нет, о, геенна» – пока Макс трясет его за плечи, приводя в чувства. Очень интересная ситуация.

– Мы в лимбе, – ворчит рыжий. – Здесь ты вполне способен помочь, но где-то шляешься!

– Я не знал, что вы в лимбе! – оскорбляется Ричард и пристально буравит серыми глазами друга, словно решая, обижаться или нет.

– Да заткнитесь уже, – злюсь я, отталкиваю их друг от друга, а потом начинаю кратко излагать Ричарду, что происходит.

Правда, он смотрит на меня с выражением лица, какое бывает у капитана, когда на корабль идет гигантское цунами.

– Изгнать Волаглиона? – заикается наш серебряный красавец. – Обычным заклинанием? Без его гримуара?

– Заболел, что ли? Ты всю жизнь изгонял демонов без всяких гримуаров, – фыркает Макс. – Че выпендриваешься?

– Не таких демонов!

– Есть заклинание изгнания или нет? – раздраженно спрашиваю я. – Думай быстрее!

– Есть, но мы не справимся втроем, – виновато щебечет Ричард. – Неужели непонятно?

– Да у нас выбора нет! – громко напоминаю я. – Будем пробовать. Что нужно делать?

– Знать его имя, – задумывается Рич. – Обычно демоны скрывают имя, чтобы их не изгнали, но не этот... Я долго изучал демонологию в лимбе, перерыл все архивы во дворце скорби и знаю, что Волаглиона так и зовут – Волаг. Он принц ночи, тьмы и страха. А на землю приходит, даруя вызвавшему знания о древних сокровищах и тайнах. О нем есть упоминания в Лемегетоне, он один из демонов Гоетии, губернатор Волак, но это не совсем правильный образ, скорее, легенда, на самом деле его статус намного выше, как и его силы.

Я киваю.

– Именно поэтому сестры Сары и вызвали его. Им нужны были темные знания, чтобы защитить семью, но он избавился от них, чтобы заполучить Сару.

– Да, с демонами дел иметь нельзя. – Ричард отвлекается на кровавую луну, прикрывая глаза от вспышки. – Они напрямую контракт не нарушат, но найдут миллион других способов получить желаемое. В любом случае Волаглион так силен, что изгонять его должна армия епископов и патриарх. Или нужна колоссальная магическая мощь. У нас троих такой нет.

– Хватит драматизировать, – фыркает Макс. – Чего-нибудь придумаем. Мы парни смышленые.

– Волаглион нарушил условия договора с Сарой. Она может разорвать контракт.

– Чудесно, – воодушевляется Макс. – Значит, она нам поможет. Душа Сары в доме. Она заперта в собственной спальне. Я пытался ее вызволить, но дверь не поддается, на ней магическая печать. На твоей руке перчатка славы, так что, возможно, ты сумеешь открыть дверь. Где ты ее взял, кстати?

– Сара дала и велела не снимать. Видимо, она понимала, что вскоре я здесь и окажусь.

– Найди Сару и расскажи правду, а мы с Ричем пока подготовим все к ритуалу изгнания, чтобы отправить демона в ад, – толкует Макс, и Ричард сглатывает, поправляя кольца на дрожащих пальцах. – Мы справимся. – Макс хлопает друга по спине, и тот едва не втыкается носом в ветку дерева. – Мы отличная команда. Как ухо и глаз! Дополняем друг друга.

Я открываю рот, чтобы спросить про Сару, но острая боль вновь пронзает тело копьем – от ступней до горла, я задыхаюсь и тороплюсь внутрь потустороннего дома сорок семь, больше ни о чем не думая.

Дверь за спиной со скрипом захлопывается.

Глава 52

До последней секунды с тобой

Гремит гром – за стенами дома разрываются черные тучи, и небо трескается, как скорлупа. В не заколоченное досками окно я вижу полосу, разделившую темно-алые небеса, от нее расходятся трещины, которые ползут к пульсирующей кровавой луне.

Зрелище завораживает.

Я опоминаюсь и иду дальше, невзирая на то, что тело превратилось в одну саднящую рану. Я не вижу Сару. Однако необъяснимым образом чувствую ее где-то в доме, ощущаю, как она напугана.

По углам и стенам, за разорванными шторами и пыльными шкафами клубится тьма – она шепчет и передвигает предметы, закручивается между перил и на острых наконечниках готической мебели. Я поднимаюсь на второй этаж по скрипящим ступенькам. Справа по коридору кто-то топчется, но остается невидим. Слева – движение на потолке, ползет некое создание, вроде гигантского паука, но я знаю, что это человек, прекрасно осознаю, что это чьи-то души. Дом кишит рабами Волаглиона. Они и есть – дом. Они дышат в его стенах, просачиваются между дверей, воют призрачные песни, сообщая гостям: «Тебе не рады». Но я не понимаю, почему они здесь.

Макс рассказывал, что не все души, похищенные Волаглионом, находятся в тюрьме. Одни сбежали и заплутали в лесу, другие окончательно сошли с ума и начали разлагаться, стали частью демона, той самой тьмой, что сопровождает его и... призраками дома? Его сущностью?

Я осматриваюсь.

Непроглядная мгла. Дом только снаружи почти в точности такой же, как в реальном мире, но внутри него – сотни дверей и коридоров, а мне и ста метров не проползти, не то что исследовать миллион комнат.

Где же искать Сару?

В голову приходит лишь одна идея.

– Вы такие же пленники, как я, – взываю я к теням, наблюдающим за мной. – Помогите освободить нас всех. Помогите найти Сару. И мы одолеем демона.

Что-то громыхает по коридору – как будто через весь дом тащат кресло. Потом в стенах поднимается гул. Температура в коридоре резко падает. Тени приближаются, окружают меня, и от их прикосновений остаются ледяные ожоги. У них нет лиц. Черные маски с выщербленными ртами, без белков и зрачков. Раздается шепот, который я не могу разобрать, и при этом чувствую, как тьма обвивает меня, тянет за собой, я понимаю, что сопротивляться ей не нужно.

Меня услышали.

Однако обрадоваться я не успеваю. Каждый шаг отзывается жгучей болью. Я продолжаю идти, хватаясь за тех, кто поддерживает меня, но боль с каждой секундой становится невыносимее, и я боюсь упасть без сил, стискиваю зубы и все равно не могу сдержать стон. В икры словно вонзили кинжалы. Кожа моя побелела, а ногти, наоборот, стали черными.

Призраки доводят меня до двери в спальню Сары, где картина, которая открывается перед глазами, когда меня проталкивают внутрь, заставляет сердце нестись вскачь.

Я вижу то самое дерево. Худший кошмар Сары. Дерево, на котором повесили ее сестер, дерево, где она заключила контракт с исчадием ада, дерево, что стало ее вечной тюрьмой, – этот толстый дуб обвивает ветвями и стволом ее конечности, словно живая клетка.

– Сара, – тихо выговариваю я, касаясь ее щеки, но вмиг отстраняюсь.

Дерево поглощает девушку, засасывает в ствол, который не меньше метра в диаметре. Длинные ветви ползут не только по телу моей ведьмы, но и по комнате, пробивают окна, стены и потолок, засыпают меня зубчатыми продолговатыми листьями – лишь немногим более светлыми, чем трещиноватая черная кора ствола.

Я оглядываюсь в поисках подсказки, но ничего и никого, кроме извечной угольной пустоты, здесь нет. Есть лишь я. Есть Сара. И это проклятое дерево, навсегда сковавшее ту, кого я люблю больше жизни. Не думаю, что за столько лет душа Сары не сумела покинуть ловушки, подозреваю, что она сама наказывает себя. Она не прячется от травмы, как делал я. Напротив, Сара не дает себе забыть, что случилось, не позволяет отпустить прошлое.

– Сара. – Я дергаю ветви, и они вмиг сильнее стягиваются на руках девушки, которые расставлены в стороны. Сара висит, опустив голову вниз. – Родная, ты слышишь? Ответь, умоляю!

– Они мертвы, – бормочет ведьма.

– Ты не виновата. Демон их убил, это его работа. – Я обхватываю ее лицо, заглядываю в черные глаза. – Ты должна простить себя. В их смерти нет твоей вины, все было подстроено Волаглионом. Прошу, не мучь себя. Ты можешь освободиться, я знаю. Ты нужна мне, Сара.

Я вцепляюсь в талию ведьмы. Тьма дерева поглощает Сару, хочет спрятать от меня, и я держу девушку изо всех сил.

– Даже если демон убил их сам, – шепчет Сара, – он убил их из-за меня.

– Послушай, в тот день умерла не ты. Ты жива. И уже ничем не поможешь сестрам, сколько бы ни мучила себя, ты не делаешь никому лучше от этого и ничего не изменишь, если сама погибнешь. – Я сжимаю зубы, когда дерево затягивает и мои руки. Оно не настоящее. Плотное, но и оно – чистая тьма. – Твои сестры не хотят, чтобы ты страдала. Я помогу тебе. И им тоже. Идем со мной!

– Нам не быть вместе, Рекс, – лихорадочно повторяет она, – не спастись... невозможно...

– Да пусть весь мир горит в адском пламени, а небо упадет на голову! – кричу я. – Ничто не сможет разлучить нас. Я отыщу тебя везде, слышишь? Ни смерть, ни Волаглион, никто не встанет между нами. Для нас с тобой нет ничего невозможного, Сара...

На ее имени я ору от боли: все тело покрывается испариной, остатки жизни покидают меня, выходят с моим тяжелым дыханием, я чувствую, что тьма поглощает меня, я окончательно умираю, теряю контроль над телом, которого больше нет... меня нет... и никогда не будет. Значит, единственное важное – провести последние секунды с Сарой. Больше мне ничего не нужно. Я закрываю глаза, ощущая, как тону в океане ледяного мрака, не отпуская рук той, кого люблю...

– Ты пришел за мной, – шепчет Сара у моего уха. – Ты здесь...

– До последней секунды, – произношу я на последнем издыхании, – я буду с тобой...

Раздается громкий треск. Тьма сменяется огнем. Я чувствую, как пламя жжет кожу, но потом затухает. Кто-то сжимает мою ладонь. На грудь капают горячие слезы.

– Рекс, – тихо произносит Сара, кладя мою голову на свои колени. – Ты исчезаешь.

Я улыбаюсь, стирая большим пальцем слезы с щек Сары, пропуская между пальцев ее рыжую прядь.

– Я пришел... рассказать правду, – раздается хрип из моего рта. Говорить слишком трудно, будто в грудь гвозди забивают, но я должен. И не сдохну, пока не исполню миссию. Хотя от боли я уже сам готов молить о смерти. – Лавр... не предавал тебя. Волаглион вынудил солгать... подстроил убийство... сестры ищут тебя... помочь... в лесах лимба... не уйдут, пока... не станешь свободна.

– Он обманул меня? – звучит в ответ надтреснутый голос Сары.

– Ваша сделка – ложь... Ты... можешь разорвать... ее... демон нарушил... контракт... забрал две души... он схитрил... ты можешь быть свободна... Олифер... твой нерожденный сын... ты была беременна...

– Что? – округляет глаза ведьма.

Я откидываю голову, жмурюсь, мечтая хоть на секунду получить облегчение, но вдруг замечаю, что Сара снимает с шеи медальон.

– Не вздумай разбивать его! – хриплю я.

– Если уничтожить медальон, души будут свободны, – говорит Сара, проводя ладонью по моей щеке, – вы не будете связаны с домом... и ты не умрешь сейчас. Демону придется явиться за тобой самому.

– Я не дам... этого сделать, – из последних сил я хватаю ее за руку.

– Это единственный выход, Рекс, – шепчет она, и я вижу страх в синих глазах.

– А если... ты умрешь... магия демона давала жизнь... все эти годы, – ужасаюсь я.

– Значит, такова моя судьба. – Сара целует меня в лоб.

Я прижимаю ее, не позволяя отстраниться, шиплю сквозь зубы:

– Нет... нет!

– Я готова погибнуть, если это спасет тебе жизнь. Так же, как ты готов был пожертвовать жизнью ради меня. – Она припадает к моим губам, после чего заглядывает в глаза. – Рекс... я люблю тебя.

– Сара... – Я ощущаю слезы на веках. И свои, и Сары. – Прошу тебя... должен быть другой путь.

– Если я умру, Макс вернет тебя в тело. Он знает, как это сделать.

– Не нужно мне никакое тело, если ты умрешь! – ору я, на секунду обретая второе дыхание. – Мне на хрен ничего больше не нужно!

Улыбнувшись, Сара мягко выговаривает:

– Это мой выбор. Я хочу, чтобы ты жил, Рекс.

Она сжимает медальон в кулаке, и тот вспыхивает пламенем. Я слышу, как трескаются изумрудные когти, и до того, как потерять сознание, убито протягиваю:

– Мне не нужна жизнь, где нет тебя...

И я падаю куда-то в бездонную глубь, сквозь пол, сквозь землю, сквозь тьму и космос – все дальше и дальше...

Глава 53

Любовь демона

Осколки медальона дрожат и пульсируют зеленым светом.

Я так привыкла к этому грузу на шее, который мечтала уничтожить каждую секунду своего существования, что теперь ощущаю себя нагой до костей, будто вместе с медальоном я сорвала плоть.

Постепенно блеск разбитых изумрудов меркнет, и я остаюсь во мгле. Черный туман клубится вокруг. Непроглядная ледяная тьма. Я одна в ее бескрайних объятиях – в месте, где нет ни земли под ногами, ни неба над головой – в царстве мрака владыки Волаглиона.

– Ты лжец... – шепчу я, чувствуя его присутствие за спиной. – Ты лгал мне всю жизнь...

Нити тьмы касаются моего подбородка, разворачивают к хозяину.

– Я хотел защитить тебя, – цедит Волаглион, и я понимаю, что его спокойствие – лишь маска.

Он взбешен, напряжен и подавлен. Желтые глаза с узким зрачком потусторонне светятся, и кажется, что демон, подобно хищнику на ночной охоте, хочет вцепиться в меня и утащить, запереть в новой тюрьме, только бы получить свое... Но и я нестерпимо жажду уничтожить его за все, что он натворил, разорвать на куски, сжечь дотла, высказать, что копилось веками, – с воплями, буйством, болью, заглушить рвущее душу осознание правды.

– Ты убил моих сестер! – кричу я.

– Их убили люди. – Волаглион вдруг оказывается совсем рядом, склоняется, всматривается в мое лицо, словно хочет загипнотизировать. – Я сократил время до неизбежного конца.

– Господи, ты хоть слышишь себя? – воплю я, толкая его в грудь, но вмиг жалею об этом, ибо демон перехватывает мои руки и удерживает. – Ты уничтожил мою семью, обманом сделал из меня рабыню, ты...

– Я защищал тебя, – упорно повторяет он как мантру. – Все эти годы. Я никогда не причиню тебе зла.

– Мне не нужна защита! – Отчаяние в моем голосе грозит превратиться в истерику. Я вспоминаю о единственном, чем могу его задеть. И что демон обязан объяснить! – К счастью, ты так жаден, что сам же нарушил свой контракт. Ты забрал две души. Сделал из моего сына нечисть, сделал и его рабом!

– Он не раб, – с мукой протягивает Волаглион. – Он и мой сын.

– Ты даже лишил его речи, чтобы я не узнала!

Я вырываюсь из рук демона.

– Все ради тебя, Сара...

Мне удается отстраниться и сделать несколько шагов назад, наступая на звенящие осколки медальона.

– Не смей так говорить! Ты никого не любишь, кроме себя! – Я вновь подхожу к нему. Сама. И первый раз в жизни не чувствую страха. Возникает ощущение, что сейчас сам демон боится, он потерял контроль, ошибся и не знает, как удержать меня. Со злой улыбкой я произношу это вслух: – Наш контракт исполнен. Я не желаю тебя видеть. Никогда.

Волаглион материализуется передо мной, когда я разворачиваюсь, чтобы навсегда исчезнуть из его проклятого царства.

– Я дал тебе вечную жизнь! Ты все потеряешь, если уйдешь. И ты не умрешь, не отправишься дальше, ведь твоя душа заражена метастазами преисподней, ты попадешь в область лимба, откуда не выбраться. Никто тебе не поможет. Никто не спасет. – Он обхватывает мою голову, и я вижу на его лице выражение боли и страданий. – Я не смогу тебя вытащить, понимаешь? Не смогу! Только души людей могут туда попасть, но ни у одного мага нет такой силы. Это черный лимб, Сара. Он создан, чтобы ни за что не выпускать оттуда. Тебя ждет вечное забвение. А потом существа, которые там обитают, разорвут твою душу.

– Это лучше, чем находиться рядом с тобой, – рычу я. – Предпочту что угодно... что угодно, ясно? Лишь бы не видеть тебя больше.

Я выскальзываю из его рук и бреду прочь.

– Сара, – раздается голос демона. – Все, что я делал... все для тебя, ради тебя. Не надо гробить себя. Ты можешь остаться. Я... я сделал это из любви. У меня не было выбора. Ты свободна. Но тебе не нужно покидать меня, не нужно погибать.

– Я не останусь с тем, кто уничтожил мою семью. Я выбираю смерть.

Где-то позади голос Волаглиона продолжает преследовать меня, наверное, так орут раненые звери, но я иду во тьму, невзирая ни на что, как можно дальше от этого чудовища, и шепчу имя Рекса, ощущая слезы на щеках.

Когда-то чувства к Рексу пугали меня. Я мечтала от них избавиться, а теперь... он единственный, ради кого я хочу жить, но погибну, чтобы его спасти. Он – моя жизнь. Перед ним вся броня разлетелась, и в душе выросло нечто прекрасное, целая вселенная невероятных чувств, которыми мечтаю с ним поделиться, но никогда не смогу.

– Прощай, Рекс... – сглатываю я слезы, – прощай...

* * *

Я выхожу из дома, растерянный и уничтоженный, отчаянно стараюсь взять себя в руки и не разрыдаться, вспоминая последние слова Сары, но ничего не выходит.

Когда Макс и Ричард подбегают, я вцепляюсь в них, трясу, повторяя одно и то же:

– Она исчезла, ее нет. Ее нет! Нет! Нигде нет!

Оттолкнув колдунов, я несусь за ворота – искать Сару в лабиринте, в лесу, где угодно, мне плевать, я должен найти ее!

Есть вещи, которые не успеваешь обдумать, они не задевают область мозга, отвечающую за здравый смысл, а кометой проносятся по телу, заставляя бежать навстречу смерти, лишь бы сердце не разлетелось на куски. Больше ничего не имеет значения. Неважно, что мою душу разорвут пожиратели, не важно, что я заблужусь в лесу или сгнию, сойду с ума. Я не могу думать, что будет, когда Сара, возможно, мертва. И я готов совершить любой идиотский поступок, если хоть на секунду это приблизит меня к той, кого я потерял.

Ребята хватают меня под руки, удерживают.

– Рекс, успокойся, – умоляет Ричард.

– Она разбила медальон, – кричу я срывающимся голосом. – Затем исчезла. Я не знаю, где ее искать... не знаю... вдруг она мертва?

– Тело могло погибнуть, но не душа, – объясняет Макс. – Мы найдем ее, но сейчас нужно разобраться с демоном, Рекс.

– Да к черту Волаглиона! – рычу я. – Пусть приходит за мной. Плевать! Верни перстень! Он поможет найти Сару!

Макс снова преграждает путь.

– И что ты собрался делать? Бегать по лесу? Ты ее не найдешь. Я ее не чувствую. Она не отзывается. Кольцо не реагирует на нее, Рекс.

– Ты не можешь быть уверен!

Я пытаюсь отобрать у Макса перстень, но рыжий колдун бесконечно повторяет, что Сару не найти. Охваченный осознанием, что ведьмы больше нет, я бью кулаком в ствол дерева, а потом падаю на колени. Внутри меня что-то взрывается, оставляя за собой бесконечную пустоту космоса.

Сары нет.

«Я люблю тебя, Рекс...»

Повторяю ее слова в голове, вновь и вновь, – мысли густеют, текут медленнее, пока не остается одна ее фраза. Признание в любви. К горлу подступают рыдания, и совсем не стыдно, что другие видят мою слабость. Первый раз в жизни – мне нет дела. Мне не за что сражаться. Я хочу лишь прижать к себе Сару. И не могу. Никогда не смогу. С ее исчезновением моя душа зачахла, покрылась толстым слоем грязи и дерьма.

Сердце тяжело бьется в груди. В висках стучит. Во рту медленно скапливается странный железный привкус, и накатывает дурнота. Меня вот-вот вывернет при всех, если подобное вообще возможно. Мы ведь в лимбе. Но больно мне по-настоящему. Этот мир чересчур настоящий.

Я могу думать только о том, что Сара пожертвовала собой ради меня. К остальному я безразличен. Пусть Волаглион приходит. Пусть услышит, что я ему скажу. Пусть знает, что он сотворил с Сарой. И пусть живет с этим дальше. Я никого не слушаю, барахтаясь в мыслях, но чьи-то мозолистые ручища вдруг разворачивают меня, поднимают на ноги и правая ладонь мужчины – бьет меня по щеке.

– Успокойся, Рекс!

Я падаю обратно на корни дерева, поднимаю глаза и вижу Рона. За ним стоит Иларий и... Виса?

– Откуда здесь эта мразь? – кричу я, кивая на вампира, который тоже смотрит на меня широко открытыми красными глазами.

– Что значит... ее нет? – выговаривает Виса с кривой улыбкой и движется ко мне. – Как это она разбила медальон? – Вампир падает передо мной и вцепляется в воротник, трясет, шипя и брызгая слюной. – Ты. Позволил. Это. Сделать? – орет он. Рон и Макс оттаскивают его. – Она уничтожила медальон?!

Виса повторяет одно и то же, пока Рон тянет его за шиворот подальше от меня и прижимает его, воющего и проклинающего меня, к земле.

– Друг, без паники, ладно? Я позвал Вису с помощью перстня, он тоже был в астрале, – успокаивает меня Макс и косится на Рона. – А этот сам тут появился.

Пощечина от Рона и крики Висы приводят меня в чувства. Наблюдая за горем вампира, я понимаю, как жалко минутой ранее выглядел сам.

Нет...

Нельзя просто сдаваться.

Я не знаю точно, что случилось с Сарой. Макс прав. Пусть он ее и не ощущает в лимбе, но, может, это и хорошо? Вдруг она с демоном? Вот кого я должен дождаться.

Иларий торопится обнять меня, и я дружески хлопаю его по спине.

– Я боялся, что пожиратели забрали тебя, – сокрушаюсь я.

– Сестры Сары спасли меня, – сообщает Иларий, зачесывая золотую челку, которую я в чувствах растрепал ему пятерней. – Вернее, Шини. А потом он позволил мне помочь тебе, так что я здесь.

Я благодарно киваю, пока не возвращаю взгляд на Вису. Вампир пусть и не пытается уже накинуться на меня, но все равно вымораживает.

– На хер ты его позвал? – злюсь я на Макса.

– Он сильный колдун, Рекс, – заступается Ричард. – Прогоним Волаглиона, а после разберемся, хорошо?

– И какой у вас план, Рексик? – сипит вампир, окидывая меня злобным взглядом. – Вежливо попросить демона съебаться?

– Мы хотим его изгнать, – объясняет Макс, потирая ладони. – Кстати, Рекс... советую тебе выйти за ворота и поглядеть, что там происходит.

Я вскидываю брови и следую совету Макса.

– Их держал медальон. Теперь они свободны, – поясняет Макс, когда я выглядываю за ворота.

Перед домом огромная толпа мужчин. Смотрится чудно́, потому что все они из разного времени: кто-то умер сто пятьдесят лет назад, а кто-то двадцать, и у многих одежда и прически отдают духом их эпохи. Луна над нами вспыхивает, и мужчины закрываются от ее света руками, начинают пошатываться. Кровавый свет вытягивает жизненные силы.

– Сара разбила медальон, – продолжает Макс, – и проклятье было снято.

– Но почему они здесь?

– А куда идти? В лес? В пасть пожирателям? Они не знают, как выбраться с территории демона. Да и я не знаю. Игра на выживание получается. Вот и бродят туды-сюды. У одного из них – колдуна, как мы, – созрел план.

Макс свистит, и бородатый мужчина в тяжелом плаще с кучей карманов, расталкивая остальных, подходит к нам.

– Знакомься, Рекс, это мой дядя Валера, – заявляет Макс. – Демон убил его довольно давно.

– И ты, ушлепок, даже не попытался меня вытащить, – возмущается незнакомец, поджарый и седовласый, – родного, сука, дядю!

– Да пошел ты в жопу, дядя, – с акцентом на последнем слове восклицает Макс. – Во-первых, спасения ты не заслужил, все детство мне испоганил, пиздил меня, как собаку, а во-вторых, откуда мне было знать, что ты здесь? Я только недавно твою энергию в этом доме почувствовал, как и в лимбе, я думал, что ты давно в аду гниешь. Да для тебя это курорт!

– Ах ты засранец, я тебя не бил, я тебя учил! И смотри, каким ты сильным колдуном вырос!

– Так, – прерываю их я, – заткнитесь, потом подеретесь! Сейчас есть проблемы поважнее ваших столетних обид.

Макс скрещивает руки на груди и бурчит.

– Не дрейфь, парень, и вы, ребятки, – подмигивает старый колдун. – Есть план. – Он кивает толпе, и перед нами на землю выталкивают Олифера. – Мы этого гаденыша как деликатес для пожирателей используем и таки выберемся из леса. Полудемон им куда интереснее, чем объедки Волаглиона.

– Олифер со мной, – парирую я, помогая мальчику подняться.

Седовласый щурится и окидывает меня острым взглядом выцветших глаз.

– Гаденыш много лет помогал демону держать нас здесь, – яростно орет дядя Валера. – Он нарушил главное правило кодекса колдунов – причинил вред себе подобным!

– Нет такого кодекса, – фыркает Макс. – Ты его сам щас придумал.

– Да плевать, блядь! – истерит колдун. – Знаешь, в каком кошмаре я жил все эти годы? Меня крысы заживо жрали!

Олифер прячется за мной.

– Успокойтесь оба, – перебиваю я. – Сейчас нам нужно объединиться. Волаглион вот-вот явится. Слышите? – Я выхожу перед толпой, встаю на камень, чтобы все меня видели. – Свобода в ваших руках. Помогите изгнать демона, который веками мучил вас, и я помогу вам сбежать из тюрьмы.

– Вы серьезно думаете изгнать его? – смеется бородатый. – Детка, Волаглион – древний могущественный демон. Рядом с ним египетские пирамиды чувствуют себя новостройкой. У вас ни хера не выйдет.

– Нас много, – заступается Ричард. – Если все подключимся, то может сработать.

Олифер дергает меня за рукав. Я оборачиваюсь и на миг столбенею. Кожа, волосы, длинная рубашка и штаны мальчика сияют белизной, он будто не раскрашенный, но вот черты лица, мимика... он действительно похож на Сару, и я проникаюсь к нему теплыми чувствами, особенно когда он протягивает кинжал.

Атам.

– Спасибо, – киваю я и вздыхаю, видя, что мальчик опечален. Встав на колено перед ним, я говорю: – Мы вернем ее, обязательно вернем.

Он моргает, опуская голову.

– О, атам, – воодушевляется Ричард, забирает у меня кинжал и отправляется чертить круги перед домом.

По-отцовски похлопав Олифера по плечу, я иду во двор и спрашиваю у Ричарда про само заклинание. На улице поднимается ветер. Несколько раз ударяет гром, и мне на лицо шлепается тройка черных обжигающих капель, смердящих серой.

– Заклинание длинное. Будете повторять за мной, – объясняет Ричард, а потом протягивает мне кинжал. – Вонзишь его в круг, когда явится демон. Это удержит его ненадолго... эм, надеюсь.

Я вздыхаю и возвращаюсь к толпе, где стоит гул, но до того, как я успеваю открыть рот – голоса призраков сами смолкают. Мужчины замирают, переводят на меня... нет, не на меня, а на то, что позади. Испуганный взгляд. И я уже знаю, что там.

Я поворачиваюсь и в упор гляжу на Волаглиона. Демон медленно спускается по ступенькам. Он холоднокровен. Овеян тьмой. В черной огненной мантии, с подолом, струящимся за спиной, и капюшоне, из-под которого горят желтые глаза. На рукавах и одежде тоже огонь. Черные волосы стекают ниже плеч, развевается на ветру. Волаглион снимает капюшон, и из его головы вырастают длинные рога.

Истинное обличье.

Над нами клубятся тяжелые тучи, грозящие разорваться молниями. Повисает тягучая тишина. Тьма разливается по округе, и я чувствую, как все вздрагивают от ее ледяных прикосновений, как сходят с ума от ужаса и хотят кинуться в лес. И это не просто страх перед демоном. Нет, Волаглион словно влияет на психику. Мгла, что ему подчиняется, нарастает. Волаглион делает шаг ко мне, и тьма окутывает в кокон, скользит по коже, обжигая льдом. Я сжимаю кинжал.

Время пришло.

Глава 54

Бездна мироздания

– Прелестно, – таинственно улыбается Волаглион, пробегая взглядом по толпе. – Занятное зрелище.

В его золотых глазах с узким зрачком бьются странные эмоции. Не могу определить. Печаль? Боль? Скорее... болезненная ирония. Будто он – единственный выживший после ядерной катастрофы, на которого мчится метеорит, спрашивает себя: «И зачем все это было?» Возможно, это лишь иллюзия из-за зловещего ореола тьмы, искажающего пространство. Черное нечто воронкой исходит от ауры демона. Оно затягивает, хочет поглотить.

– Вы все против меня, – насмешливо продолжает демон. – И все равно жалкие. Слабые. Но такие самоуверенные, когда чувствуете поддержку друг друга. Сколько бы веков я ни прожил на Земле, никогда не перестану удивляться человеческой натуре.

– Начинай, Рекс, – требует Ричард, чертя руками какие-то знаки, которые остаются в воздухе, сверкая серебром, подобно его одежде и волосам.

Другие колдуны тоже приближаются, шепчутся на заднем фоне, не понимая, чего я жду, однако сначала я должен выяснить главное.

– Что случилось с Сарой? – спрашиваю я, направляя острие кинжала на демона.

– Ее больше нет, – медленно произносит Волаглион. Возникает ощущение, что каждая буква доставляет ему боль.

Я моргаю. Осмысливаю. Сжимаю зубы, а потом кинжал – и рывком кидаюсь к демону, приставляю лезвие к его белому горлу, но вмиг невидимый барьер толкает меня на два шага назад.

– Лжец! – воплю я.

Волаглион бросает на меня взгляд, в котором нет ни интереса, ни удивления, ни гнева, а только равнодушие. Словно он явился не для того, чтобы уничтожить мою душу, а чтобы поиздеваться.

– Во всяком случае, я не в силах ее вернуть, – тихо добавляет он, отводя взгляд. – Никто не может.

– Она в аду?

Я сильнее стискиваю рукоятку. Кинжал двухсторонний, и большой палец вонзается в край лезвия, течет кровь, но я и на секунду не ослабляю хватку, успокаивая болью бушующие чувства. Получается ужасно. Я уверен, что лицо мое перекосило от горя.

– Рекс, не слушай его! – кричит Рон позади.

– Вонзай блядский кинжал! – подхватывает Виса.

– Она в темном лимбе, – отвечает демон, закладывая руки за спину и с интересом наблюдая за мной. Отчего-то кажется, что так он сдерживает собственные чувства, оценивая мою реакцию. Глаза Волаглиона недобро сужаются, и он холодно цедит: – И ни мне, ни тебе – никому из нам известных не вытащить ее оттуда. Это особое место для тех, чья душа заражена черной энергией, для тех, кого давно не существует, ведь я сделал Сару частью себя. Ее душа затерялась в самом страшном месте мироздания.

– Я найду ее, где бы она ни была, – обещаю ему. – Но сначала избавлюсь от тебя.

Я размахиваюсь, чтобы вонзить кинжал в нарисованный круг, который должен сдержать демона при изгнании, но в последнюю секунду моя рука замирает в десяти сантиметрах над землей, ибо Волаглион произносит нечто, заставляющее всех сначала проглотить языки, а потом зашептаться.

– Я сам уйду, – равнодушно заявляет демон, рассматривая атам. – Не стоит тратить силы.

– Что? – хриплю я, глядя на Волаглиона в упор.

– Я бы с радостью посмотрел на ваши жалкие попытки избавиться от меня. – Демон вальяжно взмахивает ладонью и шипит что-то под нос, а затем с усталостью заглядывает мне в глаза и добавляет: – Но у меня нет ни малейшего желания оставаться в этом мире.

– Эй! – раздается голос Макса за спиной. – Мать честная!

Обернувшись, я вижу, что все призраки за воротами исчезли. Нет их! Будто никогда и не было.

– Что ты сделал? – громко восклицаю я.

– Изгнал их со своей территории, – пожимает плечами демон. – Они больше не нужны. Как и ты, впрочем.

Я вижу, что из призраков остались только Иларий и Рон. Остальные исчезли без следа. Не успеваю я открыть рот снова, как земля начинает шататься. Все, кроме Волаглиона, валятся с ног, точно сбитые шахматные фигуры. Я отпрыгиваю в сторону, едва не придавленный куском крыши. Дом тоже дрожит. Стекла лопаются. Кирпичи осыпаются. Ярко-алая луна постепенно тухнет, и на дом надвигается серый туман леса потерянных, словно отныне ничего его не сдерживает. Небо набухает увесистыми грозовыми тучами.

– Что происходит? – перекрикиваю я гром.

Молния ударяет в кинжал. Я роняю его. Разряд мне не вредит, зато другие молнии разрушают дом. Крыша воспламеняется.

– Рекс, надо сваливать, – восклицает Макс, хватая меня за рукав. – Это треклятое место вот-вот будет уничтожено! И нас выкинет неизвестно куда.

Демон спокойно продолжает речь, не обращая внимания на наши крики:

– Знаешь, я рад, что ты ненадолго сделал Сару счастливой, – говорит он, и я слышу его лучше, чем раскаты грома, будто мы вдруг очутились в вакууме.

Так и есть. Тьма окружает нас с Волаглионом плотным коконом. Виса шлет меня на хер и исчезает из лимба. Макс, Рич, Рон и Лари подбегают, стараясь вытащить меня из черной мглы, но она для них непробиваема.

Волаглион качает головой, о чем-то задумавшись.

– Я годами ждал... хоть немного. Скажем, взгляда, каким она смотрела на тебя, но не всему суждено случиться даже за сотни лет.

Входная дверь дома трещит, как старое полено. Я перевожу взгляд на Волаглиона, делаю шаг навстречу демону и окончательно осознаю, что он не собирается нападать, он... сдался? Но почему? Потому что Сара ушла? Ему не нужно мое тело? Ему ничего не нужно?

– Ты просто уйдешь... бросив все? – заикаясь, спрашиваю я. – Бросив Сару?

Демон молчит. Лучше бы он накинулся на меня, как только явился, и разорвал. А он собрался уходить? На кой хрен ему вообще тогда нужна была вся эта коллекция душ столько веков?

– Подожди, – озаряет меня. – Ты хотел заполучить Сару, не чтобы похищать души и оставаться на Земле веками... ты похищал души, чтобы оставаться на Земле с Сарой? Серьезно? Но... ты же демон! Ты говорил, что ни черта не чувствуешь!

Тишина сгущается вокруг нас душным облаком. Нечто странное присутствует в ней. У меня возникает ощущение, что Волаглион растерян и сам не понимает, как мог что-то чувствовать к человеку.

– Когда-то давно я читал одну интересную греческую легенду, – вспоминает демон после молчания. – Однажды бог подземного мира Аид увидел красавицу Персефону и влюбился в нее. Его страсть была так сильна, что он захотел завладеть ею и...

– Он похитил ее и утащил в подземное царство, – заканчиваю его мысль. – Знаю этот миф, но... ты ведь не забрал Сару в ад. Ради нее ты сам бросил свое царство, так? Явился в мир живых, дал ей вечную жизнь, пусть и насильно. И все ради того, чтобы быть с ней? Тогда я не понимаю!

Двумя шагами я пересекаю разделяющее нас пространство и кричу в его лицо:

– Если ты любишь ее, то как можешь просто взять и бросить?! Что это за любовь такая? Ты гребаный эгоист и лицемер! Жалкий трус, а не демон!

– Я не могу ее спасти, – цедит Волаглион. Его глаза наливаются тьмой. Я задел его. И сильно. Потому что его спокойствие испарилось в один миг. – Это невозможно! Есть вещи, с которыми нужно смириться, Рекс.

– Ты не можешь просто свалить, – злюсь я, подступая к Волаглиону вплотную. – Я тебе не позволю!

Ребята позади вопят, чтобы я немедленно убегал, говорят, что портал в доме один и если мы не уйдем, то останемся здесь. Ричард явился по своей воле, а вот мы вернуться не сможем. Мы застрянем. Надрываясь, я кричу ребятам, чтобы они проваливали, а сам вцепляюсь в аспидную мантию демона, хоть она и выскальзывает из пальцев, подобно воде.

– Ты должен помочь! – рявкаю я.

– Не ты ли стоишь с атамом, чтобы изгнать меня? – ухмыляется демон. – Пусть это и смешно, но разве я не даю тебе сейчас то, что ты хотел? Даю возможность спасти свою драгоценную шкуру.

– Я. Хотел. Спасти. Сару! – ору я, глядя в черные глаза. – И не смей стоять с видом, словно тебе не плевать. Не смей! Если бы любил, ты бы все отдал, пытаясь ее вернуть.

– Я бы отдал. – Его голос звучит надсадно. – Если бы знал... что.

– Ты могущественный демон! Принц преисподней! – недоумеваю я. – Почему ты не можешь попасть в черный лимб? Что за бред?!

– Эта область создана, чтобы удерживать темных существ. Мне не выбраться оттуда.

– А кто может?

– Только живой. Ни демон, ни призрак, кто-то... кто еще жив и путешествует по астральному миру, но...

– Значит, я сам туда отправлюсь, – перебиваю я, радуясь, что есть лазейка.

– У тебя нет такой силы, чтобы продержаться там и пять минут, будучи незваным гостем. Впрочем, там каждый явившийся – незваный гость.

Волаглион вздыхает и разворачивается, чтобы – вправду! – уйти, просто взять и вернуться в свой ад, черт возьми!

– Стой. Да, ты демон, но... ты ведь способен вселяться и в тела живых, верно?

– На что ты намекаешь? – вскидывает он бровь.

– Если не только я вернусь в свое тело, но и ты вселишься в него? Тогда у меня будет достаточно силы, чтобы спасти Сару?

– В теории... – задумывается он.

– Если мы не поможем, она погибнет.

– Если я вселюсь в живого человека и поделюсь с ним силой, то потом не смогу уйти, – с нажимом говорит Волаглион. – Моя сущность будет жить в тебе долгие годы. Все не так просто.

– Я готов заплатить эту цену, – твердо заявляю я, скрещивая руки на груди. – Вопрос в том, готов ли ты?

– Рекс, ты понятия не имеешь, что за место этот черный лимб, – вмешивается Макс, который так и остался стоять за пределами опутавшей нас с демоном тьмы. – Страшно помыслить о том, чтобы показаться там, брат!

Он ударяет кулаком по темному барьеру.

– Еще и позволить демону слиться с твоей душой, – ужасается Ричард.

– Да, Рекс, – усмехается Волаглион. – Ты обрекаешь себя на вечные оковы ради авантюры? Даже если попадешь в лимб, будучи зараженным моей энергией, нет гарантий, что ты выберешься, а тем более спасешь Сару.

– Не думал, что демон страха и тьмы трусливее обычного человека.

– Есть разница между страхом и глупостью, – презрительно фыркает Волаглион. – Черный лимб – огромная обитель, где заточены жуткие чудовища древности. Туда не отваживается спускаться никто, а кто отваживается, тот не возвращается. Даже демоны замирают у ворот в черный лимб и боятся повернуться к ним спиной... не то что спуститься туда. Никто не тревожит его тварей. Никто не смеет нарушить их покой. Никто не спускается в глубины истока тьмы.

– Рекс, – окликает Макс, уворачиваясь от падающего горящего дерева, в которое попала молния. Он делает страшное лицо и тарахтит: – Во-первых, дать вселиться в себя демону – самая паршивая из твоих идей, во-вторых, темный лимб – царство нечисти, синоним ужаса и смрада. Я как-то по дурости приблизился к его воротам, бравый был, молодой, решительный, так и что? Волосы дыбом встали от энергии, которую источала эта дыра, говорить нормально еще неделю не мог, язык заплетался, мать вашу. Давай, братец, валим отсюда! Мы что-нибудь придумаем потом!

– Сара одна! – рявкаю я на них всех. – Одна! Плевать мне, что там. Я пойду. Сгину – и ладно. Жить с мыслью, что я бросил ее, не стану, сделаю все, что в моих силах. Если этот трус не пойдет, значит, отправлюсь сам, – я поворачиваюсь к демону, – я должен попытаться! А ты проваливай, раз так хочешь!

Лицевая стена дома покрывается трещинами и обрушивается. Я умоляю ребят поскорее свалить отсюда, потому что я сам все равно никуда не уйду.

Волаглион делает шаг ко мне, разворачивает и заявляет:

– В твоем теле я буду существовать столько, сколько будет необходимо для восстановления после спуска в черный лимб. Если, конечно, мы не останемся там навечно.

– Тогда хочу сделку, – требую я, – поклянемся, что сделаем все ради спасения Сары. Ты больше не будешь портить ей жизнь: ни в моем теле, ни в своем, ни в чьем бы то еще.

– Клянусь, – кивает Волаглион. – Я не причиню намеренного вреда ни тебе, ни Саре, но оставаться в твоем теле я буду, сколько потребуется. Вероятно, всю жизнь.

Я сдерживаю желание громко заорать: «Ты спятил?» – и вместо этого спрашиваю:

– Тебе самому-то хочется столько лет быть запертым в человеке?

– Я не заперт. И я бессмертен. Ваши годы жизни – пыль для меня. А что такое? – Он склоняется, ухмыляясь. – Ты испугался?

– Скорее, удивился, – хмыкаю я, хотя всего трясет. – Я согласен. Как ты в меня всел...

Договорить я не успеваю.

Происходит чудовищный взрыв – или что-то, показавшееся взрывом, хотя я и не уверен, был ли в реальности какой-то звук. Я падаю, ощущая дрожь земли. Или моего тела... Ослепительная вспышка. Черная пустота. Я ни черта не вижу. Чувствую, как кто-то пытается поднять меня и кричит на ухо, но я не только ослеп, но и оглох... для окружающего мира, не для того, кто разделил со мной тело, слился в единую сущность и пробирается все глубже, накрепко сплетаясь нитями судьбы...

Он не здесь. Он в физическом теле, но я ощущаю его в себе. Он словно стоит за спиной и пристально следит. Он заменил собой мое вырезанное сердце. Он – часть меня...

«Это пройдет, – звучит голос демона в голове. – Ты привыкнешь и забудешь обо мне. Поторопись, Рекс... иначе мы навсегда ее потеряем».

– Но где ее искать? – спрашиваю я вслух, с трудом поднимаясь на колени, тело саднит и ноет, на коже извиваются нити черной энергии Волаглиона.

– Ты знаешь, – продолжает глубокий голос. – Теперь знаешь...

* * *

Говорят, что в черном лимбе есть лес душ, запертых в деревьях, и они вцепляются ветками в гостей, истошно вопя... Говорят, что здесь есть океаны серной кислоты глубже Марианской впадины, где заточены изгнанники начала времен, миллиарды первых душ и гигантские морские чудовища, рвущие мучеников на куски... Говорят, здесь есть пустыня, где ты плавишься, как пластилин на огне, а пожиратели поедают твои останки... много чего мне рассказывали об этом месте, но я попала в бездну подземного мира – сюда отправляют самих тварей преисподней, чтобы их душу сожрали как можно быстрее, растащили на части и забыли о существовании той сущности, которую закинуло в черный лимб и которой суждено было оказаться мне...

Я обнимаю себя замерзшими руками, шагаю по берегу кровавой бурлящей реки, откуда тянут ладони те, кто был неосторожен коснуться воды и стать ее вечным пленником.

Над головой камни, под ногами камни, сбоку камни – бесконечные тоннели. Ни конца ни края. Тысячи переплетений коридоров. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – скорая гибель.

Моя ладонь горит пламенем. Магия есть, но ее недостаточно, чтобы бороться с тварями, что следят за мной, поджидая момента. Они не любят разрывать души на куски. Они делают это постепенно. Они не такие, как обычные пожиратели лимба. Предпочитают забирать память и воспоминания, лишать рассудка, превращать существо в тряпичную куклу...

Рано или поздно я сойду с ума, забуду, кто я, и буду бесцельно бродить по подземным лабиринтам – и я надеюсь, что этот момент наступит побыстрее. Возможно, тогда мне будет не так больно... в забвении.

Будет страшно.

Но сердце успокоится.

Я забуду Рекса, забуду свою жизнь.

На перекрестке тоннелей я сажусь и опираюсь о стену, стараюсь сдерживать слезы. Отчаяние приманивает самых жутких тварей этих мест. Из тоннелей долетает глухое утробное урчание, как будто пещеры – кишечник гигантского чудовища. От этих звуков совсем жутко. Но есть звуки и похуже.

Детский плач...

Часть пожирателей притворяется детьми, и один из них сейчас напротив: сверкает в темноте ядовитыми зелеными глазами... иногда тихо смеется, шепчет... и снова плачет... смолкает. И вновь – убивающая разум тишина.

«Сара...»

В голове шуршит слабый голос. Он кого-то зовет, но я не знаю, чего он хочет и кого ищет, потому лишь оглядываюсь и дрожу, наблюдая, как огонь на пальцах потихоньку исчезает – тьма жадно пожирает источники тепла. Она везде. Тянется из глубин подземных тоннелей, где зародился сам ужас, когда мира еще не существовало. Астрал – то, что появилось в начале начал, и в глубинах черного лимба живет нечто... о чем лучше и не думать...

«Сара...»

Хотела бы я знать, кто эта Сара, но в черном лимбе нельзя ни на что откликаться. Чье это имя? Пусть я все равно погибну, но хочу последние секунды потратить не на страх, ужас и крики, а на те воспоминания, которые еще остались... остались ли? Однако звук становится совсем нестерпимым, разрывает голову, и когда я закрываю глаза, а затем открываю – тварь в виде ребенка у стены подползает ближе, двигаясь, как осьминог, перекатываясь из стороны в сторону с мерзким склизким звуком.

Я осознаю, что пожиратель не один. Они окружили меня, пока я сидела неподвижно, и подбираются ближе с каждой минутой...

Нагие, с гниющей коричневой плотью, сочащимися язвами и острыми зубами... Скрученные тела подползают. Со всех сторон. С потолка. Стен. Огромные зеленые и алые глаза движутся ко мне...

Пять... Десять...

Их больше, чем кажется.

Я чувствую слезы на щеках, а в мыслях только одно имя: «Рекс», и я хватаюсь за него, опускаю голову и выставляю руки, выбрасывая на тварей последние силы, изгоняя их магией, но за одними пожирателями следуют другие, и мне хочется вскочить и бежать, кричать что есть сил, но я лишь сижу и дрожу, осознавая безысходность... а пожиратели все ползут, ползут, скалятся, показывая два ряда черных, острых зубов, и раскрывают рты, готовые вцепиться в меня, неся за собой тоску, тошноту и безумие...

«Сара...»

Голос ударяет по ушам хлопком. Я подпрыгиваю. Какой-то человек в черном плаще движется навстречу, и тьма вихрится вокруг него, словно торнадо, из-за чего пожиратели расползаются в стороны.

Он зовет меня.

Но не видит.

Будто я призрак.

Он вслепую пытается коснуться меня и все повторяет: «Сара, ты должна мне поверить. Иди со мной...»

Я с ужасающей ясностью осознаю, что это Рекс. Но его глаза... черные, искаженные, жуткие... существа вокруг пугаются его ауры... а я знаю, что в лимбе нельзя никому доверять, любой может притвориться другом... однако... мне хочется шагнуть к нему.

– Рекс, – шепчу я.

И мужчина резко оборачивается.

Когда он отвлекается, твари кидаются на меня, жаждут утащить в бездну тоннелей, однако Рекс поднимает меня на руки, и тьма, хоть и холодная, но родная, окутывает тело, словно покрывало, пряча от мира, пряча от всего...

Глава 55

Погребенный навечно

– Эй, э-ге-гей, эй!

Кто-то лупит меня по щекам, и я отталкиваю его, только через несколько секунд соображая, что от моего удара человек отлетел в стену. Им оказывается Макс. Он поднимается и, чертыхаясь, собирает осколки банки с болотной мазью.

– Вот так и помогай жмурикам восстанавливаться. Со свету изживут своими психозами!

Я лежу на железном столе. Рядом сидит Ричард – снова в теле попугая ара, – заглядывает в лицо.

– Живой! – радуется он. – Живее всех живых. По-настоящему живой. Поздравляю, детка! Теперь ты снова смертен!

Я моргаю, пытаясь вспомнить, что произошло, осматриваю свою грудь со шрамом над сердцем и осознаю: меня вернули в тело! Тогда я слетаю со стола и вмиг подскакиваю к зеркалу.

– Боже... не верю! – восклицаю я, щупая свои плечи, щеки, волосы.

Ребята смеются.

– Смотри не сдохни от радости, – ехидничает Ричард.

Пока я любуюсь отражением – очень даже живого – Рекса, мои радужки на секунду чернеют, но затем возвращают голубой оттенок. И я вспоминаю, что отныне одержим темной силой, самим Волаглионом.

Но я вернулся! Потрясающе!

– Где Сара? – сияя от счастья, спрашиваю я. – Она наверху?

Макс и Ричард обмениваются странными взглядами. Они открывают рты, потом закрывают, словно не могут решить, кто должен ответить, но в эту же секунду в комнату влетают Иларий и Рон.

Иларий бросается мне на шею.

– Я так счастлив за тебя! – вопит он, сжимая меня в объятиях. – Ты жив!

– Тише, тише, – смеюсь я. – А то опять меня убьешь.

Рон подает мне черную кофту.

– Держи, – ухмыляется он. – Шрам выглядит хреново. Не хуже моего, но тоже хреновый.

– И я тебе рад, – подмигиваю я, натягивая кофту. – А почему вы здесь? Волаглион же всех освободил.

– Я же тебе рассказывал, что мы не пленники, – напоминает Рон. – Мы хотели попрощаться с тобой до того, как отправимся в ад с Олифером.

– В ад?!

– Эм, да. – Иларий чешет затылок. – Олифер сказал, что Инга где-то там, на последнем кругу... в каком-то озере и ее можно вытащить оттуда, потому что ее там быть не должно. Мы с Роном решили помочь ей. Отправимся на поиски приключений под предводительством полудемоненка.

– Думаю, не пропадем. – Рон ободряюще хлопает Илария по плечу. – Да и я не откажусь почувствовать себя героем «Божественной комедии». Звучит захватывающе, а? Спуск в преисподнюю!

– Вы, ребята, чокнулись, – иронично фыркаю я. – Но очень надеюсь, что вы найдете Ингу.

– Найдем, – звучит мальчишеский голосок за спиной. – Преисподняя всегда была мне родным домом.

Я поворачиваю голову и в дверях вижу Олифера. Тоненькая фигура в длинной белой рубашке до колен, в серых штанах, с босыми ногами и растрепанными снежными волосами. Мальчик салютует мне двумя пальцами ото лба.

– Ты говоришь? – поражаюсь я.

– Не затыкаясь, – хором произносят Макс и Рич.

– Посмотрел бы я на вас после сотни лет немоты. – Олифер закатывает глаза, и я вмиг узнаю выражение его лица: один в один как у Сары. – Проклятье снято. И я могу говорить. Я столько хотел рассказать! – продолжает мальчик. – Ты не представляешь сколько! Ты, блин, так туго соображаешь, Рекс! Наша первая встреча чего стоит. Я еле-еле вдолбил тебе, что надо сделать, ты ходячая катастрофа, Рекс. Кстати, Волаглион... он же... он теперь... ну, у вас одно тело. Ты его слышишь? Он говорит с тобой?

– Добро пожаловать в мой мир, – локтем тычет меня в бок Иларий.

– Ни слова, – задумываюсь я. – Никаких намеков на демона.

Ни-че-го...

– Хорошо! А это ведь я, между прочим, мешал Саре закончить ритуал с твоим телом. Вот так! – хвалится Олифер. – И от дедушки тебе привет. Он тоже пытался помочь, но, как Инга, застрял в аду. Ничего не поделаешь... Ладно. Вперед! Нам пора, долго в вашем мире я бродить не могу.

Я провожаю ребят до таинственной двери, но, когда они ее открывают, вижу одни кирпичи.

– Не смотри так, – усмехается Олифер, трепля меня за рукав. – У тебя пока паршиво с экстрасенсорными способностями в настоящем теле, несмотря на то что ты наследственный психопомп. Эта дверь для тебя – лишь стена. Надеюсь, к нашей следующей встрече ты разберешься со способностями. Да и с моим уходом путь в иной мир через этот портал закроется, так что можешь спать спокойно. – Мальчик пожимает мне руку. – Береги себя, Рекс. Увидимся. И тебе удачи, отец, пусть папаша из тебя и отстойный.

Я не сразу осознаю, к кому обращается Олифер, а потом ахаю, когда из ладоней расходятся щупальца тьмы. Они заполняют пространство, вихрятся и вновь исчезают, коснувшись Олифера. На секунду у меня внутри все холодеет. По испуганным глазам ребят я понимаю, что выглядело это жутко.

Мальчик скрывается в стене. Без лишних слов и прощаний. Думаю, мы еще увидимся, это вопрос времени, так что он особо не распинается.

– Надеюсь, вы спасете Ингу, – говорю я Рону.

– Обязательно. Я ненавижу все эти сопли, так что бывай, старик, – отмахивается Рон, обнимает меня и тоже скрывается в астральном портале.

– Прощаемся, значит? – мнется Иларий, его зеленые глаза блестят от слез, и возникает чувство, словно дело не только в нашем грустном прощании, его тревожит что-то еще. – Я... надеюсь, что ты найдешь счастье, Рекс, ты лучший человек в моей жизни.

Я обнимаю Илария, позволяя лить слезы у меня на плече. Макс рядом тоже вытирает лицо рукавами, и Ричард подает ему тряпку, чтобы высморкаться.

– Я уже нашел счастье, Лари, – замечаю я. – Желаю и тебе найти свое. Кстати, где мое рыжее счастье? Она так и не появилась. Вы с ней попрощались?

Иларий вздыхает, еще раз крепко обнимает меня и уходит к порталу, выговаривая:

– Прощай, Рекс. И помни, что ты сделал не только все что мог – ты сделал невозможное.

Он исчезает.

Кирпичи трескаются, и часть стены обрушивается, оставляя вместо двери – землю, доски и камни. Задумавшись, я окидываю взглядом Макса, ковыряющего пол носком ботинка. Что-то не так.

– Где Сара? – настороженно интересуюсь я.

– Понимаешь, братец, тут такое дело, – бормочет Макс и втягивает в нос побольше воздуха. – Ты вытащил ее из темного лимба, вообще красавец, да, но она... как бы сказать... короче, она ушла к сестрам.

– В каком смысле к сестрам? – вскидываю я бровь.

– Эм... ну это...

– Ее физическое тело здесь, Рекс, – подключается Ричард, приземляясь Максу на плечо, – а душа осталась в лимбе. Она сама этого захотела.

Я не успеваю сообразить, что творю дальше – кидаюсь к стене, где раньше была дверь, и колочу по ней кулаками, повторяя вновь и вновь: «Впусти, твою мать!», «Сара!», «Я должен туда попасть!»

Сара... Сара... Сара...

Я ору, пока не теряю голос. Разбиваю кулаки до крови. Макс оттаскивает меня от стены, умоляет перестать и принять ее решение, он удерживает меня, а затем сшибает одним точным ударом так, что хрустят кости, и я падаю на пол, где он продолжает успокаивать меня. Я чувствую, как пляшут искры на пальцах, чувствую потоки тьмы, которые расползаются из моей шкуры, ломая мебель, но Макс упрямо взывает к моему разуму, не обращая внимания на неосознанные попытки задушить его черной мглой.

Я хочу убивать, уничтожать и разносить все вокруг, снести дом до основания, а потом перерезать себе горло и отправиться в лимб за Сарой. Силой готов притащить ее! Как она могла уйти? После всего, что я сделал? Она сказала, что любит меня... любит! И ушла? Бросила?

Когда я полностью выдыхаюсь, то без сил растягиваюсь на полу и просто лежу лицом на камне, чувствуя самые горячие слезы, которые я когда-либо проливал... представить страшно, какой я сейчас жалкий.

– Она не могла так поступить, – хриплю я. – Не могла!

Макс опускается рядом, опирается затылком о стену и вздыхает:

– Пойми, Рекс, она больше века не видела семью. Мы будем надеяться, что она вернется, это ведь не исключено, брат! – подбадривает он. – Но нужно быть готовым и к тому, что Сара захочет уйти с семьей дальше. Она достаточно настрадалась.

– Тогда я отправлюсь за ней, – шепчу я, а сам ощущаю себя так, будто за шиворот мне вылили ведро ледяной воды, и не ясно, из-за поступка Сары мне до того паршиво или это Волаглион внутри меня тоже страдает, оттого вся комната превращается в морозильник.

Я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается демон. Или границы нет? Его силы – мои силы, пусть и не все, и я не умею ими пользоваться, но ощущение, словно я могу город дотла спалить.

– Она не в беде, – настаивает Макс. – Ее не нужно спасать. Сара придет к тебе сама, если захочет. Давай, – рыжий колдун помогает мне подняться. – Не нужно об этом думать. Ты снова жив!

– Да, ты можешь выйти за ворота этой тюрьмы, – подхватывает Ричард. – Вспомни, как ты мечтал об этом!

– Я не понимаю... простите, но я не понимаю, – вою я, потирая виски. – Сара не могла так поступить со мной... ее кто-то потянул туда... она не могла...

– Слушай, нужно отвлечься, идет? – говорит Макс и тащит меня под руку. – Есть идея. Когда мы вернулись, то поймали Эмилию, вернее... ввели ее в транс, чтобы попробовать через ее тело вернуть Ричарду его тело. Олифер помозговал и подсказал нам пару заклинаний, правда, теперь она сама останется в попугае, ну да ладно. С твоим кольцом в два счета справимся. Кстати, вот, возвращаю. – Макс надевает мне на палец перстень с печаткой змеи. Кольцо так и осталось золотым. Рыжий колдун шлепает меня между лопаток и доверительно шепчет: – Но есть еще один клыкастый вопрос, который нужно решить. Мы подумали, что будет справедливо, если ты определишь его судьбу.

* * *

– Рексик, – зубоскалится Виса, когда я захожу в комнату. – А я ждал Сару.

Вампир уже не висит на стене прибитый гвоздями, но он на цепи и в ошейнике, блокирующем магию.

– Ты не имеешь права произносить ее имя, – спокойным тоном говорю я, хотя сердце сжимается в ком. – Ты и дышать права не имеешь. Я бы с радостью убил тебя собственными руками.

– Однако ты не можешь, – весело напоминает Виса, подмигивая и наматывая цепь на запястье. – У нас клятва на крови, помнишь? Мы не причиним вреда друг другу... Впрочем, меня, конечно, может убить и кто-то другой, верно? Ну, ладно. Я готов! Сейчас устроюсь пособлазнительнее и убивайте.

Он закладывает руки за голову и опирается о стену, развалившись на полу, как на кровати.

– Ты не заслужил смерти.

– Я? – Виса давится смехом. – Не заслужил?

– Смерть – не наказание, – усмехаюсь я, медленно приближаясь к вампиру. – А я хочу причинить тебе столько боли, сколько не выдержит даже твое гнилое сердце. За все, что ты натворил, за то, что ты сделал с Сарой... скажи мне, Виссарий. – Я встаю на колено, беру вампира за шею, заглядываю в его глаза и выговариваю: – Чего ты боишься больше всего на свете?

Улыбка сползает с лица Висы. Его малахитовые глаза широко раскрываются, зрачки сужаются, и я осознаю, что сказал последнюю фразу не своим голосом. С моего языка слетели едва ли не звуки самой преисподней, истинный голос... Волаглиона. В отражении зрачков вампира я замечаю, что мою кожу избороздили черные трещины, а в глазах – непроглядный гуталин. От меня расползается тьма, которая окутывает Вису и обвивает его конечности. Никогда вампир не смотрел на меня с таким ужасом.

Единственное, что срывается с его губ:

– Не надо...

Я выпрямляюсь и улыбаюсь, но совсем не по-доброму, ибо невероятно ясно вижу, чего так страшится этот человек. Не смерти. Он боится того же, чего когда-то боялся я сам.

Как иронично.

– Рекс, не смей! – кричит он, когда я разворачиваюсь и иду к выходу. – Я исполню все, что захочешь, Рекс! Волаглион! Кто ты, дрянь?! Скажи, что мне сделать!

– Платить за грехи, Виссарий, – холодно произношу я. – У тебя будут десятилетия, а может... и века, чтобы понять, как это сделать.

Я вновь улыбаюсь ему, и Виса кидается ко мне: он ползет, хватаясь за трещины в бетонном полу. Цепи на ногах не дают ему встать. Выйдя за дверь, я слышу, как Виса орет: «Умоляю!»

Опустившись на колено, я касаюсь пола и произношу заклинание – будто всегда его знал. Раздается треск. Протяжный вой железных конструкций. И удар, похожий на взрыв. Пол в комнате с Висой обрушивается на несколько метров вниз. Я взмахиваю рукой, и цепи на запястьях вампира привариваются к стене, чтобы он не мог себя убить. Виса орет и проклинает меня, когда над ним вырастает новый потолок, заменяя обвалившийся пол.

Я захлопываю дверь, и она рассыпается, превращается в стену. Последнее, что я ощущаю – страх и отчаяние Висы, навеки погребенного под домом.

Глава 56

Ты. Я. Бескрайний океан

– Рекс, прошла неделя, – тихо говорит Макс, подталкивая меня локтем. – Умоляю, выйди за ворота хоть на метр. Тебе это необходимо.

Я стою, заложив руки за спину, и смотрю в окно на три могилы под сугробами. По стеклу бьют снежинки. Ветер поет тоскливую мелодию с самого утра.

– Та, кто нужен, меня покинула, – равнодушно отвечаю я. – Этот дом – все, что осталось, он напоминает о ней.

– Пора жить дальше, Рекс, – настаивает Макс, выглядывая из-за плеча: то справа, то слева. – Нужно смириться с ее выбором.

Хмыкнув, я подхожу к кровати.

Сара без сознания лежит под махровым одеялом. Вернее, ее тело. Сама ведьма так и не вернулась. С того дня, как очнулся живым, я почти не спал – закрывая глаза, я не могу сбежать от повторяющегося кошмара, где мою ведьму убивают пожиратели. И я подскакиваю, путаясь в одеяле, а потом прижимаю к себе навечно заснувшую Сару и лежу до утра, не в силах от нее оторваться, вспоминая огонь ее волос, синеву радужек и ироничную улыбку. «Оставь ее, Рекс», – вновь и вновь твердят вкрадчивые голоса, а я все лежу и надеюсь, что она откроет глаза.

– Я смирился с ее выбором, а вы смиритесь с моим. Мне больше не нужно выходить за ворота этого дома. – Я сажусь на кровать и приглаживаю рыжие волосы Сары. – Мне ничего не нужно. И я опасен для людей. Ты же сам видишь, что со мной творит сущность Волаглиона. Я с трудом контролирую тьму. Она неуправляема.

– Тебе больно, – вздыхает Макс. – Поэтому и не контролируешь. Станет легче, и ты научишься, вот увидишь. Ты способный колдун, Рекс.

Дверь в спальню с грохотом ударяется о стену.

– А вот и мы! – радостно восклицает Ричард, держа на руках Катерину.

Дальше парочка целуется, и меня, по обычаю, тошнит от их нежностей. Макс жестами показывает, чтобы они перестали.

– И зачем я помог тебе выбраться из тела попугая? – злится Макс. – Шума теперь в десять раз больше!

– Лучше шум, чем твой хлам, разбросанный по дому, – парирует Рич, опуская Катерину и поправляя серебряные волосы, собранные в пышный хвост.

– Так, выметайтесь оба, – требует Катерина, когда Ричард и Макс начинают спорить. – Оставьте нас с Рексом наедине.

Ерничая, парни исчезают за дверью, а я по-прежнему перебираю рыжие пряди Сары между пальцев. Ковен поселился в доме сорок семь и не дает мне сидеть в одиночестве, они боятся, что я повешусь от горя.

– Как она? – спрашивает Катерина.

– Никаких изменений, – бормочу я, целуя Сару в лоб.

– Рекс, мы понимаем, что с тобой творится, но позволь вывести тебя за ворота. Ты не пленник дома. Тебе нужно почувствовать себя живым. Пожалуйста.

– Моя жизнь ушла вместе с ней. – Я устало перевожу взгляд на Катерину. – Если я выйду на пару минут и вернусь в дом, вы оставите меня в покое?

– Конечно, – сияет от радости ведьма. – На первое время.

– Нет, навсегда. Если не перестанете доставать, я вас выселю и запечатаюсь в доме.

Катерина поджимает губы и кивает.

– Хорошо. Обещаю, что оставлю князя тьмы в покое.

– И хватит меня так называть.

– Много хочешь, – фыркает Катерина и встает следом за мной, но я жестом велю ей оставаться.

– Я сам.

Выйдя на крыльцо, я глубоко втягиваю носом морозный воздух. Снежинки оседают на плечах, ветер гоняет их под ногами, задувает под воротник. Я ступаю на тропинку. Оборачиваюсь. Макс с Ричардом прилипли к окну и следят за мной. Я закатываю глаза и бреду дальше.

Когда я первый раз пришел на Платановый бульвар, вместо снега были сотни разноцветных листьев, а вот ветер дул не менее яростно, подкидывал, как и сейчас, подол моего черного пальто. Тогда я зашел в этот дом покалеченным рабом, который прятался от прошлого, который не понимал, кто он и зачем существует, – а выхожу свободным человеком, готовым жить, да только разделить это стремление не с кем.

На горизонте сияет закатное солнце, окрашивая небо в алый цвет. Я распахиваю ворота. Передо мной расстилается дорога с замерзшими лужами. Десять сантиметров до края забора. Один шаг. Но сделать его я не могу... возникает чувство, что эта свобода лишит меня Сары навсегда, а я не способен сделать подобный выбор. Я не боюсь. Я не хочу. Не хочу жить без нее, без моей Сары. Мне не нужен этот мир. Я предпочту мир, где есть надежда увидеть Сару снова.

Отныне мне некуда идти.

И я отступаю.

Шаг назад.

Еще один.

Я пячусь, пока не упираюсь во что-то.

– На ногу наступил, Рекси, – звучит мягкий женский голос за спиной.

Я захлебываюсь ледяным воздухом и замираю с широко раскрытыми глазами.

– И мне больно, – шепчет голос под ухом.

Сара огибает меня, а я не могу ничего выговорить, бегаю взглядом по ее белому платью, короткой шубе, рыжим локонам... заглядываю в синие глаза. Ведьма улыбается и берет меня за руки.

– Не смотри так. Ты не спятил. – Она сжимает мои ладони в своих. – Я живая, здоровая, и я здесь. С тобой. Прости, что исчезла. Я должна была проводить сестер, понять, как вернуть себе зрение, а потом было тяжело найти путь обратно и...

Вмиг я обхватываю ее лицо, припадая с поцелуем. Она на секунду теряется, но затем раскрывает губы, отвечая на мой горячий порыв не менее страстно. Я притягиваю Сару за талию и сжимаю в объятиях до того сильно, что она ахает, целую ее в щеки, нос, лоб, шею, подхватываю на руки, кружу – и вновь впиваюсь в ее губы. Не могу остановиться. Я должен чувствовать ее, должен убедиться, что она жива, она со мной. Вкус белого шоколада. Запах лаванды и шалфея. Я жадно целую Сару, словно без нее воздух ядовит, словно жизнь без нее невозможна, словно я ждал этого миллионы лет...

– Рекси, – смеется ведьма, когда я зарываюсь носом в ее локоны. – Щекотно. И ребята смотрят... Я тоже по тебе скучала, безумно скучала...

– Я знал, что ты вернешься, – сипло отзываюсь я, с наслаждением ощущая ее тонкие ладони на своей пояснице, ее губы на щеке, и лихорадочно повторяю: – Я знал, что ты где-то рядом.

– Я слышала тебя, – шепчет Сара, сдерживая слезы. – Всегда. И боялась, что ты замолчишь, забудешь меня... я бы не нашла тебя... не смогла бы... Боже, Рекси, я ужасно боялась потерять твой голос... потерять тебя...

– Никогда, – сглатываю я, заглядывая в блестящие синие глаза.

Ковен радостно машет нам с крыльца и визжит, будто празднует чей-то день рождения. Видимо, так и есть. С возвращением Сары для меня начинается новая эпоха. Мне предстоит многое узнать о себе, научиться контролировать силы демона и... жениться на этой потрясающей девушке, уж теперь она никуда от меня не сбежит. А дом на Платановом бульваре впредь не будет ассоциироваться со смертью.

Это место, где я обрел настоящую семью.

Сара делает шаг назад, держа меня за руки, затем еще один и еще... пока мы не выходим за пределы двора. На середину дороги. Я подставляю лицо снежинкам, застываю, дыша полной грудью, а потом оборачиваюсь, чтобы убедиться, что стою за пределами ворот дома сорок семь.

Я свободен.

Я жив.

Я счастлив.

Улыбаясь, я вспоминаю наш с ведьмой душевный разговор в рождественскую ночь и ее прекрасную тайную мечту о море.

– Что будет дальше? – спрашивает Сара, не сводя с меня сияющих сапфировых глаз.

Обняв ее, я отвечаю:

– Ты. Я. И бескрайний океан, у которого я попрошу тебя стать моей женой.

– Ты можешь сделать мне предложение и прямо здесь, – подмигивает Сара.

– Чтобы ты потом рассказывала нашим детям, что я предложил тебе выйти за меня у калитки? Я не доставлю тебе подобного удовольствия, родная.

– Зато они поймут, как сильно я тебя люблю, – шепчет она и вновь припадает к моим губам с поцелуем.

Конец