Ольга Болдырева

Завет Лазаря

Книга 1

Слуга

© Болдырева О. М., текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Глава 1

Зимним вечером в «Медвежьей крови» бокалы подняли за упокой императора. Следом выпили за кронпринца, пока живого, но тоже не чокаясь. Долго парень не протянет – к гадалке не ходи. Трактирщик уже начал принимать ставки: когда и как овдовевшая императрица избавится от пасынка. Всяко не подпустит мальчишку к трону: у самой на руках розовощекий младенец. Кто бы на ее месте отказался от лучшей доли для родного сына? Есть, правда, некоторые сомнения в отцовстве... Но с этим пусть придворные маги разбираются.

Я, хоть и было на душе паршиво, тоже сделал ставки. Первую – до весны кронпринц доживет. Вторую – убьют мальчишку на дуэли. И подстроят так, чтобы вокруг было много свидетелей, любопытных глаз и все подтвердили: да, погорячился, не оценил трезво противника. Трагедия, но нужно жить дальше. И потому – да здравствует новый император! Второго дуэлянта, конечно же, казнят, но в столице хватает погрязших в долгах семей, которые без жалости пожертвуют сыном.

Но мои прогнозы никто не поддержал. Основную ставку делали на яд. Следом шло удушение, а замыкало тройку лидеров колдовство.

– Элохим, забери деньги. Пока не поздно, – с усмешкой посоветовала Микаэла и сделала знак, чтобы разносчица быстрее несла заказанное пиво. Шрамы от ожогов, уродующие правую половину лица ведьмы, неровный свет масляных ламп превращал в узоры.

Вообще-то мое имя Лазарь. Если точнее, его мне дали сорок два года назад взамен того, которое я так и не вспомнил. Я отзывался. И на Лазаря, и на Элохима, и на другие, менее благозвучные прозвища.

– Приорат не допустит правления потаскухи и выродка, – продолжила мысль Микаэла, обмакнув чесночную гренку в сметанный соус.

– У вдовы везде связи и почитатели, – предупредил я, хоть за пьяным гомоном трактира разговор сложно было подслушать.

– Недоброжелателей больше. Некуда тратить деньги – отдай мне. В ставках смысла нет. Кронпринца сегодня же вывезут из Шолпской академии, подержат до весны под присмотром. В тайном, безопасном месте. А за это время подготовят коронацию. Все равно траур в мусорное ведро не выкинешь.

Разносчица наконец поставила перед нами высокие бокалы с опасно качнувшимися пенными шапками. Я отсыпал ей в ладонь медяки за ужин, накинув несколько сверху.

Только в «Медвежьей крови» варили копченое пиво. Сколько уж за десятилетия я перепробовал разных сортов – при всем желании не сосчитать. И все равно именно этот оставался любимейшим. Рецепт, оберегаемый трактирщиком от конкурентов, но рассказанный мне, был прост: солод коптился на яблоневой древесине, что придавало напитку сливочный вкус.

Микаэла же предпочитала крепкую светлую классику. Освежающую, с горчинкой, сухую и насыщенную, без цветочных и медовых нот. Как в такую промозглую и ветреную погоду можно пить что-то прохладительное, знала только огненная ведьма.

Мне бы, кстати, следовало заказать горячее вино. Пока дошел до трактира, промок и продрог. Но раз уж мы взяли кровяных колбасок, квашеной капусты и печенного в сметанном соусе картофеля с грибами, глупо было бы отказать себе в удовольствии запить такой прекрасный ужин шоппеном *, а то и не одним, темного копченого пива.

Слышал, в ученом сообществе последнее время появилось мнение о вреде алкоголя и даже – какое святотатство! – зазвучали предложения об ограничении его продажи. Я считал, что лучше запретить, как в старые добрые времена, самих ученых.

– Давай сразу, – потребовал я, закатав рукава и отдернув ворот рубашки.

Микаэла^[2] неспешно отпила из своего бокала и снова усмехнулась. Грубые бордовые рубцы на ее лице натянулись, превратив его в безобразную маску.

– Вспоминаю время, когда кое-кто терял сознание от боли.

Я опустил взгляд на тяжелые браслеты, обхватывающие запястья. На черном металле не было ни застежек, ни спаек, ни зазоров – ни намека, что оковы когда-то надели на мои руки. Будто я уже родился с вросшими в кожу браслетами. И таким же ошейником, плотно сдавливающим горло.

Микаэла положила ладони на оковы. Ее длинные пальцы, украшенные десятком золотых колец, подрагивали от напряжения, рот искривился, на не поврежденной ожогами половине лица выступили капли пота. А затем в одно мгновение металл нагрелся и покраснел. Казалось, еще немного, и он расплавится, освобождая меня, но огненная ведьма ювелирно владела силой.

Было ли это больно? О да! Когда-то я визжал, плакал и умолял прекратить мучения. Когда-то меня притаскивали на очередную встречу с Микаэлой и приковывали к стулу. Когда-то я мечтал, чтобы мой дар вырвался, потому что смерть казалась милосердием.

Но человек – такая тварь, которая ко всему привыкает.

По спине потек холодный пот. Я хрипло и рвано выдохнул, вытер рукавом кровь с прокушенной губы и потянулся к пиву. И никто среди гула и смеха «Медвежьей крови» не заметил случившегося колдовства.

Мы приступили к ужину.

В общем зале было накурено и сумрачно, масляные лампы давали недостаточно света. Потемневшие от времени и копоти деревянные балки нависали низко, придерживая старые своды «Медвежьей крови». Двумя рядами стояли фигурные колонны с неумело вырезанными виноградными гроздьями и переплетениями листьев. У дальнего конца сложили просмоленные бочки, стены украшали головы оленей и вепрей, чередуясь с покрытыми ржой щитами.

Жарко трещал огонь в огромном камине. Пахло жареным мясом, горячим вином со специями, по́том, чесночным соусом и дрожжами. Но еще острее я чувствовал парфюм Микаэлы. За все эти годы она не изменила излюбленному аромату: насыщенную пряную гвоздику дополнял смолистый и дымчатый можжевельник. Давно, когда наше знакомство только состоялось, я неуклюже сделал ей комплимент. В ответ Микаэла подобрала мне похожую композицию. В ней можжевельник сочетался с бальзамическими сладковатыми нотами кипариса и невесомым оттенком ладана. Но последний, при моем отрицательном отношении к приорату, не раздражал, а успокаивал.

За прошедшие десятилетия мы с Микаэлой столько всего пережили, что вполне могли называться друзьями. Или приятелями. Пару раз переспали, конечно.

Иногда мне становится интересно, кто станет поддерживать магию в браслетах, когда время огненной ведьмы подойдет к концу. Да, таким, как Микаэла, судьба отвела его больше, чем простым людям. К моменту нашей первой встречи она прожила не одно столетие. И сейчас единственное, что поменялось, – седина, щедро разбавившая темные волосы. Но я знал из книг и рассказов приоров, что еще лет двадцать, может, двадцать пять – и Микаэлу призовет Йамму. Тогда ведьма сполна расплатится за взятую взаймы проклятую силу.

Надеюсь, у Йозефа припасено что-то на этот случай.

Доживет ли он сам – вопрос.

Впрочем, неизвестно, какой срок отведен мне. Тело за минувшие сорок два года немного, но постарело. Это чувствовалось, как если бы в заплечный мешок кто-то тайком на каждом привале подкидывал по камню. Глаза, раньше насыщенно-синие, по краям радужки выцвели, разбавившись светло-голубым тоном. И в моих собственных волосах, некогда русых, седины ныне было не меньше, чем у Микаэлы.

– Герр ^[3] Рихтер...

Посланнику-приору не повезло. Он заявился посреди ужина, испортив и вечер, и аппетит.

– Выход там, – указал я, бросив короткий взгляд на фигуру, скрытую темным плащом с одной лишь отличительной нашивкой святейшего престола.

– Его высокопреосвященство...

Договорить тот не успел. Я поднялся из-за стола, схватил его за ворот – благо мой рост позволял, – с силой встряхнул и потащил к выходу. Приор сопротивлялся вяло: видимо, сообразил, что слухи про Лазаря Рихтера и его паскудный характер возникли не на пустом месте. Жаль. Будь посланник наглее, я бы с удовольствием отвесил ему пару пинков. А так только выкинул из «Медвежьей крови» в стянутую тонким льдом грязную лужу.

Чуть дальше, цепляясь за спешащих мимо прохожих, голосил местный «пророк» – тощий, всклокоченный, одетый в грязные обноски. Он появлялся у «Медвежьей крови» пару раз в месяц, вещая о скором конце света. Иногда мелькал на Александерплац, чаще – у входа в парк Люстгартен со стороны Кафедральной кирхи.

– Старик, – позвал я, скривившись от заунывных воплей. – Лет десять уже, если не больше, орешь, а свет все не кончается. Не надоело?

Припозднившиеся берденцы шли мимо, привычно огибая городского сумасшедшего.

– Раз Вельтгерихт не наступил, когда был должен, теперь каждый день нужно проживать как последний! – визгливо сообщил «пророк», даже не обернувшись на голос. – Но тебе, Зверь, каяться бесполезно. Тебя пожрет ад!

– Подавится.

Выходить на мороз и бить морду было лень: ужин остынет – совсем вкус потеряет. Сплюнув через порог, я громко хлопнул дверью, вернулся за стол, будто ничего не случилось, и принялся жевать картофель. Микаэла перестала выводить длинным острым ногтем невидимые узоры на потемневшем от времени дереве.

– Ты же не проигнорируешь Йозефа?

– Нет, – с набитым ртом буркнул я. С чего бы мне так поступать? С Йозефом мы не ссорились. – Но сначала доем.

Передернув плечами, отчего пышные вьющиеся волосы качнулись в такт движению, Микаэла уже, очевидно, собралась сказать, что я неправильно поступил, но передумала и сделала пару быстрых, небольших глотков.

– Напомни-ка, – она перевела тему, – ты ведь благословил этого выродка?

– Абелард заставил. – Я пожал плечами и поднял бокал, поминая императора.

Микаэла прищурилась:

– Вынужденное благословение вряд ли стоит считать действующим.

После ужина несколько минут я сыто и лениво продолжал сидеть, выковыривая попавшую между зубов кислую капусту. Микаэла смотрела с усталым недовольством, но вместо нотаций пересказывала последние столичные сплетни: все, что, по ее мнению, могло пригодиться.

Однако, при всем нежелании тащиться промозглой ночью, не стоило наглеть еще сильнее. Мне следовало явиться в резиденцию Йозефа Хергена – первого префекта апостольского архива, айнс-приора, который, по некоторым слухам, имел все шансы стать следующим фатер-приором, после того как Господь со дня на день призовет душу Григория Шестнадцатого.

– Услышал тебя. Пойду. – Я потянулся к брошенному на вешалку пальто и вытянул из рукава теплый шерстяной шарф.

Микаэла отклонилась на спинку стула и сложила руки на груди.

– Береги себя, Элохим, – дежурно напомнила она.

– Конечно. Как всегда. – Я замотался в шарф, поднял ворот пальто и махнул Микаэле на прощание: – Ты тоже.

Зимы в столице дождливы и ветрены. И пусть днем температура редко опускается ниже нуля, ночью подмораживает. Вот и сейчас, стоило выйти из жаркого нутра «Медвежьей крови», ноги едва не разъехались на свежей ледяной корке, прихватившей камни мостовой. В голове после выпитого неприятно гудело. Моросил дождь вперемешку с мелким снегом, который таял, не долетая до земли. Промозглая сырость быстро пробралась под теплое пальто, и я, сунув руки в карманы и зарывшись носом в шарф, поспешил вверх по темной улице.

Плотно стоящие рядом фахверковые дома с покатыми крышами и несущими конструкциями с наружной стороны были визитной карточкой Бердена. За теми, которые находились ближе к центру, городские службы следили, не забывали раз в семь-десять лет покрывать свежей краской и укреплять балки. Летом их даже украшали гирляндами из живых цветов. Смотрелось неплохо. Но вот окраины производили гнетущее впечатление. Кособокие постройки с трещинами на фасадах подпирали друг друга над узкими каналами и тонули в наступивших сумерках.

Фонари горели лишь на некоторых перекрестках, тонкий растущий месяц то и дело скрывался за стелющимися по грязному небу облаками и дымом от печных труб, но я уверенно шел по темным улицам. В столице у меня нет врагов. Маньяк ли, грабитель – неважно кто: единственное, что мне грозит, – пожелание доброй ночи.

Я миновал руины мемориальной кирхи императора Вильгельма. В памяти всплыл гордый облик храма в псевдороманском стиле, который долго считался самой высокой постройкой Бердена. Императорский дворец – помпезное и роскошное творение известного архитектора – и тот проигрывал несколько клафтеров ^[4].

Разрушили мемориальную кирху во время последнего магического восстания двадцать три года назад. Я, как послушный слуга святейшего престола, принял не последнее участие в его подавлении и видел крушение храма. Магов-отступников казнили прямо у свежих, еще тлеющих руин, остальных же пересчитали, поставили на учет и подчинили воле приората. Развалины оставили в назидание.

По мне – глупость. Лучше бы реконструировали.

– Царапаю, скребу! – из темного проулка донесся звонкий детский голос.

Следом раздался топот: кто-то перебежал с одного крыльца на соседнее, а затем – несколько глухих ударов в дверь.

На стук, конечно же, никто не отозвался.

– Царапаю, скребу, царапаю, скребу! – вновь пропел ребенок и весело рассмеялся.

В тишине глубокой ночи детская считалка звучала особенно жутко. Уверен, услышь ее обычный припозднившийся прохожий, он предпочел бы на месте умереть от разрыва сердца, чем в такой час проверить, что за дитя стучится в чужие двери. Но я, лишь глубже зарывшись носом в шарф, свернул на голос.

Это создание будет интереснее маньяка.

– Тебе не откроют, – сообщил я невысокой, завалившейся набок фигуре, замершей на ступенях дома. – Самоубийцы живут на окраинах. Идиоты – в Лебтау.

– Значит, ты будешь водить! – не меняя интонации, допело считалку «дитя», спрыгнуло с крыльца и, сделав несколько резких шагов в мою сторону, замерло, шумно втягивая носом морозный воздух.

Я ждал.

– А-а-а, герр судья! Добрейшей ночи! Не признал. – Стоило созданию понять, кто пришел на считалку, голос изменился. Исчезли и звонкость, и беззаботная радость. Теперь он звучал глухо, будто глотку говорившего забило могильной землей. – Я не рассчитываю, что трусливые людишки откроют, – лишь подпитываюсь страхом. Невкусно, но на большее в наше сложное время глупо надеяться.

– Кто призвал тебя, Балберит?

Встретить архивариуса ада, хранителя всех договоров между людьми и обитателями инферно, разгуливающего по бедняцкому району Бердена, было так же странно, как если бы в «Медвежьей крови» за соседним столом тискал разносчицу небесный Писарь.

Демон, занявший тело мертвого ребенка, остановился в пяти клафтерах. Он опустил голодный, отсвечивающий бледным огнем взгляд на запачканные землей ладони: гниющая плоть частью облезла, обнажив белизну кости.

– Чем я выдал себя? Мало ли моих братьев гуляют по свету среди потомков Адама и Евы?

– Твои братья предпочитают мешки из свежего мяса.

Конечно, склонностью к некрофилии отличался не только Балберит. У демонов такое даже извращением не считается. По сравнению с иными увлечениями падших князей любовь адского архивариуса к мертвым детишкам была сущей невинностью. Но, приплюсовав ее к панибратскому тону и тому, что встреча наша явно была не первой, вывести нехитрый итог оказалось легко.

– Зачем вам имя, герр судья? – С левой стороны лицо трупа было повреждено: скулу вдавило внутрь черепа, на осколках раздробленной кости висели куски мышц. Челюсть, кое-как держащаяся на деформированном хряще, дернулась: кажется, Балберит улыбнулся. – Сегодня казните одного чернокнижника, завтра меня призовет другой. В Бердене хватает идиотов, готовых угодить Светоносному и его покорным слугам. Тем более мой визит вышел неудачным. С рассветом я вернусь в ад.

Про чернокнижников справедливо. В столице предостаточно сброда, считающего, что служба Самаэлю поможет если не избежать попадания в кипящий котел, то хотя бы снизить его температуру. Следует ли из этого, что нам с Балберитом можно вежливо раскланяться и разойтись в разные стороны?

И вообще-то добропорядочной пастве не пристало называть Самаэлем Йамму – извечного противника Господа нашего Йехи, – именем, данным ему до низвержения. Сначала я делал так из вредности, чтобы лишний раз позлить Йозефа. Потом... привык.

– Три честных ответа, – предложил я сделку, – и гуляй до рассвета. Откажешься – низвергну так, что месяц будешь отскребываться от дна инферно.

Балберит задумчиво качнулся из стороны в сторону, перекатился с носков на пятки и обратно. Фигуру щуплого мальчишки в обносках, вчерашнего обитателя трущоб, охватил бледный свет.

– Верите ли, я бы ответил и на три, и на пять вопросов просто так, герр судья. – Раздался хриплый смех. Он был натужный. Балберит будто выталкивал его из глотки, а вместе с ним – мерзлые комья земли. – Вы хоть и цепной пес приората, однако куда забавнее других святош. Но...

Прыжок был стремительным. Балберит бросился вперед. Возникший в его руках серп разрезал воздух в паре дюймов от моей шеи. Ох уж это многозначительное «но»! Какой же демон, даже самый словоохотливый, даже в настроении, откажется от драки? Тем более приз – голова судьи Рихтера – стоит риска.

Отпрыгнув назад, я едва не поскользнулся и тут же пригнулся, пропуская над головой росчерк серпа. Верткой твари не требовалось следить за дыханием, не мешали темнота и лед под ногами. Мне же защищаться было неудобно, как и отступать, не понимая, что находится за спиной. Едва не запнувшись о ступени крыльца, я перемахнул через кованые перила, укрывшись за ними. Серп рассек чугун, чуть не отхватив мне кисть. Следующий удар я заблокировал браслетом. Призрачное лезвие, столкнувшись с черным металлом оков, высекло искры и жалобно запело. Мгновения мне хватило, чтобы перехватить тощую руку с торчащей вбок пястной костью, дернуть на себя и без замаха врезать демону по лицу. Кулак попал в проломленную скулу, оцарапав костяшки и погрузившись в холодное гнилое месиво.

Дрянь!

От рывка плечевой сустав мертвеца вывернулся, плоть с хрустом разрывающихся связок поддалась и полетела на грязную мостовую. Лезвие звякнуло о камни и погасло. Балберит подпрыгнул, толкнул меня ногами в грудь и, перекувырнувшись, потянулся к серпу. Силы удара хватило, чтобы я оступился и потерял равновесие, но, падая, успел носком сапога отшвырнуть оружие дальше в густую тьму улицы.

Балберит бросился за ним.

– Архангел Михаэль, командор небесных легионов, защити нас в борьбе против Врага.

Дар откликнулся неохотно. Меньше часа назад усмиренный магией Микаэлы, он заворочался в груди, как огромный зверь, разбуженный охотником. Но слова молитвы прозвучали, и оковы уже охватил золотистый свет благодати.

Балберит не успел подобрать серп, дернулся и взвыл. Запрыгнув на стену ближайшего дома и ухватившись за карниз, он попытался сбежать.

– Низвергни силою своею в ад Зло, ходящее по миру и отравляющее души смертных.

Молитвы Михаэлю давались мне лучше, чем остальным архангелам. Тот словно всегда находился неподалеку и с готовностью делился силой. Не то что Рафаэль или Уриэль: воззваниями к ним едва удавалось отгонять жалких бесов.

Капли силы, свиваясь тонкими нитями, потянулись к Балбериту. И не успел тот, цепляясь оставшейся рукой, вскарабкаться на черепичную крышу, как они сдернули его вниз и впечатали в холодные камни.

– Аминь, – завершил я молитву, и нити окружили демона, сомкнувшись над ним золотой клеткой. Дар в груди жег привычным ощущением эйфории. – Размялся?

В воздухе повисло горьковатое сочетание кедра и шафрана – так пахла моя благодать. Ее света хватило, чтобы разглядеть в стыке крыльца отброшенную руку. Подобрав и разжав сведенные посмертной судорогой пальцы, я забрал оружие и цокнул. Сейчас, без поддержки демонической силы, серп был ржавой рухлядью с рассохшейся от времени неудобной рукоятью.

Балберит промолчал, задев золотые нити. Против ожидания, божественная сила не обожгла его. Будто струны огромной арфы, они запели что-то тоскливое и тихое.

– Какое дело привело тебя в Берден? – задал я первый вопрос.

Главное разочарование, когда я только занялся изучением дара, заключалось в том, что сложносочиненные и сложноподчиненные конструкции с демонами не работали. Как и уточнения. Мое счастье, что Балберит – тварь болтливая. Даже если не захочет, все равно лишнего наговорит.

– Пустяковое, герр судья, – оскалился он, продолжая касаться нитей и вслушиваться в низкие минорные ноты. – Всего лишь надеялся заверить несколько бумаг визой Светоносного... Пусть бюрократия и творение инферно, но нам не удалось избежать ее ядовитых пут.

– Он в городе?

Резона врать у Балберита вроде не было, но мысль, что Йамму прямо сейчас разгуливает по Александерплац – центральной площади столицы, – показалась настолько абсурдной, что я едва не потратил вопрос впустую.

– Увы, уже нет. – Балберит посмотрел на меня. В мертвых глазах ребенка не отражался свет, они казались пуговицами из фанеры. – Последнее десятилетие Светоносный забросил дела. Его следы мелькают то у восточных варваров, то среди поглощенных лесом и туманом языческих капищ. Месяц назад в Нойтсберге, вчера в Бердене, сегодня и завтра... Кто знает? Я рассчитывал застать его здесь, но, очевидно, ошибся. Ад совсем опустел.

Чудесные новости. Интересно, знают ли об этом «наверху»?

Сначала я посчитал, что появление Балберита связано со столичными сектами, и рассчитывал получить информацию именно о них... Теперь же, когда ответы привели к неожиданным открытиям, не знал, на что потратить последний вопрос. Можно было, конечно, поднапрячься и, удержав клетку, заставить демона говорить остаток ночи. Но, во-первых, меня ждал Йозеф, во-вторых, я не стратег и логик, чтобы разбираться в хитросплетениях планов Йамму.

В-третьих, мне лень.

– Самаэль ищет что-то конкретное? – Я проявил праздный интерес, постепенно отпуская благодать.

– Кого-то конкретного, – поправил Балберит. – Светоносный так поглощен поисками, что людям приходится самим себя совращать с пути истинного. Впрочем, ад в любом случае остается адом, даже когда трон пустует.

Он встрепенулся и напоследок еще раз провел оставшейся рукой по нитям, вызвав тихий, грустный перезвон.

– Не меня ли Самаэль ищет? – пошутил я, не рассчитывая на ответ и начиная ритуал экзорцизма.

Но Балберит, не особо цепляясь за гниющий сосуд, неожиданно хихикнул:

– Не льстите себе, герр судья. Дар ваш, безусловно, интересен... Но не настолько, чтобы привлечь Светоносного. Тем более вас искать не нужно: и небесам, и инферно известно, что Лазарь Рихтер всегда там, где война.

На мостовой осталось лежать искалеченное тело мертвого бродяжки. Еще с минуту я постоял над ним, думая, как именно пересказать разговор Йозефу, затем кинул рядом с трупом ржавый серп и, потерев грудь, ноющую после удара, продолжил путь в резиденцию айнс-приора.

На набережной судоходной Альбы было ветренее всего. Темные волны реки лениво накатывались на высокие каменные берега. Я поморщился от сырого запаха. Несколько последних лет предприятия столицы сливали в Альбу отходы. Из-за этого в ней дохла рыба, а вдоль набережных тянулся удушливый, тяжелый туман. Раньше, всего десятилетие назад, в летние полдни горячие головы на спор плавали с одного берега на другой, а теперь неудачник, попавший в воду, вылезал, покрытый жирной масляной пленкой. Если, конечно, вообще вылезал.

Взмокший из-за драки, я остро ощущал каждый порыв ветра, пытающегося проникнуть под пальто, и потный, липнущий к коже свитер. Если бы мои проклятия работали как молитвы, зимы бы исчезли, подобно страшному сну, а холод остался в историях и легендах.

На каменном мосту, украшенном скульптурой святого мученика Бонифация Майнцского, сидели нищие. Милостыню не просили: так поздно никого, кто мог бы подбросить медяк, на улицах не осталось. Место выбрали неудачное: продуваемое, сырое. Зато по краям моста покачивались фонари, разгоняя темень. Видимо, для старухи, подростка и тощей собаки мрак был страшнее холода.

– Прогнали из ночлежки? – Я замер у кучи тряпья, в которую куталась троица. Удивительно, даже для псины места не пожалели.

Старуха закашлялась.

– Новый хозяин. На два медяка больше требует, – буркнул подросток.

По голосу – мальчик.

– Не заработал? – Бездомных я не жалел.

В столице всем найдется дело. Тяжелое и грязное – не спорю, но было бы желание.

– Заработал! – мальчишка говорил зло, с ненавистью.

Он ненавидел меня просто за то, что я смотрел сверху вниз, что не умирал от голода и лихорадки. И явно мечтал добавить: «Либо дай денег, либо проваливай!» Но, конечно, не позволил языку совершить непростительную ошибку. Любой добрый герр, разгуливающий по Бердену ночью, не откажет себе в удовольствии убить пару бродяжек.

– Я не отдам деньги этому борову! И сам не отдамся! – поняв, что я так просто не уйду, продолжил мальчишка. – Мы хотели добраться до монастыря августинцев, но бабушке совсем плохо стало. К закрытию не дошли бы. Не гоните, герр. К рассвету мы уже на пороге будем... За работу монахи не заплатят и заставят молиться несколько раз в день, зато будут крыша и стены. Как-нибудь перезимуем.

Старуха рисковала не пережить ночь. Но стоит ли об этом говорить?

Похлопав по карманам пальто, я кинул на тряпье пару грошей. Выслушал сбивчивую благодарность. Подумал и, размотав шарф, протянул его подростку. Шерсть сейчас поможет лучше, чем деньги.

– Укутай бабушку, – посоветовал я.

Мальчишка с ужасом уставился на металлический обруч, уродующий мою шею, но шарф принял. Уже без благодарностей.

Ветер тут же с упоением задул под ворот пальто. И, бормоча под нос, как ненавижу холод и зиму, быстрым шагом, почти бегом, я миновал мост и свернул к резиденции айнс-приора Хергена, возвышающейся на правом берегу Альбы.

Его высокопреосвященство встретил меня в домашнем, сидя у камина в малой гостиной с ветхим рукописным трактатом на коленях. В воздухе витали запахи ладана, мелиссы и лимонной литсеи. Отсветы огня падали на высокий лоб, отражались в узких стеклах очков и выделяли вытянутое лицо, крупный нос и отяжелевшие щеки.

Недавно у Йозефа случился апоплексический удар. Он навредил телу, но не сказался на ясности суждений.

Пожалуй, именно личность и характер айнс-приора примиряли меня со службой. Йозеф Херген отличался практическим складом ума и трезвым взглядом на дела святейшего престола. Происходил из семьи медиков, отлично разбирался в истории, философии, знал древние языки. Высокого положения добился сам. Умел и льстить, и манипулировать, и давить и не считал сопутствующие потери.

– Снова заставляешь ждать, Лазарь, – вместо приветствия заметил айнс-приор, когда вышколенный служка закрыл за моей спиной двери. – Наступит ли благословенный день, когда ты перестанешь калечить посланников и начнешь приходить вовремя?

Я отряхнул пальто от капель дождя и взлохматил намокшие волосы.

– Не раньше, чем по Бердену перестанут разгуливать демоны, – проворчал я. – Вам привет от Балберита. Попробуете угадать, кого он искал в городе?

– Очевидно, отца лжи и порока. – Йозеф поднял взгляд и нахмурился. – Где твой шарф? Холодно же.

– Потерял.

Значит, святейшему престолу известно об опустевшем инферно. Но что-то я не вижу волнений и попыток разобраться в причинах, почему Йамму не исполняет должностные обязанности. Что за несправедливость! Попробуй такое устроить я, мигрень от нотаций Йозефа начнется даже у серафимов.

Повесив пальто у двери, я прошел к камину и занял кресло напротив айнс-приора. Мягкое, обитое бархатом, с удобными подлокотниками – после промозглой улицы и драки с Балберитом оно как нельзя лучше расслабляло под тихий треск поленьев. Однако я понимал, что без причины Йозеф не позвал бы.

И то, что он скажет, меня не обрадует.

– Вина, мой мальчик?

– К делу, – попросил я.

Айнс-приор поправил тонкие очки и поджал губы.

– Мы перевозим кронпринца. Императрица уже назначила цену за его жизнь.

– Слышал.

В политику лезть мне тоже приходилось. И любил я это еще меньше, чем дела приората.

– Микаэла? – понятливо уточнил Йозеф.

Я показал ему браслеты: среди черноты металла различались всполохи колдовской силы.

– Прекрасно, Лазарь. Для поручения пригодится.

Суть его была уже ясна, но я не удержался и напомнил о нюансах моего дара, словно Йозеф мог о них забыть:

– Я судья. Не нянька. Уверен, мальчишку отлично охраняют. Лучшие из лучших. На вас, Йозеф, другие не работают. Если бы сказали кронпринца убить – понял бы. Но святейший престол, очевидно, видит новым императором его. Не младенца, рожденного в законном браке.

– Младенец не имеет отношения к династии Тедериков. Мне необходимо время, чтобы собрать доказательства, добиться проверки и обвинить императрицу. Да, старший принц рожден неизвестной, но он сын своего отца. А цена, назначенная за его жизнь, легко сломит дух людей, еще вчера бывших примером преданности и надежности. Тебя же, мальчик мой, купить невозможно. И, думаю, ты захочешь помочь сохранить, по сути, единственное, что осталось от Абеларда. Разве я не прав? Отправляйся навстречу отряду и стань кронпринцу щитом и опорой, пока он не займет трон.

А я так надеялся перезимовать где-нибудь южнее. Ненавижу холод и сырость Бердена. Но лучше уж они, чем поездка в Шолп. Те края отданы во власть метелям, морозу и сугробам выше человеческого роста.

– Я все понимаю, Лазарь, – по-отечески ласково произнес Йозеф. – И знаю, как тяжко тебе зимой. Но что поделать, если приказ отдан? Увы, мальчик мой, сейчас и я всего лишь рядовой исполнитель.

Удержаться от скептической улыбки не получилось. Первому префекту апостольского архива определение «рядовой» никак не подходило.

– Похлопочу, чтобы потом тебя направили... Скажем, в Южную Рейн-Вестфалию. К лету там неизбежно произойдет конфликт из-за угольных шахт. Развеешься, погреешься.

Йозеф давно изучил мои слабости. Войны относились именно к таковым. Есть что-то завораживающее и прекрасное, когда на поле боя смертный грех убийства превращается в подвиг во имя Господа. За прошедшие года я принял участие более чем в десятке различных кампаний. В этом, кстати, мы похожи с Микаэлой. Для нее нет большего удовольствия, чем броситься в гущу сражения, не щадя ни противника, ни себя.

– Хорошо. Что мне нужно знать?

Йозеф перевел взгляд на огонь в камине, снял очки и потер переносицу.

– Возможно, мать кронпринца была незарегистрированной ведьмой. Нам необходимо либо получить подтверждение, либо развеять сомнения. Это не должно остаться домыслами и подозрениями.

– Принято.

– Также до нас дошли слухи, что среди окружения мальчика есть сепаратисты. Их требуется устранить. И конечно, убедиться, что тлетворные мнения не сказались на политических взглядах кронпринца.

Я скривился:

– Устранить – легко. Но ритор из меня... Вы бы еще приказали заняться с мальчишкой толкованием Священных Писаний!

– Снова напоминаешь о безобразном факте, что приорату служит человек, за сорок лет не удосужившийся открыть «Гезец Готт»?

Стыд мне и позор.

– Когда-нибудь ты перестанешь упрямиться, Лазарь, и обнаружишь, что все ответы были в твоих же руках.

Конечно. И под звучание хоралов ангелы спустятся с облаков, чтобы лично сопроводить меня к небесному Ключнику.

– Думаю, раз мы какое-то время не увидимся, стоит... – Я протянул ладонь.

Не лучшая идея – пользоваться даром сразу после экзорцизма и ритуала Микаэлы. Но я весьма заинтересован, чтобы Йозеф подольше оставался на этом свете. Настолько, что назло времени, апоплексическим ударам и «ибо прах ты и в прах возвратишься» продолжал удерживать айнс-приора Хергена вместе с его прахом в бренном мире. Как сорок лет назад он отметил свой полувековой юбилей, так больше и не постарел ни на день.

У святейшего престола были на этот счет возражения. Возможно, именно поэтому, хоть я и не знал более достойной кандидатуры, Йозеф проигрывал один конклав за другим. Но, думаю, смерть Григория Шестнадцатого наконец расставит все по местам.

– Увы, мой мальчик, сейчас ты меня убьешь, – качнул он головой. – Намедни пришлось отдать несколько неприятных распоряжений, в которых я еще не исповедался и не раскаялся. Я продержусь до нашей новой встречи, не списывай старика со счетов.

Йозеф натянуто рассмеялся, будто сам себе не верил.

Я криво улыбнулся в ответ.

– Связь держим через вышки. На перевале Святой Терезы летом установили новую. Может случиться, что ветер переменится. Будь наготове, мальчик мой. Я приказал собрать лучшее снаряжение. – Йозеф позвонил в колокольчик. – Сегодня ночью выспись, а с рассветом выдвигайся в Шолп. Чем быстрее вы с отрядом кронпринца встретитесь, тем спокойнее будет и мне, и святейшему престолу. И перед уходом возьми у слуг шарф!

Глава 2

Два пика, нависшие над перевалом, в официальных документах именовались Вратами Святой Терезы. В народе же ходила легенда, что эти горы были окаменевшими возлюбленными, которых разлучил коварный демон. И вот уже тысячу лет они тянутся друг к другу.

Приглядывал бы демон за этой парочкой.

Прикрывшись ладонью от слепящего солнца, я оценил карнизы, образовавшиеся на склонах. Размер снежного наноса вызывал опасения. Если горы что-то потревожит, схода лавины не избежать.

У Врат Святой Терезы пересекались три пути.

За спиной остались долгий подъем с равнинной части империи и дорога из Бердена, растянувшаяся на семь дней против запланированных пяти.

Мне предстояло идти налево и вверх. Занесенная свежим снегом тропа, петляя между пиками Хертвордского хребта, резко набирала еще сотню клафтеров над уровнем моря. И лишь за гиблым ущельем Верлорен-Силен она снижалась и уходила к северным границам империи, скованным вечными льдами Айтскайского океана.

Справа вился серпантин в узкую горную долину. Там, если я правильно помнил названия, по берегу озера Сильген протянулся городишко Миттен, отрезанный от мира непроходимыми снежными завалами едва ли не по шесть месяцев в году. Из всех достопримечательностей – старые солевые шахты и почти выработанный рудник с самоцветами.

Задерживаться на перевале я не собирался. Разве что самую малость – перевести дух, чтобы не испустить его дальше по дороге.

И без того злой рок преследовал меня на всем пути: сначала пала лошадь, затем я едва не стал кормом для волчьей стаи. Потерял два дня, кусок нового пальто и часть вещей. Да, незначительную: из столицы я выдвинулся налегке. Но настроение все равно упало так низко, что едва не пробило дно ада.

По всем расчетам выходило, что с отрядом я должен был встретиться еще вчера. Прибыв к подножью, проверил местные постоялые дворы, в этот сезон пустующие, и понял, что отряд тоже отстал от графика. Что именно стало причиной задержки – предстояло выяснить.

Осмотревшись на небольшой ровной террасе между крутыми склонами, я заглянул в вышку связи, чтобы отправить айнс-приору Хергену магического вестника. Затем пообедал в доме смотрителей: они держали небольшую пристройку специально для путников, преодолевающих Врата. Расправившись с пресной, но сытной солянкой, я откинулся на стуле и с сомнением посмотрел на холодное зимнее солнце, клонящееся к пикам Хертвордского хребта.

Дни сейчас особенно коротки, тропа занесена свежим, еще не утоптанным снегом и, конечно, не освещена. И как бы хороши ни были магические огни, имеющиеся у отряда, доверять им на обрывистых тропах – сомнительное решение.

Добрался ли вообще кронпринц до гор? Быть может, его хладный труп уже сбросили в одну из расщелин.

Одна ночь в таком случае ничего уже не исправит.

Или, наоборот, счет идет на часы, и каждое мгновение рискует стать решающим. В любом случае, какой бы суицидальной ни казалась идея брести во тьме по горам, я не могу подвести Йозефа. Даже если мальчишка мертв, айнс-приору следует узнать об этом как можно раньше.

– Неужели и правда пойдете? – посетовала жена смотрителя, забрав опустевшую посуду и смахнув со стола крошки. – Самоубийство же!

Самоубийство, по-моему, жить здесь.

Уши на такой высоте закладывало, в горле пересыхало, голова кружилась, появлялась одышка. Нечеловеческий холод прогрызал путь через все слои одежды, не помогало даже заклинание тепла, вшитое в пальто.

С горами я был знаком. Забирался и выше, бывало всякое. Даже находил их красивыми: издали, желательно из окон роскошного особняка, в окружении еды, выпивки и доступных женщин.

Так что я желал скорее пройти перевал и начать спуск. И пятнадцать лиг ^[5] пути, семь из которых пролегали через Верлорен-Силен, меня не пугали.

– Вы же в помощь городу, герр маг? – осмелела смотрительница.

К колдовству мой дар не имел ни малейшего отношения. Впрочем, милостью айнс-приора Хергена я обвешан таким количеством мишуры, что простому человеку не отличить.

Перестав рассматривать вершины, я сосредоточился на прозвучавших словах.

– Помощь? В чем?

Город поблизости был всего один – Миттен. Если, конечно, узкий и смертельно опасный серпантин, отвесно уходящий вниз, можно назвать близостью.

Смотрительница поджала губы, раздумывая, не прервать ли разговор, но все-таки, понизив голос, уточнила:

– Простите, я, наверное, неправильно сказала. До нас дошли слухи, что в долине неспокойно, но наверняка они преувеличены. Что в Миттене может случиться? Разве что в подвалах закончатся бочки с пивом! – Взгляд забегал, и, нарочно неловко перехватив звякнувшие тарелки, смотрительница скрылась на кухне.

Дрянь!

Какой шанс, что неприятности реальны и сейчас они расползаются по горам, где могут встретиться с отрядом кронпринца? Но на пустом месте слухи не возникают... Известно ли Йозефу о них? Любая неучтенная переменная рискует испортить план. Что, если айнс-приор отправил отряд, не располагая всей информацией? Вышки не передают послания моментально. Мое в лучшем случае через три-четыре дня доберется до столицы. А подведет ветер – и за неделю не дойдет. Новости из Миттена могли опоздать.

Чего в моей службе еще не случалось – чтобы я провалил задание, даже не приступив к нему. В то, что айнс-приор Херген намеренно утаил нечто важное, я не верил. Йозеф знал: мне можно поручить что угодно. Любую, пусть и самую грязную, работу я выполню быстро и четко. Скажи он, что у Врат Святой Терезы ждет легион демонов, я бы ничуть не смутился. Даже обрадовался бы: столько голов, которые можно снести и не выслушивать потом нотации!

Я собрал вещи, разложенные у камина: огненному заклинанию, вшитому в ткань, нужно было напитаться перед следующим рывком через горы. Смотрительница не отреагировала даже на звон монет, высыпанных на стойку.

Плотнее прикрыв шею, я замотал лицо специальной повязкой, оставил узкую щель для глаз, укутался в несколько слоев одежды. И, в очередной раз проворчав под нос, как же ненавижу снег, покинул прогретую пристройку у вышки.

Господи, зачем ты только создал мороз? Не так-то ты милосерден, как пытаются убедить приоры, – и Писания читать не нужно.

Дорога вверх едва просматривалась, дальше все тонуло в распухшем облаке, неспешно переползающем через перевал, а изгибы тропы напоминали гигантскую змею, оставившую на снегу след. Я замер в начале пути, собираясь с силами и обещая себе, что, когда кронпринц будет доставлен в надежное место (где бы оно ни находилось), меня ждут три месяца хорошо оплачиваемого отпуска, приятным бонусом к которому станут обещанные Йозефом сепаратисты.

Самоубеждение работало плохо: хотелось обратно в тепло. А еще вина, мяса и обжигающе горячую ванну.

Внимание привлекли туры, отмечающие начало подъема, – две груды камней конической формы. Они выполняли несколько функций: ими выделяли важные участки маршрутов, в них же оставляли капсулы с записками. Кроме того, местные верили, что туры являются защитой от злых сил и нечисти и что души людей, умерших в горах, находят себе приют среди таких пирамидок.

Левый тур недавно разрушили – на земле остались два нижних плоских камня, а остальные разлетелись по снегу. Кто-то из путников, неотесанный тупой чурбан, походя пнул непонятное ему нагромождение.

Думаю, ночью духи лично его поблагодарят.

Поправив сумку с вещами, неприятно оттягивающую плечо, я зашагал вверх. В тишине перевала сочно хрустел под ногами снег, обмятый группой путешественников, утром обогнавшей меня на подъеме. Солнце, дотянувшись до Хертвордского пика, теперь было сбоку и уже не слепило. Ветер дул сильный, и на дороге с уклоном почти в двадцать градусов пришлось ступать осторожно, прижимаясь к скале и держась подальше от обледеневшего обрыва. Впереди показался первый сложный поворот. А сколько еще таких ожидало дальше, я не знал.

Солнце скрылось за вершинами раньше, чем я добрался до пелены облаков. Закаты в горах быстрые. Буквально пару минут назад я четко видел дорогу перед собой, а затем свет исчез, будто его погасили, как факел, который сунули в ведро воды. Совсем недолго вокруг было серо, а затем наступила темнота. На мою удачу, она не была абсолютной. До распухшего марева оставалось прилично пути: два поворота. Облака клубились, как живые, похожие на колдовской туман. А пока не упасть в пропасть мне помогали бледный стареющий месяц и россыпь крупных звезд.

Несмотря на заклинания, вшитые в одежду, я все равно ощущал холод. Он засел глубоко, в костях и в сердце. Привыкнуть к нему не получалось. Надеюсь, кронпринца снарядили достойно. Будет неловко, если приз за жизнь мальчишки достанется морозу. Неважно, воспаление легких или обморожение: наследник обречен, поскольку на десятки лиг вокруг не сыщешь ни одного врача.

Про магов-целителей и вовсе промолчу.

Единственный за последние двадцать лет зарегистрированный колдун предпочел покончить с собой, чем провести остаток жизни в золотой клетке, исцеляя сановников, высшие чины приората и богатейшие роды империи. Ну и дурак. Свобода, на мой взгляд, понятие субъективное и незаслуженно романтизированное дворцовыми поэтами.

Метель бросила в лицо первую пригоршню снега. Рваные края облаков стянулись над головой, оставив месяц и звезды по ту сторону пелены. Она, сгустившись над узкой тропой, смазывала край обрыва и не позволяла разглядеть вытянутую перед собой руку.

Я чертыхнулся и стукнул оковами друг о друга. Магии огненной ведьмы ни ткань, ни метель не были помехой. Тонкий золотистый свет, вырвавшись из левого запястья, уверенно повел вперед, изгибаясь на серпантине.

Идти, несмотря на указующий луч, стало тяжелее. Падающий снег не успевал слеживаться. Я проваливался почти по колено: от протоптанной тропы оставались жалкие огрызки, но и их стремительно слизывала метель.

Впереди показалось несколько продолговатых сугробов, очерченных колдовским светом. Они выделялись жуткой неестественностью, в беспорядке перекрыв тропу... Нет, не перекрыв: за последним из сугробов она просто обрывалась. Дальше лежал только нетронутый глубокий наст.

Все было понятно, но я, приблизившись к крайнему холму, повторявшему очертания человеческого тела, смахнул снег. Обогнавшие меня путешественники остались здесь. Кровь под свежим наносом смерзлась ледяной коркой. Тело напоминало мягкую игрушку, растерзанную собакой: рука оторвана, голова прокушена, вся вата, набитая в нутро, вылезла наружу. Напади дикий зверь, он бы не отказался от свежей, еще горячей плоти. Духи, разозленные разрушением тура, людей бы выпили. Здесь же порезвились иные твари.

И если на отряд напали они же – кронпринца я доставлю в мешке. В разобранном виде. Подозреваю, такому пазлу Йозеф не обрадуется.

Я опоздал.

За очередным поворотом, чуть ниже уровня тропы, на площадке, будто специально созданной горами для безопасной стоянки, погибал отряд кронпринца. В снежной пелене метались колдовские огни. Сквозь нее, как через слои пуха, доносились крики. Пока я, едва не сорвавшись от резкого движения в пропасть, пробирался вперед, они становились глуше и глуше.

И в любую секунду могли оборваться.

Грести против течения и то проще, чем, проваливаясь по колено в хрустящий сухой снег, ощущать тщетность подобной спешки.

Первой со склона я сбросил сумку. Ничего хрупкого в ней не было – не жаль, она только мешала. Следом прыгнул сам. Да, под снежными шапками таились бритвенные обломки скал. Но время доказало, что я везучий. Приземление отдалось в ногах обжигающей болью, молнией скользнувшей по позвоночнику прямиком в затылок. На резком вдохе я закашлялся, но уже бежал к оставшимся солдатам, которые боролись с воздухом.

Впрочем, боролись – громко сказано. Безнадежно проигрывали.

Среди перевернутых палаток валялось то, что недавно было людьми. Снег в неровном свете огней казался черным от пролившейся крови. Местами от нее еще поднимался пар. Нечто невидимое и огромное раздирало солдат, словно ткань.

От атаки первого чудовища я увернулся перекатом: интуиция предупреждающе вонзилась в загривок иглами. Едва не запнувшись об упавшее под ноги тело, перескочил через него и тут же пригнулся, пропуская над головой росчерк когтистой смерти. Еще одна тварь, перекусив неизвестного бедолагу пополам, прыгнула сбоку. Невидимая челюсть сомкнулась в паре дюймов от плеча. Ударив в ответ наугад, я, кажется, попал в морду. Чуть не рассадил кулак о каменно-твердую шкуру, но отшвырнул чудовище в сторону и, стараясь не поскользнуться, бросился вперед.

Колдовской луч вел через весь этот ад на обрыв, где военный, белый от потери крови, с неровным обрубком вместо левой руки, закрывал собой кронпринца. Тварь, загнавшая их туда, вцепилась в мужчину. Спустись сейчас с небес сам архангел Михаэль, и тот бы не спас бедолагу. И все-таки, сам того не зная, этот человек подарил мне драгоценное время. Его тело хрустнуло и переломилось. Кровь залила одеревеневшего от ужаса кронпринца. Невидимая тварь отбросила в сторону труп и потянулась дальше.

Я оказался быстрее. Схватил кронпринца за шиворот, задвинул его себе за спину. И тут же, сорвав с лица повязку, взмолился:

– Услышь меня, небесный Спаситель, и пошли луч света негасимого! – Посреди разверзнувшегося кошмара слова молитвы казались насмешкой. Особенно из таких грешных уст. – О приди, Отец Всемогущий, о приди, Господин, о приди, Благодетель!

Дар прошил внутренности яркой вспышкой боли и наслаждения, вырываясь золотым слепящим светом. В груди будто разгоралось солнце. И я, едва не срывая голос, кричал вырезанные в памяти слова. Метель замерла, мрак отступил перед сияющей благодатью, и впереди прорисовались контуры, напоминающие изломанных, перерожденных в чудовищ людей. Ладони нагрелись.

– Без Твоего завета нет нам защиты от зла. Очищай нечистое, наполняй иссохшее, исцеляй гибнущее! Умягчай жестокое, согревай озябшее, направляй заблудшее!

Чудовища замерли с окровавленными кусками человеческой плоти в пастях. Бессмысленные, прозрачные глаза устремились на меня. Они внимали, завороженные молитвой.

– Через Йехи Готте, Господа нашего. Аминь.

Ступив вперед, я коснулся лба ближайшей твари указательным и средним пальцами в благословляющем жесте. Оковы на руках и горле, скрепленные огнем Микаэлы, сдержали дар. Раздался хлопок. В стороны понеслась волна слепящей силы, обращая тварей в пыль и разгоняя облака.

А следом задрожали потревоженные горы.

Дрянь!

Наслаждение отступило. Пришло осознание: случилось непоправимое.

На мгновение мир замер, а затем снежные шапки степенно и величественно поползли вниз. В гаснущем свете молитвы было видно, как они все ускорялись и ускорялись. Нарастал гул.

Левая вершина, нависшая над террасой, была ниже и острее. Над нами же грохотало далеко-далеко, словно бы и не страшно, не смертельно. И я, завороженный, примерзший к месту, не мог отвести взгляд от оставшихся позади Врат Святой Терезы. Когда снег хлынул на перевал, первой погибла вышка связи. В последних отблесках благодати было видно, как крепкая башня переломилась тонкой спичкой.

Следом только очистившееся небо снова заволокло. Но теперь не распухшим облаком – неумолимой лавиной, нисходящей на тропу и небольшую площадку, ставшую последним пристанищем отряду.

Кронпринц жалобно застонал.

Я еще не успел подумать, как бы мальчишка не повредился в уме, а сам уже судорожно искал хоть что-нибудь похожее на спасение.

Не находил: ни спрятаться, ни сбежать.

Заметив валяющуюся среди взрыхленного снега, обрывков палаток и тел сумку с вещами, я бросился к ней, перекинул через плечо и, повернувшись спиной к лавине, крепко обнял кронпринца, закрывая собой. Тот отреагировал инстинктивно: не оттолкнул, не отшатнулся, не начал кричать и спрашивать, кто я такой. Мальчишка схватил меня за плечи, спрятал голову на груди и приник так близко, что даже через слои одежды ощущалось его отчаянное сердцебиение.

В следующий момент, оттолкнувшись от края обрыва, я бросился вместе с кронпринцем вниз.

Над нами уже грохотало. Вместе со снегом с пиков сходили глыбы льда и огромные валуны. Лавина настигла нас в падении. Накрыла с головой белой смертью, закрутила, сдавила, залепляя глаза, выбивая из легких воздух, пронизывая холодом и безнадежностью.

На такой случай молитв я не знал. Поэтому мысленно орал матом.

Несколько минут, показавшихся вечностью, нас продолжало все глубже затягивать под лавину. Мне едва не стесало бок о скалу, но, застонав от боли, я только сильнее вцепился в кронпринца. Затем кинуло в сторону и вниз, вдавило в ледяную корку, и та, захрустев (или это был мой позвоночник?), поддалась.

Снег закончился. Лавина осталась где-то сверху, продолжая грохотать и менять рельеф Хертвордского хребта. А мы с кронпринцем, угодив в одну из многочисленных расщелин, перешли в свободное падение. В последний момент мне все-таки удалось повернуться, чтобы мальчишка оказался сверху. Прижав подбородок к груди, я избежал размозжения черепа... Но не перелома спины и обширных разрывов внутренних органов, когда все закончилось резким столкновением с камнем.

Кажется, я закричал. Истошный, на грани разрыва голосовых связок, вопль отразился от сводов пещеры, в которую мы провалились, и обрушился сверху издевательским эхом. Я задохнулся, ослеп от боли, едва помнил себя, но все-таки смог удержаться на краю сознания.

Кронпринц, живой, но белый, как покойник, с трудом – даже не с первой попытки – разжал сведенные судорогой пальцы и неловко откатился в сторону.

Говорить, когда внутри было повреждено и разорвано все, что вообще можно повредить и разорвать, – задача с дополнительным уровнем сложности, но мальчишке срочно требовалось дать указания, пока у меня оставалось несколько мгновений агонии, а он не натворил бед.

– В сумке – амулеты, еда, вода. Используй все, но выживи. Сними с меня пальто, надень сам – на нем заклинание. Жги вещи, чтобы был огонь. Продержись три дня. Получится – посмотри, куда мы попали, – прохрипел я.

– А вы? – тихо, не справляясь с дрожью и слезами, спросил кронпринц.

У него начиналась истерика, но сделать я ничего не мог.

– А я – Лазарь Рихтер. – Надеюсь, это имя ему известно.

Мгновения истекли, кровь пошла горлом. Я попытался в последней судороге улыбнуться, устало закрыл глаза, будто собравшись поспать.

И умер.

Воскресать не больно. Напоминает обычное пробуждение. Конечно, если не считать чертов холод, заполняющий каждую частицу тела и сдавливающий грудь. В первые секунды самое сложное – сделать вдох. Каждый раз кажется, что разучился. И хоть легкие начинает жечь от нехватки кислорода, смерть плотно смыкает губы, не желая отпускать из белого, ледяного забвения.

Шевелиться еще не получалось. Тело слушалось неохотно, холод никак не отступал, псом вгрызаясь в каждый нерв. После нескольких коротких и неуверенных вздохов, сбиваясь с ритма, заработало сердце. Следом восстановился ток крови. Пульс, ленивый и неровный, медленно набирал темп.

Разлепив глаза, я уставился в еще нечеткий, расплывающийся свод. Пахло каменной сыростью, которую разбавляла вонь горелой ткани с удушающим хвойным привкусом. Рассеянный серый свет, падающий в широкую щель, позволял сориентироваться в месте, куда мы угодили.

– Судья Рихтер? – раздался надломленный голос сбоку.

Со второй попытки я повернул голову на звук.

Кронпринц выглядел так, будто это он умер и воскрес. Бледный до синевы, с ввалившимися щеками, заострившимися скулами, потрескавшимися, запачканными запекшейся кровью губами и почти черными тенями под лихорадочно блестящими глазами. Еще и от крови, залившей его на перевале, оттерся не до конца. Встреть я такого «красавца» в темном переулке Бердена, принял бы за восставшего мертвеца или одержимого.

– Да. – Хотел бы ответить что-то язвительное и умное, но увы.

Пауза затягивалась. Кронпринц смотрел не моргая, часто сглатывал и продолжал нервно прикусывать губу, из последних сил стараясь не расплакаться. В моем пальто, которое было велико ему на три-четыре размера, со спутавшимися волосами, повисшими темными сосульками, мальчишка все равно выглядел благородно. Вот что значит порода.

Не то что моя простецкая морда.

Собравшись с силами, я спросил о самом важном:

– Цел? Ничего не отморозил? Кашель? Жар?

– Знобит немного, и горло болит, но в общем нормально себя чувствую, – подумав, сообщил кронпринц. – Я нашел в сумке огненные амулеты. Сжег почти все вещи, как вы и сказали. И пальто греет. Спасибо.

Чудеса.

Нет, я, безусловно, рад, что он не получил гангрену и не загнулся от воспаления легких. Но в нынешних условиях простому человеку отделаться ознобом не то что сложно – нереально. Плюс один балл в копилку подозрений Йозефа. Что-то колдовское в крови наследника точно есть.

– Чем воняет?

Мальчишка вздрогнул, несколько раз быстро моргнул и нахмурился. Потом сообразил.

– В сумке разбился флакон с духами. Вещи пропитались насквозь. Пахло так резко, что первый день меня тошнило и болела голова, – пожаловался он и уточнил: – Зато благодаря спирту вещи лучше горели. Сейчас уже не чувствуется. Или притерпелся... Я даже не понял, что именно за духи были.

– Кипарис, ладан и можжевельник, – зачем-то пояснил я.

Вещей было не жаль.

Мы еще помолчали: я приходил в себя, мальчишка смотрел.

– Артизар Хайт Тедерик, – представился кронпринц, будто я мог его не знать. – Вас же за мной направили, герр судья?

– Давай по имени. Нашел кому «выкать», будущий император. – С трудом я пошевелился и перекатился со спины на бок. Встать пока не пытался, только прислушивался к отголоскам тянущей боли во всем теле. – Да, за тобой.

Сочувствовать я не умел, характером обладал паскудным, но кронпринца требовалось поддержать и ободрить, пока он не тронулся умом из-за количества травмирующих событий. Уверен, минувшие три дня стали для него если не самыми худшими в жизни, то точно запоминающимися и потеснившими многие другие печали.

– Молодец, что продержался, – похвалил я.

– Я не верил... – прошептал Артизар, отвел взгляд, зажмурился, снова прикусил губу, а затем его прорвало, голос опасно зазвенел: – Слышал, конечно, рассказы про судью Рихтера, но ведь бессмертие – сказки! Никто не может и не должен жить вечно! Эти дни я не понимал, чего жду. Зачем жгу вещи вместо того... чтобы просто покончить с собой. Было так страшно!

Артизар обхватил себя за плечи, будто пытался защититься от пережитого ужаса, его затрясло. И мне бы встать, обнять его, утешить, потрепать ласково по голове, сказать, что все закончилось, а дальше мы со всеми бедами справимся вместе, но я только уточнил:

– Вечная жизнь на самом деле сказка. Я умер. И воскрес. Что бы ни случилось – на третий день всегда возвращаюсь. Думаешь, имя за красивые глаза получил?

Артизар успокоился, встрепенулся, поднял взгляд, размышляя, и возразил:

– Лазарь на четвертый день воскрес. Не на третий.

– У Йозефа не хватило бы чувства юмора назвать меня Йехи.

Я кое-как сел и обхватил голову руками, борясь с дурнотой. От слабости тело покрылось липким по́том. Руки слушались плохо, меня потряхивало и знобило. Но мысли и чувства наконец пришли в норму.

Дотронувшись до левого уха, я нащупал серьгу-гвоздик, проверяя, все ли с ней в порядке. Это подарок Микаэлы, зачарованный так, чтобы за три дня смерти с телом не произошло ничего непоправимого. Чуть шершавый металл под подушечкой пальца ощущался привычной выпуклостью.

Я потянулся и подтащил разоренную сумку. Может, мальчишка к удушливому запаху и притерпелся, но я, ощутив вонь ладана, едва сдержал рвотный позыв. А раньше так здорово пахло! Придется парфюм менять. Выбрав из вещей на дне уцелевший свитер, натянул его. Сильно теплее не стало, но не то чтобы у меня были варианты.

– Вернуть пальто? – предложил Артизар, наблюдая, как я вытряхиваю на камни оставшуюся пару белья, с третьей попытки поджигаю отсыревшую ткань и жадно тянусь, едва ли не засовываю ладони в вяло потрескивающее пламя.

– Нет. Дай еще пару минут, и попробую сообразить, как отсюда выбраться. Ты вообще не ел, что ли?

И без того скромный кулек с вяленым мясом, которое я грыз в дороге, когда не находил трактира или постоялого двора, уменьшился едва ли на треть.

– Ел. – Артизар насупился и потер кончик носа. – Немного. Не хотел.

Взгляд стал настороженным, будто он решил, что сейчас наору и запихну в него оставшееся мясо насильно. Но я промолчал. Мальчишка жив, не теряет сознание от голода – этого достаточно.

– Там дальше еще расщелина – днем небо видно. Вроде бы можно выбраться наверх. Я не пытался – не дотянуться. И страшно. Вы... Ты высокий, дотянешься. Ты же нас вытащишь? Как твоя магия работает? С теми тварями... Я не понял. Я вообще не очень соображал. А рассказы про судью Рихтера разные: кто-то говорит, что ты Спаситель, кто-то – что сын Йамму, Энтхи.

Впервые за обреченностью и страхом в тихом, ломающемся голосе кронпринца прорезалось любопытство.

Слухов про верного пса айнс-приора Хергена – Лазаря Рихтера – по империи ходило столько, что хватило бы на отдельный сборник. Ну или хотя бы на статью в бестиарии. Где-нибудь между реморой, спутницей Левиафана, и роггенмеме, «ржаными тетушками», злобными полевыми духами.

Но момент для лекции о моем даре был неудачный.

– Это не колдовство, – только и сообщил, поднимаясь на ноги.

В позвоночнике сочно хрустнуло, но боли не последовало.

Такая незадача: я – убийца, пьяница, развратник и богохульник – молюсь и получаю взамен силы для борьбы со злом. Если бы святейший престол понял природу дара, давно бы разобрал меня на части и заспиртовал в колбах в самом глухом и темном углу апостольского архива. И обучил бы этим чудесам других, более лояльных к делам приората людей.

– А ты не маг? – я спросил на всякий случай.

Было бы очень смешно, если бы мальчишка сознался так просто.

Артизар качнул головой, наблюдая, как я, без возможности разогнуться, чтобы не стесать череп о низкий и неровный свод, осматриваюсь.

Пока мы беседовали, рассеянный свет из расщелины погас, сменившись непроглядной тьмой. Снаружи наступила ночь.

Ударив браслетами друг о друга, я создал указующий луч и направил его вверх.

Подняться по отвесным стенам расщелины, в которую мы провалились, я бы смог. Один. Не с живым неумелым балластом. Слишком высоко, мало удобных выступов, а местами и вовсе нужно прыгать. Артизар точно, будь он сыном хоть самой Девы-Матери, не справится. К себе я его не привяжу, а без страховки... Нет уж, оставим на крайний случай.

Поэтому, оценив шансы, я постоял еще несколько минут, потягиваясь и разминая одеревеневшие за три дня мышцы, перед тем как снова согнуться и пойти смотреть вторую расщелину.

– За мной, – скомандовал. – Если возможно – сразу поднимемся.

Быстро перетряхнув сумку, я вытащил из потайного кармана кошелек. Пожалуй, это самое важное для дальнейшего выживания. И протянул его Артизару, чтобы убрал в пальто. Склоняясь все ниже, а после и вовсе опустившись на колени, я полез по узкой каменной кишке дальше от места падения.

Кронпринц сопел позади.

Уверен, вопросов у Артизара было – задавать и задавать. Но он, несмотря на свой статус, не спешил выплескивать их, требовать пояснений и планов. То ли все-таки хватило ума оставить любопытство на подходящее время, то ли гибель отряда и сход лавины стали травмой, с которой юношеская психика не справлялась, и Артизар подавлял все плохие мысли, не решаясь лишний раз открывать рот.

Скоро узкий проход, последние десять клафтеров по которому пришлось ползти, едва втискиваясь между острыми краями камней, наконец раздался. Пещера оказалась куда больше предыдущей, напоминающей гроб на двоих. Здесь не то что можно было свободно стоять в полный рост, но даже в прыжке я едва доставал до свода. А прыгал я вообще-то высоко.

– Молодец, что заранее посмотрел, – снова похвалил Артизара.

В темный и узкий ход, буквально сдавливающий, рискнул бы залезть не каждый смельчак.

– Спасибо. Нужно же было чем-то заняться. – Артизар отвел взгляд. – Первый день я толком не запомнил. Кое-как стащил с тебя пальто. Грелся. Все думал, что это, должно быть, кошмар и сейчас я проснусь. А на второй, чтобы не пялиться на труп, решил проверить, есть ли сквозной проход, – вдруг тупик.

Расщелина в центре покатого купола пещеры действительно оказалась у́же и короче. Я приметил удобные выступы, к тому же можно было дотянуться от одного края до другого и упереться.

– Лезешь первым, – принялся я за инструктаж. – Никакой самодеятельности. Внимательно слушаешь команды, хватаешься и наступаешь только после того, как разрешу, и на те камни, на которые укажу. Не спешишь. Не паникуешь. Накроет – предупреждаешь и прижимаешься ближе к стене. Если сорвусь я – выбираешься самостоятельно и спускаешься в город. Деньги у тебя.

Если Миттен, конечно, уцелел.

– Лазарь! Я не брошу тебя! – то ли возмутился, то ли испугался Артизар и вцепился в рукав свитера, словно я мог раствориться в воздухе.

Пересилив желание дать мальчишке подзатыльник и накричать, я пояснил:

– Бросишь. Ресурсов, чтобы еще три дня ждать моего воскрешения, нет. Для тебя шанс выжить один – выйти к людям. Понял? А я сам справлюсь.

Рукав Артизар не отпустил, но, сжав губы, кивнул.

– Смотри. – Лучом от оков поочередно указал на нижние выступы. – Я подсаживаю, ты подтягиваешься и – раз и два – цепляешься. Затем осторожно встаешь, перелезаешь во-о-от сюда, чтобы я тоже поднялся. Если почувствуешь, что не держишь равновесие, за тот камень хватаешься. Понял? Показать еще раз?

Проследив за лучом, мальчишка послушно повторил вслух, что ему следовало сделать. Затем немного помолчал, собираясь с силами.

– Готов, – голос Артизара дрогнул. Он потер шею и уже открыл рот, чтобы что-то добавить или уточнить, но, сглотнув, отвернулся.

Веса в мальчишке было – не сильно тяжелее собранной сумки, особенно если вычесть одежду и сапоги. При этом ростом он почти доставал до моего плеча, а в будущем грозился вытянуться еще сильнее. Впрочем, Абелард – его отец – уступал мне всего пару дюймов. Наследство в этом плане у Артизара добротное.

Подтягиваться мальчишка, как выяснилось, не умел. Или настолько ослаб от стресса и добровольной голодовки, что подсаживать его пришлось пять раз. Когда он, наконец, с трудом вскарабкался чуть выше, освобождая нижние выступы, от напряжения у меня дрожали руки, а по спине ручьем тек пот.

– Следовало бы казнить того, кто отвечал за твою физическую подготовку, – сообщил я, выдохнул, сконцентрировался и в прыжке дотянулся до нужного камня.

Тренированное тело, привыкшее к нагрузкам, действовало на рефлексах.

– Горы уже позаботились об этом, – донеслось сверху, и в надломленном голосе послышался вызов. Будто Артизар рассчитывал усовестить меня, заставить ощутить неловкость, может, даже извиниться.

– Будь в отряде хоть пара умелых солдат, вами так легко не закусили бы, – проворчал в ответ. – Если ты слабак, не удивляйся, когда станешь добычей. Слышал про естественный отбор? ^[6] Вот он, пожалуйста, на самом наглядном примере. Что это вообще за доверенные люди, если пользы от них, как от калек и женщин? Так, теперь сюда наступай. Правильно, да. И вот здесь удобно...

Артизар послушно выполнял команды. Из своего положения мне не было видно его лица, но очень хотелось посмотреть на реакцию. А еще лучше – выслушать что-нибудь пафосное, в духе нынешней моды на равные права и жалость к убогим. Но мальчишка, увы, выпад проглотил молча и на провокацию не поддался.

Подозрительно. У Абеларда, преумноженный поколениями самодуров, характер был хуже некуда. Паскуднее моего. Бывало, когда мы не сходились во мнениях, разносили пару залов – только обломки мебели и осколки зеркал летели в разные стороны. Один раз, помню, спалили восточную резиденцию.

А потом меня казнили.

В кого бы Артизару быть тихоней?

Только через пару минут, когда мы с грехом пополам преодолели половину пути, он осторожно уточнил:

– У других точно не было шанса выжить? Может...

Я жестко перебил мальчишку:

– Даже если их не порвали на имперский флаг твари, лавина сделала свое дело. В Миттене сходишь в кирху, помолишься за упокой.

До меня донесся судорожный всхлип.

На что и с кем поспорить, что в отряде ехали дорогие кронпринцу люди, а не просто безликие слуги?

Отвлекшись на эмоции и горе, Артизар неправильно поставил ногу на следующем выступе и потерял равновесие. Лишь чудом я поймал его, раскорячившись в расщелине и из последних сил цепляясь скользкими от пота пальцами за все выступы. Даже не поймал – стал преградой свободному падению. Мальчишка рухнул мне на спину. На этот раз хребет выдержал.

– Идиот! Да твою же мать! – Придушил бы! – Сопли будешь размазывать, когда выберемся! Не усложняй мне работу, щенок!

Каким бы тощим ни был Артизар и каким бы выносливым – я, держаться за скользкие камни в десятке клафтеров над землей, растопырив конечности морской звездой, – сомнительное удовольствие.

– Быстрее! – прошипел я, сообразив, что мальчишка, кажется, от страха впал в оцепенение и дышал поверхностно, как загнанная дичь. – Лезь!

Завозившись, Артизар отдавил мне плечи и едва не свернул шею, но все-таки взобрался обратно. Прижался к камням, всхлипнул и дальше выполнял команды точно и быстро, не отвлекаясь на посторонние мысли.

Наружу мы выбрались к середине ночи. Один раз, уже у самой поверхности, я сам поспешил и чуть не сорвался, благо удержался, чуть не стесав локти. Артизар, в этот момент отдыхающий перед последним рывком, посмотрел вниз так, что в золотистом свете магических лучей показалось, будто сейчас он хочет, даже жаждет моей смерти.

Мальчишка без сил рухнул на снег, я принялся озираться по сторонам, соображая, куда нас занесло. Господь оказался милостив: совсем близко, всего в лиге левее, виднелось то, что осталось от серпантина.

Растущий, уже округлившийся месяц давал немного света, так что я разглядел безнадежно уничтоженную дорогу и уцелевший в долине город. Лавина сошла правее, протянув длинный белый язык по замерзшему озеру и задев несколько крайних причалов. Смотреть наверх не хотелось, но, чтобы убедиться, пришлось: Врат Святой Терезы больше не существовало. Ни удобной площадки, ни дома смотрителей – никакой возможности дозваться до внешнего мира в ближайшие три-пять месяцев.

– Они ведь, быть может, ждали помощи, – сдавленно, с трудом сдерживая истерику, пробормотал Артизар.

Мальчишка смотрел наверх так, будто надеялся, что, отзываясь на его боль и отчаянье, из-под снега выберутся живые и невредимые друзья.

– Будешь плакать – щеки отморозишь, – хмыкнул я, прикидывая, как удобнее спуститься в Миттен. – Подожди до теплого угла. Забьешься в него и вдоволь нарыдаешься.

– Эти люди были праведной паствой и верными слугами! – зло выпалил Артизар. – Они заслужили нормальные похороны!

– Предлагаешь мне перекопать склон? Или сам попробуешь? – Я криво усмехнулся. – Смерть в горах не хуже и не лучше любой другой. Помянем их. И пойдем.

Я ожидал, что вот теперь у Артизара точно сдадут нервы, что он назовет меня бессердечным ублюдком, может, раскричится или начнет приказывать. Но тот только опустил взгляд.

– Так неправильно, – пробормотал он и вытер лицо рукавом пальто.

– Добро пожаловать в наш гребаный несправедливый мир.

Глава 3

Сверху Миттен выглядел аккуратным и чистым: ни ветхих лачуг, ни зловонных свалок. Крепкие, похожие друг на друга дома стояли ровно, как по линейке, подчеркивая строгую геометрию улиц. В центре она нарушалась, превращаясь в замысловатое кружево и показывая, как Миттен строился и разрастался. Только на окраине, где располагались старые шахты, дома становились проще и беднее, но все равно общего вида не портили. Над снежными шапками, укрывшими крыши, выделялись два островерхих шпиля: здание ратуши в центре и колокольня каменной кирхи на самом берегу Сильгена, у схваченных льдом причалов.

В стороне, едва заметный в предрассветных сумерках, расположился замок. Старинный, темный, словно сошедший с гравюр исторического трактата или же страниц сказки про заколдованную принцессу.

Все выглядело так пристойно, что даже тревожило.

Миттен мне не понравился. Так, скучная деревня на несколько сотен дворов. Не то что огромный Берден, раскинувшийся по берегам Альбы. С чадящими трубами предприятий, наползающими друг на друга ночлежками, широкими проспектами, монастырями, похожими на города в городе, множеством кабаков и притонов, суетой и шумом. Чтобы добраться от одного края столицы до другого, требовался экипаж. Миттен же, на первый взгляд, моим быстрым шагом легко было пройти за пару часов. Поселение вытянулось по берегу Сильгена, будто обнимало озеро снежными рукавами.

– Как рогалик, посыпанный сахарной пудрой, – выдал неожиданное сравнение Артизар, ненадолго остановившись, очарованный видом.

Я промолчал.

Есть после воскрешения не хотелось. Впрочем, как и жить.

Взмокшая после подъема одежда на морозе застыла панцирем. Уверен, идти голым было бы даже комфортнее. Любой смертный мешок давно бы сдался ненавистному холоду и остался стынуть в сугробе. Но я недавно воскрес, в крови оставались крупицы благодати, она-то и давала силы двигаться вперед. С каждым шагом ее оставалось все меньше, но, к счастью, мы спустились в долину. До города оставалась примерно половина лиги.

Ни одного постороннего звука не раздавалось вокруг, кроме скрипа снега под сапогами и нашего тяжелого дыхания. Казалось, их слышно и у берега Сильгена. А стоило замереть на месте, обрушивалась такая тишина, что давило на уши и можно было различить течение собственной крови по венам.

Артизар, не привыкший к выживанию и серьезным нагрузкам, еле переставлял ноги. Передвигаться, гадая, где под снегом таятся каменные глыбы, а где – пустоты, было непростой задачей даже для меня. Но, понимая, что время заканчивается, я пер, как дикий тур.

Нужно было скорее засунуть Артизара в теплый угол: пусть хоть спит, хоть рыдает, главное – не мерзнет. Перед этим хорошо бы влить в него витаминную настойку и половник супа, чтобы вместо гангрены жизнь мальчишки не отнял голод. Также следовало выяснить, какого черта здесь происходит, и как давно, и почему об этом не сообщили в Берден. Для этого я собирался вломиться сразу в магистрат. Прямо в кабинет бургомистра.

Мы сделали остановку перед последним рывком.

Я смотрел на пленку магической печати, переливающуюся перламутром в молочной утренней дымке, и понимал: город не первый день защищается от тварей. Миттен буквально в осаде... И хоть кто-то об этом знает? Вряд ли, иначе бы Йозеф не рискнул провозить драгоценного кронпринца через Хертвордский хребет. Он бы нашел другой вариант, пусть и на месяц длиннее. Напрасный риск – не про айнс-приора Хергена, он гениальный стратег. Это я зарабатываю мигрень сразу, как только пытаюсь продумать план больше чем на три хода вперед. Вот и сейчас внутри из-за непонимания разгоралось раздражение. А вместе с ним мысли царапали сомнения: можно ли доверять магистрату? Ладно магистрату – хоть кому-то?

– В пути тебе давали конкретные распоряжения? Говорили про безопасное место? Про будущую коронацию?

Артизар перестал разглядывать Миттен. Его ресницы и брови покрыла изморозь, искусанные губы побелели, несмотря на пальто с заклинанием Микаэлы. Мальчишка плотнее кутался в него, выжимая остатки магии, но ее без подпитки живым огнем не хватало.

– Нет. Никаких распоряжений. У дяди было письмо от айнс-приора Хергена. Он собирался со мной обсудить... – голос дрогнул.

Мышцы уже сводило от холода, поэтому я решил продолжать путь после пары минут отдыха.

– Не припомню, чтобы у Абеларда в живых остался кто-то из братьев, – заметил, не уточняя, что двух из трех я убил лично. Последнего же прикончил сам император. – Что за дядя? Или тебе, вопреки официальной версии, известны имя и род матери?

Артизар невесело улыбнулся:

– Я говорил про Филиппа фон Берингара, проректора Шолпской академии. Он был ко мне добр. И это он защищал меня на краю...

Ясно. Родительской ласки мальчишка не знал, поэтому потянулся к первому, кто отнесся к нему по-человечески. Насколько же ведомым вырастили кронпринца, если за хорошее отношение он зовет чужого человека дядей? Не моего ума дело, кого святейший престол видит во главе империи, но с таким воспитанием хорошего правителя из Артизара не выйдет.

Надеюсь, в магистрате есть возможность связаться с миром, оставшимся по ту сторону Хертвордского хребта. Мне нужно многое обсудить с Йозефом.

– Прости, Лазарь, одиннадцать... Нет, получается, уже двенадцать дней назад герр фон Берингар сказал срочно уезжать из Шолпа, чтобы избежать покушений. И что на перевале Святой Терезы нас встретит человек айнс-приора Хергена. Выехали из академии затемно. Мне не дали ни толком собрать вещи, ни попрощаться с друзьями. О смерти отца я узнал уже в дороге... Из-за плохой погоды мы еле двигались и опоздали к условленной дате встречи.

Артизара вывезли в ту же ночь, когда я получил задание. Получается, Берден, узнав о смерти императора, только приспустил флаги, а на другом конце империи проректор фон Берингар уже собирал отряд, чтобы как можно быстрее покинуть Шолпскую академию.

Да, у Йозефа есть возможность связываться со своими людьми в обход вышек. Не ждать сообщений неделями, а получать информацию минута в минуту. Неоднократно я подмечал, что он оказывается в курсе событий едва ли не раньше, чем те вообще происходят. Не знаю, правда, как именно. То ли чудесных штук, с помощью которых такое проделывается, не хватает на всех доверенных лиц, то ли на мой счет были другие соображения – возможности экстренно выйти на связь мне в дорогу не дали.

– Понял. Следи за дыханием, – посоветовал я, – дальше до магистрата не останавливаемся.

Артизар кивнул.

Я же прикинул в голове варианты. Их не то чтобы было много. И ни один не радовал.

– Для твоей безопасности лучшее решение – не раскрывать, что в город прибыл кронпринц. Ты без отряда, без регалий, без указаний от святейшего престола. Зато сумма, назначенная за твою жизнь, говорят, так велика, что соблазнит и святого Антония.

Артизар почти минуту упрямо переставлял ноги, спотыкаясь от усталости едва ли не через каждый шаг, и только затем сказал:

– Лазарь... Я кое-что слышал о тебе. Не про Йехи и Энтхи... – Он снова запнулся и скривился то ли от боли, то ли от ситуации. – Позволь задать глупый вопрос?

Даже интересно.

– Валяй.

– Какой именно приказ отдал айнс-приор Херген касательно моей жизни? Ты ведь не нарушишь его?

Удивительно, как среди слухов и сказок затесался крохотный огрызок правды и мальчишка безошибочно зацепился за него. Я действительно не мог ослушаться прямого приказа Йозефа. Даже мысленно. Оковы полностью контролировали меня. Скосив взгляд на Артизара, я подумал: интуиция ли это или все-таки герр проректор, наверняка знающий о судье Рихтере чуть больше, чем рядовые слуги, поделился информацией?

Мы уже приблизились к городу. Серое марево медленно насыщалось оттенками, подсказывая, что жители вот-вот проснутся, покинут дома и тут же заметят двух чужаков. Значит, нужно поспешить.

– «Стань кронпринцу щитом и опорой, пока он не займет трон», – процитировал я слова айнс-приора. – Если бы Йозеф хотел твоей смерти, я бы не вмешался на перевале.

Артизар промолчал. Кажется, ожидал иного.

– Ты надеялся на «Выполняй прихоти, заботься и люби»? – усмехнулся. – Мою жизнь святейший престол ценит выше и десятка кронпринцев. Кандидатов на трон – только свистни, набежит толпа. Зная о превратностях судьбы и человеческой смертности, Йозеф никогда бы не отдал приказ вроде: «Не дай мальчишке свернуть себе шею». Но в ближайшие месяцы я заинтересован, чтобы мне было за кем следить. Доверишься – защищу.

Артизар опустил взгляд.

– Понял. Мне поменять имя?

Ох уж эти подростковые игры в шпионов.

– Ты не настолько известен в народе. Достаточно выкинуть упоминание Тедериков. Хайт означает «портной»?

– Пустошь, – поправил Артизар. – Вересковая.

Поэтично. Но уверен, что горожане расшифруют фамилию так же, как и я.

– Сойдет. Первым в разговор не лезешь. Мои слова подтверждаешь, какую бы чушь я ни нес. Мы сопровождали кронпринца. На перевале произошел сход лавины, нас отрезало от остальной части отряда. Ничьих смертей не видели, о состоянии наследника не знаем, догадываться не можем. В городе перезимуем, а как снег подтает и перевал станет проходимым, сразу вернемся в Берден.

Артизар кивнул.

Мы миновали городскую черту. Не считая мощного магического щита, буквально накрывшего город куполом, Миттен никак не охранялся. Не было ни ограды, ни сторожевой вышки. Впрочем, по моему опыту, магия срабатывает быстрее и лучше людей. Нас с Артизаром ожидала проверка на угрозу и скрытое зло. Оковы нагрелись, едва не обжигая кожу, но уже в следующий момент щит поддался.

О том, что начался Миттен, свидетельствовала кованая табличка, прикрепленная к длинному, торчащему из сугроба шесту. На ней были выбиты название города и короткое приветствие. Под ногами проступила мощеная дорога, которая вела между крайними двухэтажными домами. Здесь они, выполненные в характерном фахверковом стиле, были деревянными. Оставленные снаружи перекладины выкрасили в темно-красный цвет, стены – в белый. Это придавало домам опрятный, почти праздничный вид. От печных труб в сторону сереющего неба тянулись светлые полосы, окна оставались еще темными. После ледяной свежести перевала горчащий на языке запах дыма был приятен и уютен.

– Справишься с ролью простолюдина?

Меня беспокоило, что дурная и горячая кровь Тедериков имеет привычку просыпаться в самые неподходящие моменты. И Абелард, и его венценосный родитель Аларикус, которого я еще застал, и Аделхард Кровавый – прадед Артизара, как и многие поколения императоров, славились приступами агрессии и впадали в неконтролируемое бешенство, если что-то шло не по их желанию.

Я уже подумал, что Артизар не удостоит меня ответом, как он проворчал:

– Лучше, чем с ролью кронпринца.

До ратуши мы прошли беспрепятственно. Горожане провожали нас настороженными взглядами, но окликать и заводить разговор не пытались. Их внимание было отдано серпантину и Вратам Святой Терезы, слизанным гигантским языком лавины. Очевидно, случившееся взбудоражило умы миттенцев, и они уже не первое утро начинали с проверки, не была ли эта трагедия просто дурным сном. Разносящий свежие газеты почтальон, с которым мы прошли одну из улиц, заунывно молился себе под нос.

После оглушительно тихого перевала Миттен стал настоящим праздником: скрип дверей, стук лопаты, шум в домах и хриплый лай пса на соседней улице – все звуки сейчас казались музыкой.

Внимание привлекали лавочки и мастерские, занимающие первые этажи. Чем ближе мы продвигались к центру, тем больше их становилось. До Нахтвайна оставалась пара недель, и почти все дома уже украсили моравскими звездами и венками из свежих еловых ветвей, разбавленных красными цветами пуансеттии. Из-за стекол витрин добавляли праздничного настроения небольшие самодельные вертепы.

Я думал, что Миттен полностью занят на шахтах и рудниках, но жизнь в городе была куда разнообразнее и ярче. Из еще закрытых пекарен тянуло дрожжами и горячим хлебом; от аптеки на перекрестке – настойками и травами. Хоть и безумно уставший, держащийся на последних крупицах благодати, я прорисовывал в уме карту города и запоминал полезные места.

Людей вокруг прибавлялось. Мы разминулись с группой гимназистов в одинаковых утепленных мантиях с нашивкой в виде совы, сидящей на глобусе. На пороги лавок выходили еще сонные помощники: раздвигали ставни, подметали занесенные снегом ступени и дорожки. Прошел, позвякивая бутылями в тележке, молочник. Я поймал на себе внимательный взгляд: у книжной лавки, еще не украшенной к Нахтвайну, замер молодой мужчина. Заметив, что я тоже на него смотрю, он неуверенно, но приветливо улыбнулся и убрал со лба вьющиеся золотисто-светлые пряди. Улыбаться в ответ я не стал, ограничился вежливым кивком. Мужчина отвел взгляд и поспешно скрылся в лавке.

Бежевое здание ратуши с барочным фасадом, красной черепичной крышей, едва ли не единственной почищенной от снега, и восьмиугольной башней-колокольней располагалось на центральной площади, заставленной традиционными палатками ярмарки, открывшейся с первым днем Адвента. Мы обошли покрытый коркой льда фонтан со слепой Фемидой, и только сейчас нас окликнули:

– Эй, бродяги. Кто вы, откуда?

Стражи порядка, выряженные в светлую утепленную форму, выглядели донельзя нелепо. Еще и с неудобными тяжелыми пиками вместо каких-нибудь шпаг. Вообще-то пики считались оружием кавалерии, которой в Миттене попросту не было, но они остались здесь как дурацкая дань имперским традициям.

Артизар задержал дыхание и напрягся. Не зря.

Выплеснуть накопившуюся злость на кронпринца хоть и хотелось, но было нельзя. В себе же я переваривать эмоции не умел и учиться этому не желал.

– Не ваше дело. С такой безопасностью я бы перерезал половину города, пока вы задницы в караулке грели. Не путайтесь под ногами, целее будете.

– Хочешь отвечать на вопросы с перебитыми ногами за решеткой?

Грузный мужчина с капральскими нашивками не спешил отдавать приказ, хотя столичные стражи, не будь они знакомы с судьей Рихтером, уже бы кинулись пересчитывать наглецу ребра. Но эти только загораживали проход к ратуше, удобнее перехватив пики.

– Вы мне и ногтя не сломаете. С дороги!

Я шагнул вперед и схватил то ли излишне вежливого, то ли ленивого капрала за ворот. Потянул на себя, подсекая под ноги. Тут же уклонился от удара древком в висок, когда один из стражей бросился сбоку, и швырнул капрала в его сторону. Беда маленьких городов – преступления тут тоже маленькие. И как бы хорошо ни проходили ежегодные учения, если они, конечно, в Миттене вообще случаются, с настоящей потасовкой – не вечерней возней пьянчуг – эти люди не сталкивались.

Юнец в форме не по размеру бросился на меня, нелепо прижимая пику к груди, будто перепутав ее со щитом. Я пнул его в колено, вырвав оружие из ослабевших пальцев, сделал шаг вперед и плашмя ударил древком по горлу. Следом, крутанув пику за упорное кольцо посередине, ткнул окованным концом в живот стража, напавшего с другого бока.

Драка больше напоминала то ли фарс, то ли избиение младенцев. И была невыносимо скучна.

Горла, аккурат под ошейником, коснулся холод металла.

– С кем имею честь? – Я, подняв руку, прикоснулся к кромке лезвия, проверяя остроту – та была бритвенной.

– Командующая воинским гарнизоном Миттена, рыцарь-командор Хильда фон Латгард, – раздался ледяной, холоднее лезвия, голос с легкой прокуренной хрипотцой.

Женщина-командор. Прогрессивно. После нескольких попыток напрячь голову мне даже удалось вспомнить, как правильно обращаться к даме в подобном звании.

– Я – доверенное лицо первого префекта апостольского архива...

– Мы знакомы, герр Рихтер, – резко оборвала пафосное представление рыцарь-командор. – Шлезвигская кампания. Я была адъютантом маркиза Эберарда.

– Не помню. Шлезвигская кампания, фрайфрау ^[7], состоялась, если не путаю, четырнадцать лет назад. Знаете, сколько еще я повоевал с тех пор?

Наша прекрасная священная империя редко отказывала себе в удовольствии откусить жирный кусок от соседних стран. И, правильно заметил Балберит, где бы ни вспыхивал конфликт, я всегда оказывался там. Поэтому сейчас и не пытался припомнить ни маркиза, ни его адъютанта. Да и саму компанию уже не мог отделить в уме от прочих войн, в которых принимал участие.

Лезвие, наконец, убрали, оставив длинную саднящую царапину. Я бросил пику на обледенелые камни, развернулся и увидел, как точным движением рыцарь-командор вернула шпагу с золоченой рукоятью в ножны, поправив подвязанный на эфесе офицерский темляк ^[8]. Верхней одежды на ней не было. На черном мундире висели орден Луизы ^[9] и два креста: серебряный – за военные заслуги, а также дюппель-штурмовой ^[10]. Справа к кителю крепился золотой аксельбант ^[11]. Хильда фон Латгард была высокой, сухопарой, около сорока лет. С короткими гладко причесанными седыми волосами, тонкими губами, наискосок пересеченными шрамом и недовольно поджатыми. Светлые глаза смотрели с холодной и строгой ненавистью.

– Что ж... Ваша память, герр Рихтер, под стать вашим манерам, – резюмировала фон Латгард. – Я обязательно обеспечу вас и дракой поинтереснее, и сломанными ногтями, не сомневайтесь. Но для начала объяснитесь: какого черта забыли в Миттене, да еще и в таком виде?

– Мы с этим щенком, – я кивнул на Артизара, виновато сопевшего рядом, – выжили после схода лавины. И желаем встретиться с бургомистром или иным лицом, на которое возложены обязанности по управлению городом.

– Удивительно, – желчно заметила фон Латгард. – А со стороны выглядит так, будто вы не срочной встречи ищете, а беспричинно калечите моих людей. Впрочем, зная вас, наверное, стоит поблагодарить, что не успели никого убить.

Я провел пальцем по шее, ощущая уже замерзшую и стянувшую кожу кровь. Поправил ошейник, неприятно задевающий краем свежий порез. Интересно, фон Латгард настолько хорошо, что и через четырнадцать лет не ошиблась, запомнила именно Лазаря Рихтера или приметные оковы? В народе о них ходило такое множество легенд, даже больше, чем обо мне самом, что зачастую оковы удостоверяли полномочия куда лучше магической грамоты с подписью Йозефа.

Артизару достаточно не упоминать династию, переврать фамилию или выбрать новое имя. Мне же некуда бежать от самого себя. И как бы я ни был окрещен при рождении, вот уже сорок два года оставался и остаюсь верным слугой приората, названным в честь персонажа из «Гезец Готт», и не могу этого изменить.

Впрочем, чего кривить душой – не хочу.

– Бургомистр не появляется в ратуше так рано. – Фон Латгард обернулась к стражам и приказала: – Пошлите за ним. Что ж, герр Рихтер, подождем маркграфа Хинрича в моем кабинете.

Артизар нервно выдохнул.

Мы прошли под богато расписанный свод аркад, и слуга с готовностью открыл перед фон Латгард тяжелую дверь. Главный холл, выполненный из мрамора и гранита, подпирали двенадцать колонн, украшенные гербами государств, образовавших священную империю.

– Вам или вашему спутнику требуется медицинская помощь? Новая одежда? Что-то иное?

Острый взгляд фон Латгард, каким люди обычно смотрят на злейших и кровных врагов, не вязался с безупречной вежливостью и словами заботы.

Я оценил состояние Артизара. Сражение с тварями, потеря отряда, три дня в холоде и темноте расщелины наедине с трупом, а после марш-бросок до Миттена – это отняло все его силы. Но с физическим истощением мы справимся самостоятельно. А над подорванной психикой пусть потом столичные мозгоправы работают. Признаков же пневмонии или обморожения заметно не было. Но я все-таки уточнил:

– Ты как? – Жаль, что к дару изгонять зло не прилагалось умение проводить диагностику взглядом. – Врач нужен?

– Все нормально. Я здоров, герр Рихтер, – сбивчиво, проглотив окончания, шепнул Артизар, смотря под ноги и держась чуть позади.

– Хорошо. При необходимости к медикам обратимся позже. Тогда, фрайфрау, нам обоим требуются одежда и горячий чай. Мальчишке прикажите подать нежирного бульона – он три дня голодал.

Крохи благодати закончились. На освободившееся место пришла боль. Но к ней я был привычен.

Фон Латгард бросила короткий взгляд на слугу, и тот, оценив, какие размеры одежды искать, поклонился и исчез, будто владел магией.

– Конечно, герр Рихтер.

Мы прошли через холл. В глаза бросилось интересное решение архитектора: вниз вела одна широкая лестница; наверх же – двойная, рукавами обнимающая пустое пространство зала.

– Большая и Судебная палаты, – пояснила фон Латгард, заметив интерес. – Двойная лестница означает, что в общественных обсуждениях расходящиеся мнения – нормально. У правосудия же дорога одна – к истине.

И насколько этому соответствует реальное положение дел в городе?

Мы свернули в боковой коридор, поднялись по менее аллегоричной, но так же богато украшенной лестнице на второй этаж и, миновав несколько приемных и залов, попали, наконец, в кабинет фон Латгард.

У окна стояла разлапистая вешалка, на которой висело забытое пальто. Половину противоположной стены занимал закопченный камин. Сухо потрескивали крупные поленья. В помещении было жарко, пахло дымом и дорогим табаком. Стены, обитые зеленой тканью, и шкафы из потемневшего от времени дерева видели не одно поколение бургомистров и рыцарей-командоров. Обстановка была дорогой, старой, но поддерживалась в идеальном порядке.

– Садитесь. – Фон Латгард указала на два гостевых кресла. Отстегнув от пояса перевязь со шпагой и повесив на спинку своего стула, она села за широкий рабочий стол и потянулась к курительной трубке. – Вещи, чай и бульон сейчас подадут. К делу, герр Рихтер.

Я уже набрал в легкие воздуха для рассказа о злоключениях на перевале, как она продолжила:

– Мы ждали от Бердена иной помощи. Требовались маги и солдаты. Сколько вас было? Остальные погибли под лавиной? Какие вы получили указания от императора? Нам не успели сообщить о том, кого отправили в Миттен...

Хильда фон Латгард раскурила трубку. По комнате поплыл крепкий аромат «Вирджинии» с оттенками горького миндаля и вишни. Я сбился с мысли, закашлялся, отгоняя дым, и попытался вникнуть в прозвучавшие слова. Артизар, также удивленный вопросами, беспокойно завозился в моем пальто и, видимо согревшись, расстегнул верхние пуговицы.

Фон Латгард перевела взгляд с мальчишки на меня, побарабанила по столешнице длинными пальцами, нахмурилась. В кабинете повисла неприятная пауза. Этот момент выбрал слуга, чтобы, постучавшись, внести серебряный поднос с чаем и золотистого цвета бульоном, в котором плавала половинка куриного яйца. Следом на подоконник положили стопку вещей, судя по уже знакомому светлому оттенку, взятых у стражей.

– Что-то еще, рыцарь-командор? – уточнил безусый парень в ливрее и накрахмаленном, завязанном бантом шарфе.

– Ступай. – На слугу фон Латгард не посмотрела.

Она подождала, пока я отопью чай, крепкий, со сладостью малины и меда и пряной остротой имбиря, а Артизар съест яйцо и пару ложек бульона.

– Я задала неверные вопросы, герр Рихтер?

– Не могу судить, фрайфрау, поскольку ни черта не понял, – сознался я, нарочно громко прихлебывая. – Помощь? Маги и солдаты? Указания императора? Император мертв. Траур объявлен двенадцать дней назад. Неужели вам ничего не известно?

Новость подобного масштаба не прошла бы мимо внимания командующей воинским гарнизоном, даже если бы она вообще не занималась своей работой. Не знала она – не знал никто.

Фон Латгард отрицательно качнула головой.

Я понял, что с такой силой сжал в руке чашку, что едва не отломил фарфоровую ручку, и ровным тоном продолжил:

– Верным святейшему престолу людям было приказано перевезти кронпринца из Шолпа в безопасное место недалеко от Бердена. Айнс-приор Йозеф Херген направил меня навстречу отряду для дополнительных поддержки и защиты. К слову, на момент, когда я покидал столицу, не было ни единого слуха, что Миттену требуется помощь.

Нужно отдать должное выдержке фон Латгард: от всех свалившихся новостей она не подавилась дымом, не выругалась, не подскочила с места, не вытаращилась от удивления. Могло даже показаться, что та осталась спокойна, но я заметил, как напряглись тонкие пальцы, как дернулись и окаменели острые скулы на худом лице.

Перед тем как ответить, она отложила в сторону трубку и поправила идеально отглаженные лацканы.

– Двенадцать... Нет, все-таки это случилось в ночь, так что уже тринадцать дней назад мы впервые столкнулись с невидимыми тварями. Первое нападение совершили на скот: задрали десяток овец в крайнем хозяйстве. Днем позже выяснилось, что человечина тварям больше по вкусу. В сторону Святой Терезы ушел обоз с последней в этом году партией самоцветов... На них напали на третьем ярусе серпантина. Спастись удалось только одному торговцу. Мы немедленно подняли вокруг города щит и доложили о внештатной ситуации в Берден. Потребовали прислать помощь, поскольку уже до конца месяца перевал стал бы непреодолим из-за погодных условий. В обычное время изоляция не вызывает волнений: все зимы Миттен, пополнив запасы провизии, топлива и лекарств, коротает одинаково. Но только не вместе с этими тварями. В бестиариях про них нет ни слова.

– С тварями мы уже познакомились.

Я пытался удержать на языке несколько крепких выражений. В бестиарии искать было бесполезно. Я сталкивался с такими не единожды и был готов поделиться информацией. Но не сразу. Перед тем как говорить, нужно было проверить кое-что еще.

– И как прошло знакомство, герр Рихтер? Все плохо? Или, наоборот, хорошо?

Ничего хорошего. Я уже и порадовался, как вовремя Микаэла укрепила оковы, и погрустил, что этого все равно могло оказаться недостаточно. Хотя прежде такого еще не случалось.

– Я уничтожил дюжину тварей на перевале. Не знаю, сколько осталось, но меня хватит примерно на пять-восемь таких же встреч.

Произвести расчеты было непросто. Мой дар не поддавался не только пониманию, но и описанию и структурированию. Он до отвращения стихиен и нестабилен. Специалисты айнс-приора Хергена из апостольского архива тщетно подбирали мерило, определяли рамки и загоняли его в понятные человеческой логике категории.

Но все-таки я жил с даром сорок лет, а потому научился чувствовать его особенности.

– Хоть что-то. – Фон Латгард сцепила пальцы в замок. – Давайте подведем небольшую черту под нашим обменом информацией, пока ее не стало слишком много. Только уточните, герр Рихтер, вашему спутнику, не знаю его имени, стоит присутствовать при разговоре? Рядом пустующие приемные. Он может разместиться там.

– Это недоразумение было в отряде кронпринца, фрайфрау. Сход лавины разделил нас с другими людьми. Не знаю, выжил ли кто-то из оставшейся части, – не могу ручаться. В любом случае они остались по ту сторону Хертвордского хребта. Как тебя? – Я сделал вид, что забыл имя спутника.

– Хайт... – Мальчишка запнулся, едва не подавился и неловко отставил звякнувшую чашку на поднос. – Артизар Хайт.

– Герр Хайт останется.

– Принято, – не стала спорить фон Латгард. – Итак. Двенадцать дней назад, едва ли не одновременно, из Миттена и Бердена были направлены сообщения. Из столицы – о смерти императора. Мы же просили помощь. Уверенно вам заявляю, что на стол бургомистра Хинрича в последние дни не ложилось ни одного письма. Вышка связи работала исправно, посыльный несколько раз доставлял свежие новости жителям. И, по нашим расчетам, ответ должен был уже поступить. Если б не лавина, вчера бы мы направили сообщение повторно. К слову! Герр Рихтер, сход случился уже как три дня. Все это время вы бродили по горам в таком виде?

– Все это время... – Допил чай и сложил руки на груди. – Я трупом лежал в расщелине, куда нас забросило лавиной.

Фон Латгард передернуло, на мгновение сосредоточенность сменилась отвращением. Я не помнил, умирал ли в Шлезвигской кампании и если да, то сколько раз, но не исключал, что ей довелось видеть, как именно работает мой странный дар.

– Стоит ли нам, фрайфрау, попытаться убедить друг друга, что с сообщениями произошла досадная случайность? – усмехнулся я.

– Это было бы малодушием, герр Рихтер.

Ничего быстрее вышек связи (если, конечно, забыть о чудесных штуках Йозефа, каких я больше ни у кого, даже у Абеларда, не видел) пока не придумали. Посыльные с опечатанными конвертами, меняющие лошадей, спешащие через ночь и непогоду, остались в далеком прошлом. Передавать сообщения по воздуху было и быстрее, и надежнее. Но магия и прогресс не помогли ни айнс-приору Хергену, ни рыцарю-командору, ни нам с кронпринцем.

В коридоре раздались голоса и неровный топот.

– Фрайфрау!

– Командующая!

Дверь без стука распахнулась, в проеме замерли перепуганные стражники, а за ними толпились слуги.

– Бургомистр Хинрич мертв!

– Убит!

– Столько крови!

Всего на секунду фон Латгард показала эмоции: прикрыла глаза и прикусила губу, отчего шрам, уродующий лицо, натянулся. Но уже через мгновение она стремительно поднялась из-за стола и подхватила перевязь со шпагой.

– Что ж, герр Рихтер, бургомистра можно больше не ждать.

Глава 4

Следственные действия редко проходят быстро. Тем более когда мертвым находят главу города. Так что продолжение разговора с фон Латгард откладывалось на неопределенное время.

Новость о смерти бургомистра меня не удивила. Обстоятельства, которые привели нас с Артизаром в Миттен, как в ловушку, да и все события, казалось бы, несвязанные и случайные, но собирающиеся в огромный снежный ком, намекали, что про отдых и скуку можно забыть.

Огорчало ли это? Нисколько.

– Не толпитесь, – скомандовала фон Латгард, потушив трубку. – Я еще помню, где дом Хинрича. Дойду сама. Или вам нечем заняться?

И стражники, и слуги, вспомнив про неотложные дела, тут же исчезли из дверного проема.

– Так и будете сидеть, герр Рихтер? – повернулась ко мне фон Латгард.

– Могу лечь, – с готовностью предложил я. – Согласен разместиться в какой-нибудь каморке, где тепло и хватит места, чтобы вытянуть ноги. Даже кормить не обязательно. Мальчишка поел, мне хватило чая. А как освободитесь, фрайфрау, вернемся к нашей увлекательной беседе.

Артизар отставил так и не доеденный бульон и вжался в кресло.

Фон Латгард нахмурилась и сложила руки на груди:

– Вы не хотите поприсутствовать на месте смерти бургомистра?

– Не хочу, – невозмутимо подтвердил я, – с чего бы?

Фон Латгард отошла к окну, у которого стояла вешалка, и сняла с крючка черное пальто и длинный шерстяной шарф ему в тон. Если бы не седая голова и светлые глаза, она походила бы на ворона. Застегнув перевязь со шпагой, фон Латгард бросила как нечто очевидное:

– Я видела вас в деле.

Улыбка у меня, уверен, вышла премерзкой.

– И? Фрайфрау, я прибыл в город не за тем, чтобы вести расследования и кого-либо судить. Я – досадная случайность. А потому не намерен ввязываться в дела Миттена.

– Могу приказать, – напомнила она.

– Нет, – возразил я, не двигаясь с места. – Не можете. Я подчиняюсь лично Йозефу Хергену. В крайнем случае моя жизнь перейдет в распоряжение старшего чина приората, присутствующего в городе. Вы, фрайфрау, не похожи на святейшего легата.

Артизар втянул голову в плечи. Очевидно, он не понимал, что я не просто так проявил свое паскудное упрямство, а прощупывал характер рыцаря-командора и границы дозволенной наглости.

– Какое счастье, что я не похожа на легата, – скривила рот фон Латгард, разгадав замысел. – Вы забыли про ничтожный нюанс: военное положение. Оно вот-вот будет введено в городе. С какой стороны ни посмотри, происходящее попадает под определение чрезвычайной ситуации. Из-за лавины Миттен отрезан от империи, связи с внешним миром нет, бургомистр мертв, вокруг магического щита рыщут твари, с легкостью разрывающие на части человека...

– Да, в этом случае власть переходит к военным. То есть к вам, фрайфрау, – продолжил я мысль. – Удобно.

– Именно. Вы попадаете в распоряжение приора. Он – в мое.

В голосе фон Латгард я не услышал торжества. И не успел подняться с кресла, показывая готовность исполнять приказ, как она, замотавшись в шарф и застегнув пальто, покачала головой.

– Не зря я упомянула, что видела вас в деле. – Фон Латгард посмотрела мне в глаза. Ненависть по-прежнему таилась в строгом прищуре и кривящемся изгибе рта, но уже не режущая, а взятая под контроль разума. – В первую очередь я вижу в вас союзника. Не слугу. Приказы оставим на крайний случай. Но не представляю, чтобы судья Рихтер довольствовался скукой в теплой каморке, пока город расследует убийство и уничтожает чудовищ. Не тот характер.

Я усмехнулся:

– Думаете, он не поменялся со Шлезвигской кампании?

– Разве что стал хуже.

И, черт возьми, она была права.

– Герр Хайт присоединится к нам? – Фон Латгард поняла, что одержала победу, и переключила внимание на мальчишку.

Я тоже с сомнением посмотрел на Артизара. Тот, сообразив, что драться мы не станем, перестал вжиматься в кресло.

– Если не считать случившееся на перевале, видел трупы?

– Доводилось. – Артизар поморщился.

К чему относилась гримаса – к неприятным воспоминаниям или нежеланию идти и смотреть на мертвого бургомистра, – было непонятно. Но что-либо добавлять он не стал.

– Герр Хайт идет, фрайфрау. Мы только переоденемся для начала. Где это можно сделать?

– Прямо здесь, герр Рихтер. Я выйду, а вы поторопитесь.

Я бы не смутился, останься и фон Латгард, и весь штат прислуги. Пусть смотрят. Мое тело и сложено идеально, и тренировано на зависть. И это не пустое хвастовство. Однако ехидное предложение полюбоваться, пока дают, замерло на кончике языка. Мальчишка вряд ли готов к публичному обнажению, если рыцарь-командор примет вызов и останется в комнате.

Как только дверь закрылась с той стороны, я вытряхнул Артизара из пальто, которое придирчиво осмотрел со всех сторон. Не считая куска, отгрызенного волком, оно, как ни странно, с честью выдержало и сход лавины, и падение в расщелину, хотя, конечно, в стирке нуждалось. Заклинание Микаэлы без подпитки перестало работать. Поэтому я развесил пальто на стуле и придвинул его ближе к камину. Пусть переодевание и не займет много времени, но хоть чуть-чуть огненная магия восстановится.

Во всяком случае, мне очень хотелось на это надеяться. Зимовать в заколдованном пальто куда приятнее, чем в обычном. Вряд ли в Миттене есть настолько умелые маги, чтобы разобраться в изобретении Микаэлы, восстановить или повторить заклинание.

Как выяснилось минутой позже, с размерами слуга не угадал. И если на меня вещи худо-бедно налезли, Артизару они оказались слишком велики. Как бы сильно он ни затягивал пояс, рисковал в самый неподходящий момент остаться без штанов. Которые, ко всему прочему, были еще и нелепо коротки.

– Дрянь, – констатировал я, оглядев огородное пугало, получившееся из Артизара. – Переодевайся обратно.

Его собственная одежда, запачканная кровью и пропахшая дымом, имела крайне потрепанный вид, но все-таки была лучше, чем выданное недоразумение. Не то что моя, теперь не годящаяся даже в половые тряпки. Единственное, что, кроме пальто, с честью прошло испытание, – ботинки. Звать фон Латгард и требовать найти другие вещи было несерьезно. Нас ждали не для увеселительной прогулки.

Положение немного спас утепленный форменный плащ стража порядка. Вроде так замерзнуть Артизар не должен, а уже потом, когда разберемся с убийством и разговором, придумаю, где добыть нормальную одежду. В том числе и для себя – при каждом движении ткань на плечах и груди неприятно натягивалась, грозясь порваться.

Мы проследовали за фон Латгард на улицу.

Палатки ярмарки, окружившие фонтан, были закрыты, прилавки пустовали. Праздничный свет, смех горожан, хор, распевающий нахтвайнские гимны, и аромат марципанового штоллена, смешанный с пряностью горячего вина, проберутся между ними только вечером. К этому моменту местные лавочники как раз подсчитают выручку и поспешат вытрясти еще монет из миттенцев, пришедших отдохнуть после рабочего дня. Сейчас же деревянные домики, выкрашенные светлой краской, сливались с укрывшим площадь снегом, и только венки из еловых ветвей и гирлянды из остролиста выделяли их из белого пятна.

– Полицейское управление в городе скромное, герр Рихтер, – рассказывала по дороге фон Латгард. – Конечно, случается всякое – святых в Миттене нет. Но уровень преступности низок, и редко требуется именно расследование: мотив и вина зачастую налицо. Боюсь, наши следователи за бумажной работой уже забыли, с какой стороны браться за лупу. Но выполнять их обязанности мы, конечно же, не станем. Ознакомимся с информацией, известной к этому времени, чтобы поднять в магистрате вопрос о введении военного положения. Не думаю, что советники воспротивятся. Эти трусы будут хвататься за мою юбку. Можно и не созывать Палаты, но опустить эту досадную формальность я, увы, не могу.

Богатой фантазией я не отличался и представить фон Латгард в юбке не мог. И пусть за свою жизнь встречал множество особ, недовольных ролью, отведенной для них обществом и приоратом, рыцарь-командор стремительно заняла лидирующую позицию в рейтинге самых неженственных женщин. Она будто уже родилась с медалью за воинскую доблесть и, пристегнув к пеленкам офицерскую шпагу, принялась раздавать приказы.

– Я не силен в следственных делах, фрайфрау, – сознался не стесняясь. Не во всем же быть лучшим? – Нюансы, причины смерти, поиски улик – не ко мне. Моя работа начнется, когда появятся подозреваемые.

– Достаточно вашего присутствия. Опыт судьи Рихтера в любом случае полезен.

– Скорее, пользу принесет репутация судьи Рихтера, – не удержался я от колкости.

– В том числе, – не стала юлить фон Латгард. – Такова часть плана: Миттену полезно побыстрее узнать, кто почтил нас визитом. И тогда, если бургомистра действительно убили, есть шанс, что преступник поспешит с чистосердечным. Хотя вряд ли это смягчит его участь.

– Скучно.

– Невидимых тварей вам мало?

– На всю зиму? – наигранно задумался я. – Конечно. Боюсь, не растяну надолго это удовольствие.

Огненное заклинание Микаэлы так и не заработало. То ли совсем истощилось, то ли нуждалось в более длительной подпитке. Поэтому тело одновременно терзали и боль, и мертвецкий холод, засевший в костях. Спасало то, что погода в Миттене была мягче, чем на перевале. В ближайшие месяцы обещали морозы, но пока минус стоял не сильный – около трех-пяти градусов ниже нуля. Тем более долину защищали горы, а потому было почти безветренно. Я даже подумал, что Миттен заслужил одно очко против вечно продуваемого со всех сторон Бердена.

Солнце еще не успело выкатиться из-за высоких пиков, но предрассветная серость отступила. Небо насытилось светло-голубыми тонами. От одного края гор до другого не было ни одного облака.

– Когда виновный будет найден, разрешите, фрайфрау, провести суд мне?

Мы спустились на несколько улиц и вошли в богатый район. Дома здесь были построены из камня, а не из дерева, но все равно сохранили общий архитектурный облик с вынесенными на наружную сторону несущими конструкциями. Только выкрасили их не красной, а темно-коричневой краской. Я подумал, что если и у остальных городских кварталов есть отличительные цвета, то это значительно облегчит ориентирование на улицах Миттена.

– Наш штатный палач расцелует вас, герр Рихтер.

– Тоже засиделся за бумажной работой? – предположил я.

Фон Латгард кивнула.

– Продолжение разговора о случайностях и совпадениях ненадолго отложим. После осмотра мы решим вопрос вашего размещения – это несложно. Затем я соберу Палаты и обсужу военное положение. Также необходимо составить послание в Берден. Возможно, хотя бы на этот раз оно дойдет до адресата. Врата Святой Терезы потеряны, но в горах достаточно троп и лазеек, пусть и опасных, по которым можно выбраться на ту сторону Хертвордского хребта. Уверена, вам также есть что сообщить айнс-приору Хергену.

И не только ему.

– Я найду умельцев и отправлю с ними мага для подстраховки. Ближайшая вышка связи в Клайнберге. Надеюсь, с ней все в порядке. Считаем: переход через горы, затем около дня пути до гарнизона... – продолжила размышлять вслух фон Латгард. – Мои люди дождутся ответа из столицы и, даст Господь, к Нахтвайну вернутся в город. Помощь в любом случае ждать бессмысленно. Одно дело – нескольким подготовленным ходокам проползти по скалам, но отряду в Миттен до весны точно не пройти.

– Так уж и быть. Возьму на себя роль помощника. Поверьте, кого бы Берден ни решил отправить сюда, я справлюсь лучше.

– А если нет?

– Значит, вам, фрайфрау, не повезет. Как и всему Миттену. Но это маловероятно. – В себе я был уверен. – Оценю обстановку и избавлюсь от тварей.

Делов-то!

– Благодарю, герр Рихтер.

– Давайте уже по имени, фрайфрау, – поморщился я. – Тошнит от вашей почтительности. Видеть вы можете кого хотите – союзника, господина, слугу, хоть черта, пожалуйста. Но это не сделает мою кровь благороднее ни на каплю.

– Вы – судья, – качнула головой фон Латгард. – Ваш дар важнее происхождения.

То-то от Йозефа только и слышно «мальчик мой». А от Микаэлы – издевательское «Элохим», а еще бесящие снисходительность и занудство на тему отсутствия у меня манер. Сразу видна важность дара. Абелард же, умевший выписывать словесные реверансы, и вовсе использовал вежливость вместо издевки. Впрочем, признаюсь, от меня император тоже нечасто получал почтительность. Но были обстоятельства...

Словно прочитав часть мыслей, фон Латгард переменила тему:

– Официального послания город не получал, но нам также следует объявить траур. Миттенцы – верные подданные и обязаны выразить общую скорбь. Как умер его величество?

Император слишком осмелел – поверил, ослепленный властью и лживыми шепотками окруживших его ублюдков, что сможет обмануть Господа.

– Сердечный приступ, – проглотив несколько неуместных фраз и пустых обвинений, ответил я.

От меня не укрылся острый и злой взгляд Артизара. У него, похоже, имелась другая информация. И мне было очень интересно, кто и как именно ее преподнес.

– Упокой, Господи, душу его величества, – отозвалась фон Латгард.

Мы остановились у добротного дома. Прекрасный вид на Сильген, несколько печных труб и шедовая крыша, три «зубца» которой придавали строению облик старинного замка, – все было хорошо, но такое жилище годилось для рядового, пусть и зажиточного горожанина. Бургомистры, по моему опыту, селились в куда более роскошных местах.

– Фрайфрау... – При виде рыцаря-командора курящие на крыльце полицейские, одетые в темно-серую форму с отличительными шевронами на правых плечах, почтительно поклонились.

Я поморщился от запаха табака.

Фон Латгард кивнула на нас с Артизаром:

– Судья Лазарь Рихтер и его помощник герр Хайт. Волей Господа на перевале они попали под лавину, выжили и оказались в наших краях. Надеюсь, личность герра Рихтера не нуждается в дополнительных пояснениях и рекомендациях?

Люди снова поклонились.

– Маркус, показывай, что у нас. – Фон Латгард подозвала одного из полицейских, судя по погонам штабс-фельдфебеля ^[12], старшего из присутствующих. – Лазарь, знакомьтесь, фрайгерр Маркус Фридхолд – главный следователь Миттена.

Высокий мужчина около сорока лет с почти незаметной сединой в светлых короткостриженых волосах поспешил стянуть перчатку из плотной кожи и протянул ладонь.

– Рад знакомству, герр Рихтер. Много о вас слышал. Поработать бок о бок – честь.

В серых глазах, окруженных паутиной морщин, отразилось вежливое любопытство, без следа привычных страха или опаски. Сомнительное заявление для того, кто обо мне только слышал. Но допустим.

Я ответил крепким рукопожатием.

– Прости, Хильда. – С командующей Маркус общался на равных. – Порадовать нечем. Готовься. Внутри катастрофа. Без понятия, как это преподнести магистрату. Надеюсь, ты что-нибудь придумаешь.

Мы прошли в дом. В нос ударил густой запах крови.

В том, что бургомистр покинул наш грешный мир с чужой помощью, сомнений не осталось. Труп со множеством ножевых ранений лежал посреди просторной гостиной. Убийца, освобождая место, отодвинул к книжным стеллажам и диван, и чайный стол, и светлый ковер с длинным ворсом. Бургомистр Хинрич был обнажен, не считая скромного куска ткани, прикрывшего пах. Лицо, обрамленное темной бородой, вопреки явно мученической смерти, застыло в безмятежности. За руки и ноги мужчину прибили к доскам пола, неумело и криво повторив распятие. Лоб искололи, изобразив следы от тернового венца. А вокруг тела еще не успевшей свернуться кровью была выведена пентаграмма.

Фон Латгард замерла в дверях и выругалась, не выбирая выражений. Артизар, мельком посмотрев на изувеченный труп, выбежал прочь, давя рвотные позывы. Я остался спокоен. Именно этого кусочка пазла после встречи с тварями на перевале не хватало для общей картины. Ладно, не конкретного изрезанного мертвеца, но чего-то в таком же духе и стиле.

– Что ж, фрайфрау, обстановку я, как и обещал, оценил. Пожалуй, такого «удовольствия» мне хватит надолго. Даже многовато будет.

Фон Латгард подняла на меня взгляд, пропитанный ненавистью, и добавила к отзвучавшей брани еще одно емкое слово.

Людей было немного. Не считая закончивших перекур и вернувшихся в гостиную полицейских, на месте убийства присутствовали еще трое. Двое медиков – на них не было ни формы, ни отличительных шевронов, зато тихий разговор сплошь состоял из специфичных терминов, простым людям непонятных. Они, обмениваясь предположениями и не решаясь нарушить рисунок пентаграммы, стояли чуть поодаль, рядом с девицей лет шестнадцати в устаревшем шерстяном платье и наброшенной на плечи шали.

Юная фройляйн ^[13], кажется, ничуть не смущенная и не напуганная зрелищем, точными и быстрыми росчерками перерисовывала тело и пентаграмму. Даже брань фон Латгард не отвлекла ее от работы. Лишь закончив с наброском и перелистнув распухший от подклеенных страниц художественный альбом, девица устремила на нас темный взгляд и присела в сдержанном книксене.

– Доброго утра, фрайфрау, фрайгерр... – Она присмотрелась ко мне, остановив внимание на ошейнике. – Герр судья.

– Селма, постарайся закончить к полудню, – в строгом голосе фон Латгард скользнули ласковые ноты, отчего прокуренная хрипотца обрела мелодичность. – И сделай, дорогая, сразу два экземпляра изображений. Один направим в Берден. Надеюсь, хоть там расшифруют эту ересь.

– Конечно, фрайфрау, для вас – что угодно, – снова поклонилась девица и вернулась к альбому.

Крови из бургомистра вытекло столько, что первоначальный рисунок пентаграммы безвозвратно исказился. Можно было лишь гадать, чего желал убийца, взывая к силам ада. И был ли услышан его призыв.

Я потер лоб, размяв точку между бровей.

– Это не просто знаки, фрайфрау, это сигилы – специальные символы, обладающие магической силой. Не читали «Малый ключ царя Соломона»?

– Даже не слышала, герр Рихтер. – Она передернула плечами. – Не моя зона ответственности.

– Не хватало Миттену только ритуального убийства под Нахтвайн! – Маркус окликнул художницу: – Фройляйн Гайдин, радость моя, если ты успела перерисовать этот ужас вокруг герра Хинрича, может, разрешим медикам заняться работой? Хотя бы время смерти для начала установить...

Селма наградила Маркуса недовольным взглядом и поджала губы:

– Пять минут, фрайгерр.

– Не больше часа назад, – откликнулся невысокий и немолодой мужчина, поправив на переносице очки с толстыми линзами. – Это мы, фрайгерр, и не приближаясь к трупу скажем. Все по крови видно: она только начала сворачиваться. Предположу, что, когда стражники стучали в дверь, убийца дорисовывал символы.

– Проклятье! – Фон Латгард стукнула кулаком по стене. – Полный дом слуг! У всех заложило уши?! Такое невозможно провернуть за пару минут! Мои маги, черт бы их побрал, если уж тварей не опознали, здесь и вовсе будут бесполезны!

Любопытное совпадение. И совпадение ли? Стоило нам с Артизаром войти в Миттен, убийца поспешил в дом бургомистра и принес его в жертву. Я покрутил получившееся уравнение в уме и понял, что неизвестная переменная могла полностью поменять всю картину: спровоцировало ли неизвестного появление судьи Рихтера или же он не имел понятия обо мне и действовал по давно задуманному плану?

– Не ругайте своих колдунов, фрайфрау, – вздохнул я и решил, что дальше утаивать знания и подозрения бессмысленно. – В бестиарии есть описания магических существ и духов – к примеру, гулона, роггенмеме, бекке. То, что гуляет вокруг Миттена, следует искать в других книгах.

– Где же? – с готовностью спросил Маркус.

– В «Гезец Готт» и иных священных текстах. – Пусть я даже не открывал их, с содержанием был знаком, а с некоторыми упоминаемыми персонажами и вовсе встречался. – Вокруг города рыщут бесы. Знаете разницу между бесом и чертом?

Фон Латгард и Маркус переглянулись.

– Простите, герр Рихтер, мы не самые добропорядочные прихожане, – качнул головой Маркус.

Даже не сомневался.

– Бесы – бесплотные духи, некогда бывшие ангелами, которые участвовали в бунте Йамму и были изгнаны с небес... – раздался неуверенный ответ.

Я упустил момент, когда Артизар вернулся и встал у меня за спиной. Он был бледен и напряжен, а темные, совсем как у Абеларда, глаза лихорадочно блестели.

– Надо же, какие познания! – яда в моем голосе было куда больше, чем одобрения.

Щенок сейчас до отвращения напомнил Йозефа в худшем его воплощении: занудного приора, не умеющего складывать слова в простые и понятные обычным людям предложения.

– Весть от Маттфьяха, двенадцатая глава, стих... Сорок первый, кажется: «И скажет Йехи Готте тем, кто по левую руку: идите, проклятые, в пламя негасимое, уготованное Йамму и ангелам его...» – зачитал по памяти Артизар, чем мое отвращение только усилил.

Я с силой, так, что он охнул от боли, сжал плечо щенка и рявкнул:

– Не выпендривайся!

– Тише, герр Рихтер, – поморщилась фон Латгард. – Юноша пытается быть полезным. Но давайте все-таки не углубляться в богословие.

– Пользы от бездумного цитирования – ноль. На всех небесах не нашлось бы столько ангелов, чтобы пасть, сколько в аду расплодилось бесов, – раздраженно бросил я, отпуская плечо.

Артизар испуганно сжался и сделал шаг назад, скрывшись из виду. Я расслышал, как сбилось его дыхание в попытке удержать всхлипы. Для того чтобы меня разжалобить, требовалось что-то посерьезнее, но злость перестала ворочаться и давить на ребра.

– Чаще всего бесами становятся искаженные инферно души грешников, – неохотно уточнил я и, цокнув, добавил: – Возможно, первыми действительно были слабейшие из падших – ангелы, лишившиеся материальных оболочек и свихнувшиеся от боли. Но это не наш случай. Кстати, для праздного любопытства: первое нападение, как вы сказали, на скот, произошло утром или ближе к вечеру?

– Скорее ночью, – чуть задумавшись, вспомнила фон Латгард. – Я засиделась за сводным отчетом. Когда нас вызвали на место происшествия, часы готовились бить двенадцать.

– А черти? – Маркус, кажется, искренне заинтересовался лекцией.

Что сказать, рассказом увлеклись и полицейские, и медики. Даже Селма несколько раз отвлеклась от альбома. Движения ее изящной бледной руки, по ребру ладони запачканной грифелем, замедлились.

– Если совсем просто – разновидность демонов. Самая низшая, я бы сказал, безобидная. Не зря в народе ходит множество баек про умельцев, которым удавалось обманывать чертей. Главное отличие: черт не бесплотен. Бесам, лишенным оболочек, проще пробраться в наш мир. Чаще всего это происходит, когда возникает разлом – в него тут же успевает юркнуть с полсотни таких невидимых тварей.

Я сделал паузу, предлагая фон Латгард и Маркусу додумать мысль.

На пару томительных мгновений в гостиной повисла неприятная тишина, разбавляемая лишь скрипом карандаша по плотной бумаге.

– Хотите сказать, герр Рихтер, разлом появляется, когда из ада в наш мир прорывается что-то крупное? Крупнее «безобидного» черта... – осторожно, будто ступив на тонкий лед, предположила фон Латгард.

Маркус нервно поправил воротник.

– Или когда «крупное» призывают, – согласился я.

Мы помолчали, рассматривая пентаграмму под телом бургомистра.

– Выходит, тринадцать дней назад кто-то попытался призвать в Миттене демона, но у него не получилось? При этом между нашим миром и инферно образовалась трещина, в которую просочились бесы. А сегодня ритуал повторили... – внес свою лепту Маркус. – Можно понять, получилось на этот раз или убийце снова не повезло?

– Здравое предположение, фрайгерр, – одобрил я и наконец вспомнил значения пары менее всего исказившихся кровавых знаков. – Но почему вы решили, что первый призыв не сработал?

– Думаете, этому сумасшедшему мало одного демона? – встала на сторону Маркуса фон Латгард.

На ее щеках появились пятна румянца. Она не выглядела испуганной. Скорее взбудораженной, как гончая, взявшая след лисицы.

– Я абсолютно уверен, что тринадцать дней назад в Миттене появился демон.

Если посчитать, призыв произошел незадолго до смерти императора. Какой шанс, что эти события связаны? Возможно ли, что, зная о грехе императора и о расплате, которая неминуемо оборвет его жизнь, чей-то проницательный злой ум просчитал, как айнс-приор Херген переставит фигуры на шахматной доске? Значит, охота ведется за мальчишкой? Или я притягиваю версию за уши и проблема скрывается в чем-то ином, а мы с Артизаром просто попали меж жерновов?

– Объясните, герр Рихтер, – потребовал Маркус.

– Вот эти два знака, – указал на закорючки, украсившие нижние лучи пентаграммы, – защитные, а не призывающие. Демон уже в Миттене. И сегодня ему или чернокнижнику, что также вероятно, потребовалась защита. От чего, для чего – сказать не могу.

– Кажется, демон первым узнал, что в город прибыл судья Рихтер, – неуместно усмехнулась фон Латгард. – Не удивлена, что даже ад трепещет перед вашей репутацией.

Чем бы ни было заявление – издевкой или комплиментом, – все равно звучало сомнительно.

– Моя скромная персона, фрайфрау, обычно демонов не пугает, а возбуждает. Говорят, в инферно ведется специальная турнирная таблица, и счастливчикам, убившим Лазаря Рихтера, начисляются призовые баллы. Могу ли попросить ознакомиться с рисунками фройляйн?.. – Я кивнул на Селму.

Та как раз закрыла альбом, надела на карандаш колпачок и кивнула медикам, разрешая приблизиться к трупу и окончательно исказить кровавые сигилы. Заскучавшие полицейские тоже с готовностью засуетились. За прошедшее время Селма так и не выказала отвращения или страха, и это притом что вид изуродованного тела бургомистра даже у служителей закона вызывал гримасы и нездоровую бледность. Прекрасная выдержка.

– Дочь главного архитектора Миттена, барона Гайдина. Селма талантлива и умна, одна из самых смышленых гимназисток и уже в меру сил помогает городу, – так расписала фон Латгард, будто я к девице посватался. – После того как я покажу изображения магистрату, можете хоть насовсем забрать. Вы, герр Рихтер, явно понимаете в происходящем больше.

Увы.

И я все еще не услышал важный вопрос, который бы следовало озвучить. Но, очевидно, ни Маркус, ни фон Латгард не были сильны в ритуалистике и демонологии. Поэтому пришлось подтолкнуть их к одной очень неприятной идее.

– Фрайфрау, по дороге сюда вы сказали, что преступления в Миттене редки.

Фон Латгард сложила руки на груди и кивнула.

– Все верно, – ответил за нее Маркус, – неприятно признавать, но мы расслабились и потеряли хватку.

– Значит, вместе с нападением бесов – на следующий день или через – город не всколыхнула новость про ужасное ритуальное убийство? – продолжил я подводить к сути проблемы.

– Нет. Черт побери! – Маркус снова нервно поправил ворот, расстегивая верхнюю пуговицу, будто в комнате резко стало нечем дышать. – А без подобного... демона не призвать?

– В ад нельзя открыть форточку, прочитав пару фраз и зарезав курицу. Поэтому либо в одном из домов посреди засохшей пентаграммы лежит чей-то труп, который до сих пор никто не обнаружил...

– Либо?

За спиной кашлянул Артизар:

– Демоны же могут занимать тела людей?

И сразу сделал еще шаг назад, опасаясь новой вспышки гнева.

– Могут, конечно, – согласился я. – Это значит, что, возможно, кто-то из вас, жителей Миттена – ваших соседей, жен, детей, – демон. И сразу уточню, на такое способны только князья ада.

В гостиной повисла мертвая тишина.

Глава 5

Первой отреагировала фон Латгард, приказав:

– Ни слова об услышанном. Никому! Казню! Демону и мизинца вашего не перепадет!

Следователи и медики вздрогнули, переглянулись и слаженным хором доложили, что все поняли и будут молчать. Селма также заверила, что информация не выйдет за пределы стен дома бургомистра:

– Не беспокойтесь, фрайфрау. – Она поправила шаль на покатых плечах и поудобнее перехватила альбом, прижав к груди. – Здесь собрались верные и, главное, здравомыслящие люди. Мы ничего никому не скажем.

– Очень надеюсь, – проворчал Маркус и нервно рассмеялся. – Не задался Адвент в этом году. Бесы, лавина, убийство... Что дальше? Не думал, что вместо вечерних посиделок в «Рыцарском погребе» в компании пива и свиных ребер придется разыскивать демона.

Если до этой реплики я ощущал только боль и холод, то стоило ей прозвучать, как рот наполнился слюной, а язык закололо фантомным ощущением терпкой хмельной горечи. Тело наконец сообразило, что ему необходима еда, и желудок тут же скрутило спазмом.

Люди, обменявшись парой комментариев, решили, что из-за страшных демонов жизнь не заканчивается здесь и сейчас. Дюжину дней Миттен беспокоился только о невидимых тварях. И то не очень активно, ведь благодаря магическому щиту в город бесы попасть не могли.

Фон Латгард повернулась ко мне:

– Герр Рихтер, правильно ли понимаю, что ваш дар выявляет зло в человеке? Если так – сразу проверим слуг. Демон мог затаиться среди них. И когда потребовалась жертва, просто взял ближайшего человека.

– Неправильно, фрайфрау. Мой дар слуг убьет. Или же нанесет настолько серьезный вред здоровью, что смерть покажется лучшим вариантом. Впрочем, мне их не жаль. Если настаиваете на проверке и хотите прибавить еще несколько трупов к уже имеющемуся, а также готовы отвечать перед семьями и взять на себя организацию похорон – я исполню долг.

– А если это не слуги, Хильда? – Маркус устало прикрыл глаза и потер переносицу. – В городе проживает почти тысяча человек. Или больше – последняя перепись пять лет назад была. Еще твой гарнизон. Сколько голов?

– Сто пятьдесят, – отозвалась она и сжала пальцами виски. – Рихтер, объясните, в чем я не права. Неужели рассказы о том, как вы убиваете демонов и судите людей, – ложь?

– Я служу святейшему престолу и империи. – Внутри все пережало от гнева. Говорил я тихо, выбирая слова. – Делаю многое, о чем вы, фрайфрау, не имеете ни малейшего понятия. О чем вы даже не захотите знать. Поэтому давайте остановимся на том, что рассказы – ложь. Иначе я бы также ходил по воде и прикосновением оживлял мертвецов. И у меня нет ни малейшего желания проводить занудную лекцию о возможностях и особенностях дара.

До теплой дрожи предвкушения хотелось посмотреть, как с фон Латгард смоет напускное дружелюбие. Как она, не задумываясь, воспользуется правом приказать и напомнить, где место герра Рихтера на самом деле. А не это тошнотворное «дар важнее происхождения».

Взгляд фон Латгард, острее ее шпаги, вонзился в меня. Лицо исказилось от злости и ненависти, но уже в следующий момент она взяла эмоции под контроль.

– Лекция сейчас неуместна, да. Однако я уверена, что вы в состоянии несколькими предложениями указать на ошибки в моих суждениях, чтобы в дальнейшем мы с Маркусом уже не полагались на вашу помощь.

Дрянь!

Лучше бы приказала. Я не был готов, что она при всех посмеет назвать меня бесполезным. Первый порыв – развернуться и уйти – я подавил. Второй – съязвить, что судья Рихтер для такого слишком туп, – тоже пришлось проглотить.

– Извольте, фрайфрау. Мой дар находит в людях не зло, а грехи. И судит именно за них. Как вы, надеюсь, понимаете, безгрешных ничтожно мало, а наказание следует незамедлительно. «Который воздаст каждому по делам его...» – мрачно процитировал я.

Артизар встрепенулся. На усталом лице появились робкое любопытство и недоверие. Будто не ожидал, что другие тоже могут вырывать пафосные фразочки из Писаний. Он на всякий случай отступил еще, чтобы я точно не дотянулся, и спросил:

– Послание апостола Саула?

Чудовищно. Голова кронпринца должна быть забита драками, выпивкой, девчонками. В худшем варианте – политикой и планами на будущее правление. А вовсе не богословской чушью!

– Ты отвратителен. Оно, да. Если совсем просто, фрайфрау: дар сам определяет, наказать человека или благословить. И как именно. Это может быть и обычная боль, и мучительная агония, и смерть. Счастливчиков, ведущих праведную жизнь, ждет... К примеру, исцеление от недуга или даже исполнение сокровенного желания. Так что, если бургомистру не прислуживают святые, оставьте мысли о быстром суде. И уж тем более нет резона ради поимки одного демона уничтожать все население Миттена.

Мы отошли с прохода, чтобы не мешать полицейским и медикам. Я следил за их работой со скукой, надеясь, что фон Латгард наконец сообразит, что делать здесь больше нечего, и подумает о нашем с Артизаром размещении. Каким бы выносливым я ни был и как бы ни любил быть в курсе событий – у всего есть предел.

Прислушивающаяся к беседе Селма плотнее запахнула на груди теплую шаль и, воспользовавшись паузой, приблизилась к фон Латгард.

– Позвольте откланяться, фрайфрау. Я поспешу привести наброски в должный вид и сделаю копии для Бердена.

Шлейф парфюма Селмы – роза, ваниль и ежевика, оттененные мускусной нотой сандала, – разбавил запах крови. Со стороны девица казалась милейшим созданием. Мягкие русые волосы, двумя кокетливыми прядками выбивающиеся из-под чепца, большие темные глаза в обрамлении светлых бровей и ресниц и приятное лицо с плавной линией подбородка и тонкой – носа придавали ей юношеское очарование олененка. Но стоило присмотреться – иллюзия таяла. Подобным взглядом отличались хищники, которые не могли взять свое силой, но знали, насколько выгоднее бывает притвориться добычей.

– Конечно, дорогая. – Фон Латгард ласково провела по плечу и расправила подвернувшуюся сбоку шаль. – Рассчитываем на тебя.

Селма присела в сдержанном книксене. На нас с Маркусом она не посмотрела, а Артизар удостоился внимательного взгляда, задержавшегося на нем чуть дольше положенного. Словно Селма искала знакомые черты и вспоминала, где раньше видела это лицо. Я сомневался, что она пересекалась с Абелардом и знала, как тот выглядел, но что-то в щенке ее заинтересовало.

– Герр Рихтер, развейте и мои сомнения, – проследив, как служащие оборачивают труп бургомистра темной тканью, чтобы вынести из дома, Маркус вернулся к уже осточертевшей теме. – Ходят слухи, что все-таки есть у вашего дара лазейка. И ею частенько пользуются власть имущие. В том числе сам император.

Жаль, цена не оправдывает риск. Потому что заранее узнать, сработает лазейка или нет, никогда не получается. Раз получилось, другой, даже третий... А потом, когда решил, что все понял и нашел беспроигрышный вариант, приходит расплата.

– Исповедь. – Отогнав непрошеные мысли и воспоминания, которые еще недавно казались счастливыми, а теперь приносили боль, я криво усмехнулся. – Только не обычная, когда вы после службы пятнадцать минут ноете священнику, как позавидовали соседу, предались чревоугодию или, выругавшись, помянули Господа всуе. Подойдет лишь искреннее, по-настоящему осознанное раскаяние в каждом совершенном проступке, даже в самой ничтожной злой мысли. Сможете? И под силу ли такое всему Миттену? Если да, исповедуйтесь и приходите.

– Подождите, Рихтер. – Фон Латгард махнула рукой, требуя помолчать, и несколько секунд хмуро рассматривала меня, будто видела впервые. – Сначала исповедь – потом суд? Это шутка? Крайне неудачная! Или вы всерьез заявляете, что демон может исповедаться?

– И даже зайти в кирху, – подтвердил я, думая, как бы незаметнее и вроде невзначай опереться о стену. Перед глазами даже немного расплывалось: казалось, панель рядом с камином отклоняется в сторону. – Мы говорим о князе ада. Такими стали сильнейшие даже не из ангелов – из херувимов и господств ^[14], соблазнившихся речами Самаэля. Их не корежит от распятия, и не идет дым, если попасть на кожу святой водой. Не исключено, что проведенный здесь ритуал должен защитить и укрепить физическую оболочку демона, чтобы ничем не отличаться от добропорядочной паствы.

– Это значит только одно: он знает, что в городе судья, – сделала вывод фон Латгард. – И очевидно, о вашем даре ему известно больше, чем другим. Но, признаться, я не представляю, с какой целью в нашем захолустье вызывать демона. Тем более князя ада. Что ему нужно в Миттене?

Мы с Маркусом посчитали вопрос риторическим.

– Может, тогда начнем с поисков чернокнижника? – предложил он. – В демонологии мы с ребятами смыслим мало. Но определить круг подозреваемых, кому бы понадобилось такое безумие, кто из миттенцев тяготеет к подобному, реально. Город у нас маленький, все друг друга знают. Кто-то наверняка заметил, что сосед ведет себя странно. Найдем убийцу – найдем демона.

– Если это не один человек, фрайгерр. Но ход ваших мыслей мне нравится. Здесь не Берден, когда не запоминаешь лиц соседей. Есть шанс найти зацепки.

– Как демон и чернокнижник могут быть одним человеком? – нахмурилась фон Латгард. – Не сам же он себя призвал?

– Нет. – Я почесал отросшую за почти две недели бороду и локтем все-таки оперся о полку ближайшего к нам книжного стеллажа. – Это, можно сказать, классика. Призывающий кончает жизнь самоубийством, отдавая себя демону. Именно такой обмен наверняка пробивает границу между нашим миром и инферно. Хотя последнее время среди сектантов подобные ритуалы популярностью не пользуются. Возможно, тела нет. Демон очнулся посреди пентаграммы, убрал следы и продолжил вести жизнь носителя как ни в чем не бывало.

– Йамму! – выругалась фон Латгард.

– Вряд ли он лично. – Хотя я ничему не удивлюсь. Особенно после слов Балберита, что Самаэль оставил трон и ад.

– Выходит, верить нельзя никому, – вздохнул и устало потер лицо Маркус. – Ни жене, ни сыну, ни молочнику, ни приору. Кажется, стоит выйти из дома – небеса рухнут на Миттен. Как жить и работать, зная, что в любом прохожем может сидеть чудовище?

Судя по тому, как замерли на прозвучавших словах медики и полицейские, вопрос доверия их тоже волновал.

– Проверьте меня, Рихтер. – Фон Латгард протянула ладонь. – Это приказ!

Артизар вскрикнул. Впрочем, за общим изумлением его вряд ли расслышали.

– Хильда... – Маркус придержал ее за локоть. – Не принимай поспешных решений. Ты не святая. И в сложившейся ситуации Миттену никак нельзя потерять рыцаря-командора.

– Если судья сочтет меня недостойной жизни, значит, такой рыцарь-командор Миттену не нужен! – Фон Латгард резко выдернула локоть, не оглядываясь на Маркуса. – Сейчас же! Без поиска обходных троп. Иначе нельзя! Пусть люди сами все увидят.

– Герр Рихтер... – Тон Маркуса стал умоляющим, будто он надеялся, что я прислушаюсь к нему, а не к фон Латгард.

Но сейчас я, хоть и понимал, сколько грехов накопилось на душе рыцаря-командора, был согласен с ее желанием. Вот так сразу, без условий и допущений. Это правильно и честно по отношению к людям, которые потом последуют за ней и, скорее всего, умрут.

Я протянул руку навстречу.

– Не жалейте меня, Лазарь, – криво улыбнулась фон Латгард, ее узкая бледная ладонь подрагивала.

– Даже если бы я вдруг захотел – это невозможно.

Крепко сжав запястье командующей, я призвал дар:

– Ибо нет лицеприятия у Господа...

Фон Латгард пронзительно, страшно закричала.

Упав на колени, она забилась в судорогах, из носа потекла кровь. Я не отпускал ладони, со странным, несвойственным облегчением уже понимая, что дар не убьет ее. Да, она была отнюдь не святой. Но для военного человека, привыкшего отдавать приказы, зачастую непростые и неоднозначные, болезнь греха едва тронула ее душу.

Крик оборвался так же резко.

– Дышите, фрайфрау, – подсказал я, перехватывая фон Латгард под руку, – боль сейчас пройдет. Суд свершился, долги и проступки оплачены, грехи прощены. Ныне вы чисты перед Йехи.

– Твою ж мать, Рихтер! – Лицо Маркуса побелело. Он даже отступил на шаг, но спохватился и поспешно взял фон Латгард под вторую руку, помогая подняться. – Хильда, нужно обезболивающее? Позвать магов? Вы чего уставились?!

Медики синхронно сглотнули. Кажется, меньше всего они желали сейчас приближаться. Позади испуганно и быстро, будто перебарывая приступ паники, дышал – едва ли не задыхался – Артизар.

– Обойдусь. – Фон Латгард оттолкнула руку Маркуса, стерла с губ и подбородка кровь и поднялась сама. Глаза ее покраснели от полопавшихся капилляров, лицо покрыла испарина. – Рожать больнее. Но в дальнейшем я два раза подумаю перед тем, как снова столкнуться с вашим даром, Рихтер.

Я пожал плечами. Благодать внутри жгла и требовала еще карать и миловать. Карать, правда, желала сильнее. Боли фон Латгард ей не хватило. Потерев нагревшийся ошейник, я снова оперся на книжную полку.

– Если показательное выступление закончено и нет других желающих доказать невиновность, прошу решить вопрос с нашим размещением. Больше я пользы в этом доме не принесу, а еще немного – свалюсь.

– Кто-нибудь хочет? – Фон Латгард обернулась на служащих.

Один из полицейских шагнул за спину товарища, остальные испуганно замерли на местах.

– Хильда, прости, – опустил взгляд Маркус, – это было смело, но...

– Заканчивайте здесь. Слуг – под стражу и тщательно допросить. Загнать весь Миттен на исповедь мы не сможем, поэтому работаем по стандартному протоколу. Слухи не распространять, рты держать закрытыми, – приказала фон Латгард. – Маркус, через час жду в ратуше с предварительным отчетом. Как раз пообщаюсь с магистратом. Пойдемте, герр Рихтер, герр Хайт.

Мы вышли на свежий воздух. Я сделал несколько быстрых вдохов, избавляясь от тошнотворного запаха крови, и поднял ворот пальто. Остро не хватало шарфа, мой – вязаный и мягкий – сгинул вместе с остальными вещами на перевале. Мороз вцепился в открытые участки кожи, изо рта вырвалось облачко пара. За минувшее время от ясного неба не осталось ни следа: погода в горах переменчива, и с северной стороны к долине сползлись грязно-серые, распухшие от снега облака. Пока осадков не было, но я чувствовал, что вот-вот на голову посыплется мелкая и колкая крупа.

– Ненавижу зимы, – я обреченно вздохнул, – ненавижу холод!

Артизар, также плотнее закутавшийся в казенный плащ, посмотрел на меня с подозрением. Фон Латгард пожала плечами:

– Соболезную, – в ее голосе не мелькнуло даже намека на сочувствие. – В наших краях она задерживается минимум на полгода. Дождитесь нормального снегопада, Рихтер. Наступает удивительная тишина, будто вокруг совсем нет людей. Под вечер зажигаются фонари, жители собираются на ярмарке. Распевают нахтвайнские гимны, пьют горячее вино. Пахнет ванильными кренделями, марципаном и жареной свининой. На озере, когда лед окрепнет, расчистят каток...

Мне было все равно. Артизар, что удивительно, оживился. С учетом его странного отношения к еде, вряд ли из-за упоминания мяса или кренделей. Неужели катки любит?

Закашлявшись, фон Латгард вытащила из внутреннего кармана портсигар и закурила. Потянуло темной «Вирджинией» с теплым хлебным оттенком.

– Я родом не из Миттена, Рихтер. Прибыла по распределению пять лет назад. Выбор был, прямо скажем, отвратный: захолустный гарнизон или списание на «почетную» пенсию. Первое время откровенно скучала, – неожиданно, кажется, даже для себя призналась фон Латгард. – Но теперь думаю, что это отличное место для встречи старости.

– Скорее, фрайфрау, мы встретим здесь смерть.

– Тоже неплохо, – выдохнула она дым. – Не представляю себя старухой. Итак, Рихтер, вы говорили, что в отсутствие указаний Йозефа Хергена переходите в распоряжение старшего легата. В таком случае разместим вас и герра Хайта у него. Будете жить среди своих...

Показалось или новость Артизара обрадовала? То он «Гезец Готт» наизусть зачитывает, то цитаты из апостольских посланий угадывает... Не кронпринц, а образцовый послушник. Может, поэтому Йозеф выступает за его кандидатуру? Преклоняющийся перед делами приората, набожный император – подарок для святейшего престола.

Перспектива ночевать под боком очередного святоши мне не понравилась.

– Решили же, фрайфрау: я – приорату, приорат – вам. Зачем усложнять? Я бы предпочел разместиться в гарнизоне. Если, конечно, никого не потесним.

Фон Латгард докурила, отправила бычок в мусорку и кивком указала идти за ней.

– Нас не потеснит и рота.

Мы снова прошли через центральную площадь, дальше улица резко уходила вверх.

– Прежний бургомистр отдал гарнизону свой замок. Хинричи на тот момент давно жили в черте города, а старые рыцарские чертоги простаивали и разрушались. До того, как в горах обнаружили самоцветы, Миттен являл печальное зрелище умирания и держался на одной добыче соли. Военных в городе не было. Майор и десяток солдат – не та сила, которая заслуживает упоминания. Когда же взялись за разработку новой шахты и в столицу привезли первые камни, Берден озаботился безопасностью. Но вот беда: прибыв на место, первый рыцарь-командор обнаружил, что солдат негде размещать. В Миттене не было ни пригодных для жизни пустующих домов, ни привычных казарм. Можно было, конечно, разбить палатки и построить все своими руками, но военным предложили привести в порядок замок и занять его.

– Удобно.

Я оценил выгодное расположение: в стороне от серпантина, на возвышении и с одной широкой дорогой, ведущей по открытому участку, – незамеченным к воротам не подобраться. А с тыла крепость защищали крутые скалы.

– Ко мне замок перешел обустроенным и полностью соответствующим нуждам армии, – продолжила фон Латгард. – Так что поселить вас с солдатами легко. Не знаю только, отыщутся ли отдельные покои...

– Фрайфрау, – сделал тон нарочито укоризненным, – мне не нужны ни покои, ни специальные удобства. Согласен даже на общую комнату с пятьюдесятью соседями. Главное, выделите койко-место и полку в шкафу. На нее, правда, все равно класть нечего. Комфорт я, конечно, люблю, но и легко приспосабливаюсь к любым условиям.

– А герр Хайт? – Фон Латгард оглянулась на насупленного Артизара. – Слуга не слуга, он вряд ли знаком с армейскими порядками.

– Привыкнет, – отрезал я.

Может, я и вынужден следить за безопасностью мальчишки, но нянчиться с ним, потакать капризам – увольте. Пока, правда, Артизар до отвращения послушен и скромен. Не спорит, не истерит, указания выполняет. Но насколько хватит его терпения?

Замок был типичным: несколько ворот, которые предстояло миновать, высокие каменные стены, а посреди них – нагромождение из множества пиков, соединенных арочными переходами. Главный из них поднимался над всем ансамблем примерно на шесть клафтеров. В его верхней части по углам расположились четыре башенки-эркера. Шпиль украшал развевающийся имперский флаг.

– К слову о шкафах и полках, фрайфрау. Нам требуются вещи взамен сгинувших под лавиной. Если возможно, хотя бы на первое время подкиньте пару тряпок. Я достану все необходимое, но чуть позже. Сейчас сил бегать по лавкам, уж простите, нет.

Больше холода я ненавидел сознаваться в слабости. Поэтому, позволь фон Латгард хоть намек на насмешку или снисхождение, развернулся бы и пошел обратно в город разбираться с вещами самостоятельно. Но она только нахмурилась и кивнула.

– Возьмете со склада все, что сочтете нужным, Рихтер. Берден снабжает нас с запасом, а мои люди расходуют ресурсы экономно. Так что не стесняйтесь. Вам понадобятся деньги?

– Нет.

В кармане пальто лежал кошелек с командировочными. На них Йозеф никогда не скупился. Так что средств хватит, чтобы и самому не бедствовать, и Артизара обеспечивать. Да и на что в Миттене тратиться? Столоваться удобнее с солдатами. Одежду и гигиенические штуки возьмем на складе, раз фон Латгард разрешила. Ужинать изредка можно в хорошем трактире. Маркус упоминал «Рыцарский погреб» – с него и начнем, отметив «успешное» прибытие в город. А остальные деньги куда тратить? Не возвращать же обратно айнс-приору? Что ж, пойду проверенной дорогой – спущу на выпивку и продажных женщин.

– Не смотрите, что крепость старинная, – все коммуникации проведены, маги постарались. Есть и горячая вода, и отопление. «Приспосабливаться», Рихтер, не придется – не надейтесь. О своих людях я забочусь на совесть. Когда приведете себя в порядок и поедите, подходите обратно в ратушу. Подумаем над посланием для столицы. Отряд нужно отправлять как можно быстрее. Бесы, ритуалы, демон – чем раньше в Бердене узнают о происходящем, тем проще будет скоординировать действия.

Я кивнул, раздумывая, что и в каких формулировках сообщать айнс-приору. Планы Йозефа всегда отличались точностью и детальной продуманностью. И вдруг такая досадная промашка! Еще и в настолько важном деле, как жизнь и безопасность кронпринца. В своих действиях я ошибки не находил. Да, задержался в дороге – чертовы волки. Но другой на моем месте и вовсе стал бы их кормом. Отряд кронпринца... Хорошо, признаю, не так плохи оказались люди проректора. Справиться с десятком бесов простым смертным, какими бы они умелыми ни были, не под силу. Своим заявлением на перевале я просто желал вывести щенка на эмоции.

Ворот в замке оказалось четыре. Охрана стояла только у первых. Фон Латгард представила нас дежурным, один из которых, хмурый колдун, прикосновением к ладоням поставил на мне и Артизаре опознавательные заклинания.

– Возвращайтесь в крепость к отбою, – наказала фон Латгард. – Не желаю, чтобы мои люди смотрели, как вы, Рихтер, наплевательски относитесь к распорядку. И герра Хайта контролируйте.

– Может, с учениями помочь? – предложил я с усмешкой. – Плац почистить?

– Обойдемся. Если задержитесь в городе – там и ночуйте. Где хотите, как хотите. Раз предпочли гарнизон приорату, уясните основное правило: у меня нет любимчиков. Все солдаты в замке имеют одинаковые права и обязанности.

– Не вчера родился. Понял, фрайфрау. Особые права мне не требуются, обязанности вы и без просьбы подкинете. А чтобы не ночевать в сугробе, разузнаю адрес публичного дома, в крайнем случае останусь там. Может, сразу подскажете? Но только хороший. Не тот, куда солдаты бегают, а куда офицеры.

Артизар поскользнулся. То ли от неожиданности, то ли удачно совпало. Он неловко взмахнул руками и полетел носом на лед. Я вовремя подхватил его за локоть.

Фон Латгард замерла. Ожидаемые пятна румянца на острых скулах так и не появились, зато глаза гневно сузились, лицо исказилось от отвращения, словно она ощутила невообразимо мерзкий запах. Ей следовало бы заявить, что вопрос неуместен. Напомнить, что она приличная женщина, которая не намерена обсуждать подобные темы...

– В Миттене всего один публичный дом. Найдете без моей помощи. – Коротко выдохнув, фон Латгард продолжила путь и растянула рот в неприятной улыбке. – Придется вам, Рихтер, делить удовольствие не только с солдатами, но с кем попало. Советую озаботиться безопасностью, чтобы не подцепить какую-нибудь мерзость. И, бога ради, не притащите в замок клопов! Сами выводить будете.

– Спасибо за беспокойство, фрайфрау, – хохотнул я и придержал за капюшон снова запнувшегося Артизара. – Зараза ко мне не липнет. Но скудность выбора печалит. Еще и клопы... А вы, кстати, не замужем?

Пощечина была ожидаемой и сильной. Щеку обожгло болью, сразу сменившейся ощущением сотен тонких игл, впившихся в кожу. Еще одно мгновение фон Латгард молчала, будто давила застрявшие в горле оскорбления, а затем, пересилив гнев, почти спокойным тоном сообщила:

– Вы, Рихтер, конечно же, не помните. Зачем легендарному судье держать в уме такие мелочи? Я вдова. Благодаря вам.

– О, как обидно запамятовать этот любопытный факт. Семейное положение – печальное положение ^[15], так что вы мне, фрайфрау, оказывается, обязаны. Но пощечины, – на второй раз я перехватил удар и чуть сжал в плотной кожаной перчатке обманчиво хрупкое запястье, – мало похожи на благодарность.

Она выдернула руку и поправила задравшийся рукав пальто.

– Надеюсь, Рихтер, однажды Господь воздаст и вам за грехи.

Миновав последние ворота, мы вошли в восточную часть крепости и остановились у дома коменданта. Им оказался немолодой осанистый мужчина с пышной бородой и внимательным темным взглядом. Две четырехлучевые звезды на погонах подсказали звание – гауптман.

– Юхан, либо выдели геррам толкового сопровождающего, либо сам размести и накорми их. И отведи на склад. Герр Рихтер может взять для себя и своего помощника все, что сочтет нужным.

– Конечно, фрайфрау, – поклонился комендант. – Устроим в лучшем виде. Возьму дело под личную ответственность. Герр Рихтер, честь видеть вас в стенах гарнизона. Пройдемте...

Он запер дверь дома и повесил увесистую связку ключей на пояс.

– Что ж, Рихтер. – Фон Латгард снова потянулась к портсигару. – Оставляю вас в надежных руках. К полудню рассчитываю увидеть в ратуше. Нам предстоит решить навалившиеся проблемы. Герра Хайта тоже приводите, раз уж решили таскать его за собой.

Артизар жалобно вздохнул.

Ничего. Вымоется, поест – глядишь, появятся силы еще раз спуститься в город, посмотреть, как составляют одновременно и небольшие, и информативные послания. Конечно, у императора для такого целый кабинет писак имеется. Но пусть хоть со стороны глянет. Может, выводы сделает.

Сначала комендант провел нас на склад. Под него выделили отдельную постройку: добротное каменное строение, защищенное и от влажности, и от огня. Раньше, скорее всего, оно служило конюшней. Но, кроме расположения и общего вида, больше ничто не говорило о прошлом. Стены проконопатили к зиме, крышу вычистили от снега и перестелили новой черепицей.

Все необходимое для жизни солдат было рассортировано и разложено в идеальном порядке. Пройдя между рядами стеллажей, я решил, что, должно быть, у такого коменданта даже амбарные мыши и на учет поставлены, и привлечены к общественно важному делу.

– Вы, стало быть, герр Рихтер, на зиму остаетесь? – добродушно поинтересовался комендант, пока Артизар откладывал в стопку форменную одежду, белье и высокие сапоги на плотной рифленой подошве.

Себе-то я вещей нагреб быстро.

– А есть выбор? Перевал до весны закрыт. Лазить по горам я не мастер. Так что остаюсь, герр... – Я сообразил, что не знаю фамилии.

– Обращайтесь по имени, герр Рихтер, – с готовностью подсказал Юхан. – Так если вы надолго, что же не потребовали дом в городе? Уважаемого человека нашли бы куда поселить. Определили бы на постой к хозяйственной вдовушке – в Миттене таких хватает. Она бы и готовила, и за вещами следила. А вы к неотесанной солдатне...

Я пощупал подкладку утепленных армейских курток, сравнил с плащом стражей, который был на Артизаре сейчас, и, выбрав самый маленький размер, куртку отложил тоже.

– Шапку не забудь, – наказал, заметив, что их мальчишка обошел.

– Так не холодно же, – неуверенно отозвался он, – и капюшон можно поднять.

– Скажешь это своим отмороженным ушам, – усмехнулся я и бесцеремонно щелкнул его по покрасневшему в тепле кончику носа. – Или думаешь, герр комендант будет пускать тебя на склад каждый раз, когда погода меняется? Бери.

Артизар отшатнулся, обиженно моргнул и потер нос. Шапки были ужасны, но и красоваться в Миттене не перед кем. Я ожидал чего-то вроде: «Ты мне не мать». И приготовился ответить: «И даже не отец!», но тот разрушил планы на пикировку, послушно положив шапку поверх стопки одежды.

– Правильно-правильно, герр Рихтер! – широко улыбнулся Юхан, подкладывая к вещам еще несколько пар носков. – Уши должны быть в тепле! Не переживайте, я всегда открою для вас склад и выделю необходимое.

А вот так уже нечестно. Можно подумать, я не знаю, как обычно приходится выпрашивать новые вещи и доказывать, что это действительно необходимость, а не блажь. Злоупотреблять хорошим отношением не хотелось.

– Про дом как-то не подумал, – вернулся я к теме вдовушек.

Юхан хохотнул:

– А вы присмотритесь, герр судья. Такому вниманию любая обрадуется. У нас-то почти все с семьями: жены за хозяйством следят, дети в школу ходят. Нельзя мужчине без женщины под боком.

Обрадуется, конечно. В своей неотразимости я был уверен на все проценты. Зато желания обзаводиться какими-либо обязательствами не имел ни капли. Лучше уж миттенская потаскуха, которую попользовала треть города, чем надумавшая себе невесть какую сказку вдовушка.

– И все-таки откажусь. Я привычен к жизни в казармах. Гораздо интереснее, когда вокруг много людей и что-то постоянно происходит: построения, учения, ранние побудки. Это мне знакомо и понятно.

– Наш человек! – бесхитростно восхитился Юхан, не уловив нюанса. – Но с солдатней вас точно не поселю. Велика парням честь от такого соседства. На офицерском этаже была свободная комната...

Добавив к вещам необходимые предметы гигиены, я показал, что склад можно закрывать, а нас – вести дальше.

– Теперь в столовую, – решил Юхан, завозившись с тяжелым замком. – Не дело это – располагаться на голодный желудок. Попробуете стряпню моей жены. Еда у нас, конечно, простая, разносолов нет, но все приготовлено с душой. Уверяю, без добавки не уйдете.

Оглядевшись по сторонам, он кликнул караульного и, передав набранные вещи, велел отнести в комнату. Юноша с красными от мороза щеками оглядел нас с интересом и послушно перехватил получившуюся стопку так, чтобы не мешала обзору.

Юхан снял с общей связки один из ключей.

– На второй этаж отнеси. Четвертая дверь слева. Возьми еще и положи к вещам чистого постельного белья и полотенца. Ключ в столовую принесешь.

– Слушаюсь, герр Дачс! – отрапортовал солдат и, стараясь удержать в руках охапку вещей, скрылся за главной башней.

– Славно. Поедите, а дальше осмо́тритесь в комнате и отдохнете. Мальчишку вашего, смотрю, уже от ветра шатает.

С учетом того, что в огражденной высокими стенами крепости было безветренно, а качало Артизара сильно, – держался он из последних сил.

– Шатает его от глупости. – Вместо похвалы стараниям и послушанию Артизара, который выдержал и три дня моей смерти, и спуск с гор, и напряженное утро, я наградил того уничижительным взглядом.

Вот упадет от голода в обморок, головой ударится, глядишь, и про богословскую чушь забудет. Может, хоть тогда ума прибавится.

– Простите, герр судья, – пробормотал Артизар и сильнее ссутулился, не поднимая взгляда от сапог.

– Ну-ну, будет. – Юхан добродушно похлопал Артизара по плечу, отчего тот дернулся, как от удара. – Лучше, парень, не перечь герру судье. Держись его, учись. Глядишь, до офицера дорастешь.

«Или даже до императора», – усмехнулся я про себя.

Столовая тоже располагалась отдельно, и, приблизившись, я учуял запах гуляша. Тут каким бы усталым ни был, все равно шаг ускоришь.

– Берден хорошо снабжает, не жалуемся, – разглагольствовал Юхан, устраивая нас за столом. – Если бы не регулярные тренировки и установленные размеры порций, парни бы за зиму переставали влезать в форму. Хотя мясо мы у городских покупаем. Это выгоднее, чем через Святую Терезу везти. С дальнего конца Миттена, где долина расширяется, есть несколько хороших ферм. Но на крайний случай у нас и консервов достаточно, и овощей под заклинанием стазиса. И крупами амбар забит. Хоть год в изоляции просидим – с голоду не умрем. Одна беда, кофе дрянь – желудевый суррогат.

Юхан ненадолго отлучился на кухню и вернулся с подносом. Перед нами с Артизаром поставил тарелки с порциями наваристого горохового супа, гуляша и ломтями ржаного хлеба.

– Пить что будете? Чай, кофе? Может, пива плеснуть, герр Рихтер?

Кофе после уточнения о его качестве не хотелось. Пиво хорошо пить вечером, а не перед составлением послания в Берден, рассудок сейчас должен быть ясным.

– Чай, пожалуйста.

– Мне тоже, – поспешно вставил Артизар.

Я посмотрел, как тот вяло работает ложкой и будто через силу жует. И, воспользовавшись тем, что Юхан снова скрылся на кухне, прорычал:

– Ты точно человек? У меня уже живот к спине прилип – целого бы быка сожрал вместе с потрохами и костями. А ты еще три дня до этого голодал. Ешь нормально! Сам не станешь – заставлю. Не желаю объяснять Йозефу, что это не я тебя заморил, а ты сам по дурости.

Щенок гневно зыркнул исподлобья, и только я обрадовался, что наконец-то вывел его из себя, он вздохнул и быстрее заработал ложкой. На бледном лице читалось отвращение, словно в тарелке был не наваристый суп, а помои.

Юхан принес чай и сел рядом, с забавным умилением наблюдая, как исчезает обед. Появившийся караульный отдал ему ключ от комнаты и отчитался о выполнении поручения.

– Юхан, можно? – Из-за двери кухни показалась низкая округлая женщина в строгом старомодном платье, поверх которого был надет светлый передник. Волосы были убраны под шапочку ему в тон.

– Да, радость моя, – улыбнулся супруге Юхан. – Решила лично полюбоваться на судью Рихтера?

Я неприлично соскреб с тарелки последние кусочки с подливой и облизал ложку. Не уверен, что момент для любования подходящий.

– Вот, достала мармелад. Может быть, герры захотят к чаю?

Сладкое я не любил, но заметил, как встрепенулся Артизар и даже чуть вытянул шею, разглядывая, что комендантша держит на небольшой тарелке. Неужели хоть что-то он готов нормально съесть, не изображая бесконечные страдания?

– Давайте. Благодарю, фрау ^[16] Дачс. – Я отодвинул блюдце с мармеладом на край стола и кивнул Артизару на гуляш: – Только после мяса. Кое-кто три дня постился по собственной глупости – от сладкого плохо станет.

– А от мяса нет? – фыркнул Артизар, не спеша браться за вилку.

Юхан с супругой отошли на кухню, снова оставив нас одних.

– Это говядина. Нежирная. В самый раз. Тем более я не заставляю тебя есть всю порцию и просить добавки. Чем вас в академии кормили? Не поверю, что деликатесами и по отдельному меню.

Артизар с неохотой отправил в рот несколько кусков мяса, прожевал и только после этого ответил:

– Так же и кормили. Разве что посуда была побогаче, – признался он, – но надо мной никто не стоял, чтобы проверять, сколько я съел и ел ли вообще.

Убедившись, что наполовину тарелка все-таки опустела, я отдал ему мармелад. Свой кусок обернул в салфетку и спрятал в карман. Как-нибудь потом съем. Или Артизару отдам. Если, конечно, будет покладист. Мармелад Артизара же исчез так быстро, будто он был змеем и проглатывал добычу не разжевывая.

Глава 6

За главной башней, соединяясь с ней переходом, стояло трехэтажное здание в романском стиле. Оно отличалось от остальных построек, в облике которых прослеживались черты готики. Скорее всего, именно вокруг него начали строить замок.

Мы миновали массивные полукруглые двери и оказались в просторном холле, потолок которого подпирали две толстые колонны. Несмотря на то что здание было старинным, простоявшим не одно столетие, внутри сделали современный ремонт, но при этом сохранили первоначальный стиль. Это было заметно и по деревянным панелям, совсем новым, гладко отполированным, и по вычищенным от грязи и копоти бочкообразным сводам. Недалеко от двери на стене висела крупная пробковая доска с расписаниями занятий и учений, графиком дежурств и объявлениями.

– Офицеры с семьями занимают первый и второй этажи. Третий полностью отдан рыцарю-командору: там и покои, и приемный кабинет, и зал собраний, и личная библиотека, – пояснил Юхан, направляясь к лестнице. – На первом не поселю. Слишком шумно: недавно три наших дамы родили. При всей толщине стен спастись от младенческого плача невозможно. Пожалуйста...

Не знаю, какую функцию раньше выполняла комната, но выглядела она неплохо. Для покоев какого-нибудь пфальцграфа ^[17], конечно, ничтожно мала, но чтобы разместиться двум людям – вполне удобна.

Каменные стены утеплили и обили плотной темно-синей тканью с растительным орнаментом. Одну из них почти полностью занимал огромный камин, в котором караульный, хоть и не получал приказа, предусмотрительно развел огонь. Сухо потрескивало пламя, облизывая поленья. Над камином висели массивные часы. Тут же стоял комод, на нем высилась стопка вещей со склада. Первая односпальная кровать расположилась прямо у полукруглого окна под подоконником, на который опускались плотные шторы. Вторая – по стене напротив камина. В углу между кроватями вместились два стула и письменный стол. А у самого входа оставшееся место занял шкаф с узкой и длинной зеркальной полосой на левой дверце. Пол комнаты устилал ковер.

– Как вам, герр судья? – остановившись на пороге, улыбнулся Юхан.

– Сойдет, – одобрил я.

Редко мне доводилось жить в настолько комфортных условиях.

– Душевые и туалеты на этаже общие, в конце коридора. Иногда с горячей водой бывают перебои, но либо маги сообщают заранее, когда ритуалы проводят, либо, если что-то ломается, быстро чинят. Заклинание тепла действует на все здание, особой нужды в живом огне нет. Но если понадобятся еще дрова – они сложены на первом этаже под лестницей. Дежурные всегда проверяют и приносят свежие.

По мне, в комнате было отлично: жарко, хорошо. В самый раз. Да и живой огонь создавал ощущение уюта.

– К сожалению, – Юхан протянул ключ, – могу выдать только один. Второй оставлю себе. Хорошего отдыха, герр Рихтер, герр Хайт.

Юхан, поклонившись, закрыл крепкую дубовую дверь.

Я же с сомнением посмотрел на кровати. Хотелось занять ту, что напротив камина и подальше от окна. Поспорю, даже при добротном ремонте от него все равно тянет. Но не укладывать же под сквозняк мальчишку? Простудится, заболеет. Воспаление легких – штука коварная. Есть ли в городе хорошие медики и качественные лекарства?

– Можно мне занять место у окна? – неожиданно попросил Артизар, так и не поднимая на меня взгляда. – Там посвежее. И подоконник удобный, как полка.

– Хорошо, – малодушно согласился я. – Давай-ка сразу в душ. Мы здорово промерзли. Кажется, кости коркой льда покрылись. Горячая вода – то, что сейчас нужно. Заодно взбодримся. Иначе сами не заметим, как уснем и опоздаем в ратушу.

Артизар, разувшись и повесив плащ в шкаф, прошел к комоду, чтобы выбрать из общей стопки свои вещи. Услышав предложение про душ, он неожиданно втянул голову в плечи.

– Герр... Лазарь, но как же общая душевая? И туалет...

Я, скинув сапоги и бросив пальто на спинку стула, уже сдернул с кровати покрывало, чтобы застелить ее чистым, пахнущим мылом бельем.

– В смысле «как»? – не понял я. – Обычно. А что, в академии у тебя были личные удобства?

– Конечно, – теперь удивился Артизар. – Я же кронпринц! У меня были собственные покои. И слуга. Со всеми делами помогал. Генри...

Голос треснул, и Артизар резко отвернулся к окну, чуть приподняв подбородок. Явно этот Генри был чуть больше, чем просто слуга. И он тоже остался на серпантине. Аминь.

– Здесь, если ты не заметил, армия. И никаких кронпринцев нет. Не вижу проблем, что душевая общая. Она рядом, на этаже, с горячей водой – невиданная роскошь. Не нужно бегать через улицу по морозу в деревянную кабинку. Самому кипятить ведро и обливаться из ковша тоже не нужно. Подумай, что в таком старинном замке и удобства могли остаться старинными. И порадуйся тому, что сыт, в тепле и можешь помыться без риска для жизни.

– Хорошо, Лазарь. Я радуюсь, – покорно согласился он и, посмотрев, как я расправляю хрустящую от свежести простыню, принялся неумело повторять действия.

Я впервые за прошедшее время нормально посмотрел на Артизара. До этого он воспринимался как абстрактный объект. Что-то среднее между ценным грузом и обузой. Сейчас я понял, что передо мной не ребенок, как показалось в горах. На вид ему не меньше пятнадцати-семнадцати лет. Высокий, но видно, что вытянулся резко и недавно. Кости опередили мышцы, а потому получилась недокормленная жердь. И мальчишка, не привыкший к росту, все время сутулился. Но плечевой пояс неплох – такой же, как у Абеларда. При регулярных тренировках выйдет крепкий и ладный боец.

Волосы у Артизара темные, почти черные, ниже плеч и чуть вьются. По лицу сразу можно сказать, что оно «породистое»: вытянутое, треугольное, с четко очерченными скулами, ровной линией подбородка и прямым небольшим носом. Высокий лоб чуть выдается вперед, под карими глазами – круги от усталости, заметные на бледной коже. Любой, кто видел императора, ни на секунду не усомнился бы, что это его сын. Благо в Миттене таких счастливчиков не имелось.

– Стесняешься, что ли? – сообразил я.

Артизар сглотнул, смял в руках простынь и сознался:

– Все же будут смотреть...

Я хохотнул:

– Конечно будут! Всем гарнизоном прибегут. Здесь же никогда не видели голого мальчишку!

Не выдержав насмешки, Артизар зыркнул исподлобья. Но снова на провокацию не ответил.

– Будь ты девицей, еще бы понял. Хотя, уверен, и у них душевая общая. Ты ничем никого не удивишь. Ну глянут пару раз. И что? Любим мы, мужчины, сравнивать. Ничего не поделаешь. А если полезут с неуместными шуточками – скажешь. Я тоже люблю и пошутить, и посмеяться.

Издеваться над мальчишкой здесь позволено только мне. И то пока он не научился показывать зубы и кусаться в ответ. Удивительно, но мои слова Артизара успокоили. Плечи расслабились, он перестал нервно комкать в руках простыню.

– Спасибо.

– Иди первым. В душевой сейчас пусто, все делами заняты. Вот вечером и утром, уверен, там яблоку будет негде упасть. Заодно осмотришься. К концу зимы уже и думать забудешь об этих глупостях.

– А ты? – тут же уточнил Артизар.

Конечно, следовало из вредности пойти вместе и по ситуации придумать пару острот. Но я и так зашугал его, да и усталость брала свое.

– Потом. Только не задерживайся. Ты же не свернешь шею на мокром полу? Я вещи раскидаю и, так уж и быть, застелю обе постели – пока белье не испортил. Но когда придет время менять, сам сделаешь.

Артизар кивнул и, выбрав из стопки чистый комплект и большое серое полотенце, скрылся за дверью. И ладно, пусть побудет наедине с собой. Еще раз переживет случившееся. Если такой трепетный, может, поплачет.

Я успел застелить постели, убрать вещи в комод и уже раздумывал, не решил ли щенок утопиться, когда он наконец вернулся, раскрасневшийся и посвежевший.

Проворчав, что даже за смертью его посылать бессмысленно, я вышел из комнаты и раздраженно хлопнул дверью.

Душевые мне понравились – удивительная роскошь для захолустного гарнизона. Таких и в столице не найти, уж я-то знаю, о чем говорю. Выложенную светлым кафелем комнату поделили на восемь ячеек, поставив между ними перегородки. Конечно, не было ни дверей, ни шторок. Артизар, попади сюда вечером, наверное, в обморок бы грохнулся от смущения. Но сейчас душевые, как и думал, пустовали. Включив максимальный напор, я сделал воду погорячее, без пары градусов кипятком, и, хоть и хотелось постоять подольше, выгоняя холод из костей, быстро привел себя в порядок.

Запотевшее зеркало, стоило несколько раз провести ладонью, отразило недовольную и осунувшуюся после очередной смерти морду с двухнедельной щетиной. Седина в ней почти на треть разбавляла родной русый цвет. Я поскреб пальцами подбородок, решая, брить или подождать. Не люблю растительность на лице. Но зимой борода помогает в борьбе с холодом... Надоест – всегда успею избавиться. Тем более моему худому, скуластому лицу она даже шла.

Снизу, сквозь каменные перекрытия и доски пола, донесся плач младенца. И не прошло пары секунд, как раздался еще один горестный рев, будто детей убивали.

На ходу взъерошив волосы полотенцем, я открыл дверь в комнату и обнаружил, что, во-первых, Артизар потушил камин, а во-вторых, открыл форточку. И сидел прямо под ней, еще не обсохший после душа, вдыхая морозный воздух.

Дрянь! Как же холодно!

От негодования я едва не задохнулся, не зная, то ли заорать хором с младенцами, то ли отвесить щенку оплеуху, чтобы сразу запомнил, как делать нельзя.

– Такая жара была, что взмокнуть можно, – сообщил он, не замечая опасности.

– Закрой! – рявкнул, чувствуя, как холод пробирается внутрь, прямо в кровь. – Еще раз такое выкинешь – руку сломаю. Или обе, чтобы уж точно ничего открыть не мог!

Взяв на каминной полке длинные спички, я разжег огонь и потянулся ладонями в пламя.

Артизар поспешно захлопнул форточку и забился в угол кровати, будто подумал, что я передумаю и сломаю ему руки прямо сейчас. Темные, расширившиеся от ужаса глаза, в которых застыли слезы, отрезвили меня.

Я забылся. Щенок до отвращения напоминал юного Абеларда. Но тот бы не то что не испугался – вызверился в ответ, бросившись в драку. И еще неизвестно, чьи кости в итоге оказались бы сломанными. Может, мои. И как же я любил такие моменты! Любил, что мне одному можно кричать на императора, приказывать... Часто за это неминуемо приходила расплата, но я был готов снова и снова умирать от рук палачей.

– Прости, Лазарь! – тихим, подрагивающим голосом пробормотал Артизар, прижав крепко сжатые кулаки к груди. – Я не подумал. Больше не буду! Пожалуйста, не сердись.

Отняв согревшиеся ладони от огня, я потер с левой стороны груди – там что-то ворочалось и давило.

– Ненавижу холод. Холод для меня хуже боли. Он такой же... Как смерть. Я это ощущаю каждый раз, когда воскресаю, – неохотно попытался объяснить. – Не гаси огонь. Можешь проветривать, когда меня нет рядом. Договорились?

– Да, конечно!

Я завалился на кровать, вытянул ноющее тело и бездумно уставился в окно, где замковое нагромождение вытягивалось вверх тонкими шпилями и тонуло в грязно-белом цвете распухших снежных облаков.

Хотелось спать, но послание в Берден в любом случае важнее и сна, и чего бы то ни было. Йозеф должен знать, что с нами произошло. А отдохнуть еще успею.

Подняв руку вверх, я перевел взгляд на темный металл наручника. Да, Микаэла обновила магию... Но чертова встреча с Балберитом! Как же не вовремя. Лучше бы я действительно отпустил его гулять по столице. Даже если бы кто-то из берденцев открыл дверь – сами виноваты. Так сказать, естественный отбор. На бесов и демона магии в оковах, конечно, хватит. Даже запас останется. Но что, если это не единственные сюрпризы, которые подготовил Миттен?

Артизар, сообразив, что успокоился я так же быстро, как завелся, расслабился и завозился на постели, поджав ноги и обхватив колени руками. Теперь он смотрел не испуганно, а обиженно и насупленно.

Как я и думал: щенок наконец поел, погрелся, перетряхнул мысли и понял, насколько паскудная «нянька» ему досталась. И не смог решить, как же отстаивать свои границы и желания.

Я бы заявил – никак. Есть у меня дурное упрямство, которое частенько наглухо отбивает способность логически мыслить и вовремя тормозить. Но, сорвавшись на Артизаре и запугав его, я вдруг увидел не искаженное отражение Абеларда, а потерянного мальчишку, разом лишившегося привычной жизни и тех, кто был ему дорог. А впереди ждали неизвестность и необходимость ломать себя, чтобы приспособиться к новым реалиям. Даже эта комната, которую приходилось делить с чужим человеком, вместо комфортных покоев; и узкая неудобная кровать под окном вместо широкого ложа с десятком подушек; и общие душевые – все было непривычно и неприятно.

Пожалуй, я понимал Артизара.

Когда-то очень давно, настолько, что воспоминания почти стерлись, я тоже потерял все. Даже себя. Прежняя жизнь не возвращалась и во снах, хотя бы осколками среди ледяных кошмаров, а я оказался в подвалах апостольского архива. И прежде чем я увидел солнечный свет и стал Лазарем Рихтером, дотошные люди Йозефа долго изучали диковинку. Воистину ведь чудо: что ни сделать, как ни убить – все равно воскреснет. Минуло мучительно много дней, пока я не доказал, что буду полезнее цепным псом, чем куском мяса на операционном столе.

Мысли были липкими, пахли кровью и отдавались в ушах слабым хрипом – сил на крик не осталось. Этого хватило, чтобы выжать из зачерствевшей души каплю сочувствия. Немного, но для диалога сойдет.

– Что ж, у тебя наверняка есть вопросы. Может, претензии и требования. Высказывай. У нас есть минут двадцать – поговорим. Обещаю, что выслушаю и ничего не сломаю. Но только сегодня и сейчас. Дальше вякнешь – получишь. Так что используй возможность с умом.

Артизар недоверчиво моргнул. Затем выдохнул, как если бы собирался прыгнуть в ледяную воду, сглотнул пришедшие слова и посмотрел в камин. Несколько мгновений он, кажется, не дышал, храбрясь, а потом снова повернулся ко мне. На его лице медленно, будто тот до конца не решался показать настоящие эмоции, проступила ненависть. Не холодная, как у фон Латгард, припорошенная снегом прожитых лет, а яркая, свежая, едва сдерживаемая.

– Ты убил отца! Я знаю!

Артизар выкрикнул это, как призыв к революции, и сжался в нелепый, жалкий комок. Ждал, что я забуду обещание, встану с кровати и ударю его.

Но мне было лень.

Приди сейчас демон и потребуй сражения, я бы и его послал. И попросил раньше полудня не возвращаться.

Официальных версий смерти правителя было несколько: которую я рассказал Йозефу; которую Йозеф передал святейшему престолу; которая в «строжайшей секретности» разошлась по дворцу благодаря людям императрицы; которую преподнесли народу в срочных новостных сводках... И последняя – которую знали только я и Абелард.

Но если у информатора кронпринца не было связи с небесным Ключником – Абелард наверняка тому нажаловался, – ни черта мальчишка не знал.

Не дождавшись должной реакции, Артизар снова поелозил и уточнил:

– Дядя... То есть герр фон Берингар рассказал по дороге к перевалу. Он предупредил, что именно тебя пошлют навстречу, и велел быть осторожным.

Герру проректору сказочно повезло сдохнуть.

– Ты ничего не ответишь? Лазарь?

Перевернувшись на бок, я обмял подушку, просунул под нее руку и тяжело посмотрел на Артизара.

– Разве прозвучал хоть один вопрос, чтобы я мог на него ответить?

– Это правда?!

Интересно.

Йозеф, конечно, упоминал сепаратистов. Они бы с удовольствием настроили кронпринца против меня – олицетворения того, что ненавидели. Но о Филиппе фон Берингаре я наслышан как о вернейшем человеке айнс-приора Хергена. Не мог же Йозеф быть настолько слеп? Я согласен поверить во что угодно, но только не в глупость, доверчивость или невнимательность своего покровителя. Значит, нечто подточило преданность проректора совсем недавно. Вот бы узнать, что именно и не оно ли подстроило наше с Артизаром попадание в Миттен...

– Почти правда. – Вместо того чтобы озвучить мысли, я отговорился одной из официальных версий: – Абеларда убил мой дар. Еще точнее – грех, в котором он не раскаялся.

Артизар смотрел так, будто надеялся воспламенить меня взглядом.

Стоило бы найти силы и поговорить с ним о сути греха. Мало бездумно цитировать Писания, нужно правильно их понимать. А еще объяснить, пусть в общих чертах, как работает мой дар. Все равно, стоит Артизару нацепить корону, он тут же столкнется с работой судьи Рихтера.

Вместо этого я паскудно улыбнулся:

– Надо же, какая образцовая сыновняя любовь! Не думал, что у тебя была возможность проникнуться к Абеларду чем-нибудь таким. Ты его хоть видел?

Целое мгновение Артизар смотрел удивленно, словно не понял издевку и пытался найти в моих словах двойное дно. Потом неожиданно усмехнулся: юное мягкое лицо непривычно исказилось.

– Ты ошибаешься, Лазарь, – голос обрел твердость. – Возможность проникнуться была. Ненавистью. Я не видел отца, зато услышанного хватило, чтобы желать ему смерти. Пусть это и малодушно, и грешно, только я надеялся, что рано или поздно он ошибется и поплатится за все. Но не сейчас же!

– Не сейчас? – бездумно переспросил я.

Забавно вышло: получается, Абелард жил так, что о его смерти скорбел только его же убийца. И то как-то неправильно скорбел, странно. Как умел.

– Какое бы время ты посчитал благоприятным? – Я прикрыл глаза, сопротивляясь усталости и дреме. Сухой треск огня успокаивал ворочавшуюся в груди злость. – Догадаюсь: оно бы наступило, когда б ты выбрался из-под опеки святейшего престола? А до этого Абеларду стоило бы здравствовать, чтобы никто не вспоминал про ублюдочного старшего сыночка. Настолько не хочется садиться на трон? А другие, представь, готовы перегрызать глотки и рвать задницы, лишь бы только отхватить кусочек власти.

Артизар смущенно кашлянул. Я не ожидал, что его мотивы настолько банальны.

– И ты тоже, Лазарь?

– Я похож на идиота? Скучно. Нужно разбираться в этом... Ну, во всем. Политика, экономика, этикет... Боже, этот чертов этикет! Ненавижу.

Артизар невесело хмыкнул.

– Есть кое-что, чего бы мне очень хотелось, – осторожно подбирая слова, признался он, будто желал как минимум устроить Вельтгерихт. Или что-то такое же провокационное или постыдное. – Сначала я плохо понимал, что значит титул. Думал, что занять место отца – самый быстрый способ получить желаемое. Потом, после множества прочитанных книг и пойманных слухов, осознал, что, наоборот, я лишу себя даже надежды когда-нибудь достичь цели.

– Какой именно, ты, конечно, не скажешь?

Я снова посмотрел на Артизара. На мгновение мы пересеклись взглядами: не знаю, как выглядел сам, но его злость и запал сменились тоской.

– Не скажу. Но я бы просто исчез. Пара лет, и придумал бы, как сбить со следа даже лучшую ищейку айнс-приора Хергена. Или бы императрица снова родила. Больше законных наследников – больше шансов, что про меня просто забыли бы. Да, я неумел в быту и сам даже кровать не заправлю, но я научусь!

Есть подозрение, что, разродись императрица и пятью отпрысками за раз, Йозеф бы не изменил своим планам.

Артизар взъерошил забавно вьющиеся волосы. Поднявшись, он переставил стул ближе к камину и накинул на спинку мокрое полотенце, чтобы быстрее высохло. Мое валялось комом на сидушке. Вставать и расправлять было лень.

На несколько минут повисла неприятная пауза. Я, устав наблюдать за Артизаром, смотрел в огонь. Мальчишка же, снова не дождавшись моих комментариев, несколько раз громко вздохнул: то ли набирался смелости, то ли ругался про себя.

– Лазарь, – позвал он неуверенно и надтреснуто. С трудом собранная смелость растворилась, будто и не было. – Может, ты... Если я попрошу... Это ведь несложно. Всякое ведь бывает, да?

– Короче.

Ох уж это наматывание кишок на вилку. Я понимал, о чем тот хочет попросить, но формулировать просьбу за него не собирался. Каков наглец! Даже пару недель не выдержал.

– Мы отрезаны от мира. В городе с бесами, демоном и один Господь знает чем еще... Переход через горы, пусть весной снег и сойдет, не самая легкая задача. Произойти может все что угодно. Даже моя смерть. Приорат же не накажет тебя? Больше тебя не сделал бы никто. Уже на перевале мы были обречены. Я бы погиб под лавиной вместе с отрядом... Пожалуйста.

Голос Артизара совсем ослаб, опустившись до шепота. Судя по тому, что я видел, он был готов опуститься на колени и, обхватив меня за ноги, умолять.

– Глупо и необдуманно.

От бесплатного представления я бы не отказался.

Только посмотри, Абелард, как твоя кровь унижается перед твоим же слугой.

Но, во-первых, где-то на краю памяти я держал момент, что лавина и гибель отряда изрядно потоптались по и без того, очевидно, переломанной психике мальчишки. Во-вторых, подобное унижение сейчас сулило мне лишнюю головную боль в будущем, когда Артизар все-таки займет трон и вспомнит, что он гордый Хайт, а не шавка подзаборная.

Смирять характер я, конечно, не собирался. Но придержать вожжи было можно.

– Твой продуманный план разбивается о крошечный нюанс: я могу сказать Йозефу все, что придумаешь... Но один его приказ – я сознаюсь во всем, хочу того или нет. Какой шанс, что айнс-приор не задаст уточняющих вопросов? Нулевой.

Второй раз, как с Абелардом, мне вряд ли повезет. До сих пор не понимаю, почему Йозеф молча выслушал краткий отчет, кивнул и не сказал в ответ ни слова. То ли ему настолько было плевать – помер император, и черт с ним, давайте уже нового. То ли и без уточнений и приказов Йозеф знал правду и не видел смысла еще и выслушивать ее.

Артизар перестал пялиться в окно, остановил взгляд на моем ошейнике, почти минуту не моргал. А затем, резко вскинув руки к лицу, зажмурился и сжал кулаки, будто пытался содрать с себя кожу или испытал сильнейший приступ боли.

– Йамму!

Если бы.

– Ты не дослушал. – Время, отведенное на отдых, заканчивалось. Чувствуя, как мышцы наполняет тянущая колкая боль, я сел на постели и зло оскалился: – Я мог бы отговориться. Это ведь правда: моя жизнь и мои мысли полностью принадлежат айнс-приору. Но, даже будь иначе, с чего ты взял, что я выберу не Йозефа, которого знаю столько же, сколько самого себя, а наивного, капризного щенка, с которым знаком меньше недели и который – Господь, какая несправедливость! – не хочет становиться императором?

Артизар подскочил на кровати. Лицо покраснело, глаза гневно прищурились.

– Ну и не надо! – выпалил он в лучших традициях обиженных детей. – Сам справлюсь! А если не справлюсь, ты первым пожалеешь, когда я надену корону!

Конечно, обязательно. Примерно то же самое я слышал от Абеларда. Правда, тогда ему было семь или девять.

– И прекрати называть меня щенком! Не важно, что перед остальными изображаю слугу, наедине я все еще кронпринц – твой будущий правитель! Раз помогать не хочешь!

Наконец-то его прорвало. Правда, по шкале буйного хайтовского нрава выступление тянуло всего на три пункта из десяти. Слабовато.

Поднявшись на ноги, я приблизился к Артизару, заставив его вновь пугливо съежиться и отползти в угол. Быстро же он вспомнил, как легко ломаются юношеские кости. Нависнув над ним, я изобразил добрую улыбку, при виде которой нечисть обычно сама возвращалась в ад.

– Заставь меня. Пока я не вижу правителя, только распускающего сопли мальчишку, которого нужно притащить в Берден. А дальше – что там на тебя наденут, корону или что-то другое, – не мое дело. Что ты сделаешь, чтобы я пожалел? Выпорешь прилюдно? Запрешь в пыточных застенках? Прикажешь казнить? Будешь убивать раз за разом, пока не надоест смотреть, как меня корежит после воскрешений? Развлекайся. Эта игрушка к твоим услугам. Представь, она не ломается, что ни придумаешь. Проверим, как далеко зайдет фантазия. Ставлю, что не дальше фантазии твоего бешеного отца. Вот уж у кого любовь к чужой боли застилала разум. Да кто ты, как не щенок? Мелкий, тявкающий комок шерсти! Как мне еще называть тебя, если Абелард был тем еще кобелем? Иногда, кстати, и сучкой...

В следующий момент, не успел я и договорить, как меня приподняло над полом и, с силой швырнув через комнату, впечатало спиной в дверь. Оковы раскалились, обжигая кожу. Воздух из легких выбило, перед глазами потемнело. Благо древесина оказалась крепкой. Дверь прогнулась от удара, петли и защелка протяжно заскрипели, но выдержали.

– Лазарь! – Артизар подхватился с кровати, едва не упал, запнувшись о собственные ноги, и бросился ко мне.

– В порядке.

Откашлявшись, я с удивлением не увидел на ладонях крови – ощущения были такие, точно внутренности сдавило в тисках.

– Прости... – проскулил Артизар. – Прости!

Вид у мальчишки был такой, словно это его размазало по двери. Голос дрожал от еле сдерживаемых слез, и без того светлая кожа стала белее снега.

– А говорил, что колдовать не умеешь.

– Не умею! Я не понимаю... Я не специально! Что это вообще такое?! – Он сделал несколько рваных вдохов и, взяв эмоции под контроль, добавил: – Меня же неоднократно проверяли. Кто только ни приходил, но всегда говорили одно и то же: я не колдун.

Поднявшись на ноги, я ощупал грудную клетку, проверяя, целы ли ребра. Вроде все действительно было нормально. Магию, вырвавшуюся из Артизара неконтролируемой волной, впитали оковы. При первой же возможности поблагодарю Микаэлу.

– Есть способы надежно скрыть и кровь, и силы.

Артизар сделал неуверенный шаг назад, еще один. Нервно оглянулся, будто думал, не сбежать ли через окно. Прямо со второго этажа.

Я хмыкнул:

– Не нервничай. Все костры давно отгорели. Думаю, люди уже готовы к первому императору-колдуну. Ну потратим немного времени, чтобы выяснить, что у тебя за магия. Попросим у гарнизонных пару книг, наверняка здесь есть какие-нибудь пособия. Потренируешься и к весне уже привыкнешь. Давай собираться, а то опоздаем.

Артизар ссутулился, опустил взгляд и послушно направился к комоду за вещами.

– Спасибо. Прости... Я наговорил всякого, но на самом деле не желал делать тебе больно. Просто раньше я так не злился.

Похоже на комплимент.

– Не извиняйся. Получилось неплохо. Над исполнением еще поработаем, но, пожалуй, ты заслужил повышение. Придумаю, на что заменить щенка.

– На что-то такое же обидное? – уточнил Артизар с коротким нервным смешком. – Не стоит, благодарю.

Пока одевались, я решил кинуть щенку, отказавшемуся от повышения, «косточку»:

– В доме бургомистра ты видел мой дар, скажем так, во всей красе. Понял, как он работает? Быть может, тебе рассказывал герр проректор? Раз уж он посмел бросаться серьезными обвинениями, наверное, и ответственность взял – дал необходимые разъяснения.

Артизар нахмурился и с силой, так, что чуть не оторвал, дернул застежку темных брюк со множеством карманов. Несмотря на то что мы взяли ему самый маленький размер, они все равно были велики. Ситуацию спас только широкий кожаный ремень, затянутый едва ли не до предела.

– Твой дар судит людей. Вроде как воздает по делам. Правда, со стороны кажется, что только убивает и мучит. Я не совсем понял. Почему рыцарь-командор так кричала? Она же... хорошая?

– Не сомневался, что что-то подобное и услышу, – проворчал я, пытаясь разобраться, где у свитера «лицо». Он был теплым, длинным, с высоким воротом, но при этом грубой вязки, неприятно колющий кожу и тянущий за волосы на теле. – Все ваши песни я знаю наизусть. Попробуем быстро и простыми словами. Знаешь, что такое грех?

Артизар перестал хмуриться, моргнул и будто перед строгим учителем выдохнул:

– Помышление или действие, которое противоречит заповедям Йехи.

– Умный щеночек. Тогда ты наверняка слышал, что грех также называют болезнью души. Это потому, что все плохие поступки и мысли человека постепенно разрушают ее. По каким категориям разделяют грехи?

Остро не хватало парфюма, мой естественный запах не самый приятный. Надо бы разжиться флаконом с ненавязчивой композицией. В которой не будет можжевельника, кипариса и ладана.

Артизар к допросу отнесся неплохо, как к возможности показать знания.

– По направленности: против Йехи, против ближнего, против себя. Правильно же?

– Да. А еще по тяжести вины. Тщеславие – тоже грех, но оно не сопоставимо с убийством или распространением лжеучений.

– Ты про смертные грехи?

Артизар легко втянулся в тему, лишь подтвердив, что вопросы веры привлекают его.

– Именно. Такие ведут к духовной смерти человека. А уничтожив грехами душу, не унаследуешь Царствия Йехи. Мой дар чувствует, чем ты жил и живешь. От него не скрыть ни проступка, ни мысли. По тяжести совершенного греха дар наказывает или награждает. Награждает значительно реже – святых среди нас ничтожно мало. За тяжкие грехи, что логично, человек приговаривается к смерти. Бывает, что особо страшного подсудимый не совершил, ходил в кирху, постился, но на душе от множества мелких провинностей появилось столько трещин, что она разрушается от дара. Когда грехов немного, он заставляет пережить боль, равную по силе содеянному. Может быть долгая мучительная агония, а может – короткая вспышка. Но что интересно: после суда душа полностью исцеляется и обновляется. Все, что подсудимый совершил ранее, прощается, он получает второй шанс.

Мы закончили со сборами и вышли из комнаты. Казенный шарф оказался не лучше свитера – колючий и неудобный.

По лестнице спустились молча. Артизар, прикусив костяшку указательного пальца, размышлял над услышанным.

– Перчатки надевай, – одернул я мальчишку, – и гадость в рот не тяни. Сначала пальцы, потом еще что-то. Смотри, вместо щенка буду сосунком звать.

Артизар обиженно насупился, но отвечать на издевку не стал.

– Получается, если рыцарь-командор так кричала от боли, значит, она не безгрешна? Ты понял, что именно она совершила?

Я фыркнул и, пусть в горло тут же забился ледяной воздух, громко хохотнул.

Только что выпавший крупный снег так сочно хрустел, будто под сапогами ломались кости.

– Безгрешная, хорошая рыцарь-командор! Скажешь же! Это из тех же сказок о непорочной Деве-Матери, родившей младенца? Дева, кстати, реальнее будет. Где вас только таких наивных берут. Хильда фон Латгард – военная. Прошла не одну кампанию. Не ошибусь, предположив, что пробивала дорогу с низов. И явно не отсиживалась в стороне, пока другие солдаты убивали друг друга. Или думаешь, она не вынесла ни одного приговора? Или что слова, которые говорила подчиненным, были сплошь правдой?

– То есть она убийца? – воскликнул Артизар, как если бы действительно только понял простейшую истину.

– Конечно. Я, твой любимый проректор, герр комендант, любой солдат, побывавший на войне и честно выполнявший приказы, – все мы убийцы. Не станем ударяться в софистику, мол, вина на том, кто отдавал приказы. Это работает не так. Выбор все равно за тем, кто наносит удар. Священные войны во имя Йехи, кстати, ложь. Убьешь ты иноверца или человека с крестом на груди, грех на душу возьмешь одинаковый. Но при этом мой дар увидел что-то достойное в душе фон Латгард, раз не вынес смертный приговор. Не зря же я сказал, что эта сила беспристрастна. Она всегда оценивает человека полностью – и плохое, и хорошее.

Я замолчал, позволяя обдумать сказанное, быть может, задать вопросы. И они не заставили себя ждать.

– Вроде понятно. А при чем здесь исповедь?

– Если ходил и знаешь, что это, – поразмышляй вслух, – предложил я Артизару самому найти ответ.

Он, конечно, ухватился за возможность снова показать знания.

– Исповедующийся признает свои грехи в присутствии священника. А тот их «разрешает» и в этот момент как бы становится посредником между человеком и Йехи. Правильно же?

– Ощущение, что ты готовился и рассовал по карманам шпаргалки, – проворчал я. Ненормально же так по-умному отвечать! Будто знания в мальчишку вбивали. Так сильно и глубоко, что, разбуди его посреди ночи, без запинки бы ответил на все эти скучнейшие вопросы. – Но ты не назвал главную особенность исповеди.

Артизар поскользнулся на снежном наносе, под которым прятался коварный лед, чуть проехался вперед, смешно растопырив руки, но все-таки удержался и не упал.

Я подсказал:

– Вот приду в кирху и заявлю: «Святой отец, намедни я так замечательно отдохнул! Напился, переспал с женой трактирщика, еще и обманул его на три серебряных! Было весело! Надо повторить! Не хотите присоединиться, отче?» Вроде честно признался. Ничего не утаил. Отпустят мне грехи?

– Нет, конечно же! Вот еще! – Артизар даже раскраснелся от возмущения.

– Почему же?

– Грехами нельзя наслаждаться! В них нужно каяться! Понимать, что ты поступил плохо, стыдиться! Обещать, что больше этого не повторится...

– Именно! – одобрил я. – В исповеди самое главное – покаяние. Только так Господь прощает грехи.

– Получается, если исповедаться, а потом прийти к тебе на суд, дар не причинит боли? В чем тогда смысл? – Артизар остановился, удивленный сделанным открытием. Пришлось его подтолкнуть, чтобы не зевал. – Если грехи уже отпущены, зачем пользоваться твоей силой?

Ожидаемо.

– А ты можешь сказать, искренним ли был человек? Не забыл ли что-то упомянуть? Действительно ли раскаялся? Точно ли Господь очистил его душу? Если не заметил, после исповеди с облака не падает грамота, заверенная небесной канцелярией, что все зачтено и прощено. Мой же дар действует наверняка.

Артизар потер лоб, пытаясь осмыслить новую информацию. Выражение лица в этот момент у него было забавно-беспомощным.

– Если правильно исповедаться и потом прийти на суд, можно получить щедрый дар. Моя сила продлит жизнь, исцелит от болезни, сотворит чудо. Этой лазейкой пользуются и айнс-приор Херген, и другие высокопоставленные роды... Те, кого посвятили в тайну. И конечно, император.

Я снова помолчал, думая над примером.

– Лекарство от чумы – мое чудо. Последняя вспышка была семнадцать лет назад в портовой Каффе. Среди прочих заложников болезни оказался старший наследник Анхальт-Дессау. На исповеди, говорят, герцог рыдал так, что ангелы вытирали слезы.

Был еще юродивый... Уже ни лица не припомню, ни имени. Он жил при монастыре, безобидный и добрый, выполнял несложные поручения братьев. В первые годы, чтобы лучше изучить дар и понять, как его использовать, мне постоянно притаскивали блаженных. Я коснулся даром того мальчишки, и над столицей засияли сотни радуг. Ярких, огромных. Жизнь в Бердене едва не остановилась. Люди на улицах падали на колени и неистово молились. Йозефу пришлось отдать приказ. Дурачка убили. Иначе чуда не отменить.

– Получается, отец думал, что идет за очередным даром? – догадался Артизар и зло улыбнулся. – Но напортачил на исповеди. Отлично!

Я кивнул.

Раньше мне всегда было интересно, какое чудо сотворит дар. Ни разу, ни единого долбаного суда мне не хотелось специально сделать кому-то больно! Или убить. Зачем? Чудеса так редки, что нет смысла думать о плохом. Оно все равно случится позже.

До сих пор не знаю, как же мне повезло. Почему Йозеф так легко поверил, что Абелард криво исповедовался – заигрался во вседозволенность. Ведь после айнс-приора Хергена император был вторым человеком, знающим о моем даре едва ли не больше меня самого. Он чаще других видел суды и приговоры. Слышал крики грешников, которых наказывала моя сила. И такая глупая ошибка?

– А еще ты молишься... – Артизар, не заметив моей гримасы, вспомнил про случившееся на перевале.

– С помощью Божьего слова я охочусь на темных тварей. Мой дар трехчастен, – отозвался я, оборвав болезненное воспоминание. – Суд, молитва, воскрешение.

– Но откуда такая сила?! Ты не можешь быть обычным человеком!

Испуга на лице Артизара не появилось. Кажется, наоборот, он так увлекся, что забыл про мой паскудный характер и издевательства.

– И все-таки я человек. – Я вздохнул, сам не знаю, то ли с досадой, то ли с облегчением. – Я испытываю усталость, голод, жажду, прочие... потребности. Болею. Если меня ранить – потечет кровь. Почти не старею, правда. Хотя седины за последнее десятилетие прибавилось. Глаза выцветают. Что еще добавить? Об этом мало кому известно, но ты скоро займешь трон, так что расскажу: меня нашли сорок два года назад. Слабого, глупого, безграмотного и совершенно беспамятного. С оковами на руках и шее. Их пытались снять, чем едва меня не убили. Даром я пользоваться не умел, а потому натворил дел, пока люди айнс-приора Хергена изучали диковинку. Йозеф дал мне знания, имя, покровительство и работу. Так появился судья Лазарь Рихтер.

– Сорок лет! – ужаснулся Артизар. – И ты ничего не вспомнил? Ни единого фрагмента? И не пытался ничего узнать о себе?! Неужели совсем не интересно?

Я пожал плечами, изображая тупое равнодушие.

Неужели Артизар решил, что я так легко откроюсь и покажу слабость? Смешно.

Первое время я действительно пытался. Надеялся, что, может, в очередном захолустном городке кто-нибудь окликнет меня. Назовет настоящим именем. Скажет, что искал. Но за минувшие годы все, кто еще мог узнать меня, наверняка банально умерли от старости. Я привык к такому себе. Прошла целая жизнь. А что было раньше? Какая теперь разница.

Глава 7

С замка на город открывалась неплохая панорама. Не чета той, что с серпантина, но тоже достойная. Застывшие среди скал водопады врастали иглами льда в замерзший Сильген. Светлый дым тянулся вверх от печных труб. Сами дома, укрытые белоснежными шапками, будто облитые глазурью, напоминали имбирные пряники. На контрасте с нависающими со всех сторон громадами гор Миттен казался особенно маленьким. Едва ли не игрушечным.

На улицах царила будничная суета: темные силуэты горожан с такого расстояния казались черточками птичьих следов на снегу. Погода снова переменилась. В набежавших облаках появились бреши, через которые падал солнечный свет, раскрашивая все неравномерными пятнами.

Шапку Артизар не взял. Сказал, что не настолько холодно, чтобы такое уродство надевать. Теперь от меня не укрылось, как щенок жалко ежился и прятал уши в широком шарфе. Поделом!

Лично я укутался как только смог, и то недовольно морщился от укусов холода за щеки и нос.

На крайней улице мы застали безобразную сцену: малышка лет пяти-шести в опрятном теплом платье, поверх которого крест-накрест был повязан пуховый платок, и съехавшем на затылок чепце закрывала от подростков бродячую кошку. Мальчишки, вооружившись крупными снежками, взяли их в кольцо и дразнились.

– Чего хвостатой от снега будет? – убеждал один. – Мы ж не камнями!

– Смотри, кошка увернется, а ты – нет! – угрожал другой.

– Она же с котятами! – возмущалась девочка и упрямо закрывала кошку собой, хотя было заметно, как дрожат губы и как она еле сдерживает слезы.

Судя по тому, что животное не пыталось сбежать и поджимало лапу, от одного снежка увернуться уже не удалось.

– Пошли отсюда! – Артизар бросился между задирами и малышкой.

Я вздохнул.

Разборки детей, тем более защита кошек, меня не заботили. Нам следовало уже заходить в ратушу. Артизар же, хоть и был старше мальчишек, серьезным противником не смотрелся и никого не напугал.

– Ты еще кто такой? Женишок? – щербато заулыбался главарь и подкинул на ладони крупный снежок. – Тоже получить хочешь?

Следовало, конечно, оттащить осмелевшего щенка за шиворот и пойти дальше. Ну обидится в очередной раз, с меня не убудет. А еще лучше – отвесить крепкую затрещину. Это простаки и безродные могут играть в добрых рыцарей. Императорам такими глупостями заниматься не пристало.

Всех девочек, как и всех кошек, не спасешь.

Мысль была правильной, но зачем-то я подошел к старшему задире и протянул руку.

– Хочешь ощутить, что именно чувствует беременная кошка, когда ее бьют? Пусть и снегом. – Тон мой был спокоен, даже скучен.

Мальчишки посмотрели на обод оков, торчащий из-под рукава пальто, потом на меня и, испуганно заверещав, бросились в проулок.

– Простите, судья Рихтер! – только и донеслось оттуда.

– Спасибо, добрый герр! – Девочка поправила чепец на золотистых кудряшках и, запыхтев от тяжести, подхватила лохматую трехцветную кошку на руки.

Малышка была очень похожа на куклу из фарфоровой мастерской. Светлая, голубоглазая и круглолицая, одетая небогато, но тепло и опрятно. Сразу видно – любимый ребенок.

– Спасибо, – тихо вторил Артизар и виновато опустил взгляд.

– Она же бродячая. – Я с сомнением посмотрел, как девочка пытается унести кошку. – На ней наверняка блохи. Платье испортишь, дома заругают.

– Выведем. Папа знает, как это делать! – уверенно пропыхтела малышка и повторила таким тоном, будто объясняла очевидное безнадежному глупцу: – Она же с котятами! Ей нельзя на улице!

Я снова вздохнул.

– Артизар, забери кошку, пока девочка не надорвалась. Только смотри, чтобы блохи на тебя не переползли. Иначе спать у двери будешь. С той стороны. А ты, мелочь, показывай дорогу – проводим до дома.

Процессия из нас получилась презабавная. Первой вышагивала малышка, за ней брел Артизар, несущий кошку на вытянутых руках. Судя по страдальческому лицу, он уже жалел о своем благородном порыве. Я замыкал шествие и думал, что фон Латгард обязательно оценит причину опоздания.

На главной улице в глаза бросился золотоволосый молодой мужчина, заглядывающий во все лавки подряд. Он был без верхней одежды, взволнован и растрепан. Я вспомнил, что уже видел утром его у книжного магазина.

– Папа! – звонко позвала девочка.

– Белинда! – Мужчина, едва не поскользнувшись на ступенях, бросился к нам, подхватил девочку на руки и крепко прижал, уткнувшись носом в опять сползший чепец. – Что случилось?

Вопрос адресовался мне. На Артизара, держащего кошку так, точно она была ядовитой, мужчина не посмотрел.

– Ваша дочь вступилась за животное, и ее едва не обстреляли снежками. Все в порядке.

– Бель!.. Мы же только пристроили ту хромую собаку! – воскликнул мужчина, смотря на кошку так же, как и я: с непониманием, зачем тащить домой лишние проблемы и заботы.

Из лавочек высунулись любопытные миттенцы, с удовольствием наблюдая за развернувшимся действием.

– Дома должно быть животное! – непреклонно заявила малышка.

– Или даже несколько, – ухмыльнулся я, – кошка-то с котятами.

Мужчина закатил глаза. Они были такого же цвета, как у малышки, – ярко-голубые, пронзительные, как небо в ясный осенний день. Красивые.

– Хорошо, хорошо, Бель! Возьмем, пристроим. Куда деваться? Спасибо, герр Рихтер! Я на минуту отвлекся, а Бель улизнула на улицу. У нас сейчас... сложный период. Думал, с ума сойду: нападения, лавина, убийство бургомистра, и вдруг дочери нет дома!

Он опустил малышку на снег и протянул ладонь.

– Мое имя Самуил Фалберт, герр судья, – представился мужчина с некоторой запинкой, будто ожидал реакции. – Могу отплатить вам за добро?

Я ответил на рукопожатие, оказавшееся неожиданно крепким и сильным для худощавого и невысокого Самуила.

– Мы просто шли мимо. – Я отмахнулся и повернулся к Артизару. – Отдай герру Фалберту кошку.

Тот с готовностью сделал несколько шагов вперед и оглушительно чихнул. Только сейчас я заметил, что его лицо покраснело, а на глазах выступили слезы.

– У тебя аллергия? – удивился я. – Почему не сказал?

Артизар виновато втянул голову в плечи, отвел взгляд и снова чихнул. Хорошо, Самуил уже перехватил кошку, и мальчишка успел прикрыться.

Кошке новые руки не понравились. Она зашипела, пытаясь укусить Самуила и вывернуться.

– Глупая! – хмыкнул он и почесал ее меж ушей. – Мы тебя накормим, согреем. Лапу подлечим. Котят родишь не в подворотне на снегу, а на подстилке...

Кошка, словно поняв речь, присмирела.

– Может, зайдете в лавку? – предложил Самуил. – У меня есть средство от аллергии.

– Было бы здорово, – согласился я, – но мы ужасно опаздываем. Думаю, герр Хайт умоется, высморкается и почувствует себя лучше. А заодно подумает, что даже у самых хороших поступков бывают последствия.

Артизар шмыгнул опухшим носом.

– Как скажете, герр Рихтер. В любом случае буду рад видеть вас в своей лавке в качестве гостя. – Одной рукой Самуил прижал к груди кошку, другой покрепче взял маленькую ладонь Белинды и направился в сторону книжного магазина.

Девочка обернулась и помахала нам на прощание.

Их проводил очередной оглушительный чих Артизара.

– У тебя аллергия именно на кошек? – уточнил я, пока мы быстрым шагом двигались к ратуше.

– Нет. На животных вообще, – продолжая шмыгать, сознался щенок. Подумал и добавил: – И на цветение. И на клубнику.

Даже не знаю, чего хотелось сильнее: пожалеть или расхохотаться.

– А лошади? Вы же не пешком до Святой Терезы добирались, – уточнил я, представив, как опухший кронпринц, подбирая сопли, едет верхом.

– Было лекарство.

Но, как и все вещи, оно осталось под лавиной.

– Купим новое. Делов-то, – решил я. – Нужно какое-то специальное? На препараты у тебя аллергии нет?

Я отличался отменным здоровьем и у медиков оказывался только тогда, когда нужно было штопать раны или сращивать кости.

Артизар задумался.

– Прости, Лазарь. Я даже не знаю, как оно называется. Мне приносили, и при необходимости я принимал. Еще были капли в глаза.

Вот она, проблема голубой крови: слуги и одевают, и постели заправляют. А случается беда – остается человек один на один с обычной жизнью и сразу оказывается беспомощным, как младенец.

– И ты еще смел думать о побеге! Когда собирался сказать?

Артизар вытер нос рукавом куртки.

– Я не знал, что это важно. Прости, пожалуйста! Верхом в Миттене ездить некуда, до цветения еще дожить нужно...

– А тут кошка, – хмыкнул я, – какая незадача!

– Так она же с котятами, – робко, едва ли кончиками губ, улыбнулся Артизар, сообразив, что произошедшее меня не разозлило, а позабавило. – Спасибо, что вступился.

– Не за что. Давай-ка ты хорошо подумаешь, что еще для меня может быть «неважно», – попросил я, потирая переносицу. – Будет обидно, если ты загнешься от аллергии.

Хильда фон Латгард ожидала нас у высоких дверей ратуши и курила. Темное пальто было небрежно наброшено на плечи, седые короткие пряди, утром идеально прилизанные, растрепались, будто она в раздумьях ерошила волосы.

– Наконец-то, Рихтер! Думала, вы пунктуальнее.

Не успел я открыть рот, чтобы ответить, как меня опередил Артизар:

– Простите, фрайфрау. В опоздании виноват я. Не ругайте Лазаря.

Фон Латгард перевела пронзительный взгляд на мальчишку.

– Даже не собиралась. Вы плакали, герр Хайт? – нахмурилась она.

Артизар сделал шаг назад, пытаясь спрятаться от внимания у меня за спиной.

– Герр Хайт оказался аллергиком, – пояснил я. – Мы обязательно купим для него лекарство после того, как составим послание в столицу.

Фон Латгард кивнула, прицельно закинула окурок в стоящую неподалеку мусорку и, поморщившись, стряхнула с кителя пепел.

– Пойдемте. Покажу туалетные комнаты, чтобы герр Хайт умылся. Черновик сообщения я уже составила. Осталось согласовать некоторые моменты. Вы уже продумали, что напишете айнс-приору?

Послание Йозефу я сочинил быстро. Но также собирался направить весточку Микаэле и вот здесь испытывал сомнения.

Пока за дверью туалета шумела вода, фон Латгард неожиданно сообщила:

– Знаете, Рихтер, моего второго мужа, царствие ему небесное, император лично награждал крестом Альсена за успешное форсирование Альссунда и четкое следование приказам генерала Херварта фон Биттенфельда. Мне посчастливилось получить приглашение на тот прием и даже быть лично представленной его величеству.

Привычную строгость лица фон Латгард сменила отстраненная благожелательность. Острые черты смягчились, ненависть отступила вглубь взгляда. Но все-таки этого было недостаточно, чтобы она перестала походить на ледяную скульптуру.

– Парадные портреты, как и профиль императора на монетах, мало отражают действительность. Но я, хоть и была растеряна пышностью приема, светом и блеском дворца, хорошо запомнила внешность его величества. Мальчик похож на отца, Лазарь.

Я промолчал.

– Если вы решили выдать кронпринца за слугу, значит, так нужно, – продолжила фон Латгард, не дождавшись моей реакции. – Играет он не ахти, но не думаю, что у окружения это вызовет вопросы. С вашим непростым характером и слуги должны быть непростые. В любом случае рассчитывайте на меня.

– Благодарю, фрайфрау, – коротко кивнул я.

Мне все еще казалось, что при возможности фон Латгард скорее убьет меня, чем протянет руку помощи, но союзник в любом случае не помешает. Тем более с кронпринцем у нее счетов вроде нет.

Шум воды стих. На пороге появился Артизар, уже не такой опухший, но все еще хлюпающий носом.

– Лучше? – уточнила фон Латгард. – Может, послать слуг в аптеку?

– Не стоит, фрайфрау. – Артизар вжал голову в плечи. – Сейчас пройдет.

– Тогда к делу.

Мы поднялись в знакомый кабинет. Темная столешница почти полностью скрылась под листами, исчерченными резким, размашистым почерком. Фон Латгард бросила пальто на вешалку и расстегнула на кителе верхнюю пуговицу. Артизар завозился с застежками куртки, я же сразу прошел к столу и взял верхний лист, на котором было меньше всего исправлений и чернильных клякс.

– Где ваш секретарь, фрайфрау? Адъютант? Порученец? Почему рыцарь-командор сама занимается составлением письма?

– Еще спросите, где мой денщик, – криво улыбнулась она.

– Увижу, как вы самостоятельно чистите пальто, – спрошу, – невозмутимо кивнул я. – У вас должно хватать знающих людей, чтобы быстро составить письмо любой сложности.

– Вариант, что я предпочитаю сама заниматься такими делами, не рассматривается? – Фон Латгард заняла кресло и принялась один за другим рвать исчерканные листы.

Я не ответил, вчитавшись в строки послания.

– Мой адъютант два дня назад сломал ногу. Уж не знаю, почему должна отчитываться перед вами, Рихтер. Перелом неудачный, открытый. В данный момент адъютант в больнице. У секретаря ночью заболел ребенок – дала выходной.

Артизар, повесив шарф и куртку рядом с пальто фон Латгард, сел в кресло и неловко вытянул шею, пытаясь разобрать строчки одного из черновиков. Я, закончив читать, протянул ему лист. Пусть взглянет, составит впечатление.

– Можно, конечно, потребовать секретаря из Магистрата, – с некоторой задумчивостью продолжила фон Латгард. – Там работает несколько толковых людей. Но с учетом обстоятельств я решила не привлекать к делу лишние глаза и уши.

– С учетом обстоятельств я бы проверил ваших людей первыми.

Она кивнула:

– Отправлю отряд через горы и займусь. До вашего прибытия случившееся казалось досадным недоразумением. Сейчас я склонна подозревать всех и не верить в совпадения. Как вам послание, Рихтер?

– Артизар, что думаешь? – я переадресовал вопрос.

– Я? – Мальчишка встрепенулся и бросил неуверенный взгляд на фон Латгард.

– Фрайфрау не зря получила звание. Наш секрет раскрыт.

Я подумал, не так-то плохо, что фон Латгард узнала сына Абеларда. Мой дар показал, что верить ей можно. И если вдруг случится что-то непредвиденное, у Артизара будет к кому пойти.

– Не переживайте, ваше высочество, – кивнула она. – Я согласна, что для вас находиться в городе инкогнито безопаснее. Лишь бы Лазарь не переигрывал и не шпынял вас больше необходимого.

Это вряд ли.

– Спасибо, фрайфрау, – расслабил плечи Артизар и, снова посмотрев на лист, нахмурился. – Не знаю... Тут словно вообще не про демона.

Мы с фон Латгард одинаково хмыкнули.

– Ты ожидал панических воплей? – Я наконец тоже снял пальто и закинул его на спинку кресла. В кабинете было жарко. – Нам в любом случае не помогут. Если Берден отправит опытного демонолога, который и в столице сейчас не лишний, через сколько он прибудет в Миттен? Прибудет ли вообще? Горы коварны. Мы даже не знаем, удастся ли доставить послание на ту сторону Хертвордского хребта. За это время демон три раза успеет вырезать город. Бессмысленно разводить панику.

Артизар помассировал лоб.

– Тогда зачем вообще что-либо сообщать? Разве это не напрасный риск? Люди просто погибнут... Простите, то есть, возможно, погибнут.

– Миттен все еще часть империи, мы обязаны докладывать о внештатных ситуациях, – пояснила фон Латгард. – В Бердене в любом случае скоро спохватятся, что мы не выходим на связь. И еще больше запаникуют, когда судья Рихтер не доставит наследника в условленное место. Чтобы все выяснить, столице придется действовать. Это может ослабить ее. Стоит ли упоминать о недопустимости подобного? У нас достаточно врагов, они воспользуются смертью императора. Пусть Берден знает, что мы живы, что мы предпринимаем необходимые шаги по стабилизации ситуации, что у нас хватает ресурсов и сил. От столицы требуются только совет и одобрение.

– Понял. – Артизар потер подбородок, размышляя над словами. Еще раз пробежавшись взглядом по строчкам черновика, он нахмурился, сжал губы в тонкую полоску, а затем опасливо посмотрел на меня. – Разве не нужно написать, что я жив?

Будто не увидев таких слов, он надеялся на ответ, мол, я передумал, отправляйся на все стороны света и живи как хочется.

– Нужно. Но не в послании рыцаря-командора. Это айнс-приор узнает от меня. – Я придвинул один из пустых листов, чернильницу и перо и набросал несколько строк. – Пусть Йозеф готовится к коронации. Как только Святая Тереза станет проходимой, доставлю тебя в Берден. Дальше уже сами, пожалуйста, решайте с Йозефом, кому отдавать трон. Можете даже мне – будет весело.

Артизар такому ответу не обрадовался – поежился и ссутулился.

– И еще одно письмо. – Я написал приветствие и, задумавшись, посадил на лист жирную кляксу.

С Микаэлой мы пережили достаточно. Что-то вспоминать было смешно и приятно, что-то – стыдно. Но и спустя десятилетия я не понимал мотивов, толкнувших ее на службу приорату. Конечно, сейчас, после последнего магического восстания, все колдуны отслеживались и ставились на учет. Теперь они спокойно работали, платили налоги, обладали всеми правами и обязанностями наравне с обычными гражданами и пользовались силами с одобрения святейшего престола и на пользу ему. Но еще совсем недавно, не сменилось и поколения, очистительные костры на городских площадях были нормой и инквизиция повсеместно охотилась на ведьм. Микаэла же пришла к Йозефу раньше, чем я осознал себя. Насколько раньше – не спрашивал. Но я еще учился писать свое новое имя, а сильнейшая огненная ведьма вовсю перешучивалась с первым префектом апостольского архива, как добрая подруга.

Так что я не был уверен, что Микаэла поддержит мои сомнения. С Йозефом она была связана куда сильнее, чем со мной. Подозреваю даже, что Микаэла в любом случае останется верна ему. Мне бы и самому не хотелось подвергать действия Йозефа критике. Я привык к его мудрости и дальновидности и желал, чтобы вся цепь событий и совпадений оказалась досадной случайностью. И тем не менее мне требовалась подстраховка. Хотя бы ее призрачный шанс.

– Элохим? – Фон Латгард подняла взгляд от строчек. – Странная подпись.

– Мне неизвестно мое настоящее имя, фрайфрау. – Я развел руками. – Но за годы жизни я обзавелся достаточным количеством прозвищ.

Артизар наградил меня уничижительным взглядом, будто я украл имя у его любимого персонажа. Но от комментариев благоразумно воздержался.

Мы быстро переписали сообщения на чистые листы. На фоне уверенного и размашистого почерка фон Латгард мой – мелкий, неразборчивый – смотрелся особенно коряво. Да, за минувшее время я научился писать, когда нужно. Даже подтянулся в грамматике. Но все равно не любил ни писать, ни читать.

– Что ж, – вздохнула фон Латгард, – мои люди заканчивают сборы. В ближайший час они выйдут из Миттена. Нам останется только ждать ответа.

И надеяться, что ни бесы, ни горы, ни иная напасть не помешают отряду пробраться через перевал и передать сообщения в Берден.

– Порекомендовать аптеку, Рихтер? – спросила фон Латгард, вернувшись в кабинет после того, как отлучилась отдать письма и последние распоряжения отряду ходоков, и теперь мы собирались распрощаться. – В той, что у главной площади, средства хорошего качества, но цены завышены на треть.

– Аптека – слишком скучно. – Я проследил, как фон Латгард тянется к портсигару, и заметил: – Настолько не хотите становиться старухой, фрайфрау, что намеренно укорачиваете жизнь?

Она посмотрела спокойно и твердо.

– Мои вредные привычки никаким образом не касаются вас, Рихтер. Я буду готова повторно поднять эту тему только после того, как избавитесь от своих. Если же вы беспокоитесь о здоровье герра Хайта, воздержусь от курения в его присутствии.

На здоровье Артизара в долгосрочной перспективе мне было плевать. Императоры доживают до старости еще реже, чем рыцари-командоры.

Фон Латгард оценила скорченную мной рожу и догадалась:

– А, прошло почти два часа, как вы ни с кем не поссорились и никого не вывели из себя. Идете на рекорд.

– В академии курили почти все преподаватели, – вздохнул Артизар, – и часть сокурсников. Герр фон Берингар беспокоился, как бы у меня не началась аллергия на дым, но Господь миловал. Я даже как-то сам попробовал.

– И? – заинтересовалась фон Латгард.

– Не понравилось, – пожал плечами Артизар.

Мне тоже. Несколько раз начинал. Почему-то особенно быстро дурная привычка прилипала на войне. Но затем, по возвращении к обычной жизни, исчезала за пару дней.

– Где же вы, Рихтер, планируете достать лекарство для герра Хайта? – Переложив портсигар из руки в руку, фон Латгард снова убрала его во внутренний карман пальто. – Неужели сами приготовите? Вором я вас не представляю.

– В алхимии я смыслю ровным счетом ничего. Науки вообще не мое, – усмехнулся, туго обматываясь шарфом. – И красть, конечно, не стану. Мы с Артизаром приглашены в гости к некоему Самуилу Фалберту. У него есть нужное лекарство. Раз я застрял в городе до весны, не вижу причин, почему бы не завести друга. Компания герра Хайта весьма скучна.

Мы вышли в просторный холл ратуши и оказались в толчее. Очевидно, несколько минут назад закончилось заседание. Из дверей Судебной палаты выходили важные герры в одинаковых черных мантиях. По образовавшемуся между ними коридору стражники вывели закованную в наручники немолодую женщину. Она еле переставляла ноги и скрывала лицо за нечесаными седыми волосами.

Фон Латгард остановилась на лестнице, чтобы дать им пройти, и прокомментировала:

– Да, Миттен спокойный город, но, увы, святых среди нас нет.

Мы с Артизаром тоже замерли.

– Она ведьма? – спросил Артизар настороженно, будто ожидал, что преступница начнет сыпать проклятиями или вырвется из рук стражей. Или что я расхохочусь, громко заявлю, что вообще-то щенок тоже владеет силой и даже посмел напасть на судью Рихтера и следующим в наручниках окажется сам кронпринц.

– Если бы все зло нашего мира объяснялось колдовством – жилось бы куда легче, – качнула головой фон Латгард. – Мне кажется, Рихтер, вы опрометчиво называете дружбой временное знакомство, которое не продлится дольше трех-пяти месяцев.

Вмиг обострившаяся неприязнь и похолодевший взгляд намекнули, что вполне безобидный, как мне казалось, план ей категорически не понравился. Так что я, конечно же, поспешил придумать язвительный словесный выверт.

– Мои воззрения на дружбу касаются вас ровно в той же мере, что меня – ваши вредные привычки, фрайфрау. После того как на себе продемонстрируете пример многолетней верной дружбы, достойной быть воспетой балладами, я с радостью вновь подниму эту тему.

Артизар, до того наблюдавший за процессией, бросил на меня острый взгляд и поджал губы. Видимо, был согласен с фон Латгард. Абелард, когда злился, так же кривил лицо и сводил брови к переносице. В этот момент щенок стал похожим на него почти до боли – моей, перехватывающей грудь стальными тисками. Словно время всего лишь сделало несколько шагов назад, превратив императора в импульсивного подростка. Пока еще восторженного, наивного, желающего своей стране мира и процветания.

Холл наконец освободился, и мы прошли к выходу, разминувшись с несколькими задержавшимися геррами.

– Вы, безусловно, правы, Рихтер, – тихо согласилась фон Латгард, и за мнимым согласием развернулся длинный список возражений. – Но я все же предостерегу вас от общения с герром Фалбертом. Ищите друзей в трактире. В борделе. Хоть в гарнизоне, так уж и быть. Если среди моих людей найдутся идиоты, это послужит для них хорошим уроком. Но к Самуилу не приближайтесь. Он едва выкарабкался. Едва нашел силы... Неважно. Вас это в любом случае не касается. Ваш паскудный характер убьет его. И тогда, клянусь, вы пожалеете о своем даре воскресать.

Угрозы в исполнении фон Латгард звучали восхитительно. Она глубоко прятала свою ненависть и ее причины, удерживаясь на грани безупречных вежливости и строгости. Но стоило создать видимость опасности для, казалось бы, чужого ей человека – отбросила все условности и перешла в нападение.

Я же промолчал, продолжая улыбаться той самой улыбкой.

Фон Латгард, подняв взгляд к прояснившемуся небу, ждала ответа почти минуту. Затем потянулась к внутреннему карману пальто, одернула себя, чертыхнулась.

– Конечно же, вы меня не послушаете.

– Почему же, фрайфрау? – я лицемерно удивился. – Я внимательно слушаю. Но причины, почему бы мне следовало отнестись к вашим словам серьезно, пока не прозвучало.

Несколько крайних палаток ярмарки уже открылись. Потянуло горячим вином со специями и марципановой сладостью свежего штоллена. Зашкворчала на больших вертелах свинина, обмазанная душистыми приправами. Миттенцы пока проходили мимо – еще не все дневные дела были завершены, чтобы предаться отдыху.

Артизар повел носом и украдкой сглотнул. Неужели проголодался?

– Хочешь что-нибудь? – спросил я, думая, что и сам бы не отказался от стакана горячительного, главное – помнить о мере.

Артизар упрямо мотнул головой.

– А я возьму. – Я повернулся к фон Латгард. – Во-первых, фрайфрау, даже осуществи вы свою угрозу – вряд ли придумали бы что-то настолько страшное, чего со мной не делали бы до этого. Вы, уж примите странный комплимент, не похожи на садистку. Значит, и фантазия у вас бедная.

Я взял себе глинтвейна, щенку – чая с имбирем и кусок штоллена. Заметив, что фон Латгард хочет меня перебить, не дав договорить «а во-вторых», усмехнулся:

– Нет, я сказал это не затем, чтобы выдавить жалость, фрайфрау. Ах, бедный-несчастный судья Рихтер! Только подумать, насколько извращенным становится ум человека, когда к нему попадает пленник, которого невозможно убить... Тьфу! Тошно. Меня давно сложно удивить, а новые попытки лишь забавляют. Так, держи. Ешь медленно, если станет дурно – сразу говори.

Когда я протянул ему угощение, Артизар зыркнул исподлобья, на мгновение замешкался, но все-таки взял. Жевал, правда, неохотно, но, как в столовой, не кривился.

– Жалеть? Вас, Рихтер? – наигранно удивилась фон Латгард. – Не надейтесь. И договаривайте уже.

Вдруг я понял, что она и не собиралась сочувствовать. Возможно, даже придумала отличную шпильку... И это я попал впросак, понадеявшись на обычную реакцию, которую вызывало мое откровение.

– Во-вторых, фрайфрау, я собирался обидеться. Да, я приставучий и паскудный смутьян. Развратник, грешник, хам... Что там по списку? Ну, додумаете сами. Виноват. Чем дольше живу, тем меньше ценю жизнь, в том числе свою. Но хоть и некоторые недоброжелатели айнс-приора Хергена любят демонизировать и мой дар, и меня, я вовсе не чудовище.

Судя по взгляду фон Латгард, недоброжелатели, по ее мнению, еще и недорабатывали.

Отпивая горячее вино и кривясь от кислого послевкусия, я раздумывал, что в редких случаях оставался в одиночестве. И сам совершенно не умел себя занимать. В столице для развлечений имелась добрая сотня приятелей-собутыльников, лучшие трактиры приветливо распахивали двери, и в каждом борделе я был почетным гостем. Куда бы ни посылала воля Йозефа, везде находились сослуживцы, с которыми я успевал где-нибудь повоевать, или иные люди, преломившие со мной хлеб. Конечно, не все знакомства были добрые, взять ту же фон Латгард, но всегда я заводил их с легкостью. Пара распитых шоппенов пива, пара скабрезных анекдотов, пара драк – дело сделано. Пожалуй, стоит пойти по этому давно проверенному пути. И не придется коротать зиму в скучнейшей компании щенка и командующей. Но и просто так отступать не хотелось. Как-то несерьезно.

– Что такого ужасного случилось с вашим хрустальным Фалбертом, раз в его сторону даже посмотреть не даете? – Выкинув опустевший стакан, я спрятал озябшие руки в карманы. – Точно, вы же сказали, фрайфрау, что это не мое дело.

Фон Латгард тоже взяла горячего вина. Глотки она делала мелкие и редкие, больше грела ладони, со странным выражением наблюдая, как Артизар, нелепо испачкавшись в сахарной пудре, доедает штоллен.

– Смерть, – с неохотой все-таки пояснила она, возможно, решив, что проще кинуть псу кость, чем манить свежей вырезкой из-за витрины. – Ребекка Фалберт ожидала второго ребенка, но на седьмом месяце произошло несчастье. Обоих не спасли. Самуил... Человек, скажем так, тонкой душевной организации. Не то что мы с вами, Лазарь. Миттен был уверен, что трагедия сломала его бесповоротно. Он запил. Забросил себя, лавку, бедняжку Белинду. Думаю, вы и без лишних подробностей знаете, что происходит с теми, кто опускается на дно.

Фон Латгард выкинула стакан, подняла ворот пальто и поежилась.

Я подумал, что мужчина, с которым мы познакомились утром, ничем не напоминал пьяницу. Не было характерных отеков или запаха, поведение также не намекало на что-то такое. Если дурная привычка и пыталась утянуть Самуила следом за супругой, она давно отступила, проиграв битву. Но да, провоцировать алкоголем или продажными женщинами его не следовало. А иначе я проводить досуг не умею.

– Мои требования весьма просты: нужен человек, который любит выпить, поспорить и подраться. Может, порекомендуете?

Протиснувшись через образовавшуюся у прилавка очередь, к нам поспешил мальчишка с шевроном посыльного на предплечье.

– Что еще? – повысила голос фон Латгард.

– Сообщение от старшего следователя Фридхолда.

– Что?! – поразился я. – Опять убийство?

Юноша вздрогнул.

– Нет, герр судья. Передали, что в доме покойного бургомистра Хинрича нашли кое-что важное.

Глава 8

Хорошо, что мы немного отдохнули. Еще одна смерть в столь короткий промежуток времени, только уже от банального переутомления, стала бы пятном на репутации судьи Рихтера.

Беготня по городу и расследование в планы вписывались плохо. Я рассчитывал, что после окончания разговора мы заглянем за лекарством Артизару и направимся обратно в гарнизон. Спать.

Фон Латгард все-таки закурила, предварительно убедившись, что ветер не дует в сторону Артизара, плетущегося позади.

Снег хрустел и искрился. Днем мороз чуть отступил, вернув пару градусов, и я всего-то раз проклял ненавистную зиму вместо того, чтобы беспрестанно материться и стенать.

Пока шли уже знакомыми улицами, я в качестве жеста доброй воли поделился последними крохами информации, которой располагал. А смысл умалчивать? Сам я ребус точно не разгадаю. Не факт, что и втроем что-то надумаем, но так хотя бы не у одного меня голова будет болеть.

– Кроме присмотра за Артизаром, Йозеф дал мне еще два задания, – сообщил я, отмахиваясь от сигаретного дыма.

Фон Латгард будто нарочно выдохнула крепкую «Вирджинию» мне в лицо. Артизар, заслышав свое имя, ожидаемо встрепенулся и перестал идти медленно и печально, словно на похороны, и чуть ускорился, чтобы не пропустить интересное.

– Вовремя, Рихтер, вы вспомнили.

Я пожал плечами.

– Об одном я и вовсе уже не думаю. Его выполнила лавина.

Мальчишка запнулся и догнал нас в несколько шагов.

– Йозеф считал, что в отряде кронпринца есть сепаратисты, которые постараются внушить ему мысли о распаде империи. Надеюсь, не нужно уточнять, что именно я должен был сделать.

– Чушь! – заявил Артизар, но под уничижительным взглядом убавил эмоции и спокойнее добавил: – Я знал людей в отряде – они любили империю!

Его голос дрогнул, резкий вдох разорвал восклицание посередине, но так тихо, что можно было списать на холод и быстрый шаг.

– Не сомневаюсь, – я легко согласился, – такие люди всегда все делают от большой любви и свято уверены, что желают добра и процветания. Или думаешь, что они в первые же часы начали бы сыпать лозунгами?

– Рихтер прав, – поддержала фон Латгард. – Если сепаратисты в вашем окружении были, они бы действовали скрытно. Вы бы сами не заметили, как дошли до нужных идей.

Артизар недовольно передернул плечами.

– Я, может, наивный, но не глупый.

С этим поспорить мы хоть и могли, но не стали. Как и объяснять, что среди желающих разделить империю достаточно хитрых и умных людей.

– Теперь правды не узнать. – Фон Латгард докурила и спрятала руки в карманах пальто. – Не исключено, что айнс-приор Херген подозревал кого-то из своих людей в получении взяток. И пока бы вы, герр судья, присматривались и выполняли задание – вычислил бы предателя.

Я мрачно уставился под ноги.

Зачем Йозефу такие сложности? Мне совершенно все равно, кого устранять и за какие грехи. Можно и без грехов. Но возражать и убеждать, что пользуюсь достаточным доверием приората, я не стал. Во-первых, уже не был уверен в своем покровителе, во-вторых, попытки доказать свою значимость выглядели бы жалко. В той ситуации, в которой мы оказались, от доверия Йозефа было ни холодно ни жарко.

– А второе задание? – напомнила фон Латгард.

Мы уже свернули на улицу, где располагался дом бургомистра – три приметных «зубца» шедовой крыши как раз показались впереди.

– Йозеф подозревает, и, как выяснилось, не беспочвенно, что матерью Артизара была незарегистрированная ведьма, – со злостью выдал я.

Он, конечно, мог болезненно отреагировать на упоминание женщины, бросившей его в первые минуты жизни, но мне было плевать на чужие чувства. Я до сих пор не понимал, где Абелард откопал ту девку и чем она завлекла его. Возможно, дело даже было в привороте. Но почему тогда, забеременев, она не потребовала себе... То, чего требуют женщины в таких случаях. Особенно от императора. Мало Абеларду было дворцовых подстилок, нашел ведь. По его словам, едва ли не влюбился. Даже ублюдка признал. Пусть и отослал с глаз долой.

Фон Латгард остановилась у соседнего дома и нахмурилась. Артизар остался спокойным. Если к отцу он питал неприязнь, то при упоминании матери остался равнодушен.

– Ты поэтому на перевале спрашивал про магию? – Он отвел взгляд в сторону, скривился, затем пожал плечами. – Это многое объясняет. Мне ничего не известно о матери, Лазарь... Была и была. Пусть и колдунья. До происшествия в комнате я считал, что никакими силами не обладаю. Меня ведь неоднократно проверяли с самого детства. Потом еще в академии. Какая разница? Ну зарегистрируюсь, я не против. Мне кажется, быть магом здорово.

Мы с фон Латгард переглянулись, и я упрямо мотнул головой.

– Вот он – ребенок новой эпохи, не считающий колдовство злом, – усмехнулась она и развела руками. – Как вам, Рихтер, плоды собственных побед?

Плоды оказались с гнильцой.

Не удержавшись, я щелкнул Артизара по лбу, цокнул языком:

– Странно. Звук такой, будто внутри черепа что-то есть. Но точно не мозги, иначе бы ты ими пользовался. Конечно, в наше время быть магом если и не «здорово», то точно безопасно. Но новые порядки не отменяют природы колдовства. Маги – не люди. Видимо, в академии это не объяснили.

– Не совсем люди, – поправила мою категоричность фон Латгард.

Артизар смерил нас обиженным взглядом.

– Все колдуны и колдуньи – дети Лилит. Ныне с «матерью» их разделяют поколения поколений, и кровь древнего чудовища разбавилась, но не стала святой водицей. Именно соотношение крови прародительницы и человеческой определяет силу мага, – закончил я мысль, и плечи мальчишки поникли.

Про Лилит, очевидно, ему было известно, и в таком свете к обязательной регистрации прибавился более существенный минус.

– Я не соврал, Лазарь, – тихо пробормотал Артизар. – До этого дня я не замечал за собой чего-то подобного. Не представляю, как вообще так получилось. И про мать, клянусь, не знаю.

Неужели я первый, кто настолько сильно вывел Артизара из душевного равновесия? Счел бы за комплимент, но проверки приората не шутки. Тем не менее, несмотря на подозрения Йозефа, они ничего не выявили. Вряд ли магия среагировала именно на меня. Значит... Фальсификация результатов проверки?

Но даже если опустить, кому и зачем это бы понадобилось, оставался вопрос, действительно ли мальчишка ничего не замечал или же сейчас лгал. Настолько искусно, что я был готов поверить ему.

– Откуда-то ведь у айнс-приора Хергена подозрения появились, – протянула фон Латгард, смотря мимо Артизара.

До весны подробностей мы точно не узнаем.

Случай в комнате говорил сам за себя: в мальчишке есть магия, но на немедленную регистрацию я его не потащу. Пусть Йозеф потом сам решает.

– Эй, Святая Троица, долго еще стоять будете? – окликнул нас выглянувший из дома Маркус, в расстегнутой куртке, взъерошенный. – Думаю, ползком, что ли, от ратуши добираетесь, а вы тут совещание устроили! По какому хоть поводу?

– Не богохульствуй, – бросила фон Латгард, проходя мимо него.

– Конечно же, строим мировой заговор и решаем, кем вас, фрайгерр, на посту заменить, – усмехнулся я и с готовностью пожал Маркусу руку.

Тот, не задумываясь, парировал:

– А что, уже нашелся дурак, готовый разгребать весь этот ужас? Прости, Хильда, всё находки виноваты... Вообще-то я считал, что мы закончили. Сам уже ушел в управление и закрылся в кабинете. Думал, напишу отчет, потом отдохну в «Рыцарском погребе». Может, напьюсь, простите за подробности. А тут срочно позвали обратно: стоило начать уборку, обнаружили тайник. Кажется, убийца застал Хинрича, когда он оттуда вышел, поэтому «дверь» осталась не до конца закрытой. Иначе кто знает, обнаружили бы вообще его.

Мы прошли в знакомую гостиную. Ее прибрали. Полы и вовсе намыли до блеска – они еще влажно блестели. Сейчас о недавней трагедии напоминал только характерный запах, но его выгонял свежий морозный сквозняк из распахнутого окна. Первым делом я закрыл его. Холода и на улице достаточно. Дайте уже согреться.

Одна из стенных панелей у камина была сдвинута. За ней располагался узкий проход.

– Парни, – позвал Маркус, – вылезайте. Дайте осмотреться рыцарю-командору и герру судье. Хильда, внизу тесно, втроем с мальчиком вы не поместитесь. Да и смысл ему смотреть?

Артизар разочарованно насупился, но послушно остался стоять рядом с Маркусом.

Из прохода выбрались двое мужчин в полицейской форме.

– Мы ничего не трогали, фрайгерр, как вы и приказали, – отчитался первый, с нашивками фельдфебеля ^[18]. – Провели осмотр, составили опись тех вещей, что лежат на виду. Сразу вам отдать?

Маркус кинул вопросительный взгляд на фон Латгард.

– Не стоит. – Она качнула головой и, хоть не видела, о чем речь, решила: – При детальном осмотре, когда вещи начнете двигать, обязательно найдется, что также нужно внести в опись. Селму пригласили?

– Посыльный должен был побежать за фройляйн Гайдин сразу, как оповестит вас.

– Тогда, Рихтер, мы с вами тоже ничего не трогаем. Пусть для начала Селма все зарисует. Пойдемте. – И первой шагнула в тайник.

Я едва пролез и был на волосок от знакомства с клаустрофобией. Даже боком и согнувшись ощущал, как стены давят со всех сторон.

Темный ход вел вниз по узким, неровным ступеням. Впереди пробивались бледно-желтые отблески света. Спускались медленно. Фон Латгард – опираясь о холодные стены, я – стараясь дать фору, чтобы, если вдруг споткнусь и упаду, не сломать ей шею.

Первые шесть высоких и узких ступеней сменились одной широкой и низкой. Затем – снова шесть, опять небольшая площадка, и через шесть шагов я оказался у дверного проема.

– Рихтер, только мне спуск показался странным? – задумчиво окликнула фон Латгард. – Или вы ступени не считали?

– Считал, – подтвердил, уже догадываясь, что увижу.

– И мы посчитали! – донесся сверху комментарий Маркуса. – Три шестерки!

Комната действительно оказалась маленькой: даже двум людям разойтись было непросто. По обе стороны от входа стояли стеллажи: долгого взгляда на старые, обтрепанные, а местами и вовсе обгоревшие корешки книг хватило, чтобы составить впечатление. Конечно, всё это копии, возможно даже неточные, но их достаточно, чтобы попрощаться со своей бессмертной душой и оказаться на костре формально упраздненной инквизиции. Демонология, ритуалистика, алхимия, черная магия, евгеника – библиотека была такой, что я даже испытал некоторое уважение. Собрать подобную коллекцию и не попасться – целое искусство!

– «Манускрипт Войнича», «Малый Завет», «Об удивительных тайнах природы, царицы и богини смертных», «Откровение Псевдо-Йехи», «Видение Исайи», «Вельтгерихт Моше», – вслух зачитала фон Латгард, и голос ее с каждым названием становился все тише и напряженнее. – О, «Ключи Соломона». Вы их утром упоминали. Рихтер, мне кажется или, даже полистав эти книги, можно заработать отлучение от приората?

– На некоторые, фрайфрау, достаточно посмотреть, – мрачно согласился я и потер нагревшиеся наручники. – По сравнению с большей частью этих фолиантов «Гезец Йамму» – сборник безобидных цитат и сказок.

У дальней стены расположился крепкий длинный стол, заставленный несколькими чашами, чугунным котелком над небольшой горелкой, флаконами со странным содержимым, пучками сушеных трав и разделочной доской. Свободное пространство на полу занимала крупная пентаграмма, начерченная на камнях белой краской. Магический огонек, подвешенный под потолком полицейскими, разбрасывал гротескные тени, оттого засохшие пятна крови поверх рисунка казались еще более отвратительными.

Фон Латгард переступила с ноги на ногу у нижней линии пентаграммы, не решаясь шагнуть вперед. Я чуть протиснулся и первым пересек черту, показывая, что это безопасно.

– Не зря Ойген Хинрич был слишком... неправдоподобно хорошим человеком и бургомистром, – голос фон Латгард горько надломился, а сдержанность треснула, как яичная скорлупка. – Столько лет безупречной совместной работы! Внимание к проблемам города, забота о миттенцах, готовность решать срочные вопросы в любое время дня и ночи... Ни взяточничества, ни жадности, ни гордыни, ни лени, ни злоупотребления положением. Святых среди нас нет, но Ойген казался таковым. Знаете, Рихтер, я иногда думала, даже если он торгует чем-то незаконным или самоцветы из шахт в обход казны продает – какая разница? У всех в шкафу есть пара скелетов. Но такое?!

– Да-да, очень хороший человек, который хранит под своим домом кости. Детские. – Я уже прошел к столу и в одной из чаш обнаружил несколько ребер, тазовые кости, крошечный череп и еще с десяток белых осколков, не поддающихся опознанию. Не так хорошо я разбираюсь во внутреннем строении человека, чтобы различать и называть его составляющие. – В данном случае «скелет в шкафу» – не идиома, а реальность.

Фон Латгард поддержала попытку пошутить коротким невеселым смешком и, также приблизившись, внимательно оглядела великолепие, за которое казнь была бы, пожалуй, самым милосердным приговором. Бургомистру крайне повезло к моменту обнаружения комнаты быть покойным.

Я же вернулся к стеллажам, рассматривая категорически запрещенные материалы. Конечно, то, что в обычных обстоятельствах подвергалось немедленному сожжению, можно было найти в апостольском архиве Йозефа. И там-то наверняка лежали не копии, переписанные черт знает как, с неизвестным количеством ошибок разной степени критичности, а оригиналы.

На одной из полок за плотным стеклом лежали ритуальный кинжал с причудливо и нефункционально извивающейся рукоятью, массивный золотой перстень в форме головы зверя и несколько – штук пять-восемь, на глаз сразу не посчитаешь, но точно не больше десяти – одинаковых медальонов с пентаграммой.

– Теперь, очевидно, мы знаем, где и кем в Миттен был призван демон, – вынесла вердикт фон Латгард. – А также можем предположить, что демон поэтому и выбрал жертвой бургомистра, чтобы он уже точно никому не проговорился.

– Хинрич был не один. Точнее, ритуал-то мог провести и в одиночестве, в этом погребе особо не развернуться. Но, что также очевидно, в Миттене действует секта.

Фон Латгард подошла ко мне, открыла дверцу стеллажа и уже протянула руку к медальонам, но, словно опомнившись, отдернула.

– Оставлю для Селмы. Пусть зарисует, – вздохнула она, смотря на улики с жадностью.

На полке скопилось достаточно пыли, чтобы я не сразу заметил медальон, который лежал сбоку. Не случайно брошенный отдельно, а будто специально отодвинутый. Фон Латгард тусклый кругляшок тоже приметила.

– Он, кажется, сломанный, – прищурилась она.

– И очень аккуратно, прямо посередине, – уточнил я. – Его специально переломили. Кто-то из членов секты выбыл. Умер?

Фон Латгард кивнула, согласившись с предположением.

Чуть дальше, зажатые крупными изданиями, были аккуратно сложены конверты, листы и даже, вот удача, письма. Руки нестерпимо зачесались схватить их и сразу прочитать. Вдруг там найдутся ответы?

– Пойдемте, Рихтер. Обменяемся мыслями с Маркусом, подождем Селму. – Фон Латгард словно прочитала мои мысли. – Слишком велик соблазн осмотреть все эти вещи поближе.

– Фрайфрау, нельзя ли какое-то время книги не передавать на уничтожение? – попросил я, понимая, что она, скорее всего, предпочтет избавиться от еретических Писаний, как предписывает регламент. – Возможно... Нет, даже наверняка в них что-то указывает на секту и их интерес. Не могли же они вызвать демона из любопытства?

Фон Латгард замерла на ступеньке.

– Попроси об этом кто-то другой, отказала бы. Но вас, с вашим даром и службой святейшему престолу, надеюсь, сложно смутить подобной литературой. – Она явно задумалась, соглашаясь с доводами, но не желая преступать волю приората. Наконец, устало выдохнув, фон Латгард продолжила подъем. – Хорошо. Под вашу ответственность, Рихтер. После того как Селма все зарисует и мы составим полную опись, забирайте и работайте. Но убедитесь, что никто посторонний и слабый духом не получит доступа к книгам.

– Как тебе, Хильда? – Маркус сидел на диване, закинув ногу на ногу и просматривая исписанные полицейскими листы. – Сектанты в сердце Миттена! Магистрат сожрет нас живьем.

Я заметил, как подрагивают его пальцы и нервно дергается из стороны в сторону носок высокого сапога, будто в попытке отбить прилипчивый ритм.

Артизар сидел на другом краю дивана, положив руки на колени и ссутулившись, смотрел перед собой пустым, расфокусированным взглядом. Может, на улице тот и храбрился, стараясь не подать вида, что мои слова задели его, но сейчас, погрузившись в мысли, выдал себя.

– Отвратительно, – коротко описала впечатление фон Латгард.

За несколько минут она полностью взяла себя в руки. От боли и горечи, прорвавшихся внизу, не осталось следа. Вернулись ее спокойствие и серьезность. Я подумал, что они забавно похожи с Артизаром: оба держат лицо, даже когда эмоции переполняют и едва не выливаются через уши, и слабость позволяют разве что минутную, тщательно выбрав момент. Мальчишке, правда, только предстояло достичь такого контроля, однако задатки были неплохи.

Но я скорее язык себе откушу, чем вслух похвалю щенка – нелепую пародию на Абеларда.

– Ты прав, Маркус. – Фон Латгард отошла к окну и, открыв створку, закурила, впустив в гостиную хрусткий мороз с россыпью снежной крупы. – Магистрату про грехи Ойгена лучше пока не знать. Как и про секту. Не исключено, что в совете есть ее члены. Долго утаивать находки не получится, но немного времени мы выиграем. Кто обнаружил ход?

– Племянница Хинрича, Марлина Элк, вдова виконта Эверта Элка, – с готовностью отозвался полицейский с нашивками фельдфебеля. Его русоволосый напарник был молчалив и наблюдал за мной настороженно. – Она берет под опеку несовершеннолетних детей маркграфа. Других родственников у Хинрича не осталось. Фрау Элк прибыла где-то через час после того, как увезли тело. Мы специально вызвали ее. Нужно было забрать детей: после короткого опроса они оставались в своих комнатах и уже начинали нервничать. Также требовалось проследить за домом, организовать прислугу и разобраться с документами в кабинете. Именно виконтесса, принимая гостиную у горничных, по ее словам, заметила, что вода затекла за панель, которая раньше казалась частью стены.

– А жена бургомистра? – Если остальным семейное древо покойного было известно, у меня пока общая картина не складывалась.

– Скончалась полгода назад, – пожала плечами фон Латгард. – Сердце прихватило, если я правильно помню. Медики ее осмотрели, состава преступления не нашли, и Ойген надел траур.

Кажется, все, что выходило за временные рамки последних недель, сейчас представлялось фон Латгард несущественным. Но ведь секта не появилась из воздуха? Как и книги на стеллажах, и детские кости, и пентаграмма на полу тайника – краска была старой, потрескавшейся. Но пытаться привязать каждую смерть или странность к нынешнему положению вещей, конечно, было глупо. Поэтому я воздержался от комментариев.

– Насколько виконтесса Элк разумна? С ней можно договориться?

– Строго говоря, в проход спустилась не она, – скосив взгляд на напарника, сообщил русоволосый полицейский и скрестил руки на груди. – Это была экономка Хинрича. Когда женщины обнаружили, что вода с пола заливается за панель, фрау Элк, по ее словам, побоялась спускаться. А как только снизу раздался испуганный крик, сразу вызвала нас. Мы нашли экономку без сознания. Сейчас женщина в больнице, мы предупредили, чтобы к ней никого не пускали. Так что, если фрау Элк не соврала и действительно не видела комнаты, о делах бургомистра и секте известно только нам.

– И экономке, – напомнила фон Латгард, – но убедить молчать ее проще, чем виконтессу. Остальные же пусть строят домыслы и предположения. Заодно понаблюдаем за реакцией людей. Возможно, кто-то из сектантов занервничает и выдаст себя. Рядом с медальонами лежат, похоже, письма. На имена и конкретику я не рассчитываю, но почерк и особенности изложения дадут подсказки. Где же Селма?!

Фон Латгард раздраженно затушила сигарету в горшке крупного растения со множеством длинных и узких листьев, ниспадающих с подоконника.

– Ладно тебе, Хильда, – несколько наигранно отмахнулся Маркус, будто пытался всех приободрить. – Миттен маленький, уверен, что и секта у нас небольшая. Сколько там медальонов лежит на полке? По пальцам пересчитать! С учетом того, что несколько членов уже выбыли, поймать осталось семь человек. Справимся!

Я задумчиво потер обруч на горле, почесал бороду и кивнул, соглашаясь с Маркусом. Действительно, с таким количеством разобраться несложно. Главное – найти. И при этом не забыть про демона. И про бесов. И черт его знает про что еще.

Пока мы рассматривали тайник бургомистра, пока приехала Селма, пока составили полную опись, на улице стемнело. В окнах соседних домов зажегся свет. Темно-синее небо нависло совсем низко над Миттеном, стерев очертания Хертвордского хребта. К нему бледно-серыми полосами тянулся дым, горечью разбавляя запахи свежести и льда. Снег шел лениво. Крупные редкие хлопья, искрясь, падали сквозь оранжевые ореолы фонарей и похрустывали под ногами. Вдоль домов к центральной площади протянулись свежие дорожки следов.

В столице с освещением все было плохо: один фонарь на пару перекрестков да робкие отсветы из-за задернутых занавесок – все, что доставалось припозднившимся берденцам. Миттен же на магические фонари не поскупился. От этого ночная темень становилась непривычно уютной.

День продолжал убывать. Приближалось зимнее солнцестояние – Мать всех ночей. Сейчас она уже привычно скрывалась за традиционным Адвентом и праздничными сценками нахтвайнских вертепов, растворялась в гимнах, восхваляющих Господа, и звенела среди игрушек. И все-таки ее можно было разглядеть. Вот даже в висящем на двери дома напротив венке из еловых ветвей с яркими каплями ягод падуба. Зеленый – цвет надежды, красный – кровь Йехи, замкнутый круг – вечная жизнь Господа. Именно так теперь говорят приоры, забывая, что традиция подобным образом украшать жилища укоренилась на этой земле куда раньше, чем пришла новая вера.

– Посидим в «Рыцарском погребе»? – предложил Маркус, остановившись на крыльце и растерянно ища в карманах вторую перчатку.

Фон Латгард достала портсигар, недовольно посмотрела на меня, видимо припомнив разговор о дурных привычках, но все-таки закурила.

– Можно, – согласилась она.

Их компания показалась мне крайне скучной. Но есть хотелось. А заодно нужно было засунуть что-нибудь съедобное и горячее в упрямого щенка.

– К отбою успеем? – напомнил я фон Латгард про ею же и озвученное правило. – Или, фрайфрау, пойдете с нами ночевать в бордель?

– К отбою опоздаем, но посчитаем это служебной необходимостью. – Губы фон Латгард дрогнули, собравшись улыбнуться, но в последний момент передумали.

За богатым кварталом с балками и перекрытиями, выкрашенными темно-коричневой краской, началась улица с главенствующим зеленым цветом. Дома стали меньше и притирались друг к другу, будто в попытке согреться, – мы вошли в старый район Миттена. Дорога резко пошла вверх, и Артизар снова поскользнулся на камнях. Я привычным движением подхватил мальчишку под локоть и дальше поволок за собой, заставляя ускорить шаг.

– Надо бы заглянуть в кирху. Познакомиться с вашим священником, – поделился я пришедшей в голову идеей. – Вряд ли сектантов можно вычислить только по тому, что они игнорируют службы и шипят, заслышав колокольный звон. Но, возможно, святой отец припомнит что-то полезное: оговорки, несостыковки, совпадения. Основная надежда, конечно, на письма, однако по опыту знаю, что хороший приор заменит десяток дворовых сплетниц и при этом даже тайну исповеди не нарушит. Заодно, чем черт не шутит, подумает, к кому из прихожан присмотреться и кого проверить, не наш ли это демон.

Мы остановились перед темной дверью приземистого трактира, расположившегося на углу. Улица раздваивалась на узкие и извилистые, разбегающиеся в разные стороны дорожки. И уже не было приятной глазу симметрии, дома с острыми крышами были налеплены друг на дружку как придется, кое-где вторые этажи выдавались вперед, нависая над мостовой и едва не задевая прохожих за макушки. И все равно было уютно. Стены недавно выкрасили и обновили. Я не заметил трещин и запаха гнилого старого дерева, которым пропитались окраины Бердена. Наоборот, нос улавливал умопомрачительные ароматы жареного мяса, специй и пива, доносящиеся из «Рыцарского погреба».

– Приготовьтесь к тому, что знакомство не обрадует, – сухо бросила фон Латгард и пригнулась на входе. – Слава ваша гремит по всей империи, и, как вы знаете, не всегда она добрая. Отец Реджинманд на своих службах не раз приводил судью Рихтера в качестве примера греховной жизни.

Я также наклонился, чтобы не стукнуться лбом о низкую перекладину, и поцокал языком.

– План хорош, – тут же вступился Маркус, хотя по тону будто сам не верил своим словам. – Но лучше в кирху сходят мои люди. Может, что-то и узнают.

Даже жизни святых и великомучеников вызывают споры и кривотолки в народе. Не припомню ни одного человека – неважно, ныне здравствующего или историческую личность, – чтобы он был любим абсолютно всеми. А уж с моими послужным списком и характером... Преврати какой-нибудь колдун меня в слиток золота, и то нашелся бы злопыхатель, которому бы я не понравился.

В некоторых городах люди и священнослужители с удовольствием пользовались моим даром судьи. В других – едва ли не поднимали на вилы, проклинали и плевались вслед. Иногда даже избавление деревни от лютующих темных тварей не делало меня в глазах местных хоть сколько-нибудь лучше низвергнутых демонов и убитых монстров.

– Давайте-ка догадаюсь, – предложил я, и голос потонул в оживленном гуле. – Отец Реджинманд придерживается мнения, что мой дар не от Господа, а от Самаэля?

Артизар вздрогнул, будто ни разу за минувшие дни не подумал о такой возможности, поверив мне, чужому человеку, сразу и безоговорочно. Очаровательная наивность!

– Берите выше, Рихтер, – скривилась фон Латгард и направилась следом за разносчицей к единственному пустующему столу, удачно расположившемуся в конце темного зала, наполненного гадким табачным дымом. – Сама я не слышала, не частый посетитель служб, но, по сплетням, в проповедях отец Реджинманд называл вас Энтхи и сыном Йамму.

Сняв верхнюю одежду и развесив ее на свободных крючках, мы сели.

– А Миттен я избрал для того, чтобы начать Вельтгерихт.

Мой смешок перекрыл гневное восклицание Артизара:

– Он дурак! И не читал Откровения!

Фон Латгард на это только усмехнулась, а вот лицо Маркуса неприятно вытянулось. Видимо, по его мнению, мальчишка слишком много себе позволил.

– Герр Хайт, – я недобро понизил голос и пнул щенка под столом, – перестаньте оскорблять добропорядочного приора. Молва – такая вещь, что логику искать в ней бесполезно. Неважно, кто и что читал. Важно надавить на нужные точки.

Артизар ойкнул, скривился от боли и, послушно кивнув, опустил лицо: то ли пожалел о сказанном, то ли задумался.

– Вы не удивлены, Рихтер, – с какой-то обидой констатировал Маркус.

– Простите, что не оправдал ожиданий, фрайгерр. – Я придвинул меню, вчитавшись в список пива. – Каких только предположений не наслушался за долгую жизнь. Энтхи меня называли не реже, чем Йехи. Но скажу так: не имею ни малейшего желания кого-либо спасать и искупать грехи человечества. Впрочем, конца света и разрушений я жажду не больше. Мне нравится моя жизнь, и я не собираюсь что-то менять. Если Миттен решит видеть во мне злодея – пожалуйста. Будем искать демона другими способами. Но так точно выйдет дольше. За это время наверняка произойдут еще убийства. И, когда это случится, претензии направляйте отцу Реджинманду.

Но познакомиться все равно нужно.

Маркус и фон Латгард заказали по кружке светлого пива и порции свиных ребрышек с картофельным пюре и кислой капустой. В меню они не посмотрели – были завсегдатаями «Рыцарского погреба». Я задумчиво поскреб бороду, выбирая между темным медовым и хлебным сортами.

– Чего кривишься?

Артизар выглянул из-за моего плеча и посмотрел в меню так, будто увидел список смертельных ядов.

– Гадость!

– Много ты понимаешь. Медового принесите, – решил я и взял к пиву кровяных колбасок, гренок и сыра. – А для молодого герра вот этот салат с овощами, грибами и курицей и чай с малиной.

Артизар никак не проявил недовольства, что я выбрал за него. Единственное, что его заинтересовало, – список десертов. Взгляд Артизара остановился на доминоштайне из пряника в темном шоколаде, затем метнулся к выпечке с марципаном и миндалем, но все-таки вернулся к «костяшке домино».

– Может быть, парню взять что-то посущественнее? – Маркус недоуменно наклонил голову. – Тут кормить и кормить, чтобы мясо наросло!

Артизар тут же ссутулился, будто подумал, что тот немедленно попробует запихнуть в него ребрышки.

– Может быть, – проворчал я, – если бы последние три дня герр Хайт ел нормально, я бы и взял. Но у него заворот кишок случится, если запихнуть что-то тяжелое и жирное. И вина лавины, замечу, здесь минимальна. Был кулек вяленого мяса, которым кое-кто побрезговал.

И снова, хоть на этот раз не сильно, пнул щенка под столом.

Тот выглядел так, словно выбирал, расплакаться или сбежать. В итоге, уставившись на чуть подрагивающие ладони, обиженно нахохлился и сделал вид, что мы говорим о ком-то другом.

Фон Латгард нахмурилась.

– Артизар, как же так... – Она поджала губы и выглядела расстроенной.

– Я не хотел есть! И сам в состоянии контролировать голод!

– Умрешь от истощения – плакать не станем.

Удивительно, но в этот раз фон Латгард оказалась на моей стороне.

– Видимо, Рихтер, герр Хайт еще недостаточно самостоятелен для своего возраста. Что ж, не хочет сам – будем кормить.

– Хватит кудахтать над парнем! – перебил Маркус. – Пусть учится отвечать за свои поступки. Один раз потеряет сознание от голода – образумится.

Судя по невеселой улыбке и странному выражению, промелькнувшему в глазах Артизара, сознание он уже терял. И ума ему это не прибавило.

– Съешь салат, – предложил я, когда нам принесли блюда, – и, если почувствуешь силы, возьмем еще доминоштайн.

Пиво оказалось сносным. В плюс пошли ноты полевых цветов и цитрусов, гармонично дополнившие заявленный медовый вкус. Минусом стали водянистость и горечь, остающаяся на языке. Рядом с моим любимым копченым пивом из «Медвежьей крови» и близко не стояло.

– Рихтер. – Расправившись с частью ребер, фон Латгард взяла перерыв. – Вопрос покажется неуместным, но мне бы хотелось максимально вникнуть в ваши особенности, чтобы в дальнейшем не возникло недопонимания.

– Задавайте, фрайфрау, – разрешил я, наблюдая, как Артизар ковыряется в салате. Пусть медленно, но ест, а не просто размазывает по тарелке.

– Правда ли, что вы не можете ослушаться прямых приказов айнс-приора Хергена?

– Правда, – легко согласился я, не усмотрев в вопросе ни капли неуместности. – Видите ли, фрайфрау, вариант с Энтхи в апостольском архиве также рассматривали и решили, что я должен целиком и полностью контролироваться святейшим престолом. «Поводок» Йозеф мудро взял в свои руки. Почему-то он делает из этого страшную тайну. Спросите, отчего именно Йозеф, а не фатер-приор, что было бы логично? Скажу прямо: меня нашли люди Йозефа, и он просто успел первым. А изменить ритуал привязки было уже нельзя. Тем более власти у него куда больше, чем у всех фатер-приоров, когда-либо живших на свете. Об этом, конечно, не принято распространяться.

Я закатал рукава свитера и посмотрел на темный металл оков, так плотно прилегающий к коже, что со стороны казался вросшим в нее. Ни застежки, ни спаек, ни зазоров или царапин – ни намека, как бы их смогли нацепить мне на кисти. И ладно еще кисти, но на шею?

– Они удерживают тело от разрушения. Если снять или разбить, дар тут же сожжет меня. И горстки пепла не останется, чтобы было чему воскресать. Моя знакомая огненная ведьма подпитывает оковы своей силой. Она же привязала их к Йозефу, и ему приходится каждый раз тщательно продумывать формулировки, чтобы не приказать невыполнимого. Но да, если вдруг что-то пойдет не так, я сорвусь с цепи, сойду с ума или случится что-то еще – одно его слово, и я остановлюсь. Ослушаюсь – умру.

– То есть айнс-приор Херген, получив новость о разгуливающем по Миттену демоне, вполне может приказать вам уничтожить весь город, чтобы не выпустить тварь... – с заметным волнением выдал Маркус и в несколько больших нервных глотков допил пиво.

– Может, – флегматично согласился я. – Станет ли? Сомневаюсь. Будто это первый призванный демон. Если бы Йозеф так решал проблемы, за мной бы тянулся кровавый след сотен вырезанных под корень деревень. Империя бы вымерла!

– Но ответное письмо, с вашего позволения, Рихтер, я прочту первой и решу, следует ли вам видеть указания его высокопреосвященства, – беспрекословно заявила фон Латгард, возвращаясь к уже остывшим ребрам.

Я почти соблазнился еще одним шоппеном, но передумал, вспомнив об утренних последствиях злоупотребления. С учетом происходящего лучше держать себя в форме.

На несколько минут над нашим столом повисла тишина, разбавляемая звоном приборов. Я с любопытством прислушался к беседам и галдежу вокруг. Большая часть миттенцев обсуждали убийство бургомистра. Действительно, как и говорила фон Латгард, о покойном Ойгене Хинриче отзывались с теплотой и по-настоящему скорбели. Никому из тех, кто не чокаясь пил за упокой его души, в голову не приходило, что тот, должно быть, вовсю варился в котле.

Дальше по актуальности тем шла лавина. Но взбудораженность горожан уже поутихла, запасы продовольствия были подсчитаны, а дела с основной частью империи завершены до весны. Единственное, о чем жалели, – у многих по ту сторону гор оставалась родня, с которой люди привыкли обмениваться посланиями через вышки связи. Теперь же ни сплетней поделиться, ни с Нахтвайном поздравить. Интересные новости предстояло запоминать и хранить до того, когда связь со столицей будет восстановлена.

Третьим же блюдом на пиру миттенских сплетен был, что неудивительно, судья Лазарь Рихтер. Никто из присутствующих в лицо его не видел, но почему-то все были уверены, что он страшен, как черт, так же зол и принес с собой одни лишь беды.

И чудища, которые, на минуточку, появились в окрестностях задолго до моего прибытия, почему-то вдруг оказались привлеченными мною же.

Хоть не представляйся лишний раз!

Дальше темы разнились: кто-то обсуждал подарки по случаю грядущего Нахтвайна, кто-то жаловался на неверных супругов, плохое здоровье и надоевшую работу, кто-то говорил о скором открытии катка на озере. Ни слухов о демоне, ни шепотков о подвале Хинрича. Пока, к счастью, та информация, которая не должна была выйти за рамки узкого круга, действительно оставалась тайной.

– Рихтер, позвольте и мне неуместный вопрос. – Закончив со своей порцией, Маркус отодвинул тарелку и устроил подбородок на сложенных кистях.

Я салютовал ему бокалом, предлагая сразу переходить к сути.

– Вот вы говорите, что частенько встречались с демонами и прочей нечистью. – Он нахмурился и чуть вздрогнул, будто почувствовал холод. – А... ангелы?

– А что с ними? – не понял я.

– Они также приходят на землю? Их можно призвать?

И Артизар, и фон Латгард встрепенулись, заинтересованные поднятой темой. На лице мальчишки и вовсе появилось незнакомое выражение робкой мечтательности, убогое в своем восторге.

Я хотел было резко заявить, что, выбирая между вызовом демона и ангела, лучше и безопаснее сотрудничать с адом, но прикусил язык. Почему-то мне не везло: все встречаемые посланники небес обладали характером в разы паскуднее моего собственного, самомнением от южной до северной границы империи, ереси творили больше, чем иные йаммские шабаши, и всю, конечно же, во славу Господа. А еще с трудом убивались. Но не думаю, что о таком стоит рассказывать обычным людям.

Поэтому я снова почесал бороду, раздражаясь от колкости щетины, и проворчал:

– Приходят. Чаще по распоряжению «свыше», нежели по вызову. Ума не приложу, кому бы понадобилось вызывать ангела. Ни сделки не заключить, ни желаемого не получить. Да и должно произойти что-то из ряда вон, чтобы эти пернатые моралисты снизошли до общения с потомками Адама и Евы. Насколько мне известно, святейший престол владеет несколькими формулами, позволяющими призывать не только ангелов, но и высших небесных чинов. Йозеф рассказывал, что как-то сам командор Михаэль посещал апостольские архивы.

Добавить в голос почтительности не получилось. Фон Латгард и Маркус переглянулись, Артизар же снова поджал губы и нахмурился: кажется, записал нелюбовь к ангелам на счет моего паскудного характера.

– Но они же общаются с пророками, насылают видения, – неуверенно пробормотал Маркус. – В народе ходят чудесные истории о том, как ангелы являются и спасают людей.

– Ага, ходят. Их рассказывают аккурат с россказнями, в которых мне после воскрешения нужно убить девственницу, – согласился я и задумался. – Или изнасиловать и съесть? Постоянно забываю точные инструкции, поэтому на всякий случай делаю все и сразу.

– О, так вот в чем секрет! – И бровью не повела фон Латгард. – Это в вашем характере, Рихтер.

– Неправда! Гнусная клевета, фрайфрау! – хохотнул я. – Ладно еще убить и съесть – это бы я мог. Но насиловать? В жизни никого не принуждал. Без надобности. Количество желающих прыгнуть ко мне в постель и так сильно превышает мои, между прочим, нескромные возможности.

Артизар неприлично открыл рот, сраженный моим бесстыдством. Уши и скулы у него забавно покраснели, взгляд забегал по обстановке «Рыцарского погреба». Фон Латгард неожиданно поддержала выпад смешком. Маркус же упрямо вернулся к теме:

– То есть простому человеку не стоит надеяться на встречу и разговор с ангелом?

– Надейтесь, фрайгерр, пожалуйста. Но учитывайте, что выжить после встречи с демоном реальнее.

Маркус серьезно кивнул и, хоть я ничего не спрашивал, несколько смущенно пояснил:

– Просто за день столько чертовщины навалилось, что невольно задумаешься о душе и жизни... И о чем-то лучшем. Светлом.

Остаток ужина прошел за нейтральной беседой о внешней политике, ценах и налогах. Действительно важных тем мы больше не касались, зато я с удовольствием слушал фон Латгард и Маркуса. Даже Артизар вставил немного своего, что удивительно, здравого мнения насчет возможных реформ.

Глава 9

Ночной Миттен был тих и пустынен. Засидевшиеся до закрытия «Рыцарского погреба» горожане разошлись спать. В домах погас свет, и только оранжевые пятна фонарей разгоняли мрак. Магические огни раскачивались в такт порывам ветра. Не было слышно ни разговоров, ни лая собак – стояла удивительная тишина, будто метель поглощала все звуки. И только тихо скрипел снег под сапогами.

Красиво.

Но как же я ненавижу чертов холод!

Маркус, посетовав, что жена устроит ему «теплый» прием, распрощался с нами у трактира и поспешил вниз по сужающемуся проулку. Через десяток шагов повернулся, махнул рукой и исчез в усиливающемся снегопаде.

Я злобно выругался, когда метель бросила в лицо пригоршню ледяной крупы, поднял ворот пальто и направился следом за фон Латгард в сторону шпиля ратуши. Артизар семенил следом.

В очередной раз сравнив Миттен с Берденом, я окончательно решил, что столица нравится мне больше. Она всегда оставляла ощущение недосказанности, предвкушения, подхватывающее за низ живота. Темные проулки таили множество тайн и возможностей. А редкие фонари, частью разбитые и поломанные, добавляли остроты вечерним прогулкам. Да, в Бердене меня знали и боялись. Но чтобы рассмотреть ошейник и оковы, еще нужно приблизиться. Как раз на расстояние удара.

Миттен же пока на вкус ощущался простым и пресным. Не подумал бы, что к определению «уютный» можно добавить «излишне». Даже затаившийся среди добропорядочных горожан демон не разбавлял скуки. Словно единственным его делом здесь был небольшой отпуск от злодейств.

Сколько дней он уже в городе? И за это время не предпринял ничего. Убийство бургомистра не в счет, ритуал был защитным. Зачем-то же демона призвали? Вряд ли чтобы веселее провести Адвент и вместе встретить Нахтвайн.

Тот же Балберит – типичнейший представитель адской братии, – всего лишь заглянув в Берден за подписью Самаэля, не отказал себе в удовольствии пройтись по старым районам в поисках наживы и развлечения.

Вопросов становилось все больше. Ощущалась досада. Я не мог ухватить хотя бы край чужого замысла.

– О чем задумались, Рихтер? – Фон Латгард снова курила. – Поделитесь мыслями.

Я испытывал жуткое отвращение к ледяному воздуху, который она сейчас глубоко вдыхала вместе с дымом. Но, кажется, вредная привычка настолько вросла в нее, что фон Латгард скорее рассталась бы с жизнью, чем с портсигаром.

– Извольте, фрайфрау. Ты что, спишь на ходу?! – Я остановился, схватил за локоть плетущегося в хвосте Артизара и грубо подтолкнул вперед. – Вы наверняка не согласитесь, но я размышляю, есть ли возможность, что демона призвали не члены секты, а кто-то иной.

Фон Латгард наградила меня тяжелым взглядом, но не стала немедленно возражать и говорить, что Миттен слишком мал для такого количества еретиков.

– И что же вас навело на эту идею?

– Бездействие демона. По опыту скажу, что призыв – крайняя мера. Каким бы ужасным ни был наш злодей, как бы ни мечтал о мировом господстве и реках крови, одного желания и пары книжек с сигилами недостаточно, чтобы пробить брешь в ад. И я сейчас говорю о вызове самого хилого демона – десятого в шестом ряду двадцатого легиона. Про князей даже речь не идет. Иначе Вельзевул устал бы бегать на каждую супружескую измену.

– Думала, это зависит от магии призывающего.

Набив животы хорошим ужином и выпив, шли мы медленно, нога за ногу. Артизар и вовсе еле тащился. Тем более улица, по которой двигались, имела сильный уклон вверх, и обледенелые камни брусчатки, притаившиеся под свежим снегом, только усложняли подъем.

– Вовсе нет, это доступно и обычному человеку. Но он должен находиться на грани: отчаянья ли, безумия ли – тут возможны варианты. Это я к тому, фрайфрау, что люди в подобном состоянии редко согласны ждать и еще реже – благоразумны. Им нужно все и немедленно. Прямо сейчас. Вряд ли... Сколько там, получается, было сектантов? Семь, еще Хинрич, еще некто, чей медальон сломали, получается – девять. Странная цифра, кстати. Я бы понял семь или десять, но никак не девять. Так вот, эти люди не могли желать чего-то одного. Они бы хорошо все продумали, чтобы не раскрыть себя, и подготовили для демона целый список заданий и желаний.

– Может, демон как раз его выполняет? – Фон Латгард, заметив, как я скривился, поспешила уточнить: – Я поняла вашу мысль, Рихтер: в призыве что-то пошло не так. Если бы ритуалом занималась секта, они бы подошли к делу более внимательно и ответственно, лучше бы проконтролировали друг друга и Миттен сразу бы ощутил последствия. Так?

– Примерно. Я не говорю, что прав... – Но я так думаю.

– Почему, кстати, семь? – нахмурилась фон Латгард.

Я задумался, не сразу сообразив, откуда в голове засело такое конкретное число сектантов.

– Так фрайгерр Фридхолд же медальоны посчитал, – напомнил Артизар.

– Точно!

Лицо фон Латгард тоже прояснилось.

Но не успели мы вернуться к теме, по коже пробежал мороз, остро кольнув у сердца. Легко не заметить, но за свою жизнь я научился безошибочно понимать, когда пробуждается дар.

– Стоять, – скомандовал я.

Фон Латгард замерла. Артизар, неловко поскользнувшись, едва не упал: в последний момент я поймал его за ворот куртки и удержал на ногах. Убедившись, что он ровно стоит и не дергается, я прислушался к ночному городу. Снег падал настолько тихо, что наше дыхание, казалось, эхом отдавалось на другом конце Миттена. Дар колол кожу, пробегая от шеи к пальцам и по спине, вдоль позвоночника. Он чувствовал зло.

Мы вышли на площадь перед ратушей. Ярмарочные палатки уже закрылись, в проходах между ними намело сугробы с тонкими гребнями, похожими на горные пики. Слепая Фемида, мраморный хитон которой снег превратил в роскошную соболиную мантию, казалась притаившимся в темноте чудовищем.

– Щит вокруг города устанавливали ваши колдуны? Или вы воспользовались артефактом?

– Колдуны. По-настоящему сильных у нас трое: двое местных и еще лейтенант Ланзо Эккерт, он был прикомандирован в Миттен вместе со мной. – Фон Латгард не спешила требовать объяснений и также чутко всматривалась в спящий город. – Их совместная работа показалась мне убедительной, поэтому выданные Берденом артефакты я приберегла на черный день. Что-то не так со щитом?

Я снова прислушался к дару.

– Нет, щит цел. Если его установили маги, я бы узнал о разрушении.

– Тогда что не так, Рихтер?

– Бесы в городе, – сообщил я, и фон Латгард бесшумно вытянула из ножен шпагу, будто обычная сталь могла помочь против порождений инферно.

– Но, если защита на месте, как это возможно? – испуганно выдохнул Артизар и заозирался по сторонам, словно мог разглядеть невидимую тварь. Сейчас цветом лица он слился со снегом, выделялись только черные, блестящие от волнения глаза и приоткрытый рот.

Случившееся на перевале было слишком свежо в его памяти. Кажется, Артизар застыл на тончайшей грани бесконтрольной паники.

– И почему в центре города? Не на окраине? – Фон Латгард ловко затащила Артизара к себе за спину и встала так, чтобы с одной стороны мальчишку прикрывала стена ратуши, а с другой – она сама.

– Хорошие вопросы. Как найдете ответы – расскажете. – Я закрыл глаза, сосредоточенно прислушиваясь к дару и пытаясь понять, в какой стороне притаилась беда.

В дома добропорядочных миттенцев, освященные, с висящими над дверьми крестами, хода бесам нет – слишком мелкая нечисть. Даже не все демоны без приглашения переступят порог. Так что оставалось надеяться, что загулявших в непогоду граждан на улице не осталось, а потому единственной добычей были мы.

Я уже решил поступить самым простым образом: отправить фон Латгард с мальчишкой дальше в замок, а самому порезать ладонь и привлечь тварей свежей кровью, как со стороны дворов раздался приглушенный жалобный вскрик.

Поспешив на звук, я наказал:

– Ждите здесь! Не мешайтесь!

То, что я успел вовремя, иначе как чудом назвать нельзя.

Раненый мужчина в ужасе забился между стоящими на заднем дворе мусорными бачками и заваленной снегом телегой. На моих глазах она тут же отлетела в сторону, будто картонная, но лишнее мгновение спасло бедолаге жизнь. Молиться было рано: за несколько первых слов, пока дар еще не проявит себя, бес успеет оторвать человеку голову. Поэтому я просто бросился на тварь со спины, на ощупь вцепившись в крепкую шкуру, панцирем запекшуюся от адского жара, и бесцеремонно, как взбесившегося пса, оттащил в сторону.

Загривок пронзило острой иглой предчувствия. Второй бес спрыгнул с соседней крыши. Резко уйдя в сторону, я поскользнулся и предпочел упасть вперед, на руки, чтобы, перекатившись через голову, скрыться за обломками телеги. Миг спустя там, где была моя шея, по воздуху полоснули когти.

Дрянь!

Схватив отвалившееся колесо, я швырнул его в тварь, которая снова нацелилась на человека. Силы броска хватило, чтобы ее смело в сторону, выиграв для меня еще пару секунд.

– Йехи, прибежище наше в бедах, дающий силу, – взмолился, чувствуя, как внутри разгорается пламя благодати. Бесов было всего двое – не следовало пробуждать всю силу и лишний раз тревожить оковы. Но благодать жглась и рвалась на волю, словно ощущала рядом что-то еще, куда опаснее невидимых чудовищ.

Воздух наполнился запахами кедра и шафрана. Вспыхнул божественный свет, сделав видимыми искривленные фигуры бесов и их пустые глаза. Но они не спешили замирать, завороженные молитвой. Бесы сопротивлялись, будто застрявшие в паутине мухи.

– Помилуй людей Твоих, и да обретут по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот... Беги же, идиот! – рявкнул я на мужчину и усилил напор, осознав, что небольшой части силы не хватит.

Оковы стремительно раскалялись. Запахи крови и страха щекотали ноздри, внутри словно разгоралось солнце, причиняя одновременно и боль, и блаженство, и я рисковал задеть пострадавшего. На серпантине было проще: Артизар стоял за моей спиной, и я просто выплеснул благодать вперед.

Мужчина вздрогнул от окрика и, неловко прижимая к груди изувеченную руку, бросился из двора. Бесы, почти усмиренные, дернулись следом за добычей, и я, сделав шаг, встал между человеком и чудовищами.

– Через Йехи Готте. Аминь. – Дотронулся до лба одного из монстров в благословляющем жесте, но отпустить распалившийся внутри дар не успел.

– Сзади! Лазарь, обернись! – раздался истошный вопль Артизара.

Он, ослушавшись наказа, вбежал во двор и бросился между мной и третьим бесом, подкравшимся со спины. Фон Латгард уже спешила следом, пытаясь перехватить мальчишку.

От атаки я увернулся инстинктивно – дар чувствовал зло без окриков и подсказок.

Но чертов щенок оказался в зоне поражения! Благодать, сжигающая меня, уже вырвалась из груди лучом, обращая бесов в пыль. Не остановить, не вернуть обратно... От яростной вспышки в темном дворе так посветлело, будто взошло солнце. Мир вокруг стал белым и четким, а из ладоней, лопаток и ребер рвались новые лучи. И я уже видел, как один из них пробивает Артизару грудь, но в этот момент фон Латгард резко дернула его назад, заслонив собой.

Нельзя! Я должен был стать мальчишке щитом! Не убийцей!

Благодать пронзила фон Латгард чуть ниже левой ключицы. Сильнее запахло кровью, а еще горелыми тканью и плотью. Она вскрикнула и прижала ладони к ране, но не сдвинулась ни на шаг, продолжая закрывать Артизара.

Поводок Микаэлы, ощутив, что я едва не прикончил кронпринца, натянулся. Схватившись за горло и борясь с яростным пламенем внутри, я упал на колени. Ошейник давил, не позволял сделать вдох. Хотелось выть, раздирать кожу до мяса, чтобы вырвать сжигающее внутренности пламя, и зарыться в снег, хоть немного остужая металл.

Выход был один.

Но до того, как я сквозь ослепляющую му́ку попросил о смерти, пострадавший мужчина бросился вперед и, упав на снег рядом, вцепился мне в ладони, будто не боялся оказаться пронзенным светом и не чувствовал обжигающей благодати.

– Герр Рихтер! Лазарь! – раздался голос, испуганный, дрожащий от страха, но знакомый. – Вы спасли нас! Все хорошо! Вы сможете это контролировать! Пожалуйста...

Голос успокаивал. Не только меня, но и до предела натянутый поводок. А холод от чужих прикосновений гасил разгоревшееся внутри пламя. Да, я едва не убил мальчишку... по его же ублюдочной глупости! Но все-таки не убил.

– Черт бы вас подрал, герр Фалберт. – С некоторым трудом продравшись сквозь спутавшиеся мысли, я припомнил фамилию книжника, из-за которого чуть не подрался с фон Латгард. – И чего вам вздумалось гулять ночью в метель?

– Хоть и не черт, но подрал, – усмехнулся Самуил и, сообразив, что я пришел в себя, отнял ладони от оков. Я заметил серьезные ожоги, оставленные благодатью. – Кошка. Хвостатая дрянь выпрыгнула в окно, когда мы проветривали кухню. Бель велела найти и вернуть домой.

– Поэтому вы не звали на помощь? – К нам, мучительно кривясь и зажимая рану, приблизилась фон Латгард. – Боялись, что дочь услышит и прибежит?

– Бель смелая девочка, – бледно улыбнулся Самуил. – Иногда – излишне. Простите, фрайфрау, кто же знал...

Он попытался убрать со лба слипшиеся от пота пряди золотых волос, но застонал от боли в обожженных ладонях. Кроме того, на левой руке у Самуила оказались рассечены мышцы от кисти до плеча. К счастью, несерьезно, по касательной, только крови плеснуло. Даже шить не придется – намазать и забинтовать.

– Кис-кис! – раздалось из дальней части двора, затем послышались возня и недовольное мяуканье, и к нам очень осторожно подошел Артизар, прижимая к груди лохматую трехцветную кошку.

– Ты! – взревел я.

В голове осталась одна – максимально простая – мысль: то, что его нельзя убивать, не значит, что нельзя причинить вред. И чем сильнее, тем лучше.

– Ублюдок! – Подскочив на ноги, я схватил Артизара за грудки и c силой встряхнул.

Кошка с испуганным воплем выпрыгнула из рук, и Самуил, вскрикнув от боли, едва успел ее перехватить, пока паршивка снова не сбежала.

– Рихтер, стойте! – как сквозь слои ваты донесся оклик фон Латгард.

– Хоть понимаешь, что из-за твоей тупости чуть не погибли люди?! Что ты едва сам не отправился к своему папаше?! Вот была бы радость! – Душный гнев настолько застлал глаза, что в следующий момент я отвесил щенку пощечину.

Его голова безвольно мотнулась. Артизар сжался, на глазах выступили слезы, но он смолчал, не пытаясь ни оправдаться, ни уклониться. Даже своей непонятной силой не воспользовался.

– Как тебя, идиота, защищать, если ты сам пытаешься убиться?! Не хочешь жить – вперед! – Ругань я сопроводил еще одной звонкой пощечиной. – Но не смей подставлять меня! И не тащи за собой нормальных людей!

– Рихтер! Хватит! – Фон Латгард схватила меня за плечо, пытаясь развернуть.

Отмахнувшись, я толкнул Артизара в снег. Он сжался в комок, закрыв голову и подтянув колени к животу. И я уже замахнулся, чтобы пнуть его под ребра, как со спины меня обхватили пахнущие кровью руки.

– Герр судья, пожалуйста. – Самуил прижался ко мне. Сквозь пальто я ощутил странное тепло и нервную дрожь. Будто тот боялся, что я перенесу гнев на него. – Мальчик уже понял, что был неправ.

Я замер и медленно выдохнул, с воздухом выпуская гнев. Сознание прояснялось.

– Можете отпускать, герр Фалберт. – Обхвата Самуила едва хватило для неловкого объятия. – Простите, фрайфрау. Виноват. Потерял контроль. Готов понести наказание.

Фон Латгард наградила меня пронзительным взглядом, в котором ясно читалось, что с удовольствием прямо здесь и сейчас вынесла бы мне приговор и сама же казнила. Однако, промолчав, она подошла к скрючившемуся на снегу мальчишке и осторожно тронула его за плечо.

– Все хорошо, Артизар.

– Вставай, падаль, – сплюнул я.

Артизар перестал сжиматься, неуверенно посмотрел на меня, потом на фон Латгард и неуклюже поднялся, отряхивая куртку и штаны.

– Я хотел как лучше... – пробормотал он. – Простите.

Уже открыв рот, чтобы сказать, где и в каких позах видел это «лучше», я остановился: об ноги с мяуканьем обтерлась лохматая кошка.

Ладно, может, пара пощечин прибавит мальчишке ума.

– В следующий раз, когда говорю: «Стой на месте», – стоишь на месте. И делаешь шаг в сторону, только когда тебя уже начинают есть. Понял?

Артизар коротко кивнул.

– Вам, Рихтер, стоило бы сделать укол от бешенства! Идем в больницу? Или обойдемся так? – Фон Латгард оглядела нас с Самуилом, отняла ладонь от раны и, скосив взгляд, ругнулась: – Еще и пальто выбрасывать!

– Ниже и правее – выбрасывать пришлось бы вас, фрайфрау, – вздохнул я. – Пальто – меньшая из возможных жертв.

– Может, справимся сами? – попросил Самуил, неловко прижимая обожженные ладони к груди. – Ребекка собрала аптечку на все случаи. Думаю, в ней есть и мазь, и бинты... И мне бы не хотелось оставлять Бель одну. Конечно, с вашего позволения, фрайфрау.

– Я бы тоже предпочла не распространяться о случившемся. Обращение в лазарет обязательно вызовет неудобные вопросы. Поэтому, Самуил, если вы не против, мы воспользуемся вашей аптечкой, – согласилась фон Латгард и повернулась ко мне. – Рихтер, вам требуется медицинская помощь?

– Кроме укола от бешенства? – Оковы остыли, но растревоженная благодать еще обжигала ребра и сердце. – Мне требуется алкоголь. Много.

Фон Латгард послала настолько гневный взгляд, что удивительно, как я не воспламенился. Не успел вспомнить, что в присутствии Самуила выпивку лучше не упоминать, как он улыбнулся:

– Это у меня тоже есть. Тогда прошу в гости, фрайфрау, герр судья, герр...

Самуил с сомнением посмотрел на мальчишку.

– Артизар Хайт, – с запинкой представился тот. Наклонившись, он снова поднял кошку на руки и попытался спрятаться за ней. – Можно по имени.

– Ты как? – Фон Латгард тоже посмотрела на Артизара.

Щеки у него покраснели от пощечин, но, не считая отбитого при падении бока, он чудом не пострадал.

– Все в порядке, фрайфрау, – прошептал Артизар.

У него дрожали и руки, и губы от еле сдерживаемых слез, а в мою сторону он вообще старался лишний раз не смотреть. И все-таки спину щенок держал ровно.

В ночи звон колокольчика, подвешенного над дверью, оказался неприятным и зловещим.

Первый этаж дома, в котором жил Самуил, занимала книжная лавка. У двери гостей встречала стойка-касса, с правой стороны было свободное пространство с тремя круглыми столами и задвинутыми под столешницы стульями. И уже дальше, вглубь дома, тянулись книжные шкафы. Два стола были поставлены симметрично перед большой витриной, еще один находился в противоположном от двери углу. У этого стола вместо стульев стояла пара удобных кресел. Он был застелен темной, свисающей длинными складками тканью, на которой расположились несколько высоких кристаллов, а сбоку как-то нарочно небрежно лежала колода потрепанных Таро. От входа было плохо видно, но по центру расклада, кажется, лежала карта Йамму.

Удивительно, но ни на окне, ни над стойкой не было ни единого украшения по случаю приближающегося Нахтвайна.

Библиотечные запахи книг, пыли и чернил разбавляла сладкая яблочная нота.

Заметив мой заинтересованный взгляд, Самуил пояснил:

– Раньше у нас был своеобразный гадальный салон. Ребекка, мир ее праху, увлекалась всей этой... чертовщиной. Любила символы и знаки. Миттенки часто заглядывали за советами и прогнозами. Но уверяю, судья Рихтер, все было невинно! Ни капли запрещенной магии – исключительно фантазии и предчувствие. Пройдемте наверх, пожалуйста.

Я бросил еще один взгляд на карты: все выглядело так, будто расклад сделали совсем недавно, а не оставили в память об умершей супруге.

Не представляю, как в небольшом Миттене, буквально на центральной площади, открыли гадальный салон. Обладала ли фрау Фалберт хоть каплей магии или же вытаскивала карты наугад – никакой разницы. Гадание в любом случае являлось грехом. В «Гезец Готт» Йехи жестко карал за подобное.

– И как на такое увлечение смотрел приорат? – спросил я и, пропустив вперед фон Латгард и Артизара, прошел к лестнице на второй этаж мимо стеллажей, заставленных и новыми книгами с почти не тронутыми корешками, и старыми, зачитанными томами.

Запах яблок, казалось, с каждым шагом только усиливался.

– Святой отец Реджинманд и сам иногда заходил к Ребекке за раскладом, – усмехнулся Самуил, но тон его прозвучал невесело и недобро. – Бель, ты почему не в постели?! Еще и босиком! Безобразие!

– Я волновалась! – раздался звонкий детский голос. – И слышала шум во дворе! Что с твоими руками?!

– Случайно поранился. Не переживай, Бель.

Преодолев последние ступени, я вышел в коридор и увидел золотоволосую малышку в теплой ночной рубашке. Она уже забирала из рук Артизара завозившуюся кошку.

– Спасибо! – Бель перевела взгляд на меня и фон Латгард, изобразила книксен – под длинной рубашкой мелькнули босые ступни. – Доброй ночи, фрайфрау, герр судья! Благодарю, что помогли папе найти Фильгу!

Бель ласково почесала кошку меж разноцветных ушей, отпустила – та сразу же принялась вылизываться – и ухватила протянутую руку отца. К его чести, Самуил скривился, но больше ничем не выдал боли от прикосновения.

– Давай-ка уложим тебя в кровать, – устало, но непреклонно заявил он и обернулся к нам. – Проходите на кухню – вторая дверь по коридору. Я уложу Бель и сразу же присоединюсь. Аптечка в нижнем шкафу у раковины в светлой коробке. Алкоголь – в шкафу у окна.

Кухня была маленькой, но уютной. Оставшись без женской руки, дом не оказался запущен и поддерживался в чистоте и порядке. Артизар первым же делом направился к раковине, по пути смахивая с куртки кошачью шерсть. Фон Латгард, наклонившись и открыв створки, вытащила на стол коробку с порошками и аптечными пузырьками. Я, подойдя к окну, увидел за стеклянными дверцами шкафа ряд бутылок: наполовину, а то и на две трети пустых. Выбрал виски и щедро плеснул в нашедшийся рядом стакан. Виски был дешевый, невыдержанный. За запахом спирта едва угадывались ноты дрожжей и солода. Но сейчас мне сгодится любое пойло. Я сделал большой глоток и поморщился. Легче, увы, не стало.

– Вы знакомы с лекарским делом, Рихтер? – Фон Латгард выложила упаковку бинтов и принялась с громким звяканьем перебирать банки из темного стекла, разыскивая подходящую мазь.

– Сердце от печени отличу, и только. – Отставив стакан, я сдвинул тяжелую штору.

Удивительно, что улица, несмотря на сражение и крики, осталась сонной и тихой. Либо это мы молодцы – разобрались с бесами так, что никто не заметил, либо миттенцы отличались отменным чувством самосохранения и, заслышав шум, не рискнули покинуть дома.

– Значит, поможете. – Фон Латгард, зашипев, кое-как стянула пальто и шарф и бросила их на спинку стула. – Черт, надеюсь, хотя бы китель удастся починить.

Под формой обнаружилась хлопковая рубашка на один или два размера больше, чем требовалось, но от этого лишь сильнее подчеркивающая сухую, жилистую фигуру. На груди и спине ткань потемнела, раскрывая, какую боль пережила фон Латгард, раз даже на морозе одежда намокла от пота.

Ни меня, ни Артизара она не смущалась и принялась неловко здоровой рукой расстегивать пуговицы, чтобы обнажить рану. По виду та напомнила звездочку, такая остается на стекле после попадания небольшим камнем. Края спеклись и почернели, кожа вокруг покраснела и опухла, а рисунок набухших вен казался узором татуировки.

– Бывало и хуже, – осмотрев рану, сделала вывод фон Латгард. – Шить, к счастью, не нужно. Намазать, забинтовать, ограничить нагрузки – и через неделю буду как новая.

Мне было не жарко, но раздеться тоже пришлось. Подвинув Артизара у раковины, я тщательно вымыл руки, чтобы не занести в рану грязь. И, подтянув поближе коробку, также принялся перебирать темные пузырьки, пытаясь разобрать подписи на латинском.

Краем глаза я заметил, как Артизар застыл и уставился на фон Латгард. Рот его искривился, на высоком лбу выступили капли пота, а зрачки так расширились, что почти полностью перекрыли и без того темную радужку. На лице мальчишки читались такие ужас и горечь, что язык не повернулся отпустить какую-нибудь остроту.

– Кажется, вот. – Я вытащил баночку из темно-коричневого стекла, подписанную «Linimentum balsamicum» ^[19], открутил крышку и едва не выронил мазь от отвратительного запаха, тут же заполнившего кухню. – Точно она!

Артизар закашлялся от вони. Фон Латгард скривилась, но послушно подставила рану.

– О, вы уже все нашли. – Потряхивая обожженными ладонями, к нам присоединился Самуил. У его ног крутилась кошка, будто нарочно стараясь, чтобы тот споткнулся. – Покормлю я тебя, чудовище, покормлю! Дай только руки чем-нибудь намазать... Герр Хайт, как ваша аллергия?

Словно в ответ, тот оглушительно чихнул и хлюпнул покрасневшим носом.

– Я уже умылся, спасибо, – тихо отозвался Артизар и, сообразив, что неприлично пялится на фон Латгард, поспешно опустил взгляд.

– Сейчас разберемся с ранами и найду капли. – Самуил, прикусив губу от боли, принялся осторожно промывать ладони. – Правда, там не очень много осталось. Если регулярно спасать кошек, на зиму не хватит.

– А вам средство зачем было нужно? – за неимением другой темы спросил я, плотно перебинтовывая рану фон Латгард и стараясь зафиксировать плечо, чтобы от резких движений края не разошлись и не началось кровотечение.

При этом, что прискорбно, я все-таки перепачкался вонючей мазью и размышлял, не удастся ли использовать ее в качестве отпугивателя. Уверен, что ни человек, ни бес, ни демон добровольно не приблизятся к источнику настолько отвратного запаха.

Самуил кое-как мизинцем поддел кран, чтобы выключить воду, и встрепенулся:

– Простите, судья?

Я кивнул на продолжающую отираться у ног мужчины кошку.

– Кажется, вам аллергия не грозит.

– А, точно! – спохватился Самуил. – Аллергия была у Ребекки. Поэтому раньше мы не могли завести домашнее животное. Бель очень хотелось, и теперь она тащит домой всех бродячих тварей. Уже и не знаю, как изворачиваться, чтобы их пристраивать. Еще и эта. С котятами...

Хоть тон его был полон недовольства, я заметил в ясных голубых глазах искры смеха и лукавства.

– Герр Рихтер, если вы закончили с фрайфрау, я бы попросил... – Самуил вытянул перед собой ладони. – Вон та баночка, крайняя слева.

Фон Латгард уже увереннее застегнула рубашку, поморщилась от запаха, поправила пальто на спинке стула и села за стол, вытянув ноги. Я же занялся обожженными ладонями Самуила, заодно изучая длинный порез от кисти к плечу, чудом не задевший вену. На темной улице рана показалась куда серьезнее. Тем более во дворе сильно пахло кровью. Впрочем, на одежде Самуила красных пятен тоже хватало. Но кожа у него была бледной, словно из лучшего имперского фарфора, и тонкой – такая сильно кровоточит и от легкого пореза.

– Повезло. – Самуил, заметив мой взгляд, слабо улыбнулся. – Пока искал кошку, из-за мусорных баков донесся шум, решил, что она там. А Фильга весь день царапается, поэтому я тянулся туда очень осторожно. И успел сразу же дернуться в сторону. Едва задело. Перепугавшись, я забился в первую же щель... Уж прошу прощения, драться я совершенно не умею.

– Вы молодец. – Перевязав ладони, я убрал в аптечку остатки бинта и баночки с мазями. – Видели во дворе или на улице еще кого-то?

Самуил напрягся. Он несколько раз сжал-разжал пальцы и, оценив ощущения, достал еду для Фильги. По кухне, почти не перебивая амбре мази, даже делая его еще отвратнее, поплыл запах рыбы. Кошка беспокойно заметалась, ожидая, когда ужин подогреется.

– А должен был? – осторожно уточнил Самуил, наполняя миску варевом.

– Возможно, рядом находился демон, – сообщил я и сел рядом с фон Латгард за стол. – Он был совсем близко!

Не сдержав эмоций, я стукнул кулаком по столу, коробку с лекарствами подбросило, раздался жалобный звон склянок, виски плеснуло о стенки стакана. Потянувшись и скривившись, я быстро допил его.

– Тише! – шикнул Самуил. – Не разбудите Бель! Подождите... Демон? Какой еще демон?!

– Рихтер, – фон Латгард насмешливо вздернула бровь, – вы так разочарованы несостоявшейся встречей? Или есть еще что-то?

– Конечно же есть! – проворчал я и посмотрел на Артизара, который, не зная, куда себя деть, продолжал переминаться с ноги на ногу у раковины. Единственное, что он сделал, – снял куртку и держал ее в руках. – Поведение бесов было категорически неправильным. Три жалких твари! На середине молитвы они уже должны были застыть и внимать Божьему слову. И герру Хайту не пришлось бы орать и бросаться под благодать.

Услышав комментарий и поймав мой взгляд, Артизар вздрогнул, еще ниже опустил голову и, будто в попытке защититься, обхватил себя руками за плечи.

– Если бы моя сила вела себя так каждый раз, от Бердена бы камня на камне не осталось еще сорок лет назад. – Я нервно побарабанил пальцами по столу и мрачно уставился за окно. – Но перед тем как озвучивать вторую версию, я хочу проверить эту. Да, герр Фалберт, в Миттене действительно завелся демон. И вообще-то это большой секрет. Так вы заметили что-то или кого-то?

Мне не хотелось произносить этого вслух, но я был растерян и смущен. Уже давно со мной не случалось таких досадных ошибок. Да, мой дар не поддавался описанию и разгадке, но я, как казалось, научился с ним жить и знал, сколько благодати отмерять и какую молитву выбирать в нужный момент. Пусть я не читал ни одного священного текста, их слова словно бы кто-то вырезал в моей голове. Я не помнил ни имени, ни рода, ни как держать ложку, зато наизусть читал любые молитвы. А сегодня впервые за несколько десятилетий выбрал неправильно. Неверно оценил противника. Не до конца прислушался к дару. И едва не поплатился чужими жизнями. И мне бы признать вину, какой было не меньше, чем у Артизара, но я молчал и злился.

– Простите, судья Рихтер, я искал Фильгу. Даже если демон стоял где-то рядом, было темно. И еще метель... Я ничего не заметил. – Погладив кошку, Самуил отошел к шкафам и вытащил небольшой пузырек с прозрачной жидкостью. – Пожалуйста, Артизар. По две капли в каждую ноздрю, и на вечер можете забыть об аллергии.

– Ясно. – Я постучал пальцами по столу.

То, как повел себя дар, могло свидетельствовать о двух вещах: либо демон был прямо перед нами, но мы почему-то в упор его не заметили, либо...

Пока Артизар, запрокинув голову, закапывал в нос капли, в кухне повисла неприятная пауза. Самуил прошел к столу и сел напротив меня. В его взгляде, сменив спокойствие, появились насмешка и вызов.

– Возможно, вы думаете, что я и есть демон... – криво улыбнулся он.

Артизар вздрогнул и сделал маленький шаг назад, упершись спиной в стену.

– Увы, – за меня ответила фон Латгард, – ситуация сложилась такая, что под подозрение не попадают только сами герр Рихтер и герр Хайт и, к счастью, я, поскольку попросила суда и доказала невиновность. Правда, это чертовски болезненная процедура.

Самуил коротко выдохнул и протянул руку.

– В таком случае давайте решим вопрос сразу. Судите меня, герр Рихтер.

– Герр Фалберт... – Я бросил короткий взгляд на фон Латгард, словно бы спрашивая ее разрешения. – Под подозрением все равно останется ваша дочь. Белинда была рядом.

– Бель спит, – непреклонно заявил Самуил. – Вернетесь завтра и проверите. А сейчас судите меня. Я требую!

– Самуил, – тихо позвала фон Латгард, – это действительно больно. Вы не святой.

Он убрал со лба золотистые вьющиеся пряди.

– Уверен, фрайфрау, что натворил не больше вашего. Значит, смерть мне не грозит. А остальное... как-нибудь вытерплю.

Едва затихший дар откликнулся неохотно, я сжал перебинтованную ладонь.

– Ибо нет лицеприятия у Господа...

Одно долгое мгновение ничего не происходило, а затем Самуил сдавленно застонал и, чтобы не закричать, поспешно прикусил ворот рубашки. На лбу выступила испарина, по щекам разлился яркий румянец, а в следующую секунду сила затихла. Суд закончился.

– Давно не встречал настолько чистую душу, – честно признался я, ощущая внутри восторг, смущающий сильнее, чем недавняя злость. Пришлось запить это чувство новой порцией дрянного виски. – Чтобы вот так, без исповеди...

Самуил застенчиво улыбнулся.

– В Миттене не так много возможностей нагрешить.

Глава 10

Надолго посиделки у Фалбертов не затянулись. Самуил, конечно, из вежливости предложил чай и печенье, а когда услышал отказ, намекнул, что в доме есть пустующая гостевая спальня и еще свободный диван. Мол, время позднее, все устали и могли бы переночевать здесь. Отказаться от этого предложения было сложнее, чем от чая. Мысль о том, что можно не идти в крепость, а сделать всего десяток шагов до соседней комнаты, оказалась соблазнительной. Пусть бы спать и пришлось на полу, уступив кровать с диваном Артизару и фон Латгард. Признаться, я даже задумался, но сила воли фрайфрау оказалась непоколебима.

– Если хотите, Рихтер, оставайтесь. – Фон Латгард поднялась из-за стола и одной рукой попыталась надеть пальто.

Я, поднявшись следом, помог ей и потянулся к своей одежде.

– Хочу, – усмехнулся, – но не останусь.

Артизар печально вздохнул. Его тоже не ободряла идея тащиться по темноте и холоду.

– Жаль, – неподдельно огорчился Самуил и тоже встал, чтобы нас проводить. – Я как раз научился печь оладьи. Бель сказала: не хуже, чем мама. Но я путаюсь в пропорциях и делаю больше, чем мы можем съесть вдвоем. Вот же черт, Фильга!

Кошка, закончив со своим ужином, так неожиданно кинулась под ноги, что он оступился на лестнице. Хорошо, оставалась всего пара ступеней. Ухватившись за перила, Самуил спрыгнул на пол. И тут же тихо вскрикнул от боли и затряс перебинтованной ладонью.

Я снова бросил взгляд на гадательный стол. Теперь и сумрак, укутавший лавку, не помешал разглядеть карту в центре расклада – действительно, Йамму.

– Что за адское создание? – Подхватив кошку на руки, пока она не учинила нового безобразия, Самуил остановился на пороге и придержал локтем дверь, чтобы звон колокольчика не разнесся по всей улице.

– Поосторожнее с приглашением, Самуил, – поджала губы фон Латгард. – Рихтер может принять его близко к своему жаждущему дружбы сердцу.

Я промолчал и сделал вид, что не услышал замечания.

Самуил на мгновение нахмурил лоб, затем выдержал небольшую паузу, будто «проглотил» первую пришедшую на ум мысль, и только затем спокойно улыбнулся:

– На это расчет, фрайфрау.

Фон Латгард бросила на меня короткий недовольный взгляд.

Артизар выглядел потерянным и несчастным. Не уверен, что ему хотелось поучаствовать в беседе и вообще было что сказать, но ощущать себя бесполезной декорацией – то еще удовольствие. Мальчишка весь вечер послушно таскался за мной, хотя никакого толка от его присутствия не было. Единственный плюс – хотя бы поел нормально в «Рыцарском погребе». Но стоил ли ужин потраченных нервов?

– Доброй ночи, Самуил, – сухо сказала фон Латгард и первой, не дожидаясь меня с Артизаром, направилась в сторону площади.

– Буду рад в следующий раз оценить оладьи, – не удержался я, скорее адресовав заявление фон Латгард.

Самуил тихо рассмеялся.

– И герра Хайта берите – хватит на всех. До встречи, герр Рихтер!

В молчании мы дошли до первых ворот крепости. Сейчас дозорная будка пустовала. Можно было попенять на дежурных за непростительную беспечность, но сквозь сыплющийся крупой снег и оранжевый ореол фонаря едва заметно переливалась перламутром пленка защитного заклинания. В замок сейчас могли проникнуть только люди, отмеченные магами.

Внутри меня тлела благодать. Это было уже не острое жжение, не согревающее тепло и даже не приятная истома – колкое беспокойство ворочалось под ребрами, давило на грудную клетку, задевало что-то невидимое, но болезненное. Потянувшись, я потер холодный металл ошейника, будто проверяя, не стал ли он у́же. Злость на дар, едва не вышедший из-под контроля, на бесов, на демона, на глупого щенка мешала дышать. Она разрасталась внутри и требовала выхода.

Я протянул руку вперед, ощутив под пальцами мягкий пульсирующий барьер, охотно раздающийся в стороны.

– Вы до сих пор не озвучили вторую версию, Рихтер, – напомнила фон Латгард, метко отправив в урну у караулки очередной окурок.

– Всего лишь предположение.

– У меня нет даже такого, – в ее голосе прорезалось раздражение. – Если вы не заметили, демоны не бегают по Миттену толпами, чтобы я выучила их повадки. Почему не сработал щит? Почему эти твари оказались в центре? И почему только трое? Нет, я рада, что не всем скопом, но дайте хоть какую-то информацию!

– Извольте, фрайфрау. Как я уже говорил, чаще всего бесы попадают в наш мир, когда возникает брешь. Моя первая идея заключалась в том, что демон, находясь в Миттене, провел некий призыв. Но Самуил оказался в эпицентре и ничего не заметил. Призыв – не то, что легко упустить из виду. Даже в темноте и в метель – это похоже на яркий разряд молнии. И мы, спеша от площади, тоже ничего подозрительного не увидели. Если бы ритуал провели в одном из домов или в соседнем дворе, бесы появились бы именно там. Самуил свою невиновность доказал. Белинду проверю завтра... Но сомнительно: демон, который бегает по городу и спасает бродячих кошек? Увольте. Я скорее поверю в архангела Михаэля – завсегдатая берденских трактиров. Значит, демон ни при чем.

Фон Латгард немного помолчала, обдумывая слова. Скривившись от боли в руке, достала портсигар и закурила уже в третий раз за не самый долгий путь от дома Фалбертов до замка. Как она с такой зависимостью еще не выкашляла легкие?

– Это вроде понятно, – согласилась фон Латгард, сделав затяжку и выпустив седой дым в темное небо.

– Значит, нечто пыталось прорваться в Миттен с другой стороны. И удар был такой силы, что в небольшую брешь пробралось несколько бесов.

– А «нечто» не смогло? – робко уточнил Артизар.

– Иначе бы мы с ним уже познакомились.

– Чудесно, – устало закатила глаза фон Латгард. – Именно загадочного «нечто» остро не доставало в городе! Чем, позвольте узнать, Миттен привлек всю окрестную нечисть?

– А вот по этому поводу, фрайфрау, у меня даже предположений нет. Кто из нас троих рыцарь-командор? Вам лучше известен вверенный город. Думайте. Я считаю, что демон догадывался о возможном госте. И ритуалом, проведенным над бургомистром, закрыл сразу весь Миттен, потому что защиты ваших магов хватит только на бесов.

– Выпишу демону премию, – решила фон Латгард.

Мы миновали последние ворота и подошли к внутренней стене замка.

И все-таки я не выдержал, позволив прозвучать язвительному замечанию:

– Очевидно, не все миттенцы нуждаются в защите от страшного судьи Рихтера. После выступления на ярмарке ваш хрустальный книжник представлялся мне гораздо трепетнее. Алкоголя в доме хватает, и он там явно не для красоты. Но, очевидно, Самуил потерял к нему интерес. Про супругу говорил не единожды и, конечно, с горечью, но не выглядел готовым немедленно совершить суицид.

Фон Латгард на провокацию поддалась:

– Думаете, было бы лучше, если бы при упоминании Ребекки он заливался слезами? Самуил пережил горе. Потеря жены и ребенка едва не сломала его. Думаете, нормально показывать свою слабость первому встречному? От вас же, Рихтер, такта и сочувствия дождаться так же реально, как второго пришествия.

Сравнение понравилось. Очередная попытка выставить меня монстром – нет.

– Я бы поклялся, что не собираюсь делать с Самуилом ничего ужасного. Ни убивать, ни издеваться, ни глумиться над памятью жены. Ничего из того, на что он бы не дал согласия. Вот только эта клятва – не ваше дело. Даже не знаю, фрайфрау, откуда бы такое беспокойство о Самуиле. Может, имеете на него виды? – Я остановился и зло ухмыльнулся: – Видите во мне соперника? Защищаете территорию? Кажется, я знаю правильный ответ: вы всего лишь используете Самуила и его горе как повод. Возможность выплеснуть ваши собственные боль и ненависть, прикрываясь чувствами другого человека. Как низко и лицемерно! Если вы до сих пор не поняли, я ни черта не помню ни про Шлезвигскую кампанию, ни как именно помог вам овдоветь. Давайте, фрайфрау, напомните. Не стесняйтесь в выражениях.

Артизар испуганно отступил, скрывшись за спиной фон Латгард. Она же, положив руку на эфес шпаги, наоборот, шагнула вперед, и голос ее опустился до свистящего шепота:

– Как с такой памятью вы не забываете собственное имя? Долгая жизнь никому не идет на пользу... Клятву оставьте себе. Все равно она ничего не стоит. Я хорошо усвоила урок, что судья Рихтер может обещать что угодно, а потом забыть о своих словах. Вы ведь уже клялись. Маркизу Лоренцу Эберарду, у которого я служила адъютантом в Шлезвигской кампании. И помню, как вы прибыли в ставку. В сиянии славы, направленный лично императором, относящийся к заданию как к занятному приключению и шутящий, что маловато мы оставили врагов...

Лицо фон Латгард побелело от ярости. Она говорила быстро, сбивчиво, проглатывая окончания, будто слова рвались из нее, как гной из раны.

– И сразу же принялись искать себе друга... Как было сказано? Ах да! Эти же слова я услышала сегодня: выпить, поспорить, подраться – невысокие требования для великого судьи! Одному Господу известно, как я сдержалась на ярмарке. Но теперь уж стойте и слушайте! Лоренцо принял вас как равного и был рад стать другом. А вы им воспользовались. Оставили без прикрытия, поддержки. Без надежды.

Она замолчала, ожидая реакции.

Я криво улыбнулся:

– Разве мой план не сработал? Кампанию, которая тянулась много лет, я закончил за полтора месяца, разменяв всего-то пару пешек.

После секундного сомнения я не стал говорить, что судьба Лоренцо была решена еще до моего прибытия в ставку. Он потерял Миссунде и Фридрихштадт и едва не оказался отброшен еще дальше. Абелард был в ярости, требовал притащить голову виновного и бросить гнить у трона. Под жизнью маркиза была проведена жирная черта в тот момент, когда Йозеф озвучил мне соответствующие инструкции. Как и еще под жизнями десятка невыгодных приорату людей. Единственное, что я сделал, – обеспечил им достойную смерть, добрую память и выплаты семьям вместо несмываемого позора. И избавил придворных от лицезрения оторванной головы генерал-майора Эберарда.

Также я не упомянул, что все-таки вспомнил тонкую женскую фигуру, проникшую за полог моей палатки с наступлением ночи. Ровную, словно одеревеневшую, осанку, тихие мольбы спасти супруга. И... предложение, над которым я издевательски расхохотался, выкинув гостью прочь.

Фон Латгард молчала. Ее взгляд дергался, будто пытаясь найти в моих глазах за зрачками и еще глубже хотя бы тень раскаяния. И, не найдя, она криво улыбнулась, опустив голову. Прямая линия плеч устало ссутулилась.

– Я разве что-то сказала про ваш план, Рихтер? Он был идеален. Выиграть изматывающую войну за несколько точных ходов – никто не смог бы лучше. Правда, эти простоту и гениальность я поняла гораздо позже. Как и то, что смерти всех тех людей были угодны не вам, а гораздо выше. Думаю, его величество уже ответил за тот приказ. Но также я хорошо уяснила: дружбы судьи Рихтера стоит бояться как огня. Оставьте клятвы для кого-нибудь другого...

Гнев фон Латгард погас быстрее, чем разгорелся. Я тоже больше не ощущал злости и желания больнее уязвить чужую гордость. Однажды я уже сломал ее.

Внутри было так же пусто и холодно, как и снаружи.

– Была война, Хильда, – напомнил я, будто та забыла про этот нюанс. – Не стану оправдываться – виновен по всем пунктам.

Она подняла ворот пальто, потерла грудь и, повернувшись ко мне спиной, направилась к офицерскому общежитию, виднеющемуся среди темноты и падающего снега.

– Для вас вся жизнь – война. Прошу извинить мою вспышку, Рихтер, – донесся усталый голос.

Не думаю, что фон Латгард нуждалась в ответных реверансах. В конце концов, я сам ее спровоцировал. Но, может, хоть теперь она поймет, как я не переношу попытки выставлять меня чудовищем похуже Энтхи.

– Извинения приняты, – все-таки бросил я в ответ.

Только поднявшись на второй этаж, я понял, что упустил из виду одну мелочь. Это можно было понять и по забитому залу «Рыцарского погреба», но я, увы, не сосредоточился. Пока добирался до Врат Святой Терезы, пока валялся трупом – закончилась очередная рабочая неделя. А потому, хоть из-за опустевших улиц Миттен казался спящим, на самом деле люди только заканчивали пятничные посиделки.

Гарнизон, конечно, привычных выходных не знал: было бы странно, если бы военные оставляли вверенный им город беззащитным. Но и здесь, ввиду спокойной службы, явно делались послабления.

Артизар с тревогой прислушался к взрыву хохота, раздавшемуся со стороны душевых, и, представив, как ему придется мыться на виду у всех, побледнел.

Еще совсем немного, и этот бесконечно долгий день наконец подойдет к концу. От усталости я попал в замочную скважину только со второй попытки.

За наше отсутствие огонь погас. В комнате было темно и прохладно. Я ударил по включателю, скинул сапоги и поспешил разжечь пламя. Протянув озябшие ладони к камину, стал наблюдать за кронпринцем. Артизар задержался у входа. Разулся, отставив обувь в сторону, и заодно поправил мою, развалившуюся перед дверью. Обслуживать себя он не привык, но и непорядка не терпел. Расстегнув куртку и повесив ее в шкаф вместе с шарфом, он прошел к кровати, сел и бездумно уставился за окно.

После стычки с бесами и ссоры с фон Латгард было мерзко. Мысли кололись осколками льда. Не согревало ни пальто, ни лениво разгорающееся пламя, облизывающее нижние поленья, ни современная система обогрева, установленная в замке. Строго говоря, в комнате вовсе не было холодно... Но так решил бы только обычный человек. Уверен, дай волю мальчишке, он бы и вовсе с радостью распахнул форточку, чтобы проветрить. А я жалел, что не мог залезть в камин целиком.

Похлопав по карманам пальто, я нашел прихваченный еще с обеда сверток.

– Мармелад забыл. Я не буду. Хочешь – ешь.

Вздрогнув, Артизар послушно приблизился и забрал у меня обернутый в салфетку мармелад. Но смотрел на него иначе, чем днем. Без восторга.

– Можно попозже? – попросил Артизар, будто думал, что я запихну кусок прямо ему в глотку. – Я правда не голоден.

– Хоть выкинь, – щедро разрешил я.

Поднявшись на ноги, я потер поясницу, все-таки снял пальто, бросил на спинку стула и завалился на кровать поверх покрывала.

Артизар переступил с ноги на ногу, положил мармелад на подоконник и, забрав пальто, попытался повесить в шкаф рядом с курткой. Как любезно.

– Оставь. Ему нужно лежать рядом с источником тепла. Вдруг заклинание все-таки восстановится?

– Да, хорошо. Прости, – зачем-то он извинился и вернул пальто на стул. Но теперь повесил куда аккуратнее, расправив и плечи, и рукава и придвинув поближе к камину.

Еще немного постоял и, словно не зная, куда себя деть, Артизар вернулся на кровать и бездумно уставился на мармелад.

– Всухомятку все равно никакого удовольствия, – заметил я, сделав вид, что извинений не услышал.

Артизар неуверенно кивнул, забрался на постель с ногами и подтянул колени к подбородку.

– Можно вопрос?

Отвечать что-то банальное в духе «ты уже» не хотелось. Я промолчал, думая, решится ли он спросить без одобрения или же окончательно стушуется и не рискнет больше открывать рот. Мне было интересно узнать предел его послушности и робости. Целую минуту Артизар буравил меня настороженным взглядом, а затем отвернулся.

Догадываясь, о чем бы тот хотел узнать, я заговорил:

– Где бы ни разгорелся огонь войны, там обязательно появлюсь я. Меня отправляют подавлять восстания. Разбираться с заговорами. Уничтожать секты, демонов, нечисть. Карать колдунов-отступников. Перебрасывают с одной границы на другую. Я делаю все, чего бы ни приказали император и святейший престол, и не жалуюсь. С такой жизнью не бывает скучно. Вечно в дороге, вечно в сражении, вечно на задании. Бывает, я забываю, что было месяц назад, – столько всего произошло. Но кое-какие фрагменты о тех событиях я вроде припомнил. Судьбу Лоренцо решил Абелард. Маркиз раз за разом совершал недопустимые ошибки. Еще немного, и это стоило бы нам потери нескольких герцогств и несмываемого позора. Я исправил допущенные ошибки, вернул земли и заключил выгодный договор. Лоренцо ждали столица, гнев Абеларда, золоченый меч палача и отъем родового имущества. Однако святейший престол решение твоего отца не одобрил: фатер-приор получал от Эберарда настолько щедрые пожертвования, что тот мог бы станцевать на алтаре кирхи небесного Ключника под аплодисменты святош. Кроме того, за Эберардами на тот момент стоял юг. Они бы не смирились и не стали бы молча смотреть, как забирают накопленное, может, и украденное предками. Очередная ссора со святейшим престолом, раскол в обществе, повод для укрепления оппозиции, волнения – все это было неизбежно. И Йозеф придумал отличный план: Лоренцо должен был принять героическую смерть. Такая же участь постигла верных ему людей. Живыми в Бердене их ждали позор и трибунал. Мертвыми они получили незаслуженные почести, а семьи – поддержку.

– А что же рыцарь-командор? Не была верна маркизу Эберарду? – удивленно моргнул Артизар. – Не могу представить.

Я почесал бороду.

– Небольшая прихоть. Отступление от плана.

Рассказывать о том, как фон Латгард умоляла меня сохранить жизнь ее супругу и как предлагала в качестве платы себя, я не стал. Не знаю, действительно ли так велика была их любовь или было замешано что-то иное, но со временем осталась только ненависть.

Ко мне.

Артизар не сводил с меня пристального, подозрительного взгляда и явно искал в сказанном подвох.

Я зевнул и закинул ноги на бортик кровати.

– Не хочешь светить перед остальными голой задницей – помоешься завтра. Но сходи хотя бы умыться. Не съедят тебя, больно нужно. Заодно убедишься, что ничем от других не отличаешься.

Артизар кивнул, достал из комода вещи и принялся быстро переодеваться. Меня он тоже стеснялся, а потому отвернулся лицом в угол и действовал так быстро, будто за скорость давали призы. Я же, пока мальчишка не видел, нагло на него пялился. Утром-то он поменял белье в душе, да и не присматривался я – не до того было, а сейчас отмечал не самые приятные детали: едва заметные полосы шрамов на спине и ягодицах, которые остаются от ударов кнутом. Также белесые рубцы были и на предплечьях, продольными полосками поднимаясь от запястий до сгибов локтей.

В наглухо застегнутой на все пуговицы светло-голубой пижаме, которая, ко всему прочему, оказалась велика на размер, он смотрелся нелепо. Высокий, нескладный, сутулый и бледный – ни капли не похожий на прекрасных принцев из сказок, которыми грезят наивные девицы. Взяв полотенце, коробок с зубным порошком и еще запечатанную щетку, Артизар скрылся за дверью.

Еще минуту я бездумно пялился в потолок, потом сообразил, что так и усну – в одежде, не помывшись и не разобрав постель. Покряхтев, заставил себя подняться, потянулся. Подложил в камин дров, чтобы до середины ночи точно не прогорели. На подушку кинул свой пижамный комплект, комом на стул – одежду, завернулся в полотенце. Заодно поиграл мускулами перед узкой полоской зеркала, приклеенной к левой дверце шкафа.

Чего скрывать – я шикарен. Хотя когда-то давно, когда только начал новую жизнь, я был жалким задохликом, из всех достоинств обладая разве что высоким ростом. Зато теперь некогда мягкий живот сменился крепкими кубиками пресса, плечи раздались вширь, руками я легко сгибал на спор подковы и стальные прутья, а телосложением напоминал атлетов античности, отличаясь только в одном: реши кто-нибудь вылепить мою статую, фиговый листочек потребовался бы гораздо большего размера.

Лицо меня тоже устраивало. Конечно, не холеный профиль аристократа, а вполне заурядная морда, но вовсе не урод. И цвет глаз редкий – ярко-синий: у зрачков светлый, почти голубой, а дальше – ультрамарин. Впечатление портили разве что тонкая паутинка морщин на лбу и вокруг глаз, глубокие тени от усталости и недосыпа, а также ожесточившаяся линия скул и вечно недовольная гримаса – презрительно искривленный рот и холодная, злая насмешка во взгляде. Русые волосы за прошедшие десятилетия я и отращивал ниже плеч, хоть косички заплетай, и состригал в ноль, оставляя колючий «ежик». А теперь и вовсе укорачивал без графика, под настроение, когда пряди начинали лезть в лицо. Сейчас стрижка была еще свежа: виски и затылок я удачно выбрил за пару дней до отправки в Миттен и теперь вполне мог зарастать до самой весны.

Пока Артизар не вернулся, я, не зная, чем себя еще занять, чтобы не уснуть, разобрал заодно его постель и скрепя сердце потянулся к окну.

– Лазарь, что ты делаешь? – настиг меня голос Артизара, замершего на пороге.

– Ворую мармелад, конечно. – Я открыл форточку, вздрогнув от ледяной свежести, змеями проникнувшей в комнату. – Пока моюсь, так уж и быть, пусть проветрится.

– Спасибо, – пробормотал Артизар.

– Не обидели тебя?

– Нет. Вопросы задали: не с тобой ли я пришел в город и раз с тобой, то какой ты.

– И какой же?

– Сволочь, – буркнул он, развешивая полотенце на спинке стула, и неуверенно переступил с ноги на ногу. – Лазарь, ты меня разве не накажешь за... случившееся?

Я замер в дверях, желая быстрее убраться со сквозняка в теплую душевую.

– Тебе так хочется? Пощечин не хватило, чтобы усвоить урок?

Артизар опустил взгляд, голос дрогнул:

– Из-за меня фрайфрау едва не погибла. Я заслужил наказание.

Я озадаченно почесал бороду. По-хорошему, это Артизар должен был требовать моего наказания за то, что поднял на него руку. Кровь Тедериков в его жилах, даже разбавленная неизвестной плебейкой, была священна. И что он понимает под наказанием? Еще на три дня лишить еды, чтобы уж наверняка заморить? Оставить без сладкого? Поставить в угол? Заставить вычистить замковую территорию от снега? Выволочь на плац и выпороть при всем гарнизоне?

– Ослушавшись простейшего приказа, ты поставил под удар и свою жизнь, и жизни рыцаря-командора с герром Фалбертом. Про свою промолчу. А Бель бы осталась круглой сиротой. Решай твою судьбу я – пощечинами бы не ограничился. Потом поблагодари герра Фалберта: если бы не он, ты бы не избежал перелома ребер и отбитых кишок. И еще пару дней плевался бы кровью. Но за твой проступок расплатилась рыцарь-командор. Решила она это не обсуждать – ее право. Тем более ты – кронпринц. Ты волен пожертвовать всем Миттеном по одной только прихоти. Кстати, твой папаша частенько так и делал, не считая ни людей, ни города.

Артизар, до того изображающий раскаяние и послушание, при упоминании отца вскинул настолько злой, буквально сочащийся ненавистью взгляд, что волосы на моем теле зашевелились, и я ощутил давление силы. Но спустя мгновение это чувство исчезло, будто мне показалось.

Раздраженно хлопнув дверью, я направился в сторону душевых. Как только приоры проверяли мальчишку? Халтурщики! Дня не прошло, а его странная магия проявилась уже второй раз. Неужели за все предыдущие годы никто ничего не замечал?

Сложно поверить. Получается, Йозефа, который лично Артизара не видел, ввели в заблуждение? Не может же быть, что сила реагирует исключительно на меня? Предположение даже звучит бредово! Но проверить все равно стоит.

Освободившиеся после дежурств, поужинавшие и посидевшие в компании друзей и пива служащие мылись перед сном. Свободных кабинок не нашлось, раковины тоже были заняты: кто-то брился, кто-то чистил зубы, кто-то быстро простирывал белье. В воздухе висел приятный жаркий пар, пахло мылом и мятным порошком. Слышались разговоры и шутки – большая часть весьма неприличного содержания. Я с интересом окинул взглядом офицерский состав. Почти все мужчины, за мизерным исключением, были высоки и подтянуты, как на подбор, что приятно удивило. Обычно в тихих городках, защищать которые нужно разве что от скуки, мирная жизнь одаривает гарнизон пивными животами и дряблыми мышцами.

– Рихтер? – позвал меня один из офицеров.

Он был почти одного роста со мной, высокий, крепкий, темноволосый и темноглазый, с широкими скулами и крупными чертами лица – уроженец юга, а то и вовсе не из коренных имперцев. Выключив воду, он поправил полотенце на бедрах и встал передо мной. Взгляд его был недобр и нагл.

– Все верно. – Я уставился в ответ не менее вызывающе. – С кем имею честь?

Не то чтобы я надеялся на теплый прием – встречать объятиями, фанфарами и аплодисментами не требовалось. Но начало знакомства уже не нравилось.

Смолк шум воды и в других кабинках. Внимание присутствующих сосредоточилось на мне.

– Говорят, ты без причины устроил драку со стражниками, даже рыцарю-командору пришлось вмешаться. И что за собой привел в Миттен чудовищ. И что странная смерть бургомистра Хинрича вовсе не совпадение. – Офицер, так и не представившись, прошелся медленным оценивающим взглядом от моих босых ступней до лица, задержавшись на ошейнике. – Лучше бы тебе убраться из Миттена, Рихтер. Завален перевал, не завален – тебе здесь не рады. Если действительно такой живучий, как-нибудь проберешься. А нет, так никто плакать не станет.

Вспомнив недавний разговор про съедение девственниц, я закатил глаза.

– А еще говорят, если с разбегу удариться головой о кафель – ума прибавится. Можешь попробовать, – щедро предложил я. – Предположим, я уже вас послал, жутко оскорбил, и вы перешли от прелюдий к угрозам.

– Хочешь очнуться через три дня подо льдом Сильгена? – прищурился офицер. – До весны не выберешься. Так и будешь раз за разом подыхать.

Неплохо, неплохо.

Как-то мне пришлось откапываться из-под завалов. В заброшенной угольной шахте, куда нас с инквизиторами завела группа колдунов-отступников, взорвался подземный газ. Остальные погибли сразу. Я же почти два месяца, постоянно умирая от удушья, давления, голода и жажды, выбирался на поверхность. Не самые светлые воспоминания.

Хотя, признаюсь, и не самые плохие.

– Тогда вам придется меня убить, – напомнил я офицерам. – Сразу уточню: во-первых, я буду сопротивляться. Кто-то из вас этого не только не переживет, но и потом, в отличие от меня, не воскреснет. Разве что во время Вельтгерихта. Во-вторых, рано или поздно лед растает, и тогда я не пощажу никого из ваших семей, будь то даже младенец. Согласны?

На самом деле я не верил, что эти люди действительно готовы меня прикончить. Припугнуть – да. Максимум – избить. И даже пару раз, если с первого не дойдет. Вдруг я все-таки устрашусь и уберусь из города по собственному желанию? Иначе они серьезно подставят и рыцаря-командора, и весь Миттен целиком. Увы, на беду офицеров, очень мало вещей на этом свете способны меня удивить и впечатлить по-настоящему.

– Точно, есть ведь и в-третьих, – спохватившись, улыбнулся я. – Чудовища, которые якобы пришли со мной, по факту появились в горах раньше. Должно же ваших скудных мозгов хватить, чтобы понять: бесы здесь не по мою душу. Не нужна помощь – прекрасно. У меня нет приказа защищать Миттен. Это ваша работа, офицер. Только вам решать, выполнять ее или нет. Но за смерть простых людей потом придется отвечать. И здесь, и выше.

– А тебе не придется? – спросили рядом.

Я, продолжая смотреть в глаза офицеру, не обернулся на голос. Меня неумолимо и умело, насколько позволяло пространство душевой, брали в кольцо.

– Нет. Не придется. Еще вопросы?

– Всем известно, от кого твоя сила на самом деле и что, где бы ни появился Лазарь Рихтер, быть беде. Хочешь обвинить нас в грехах и запугать даром Йамму? Не выйдет. Мы честны перед Господом, и только он будет нас судить. Не нравится – первым докажи свою безгрешность.

Йозеф частенько пеняет на мой образ жизни и говорит, что я сам провоцирую людей. Раньше я даже надеялся, что, если достаточно нагрешу, в небесной канцелярии наконец-то поймут, что такой человек недостоин этой силы, и отдадут ее кому-то другому. Но наверху, очевидно, находили сложившееся положение дел забавным.

В мысли закралось подозрение, что кто-то отлично успел за минувший день разнести по городу сплетни о невесть откуда взявшемся судье, которого уже заметили на месте убийства бургомистра. Прибавить сюда осаду невидимых чудовищ, сход лавины и проповеди местного священника, который не против лишний раз выставить меня злом во плоти... Понятно, что теплого приема можно было и не ждать.

Ходить мне теперь стоит осторожно. Оглядываясь. Чтобы, зазевавшись, не найти под ребрами кинжал.

Хотя подождите-ка, когда меня такое останавливало?

Я улыбнулся.

– Мой суд – суд Господа, – протянул я крайне издевательским тоном. – Сколько угодно обсуждайте чужие грехи, небесам плевать на ваше мнение. Я не стану никого принуждать. Вернемся к этому вопросу, когда пострадает кто-то из ваших близких. Я, знаете ли, злопамятный: не поленюсь спросить, стоил ли балаган жизни вашей жены. Или ребенка.

Офицер сделал шаг вперед, его кадык дернулся, кулаки сжались.

– Итак, можете избить меня всем составом, а можете дать спокойно вымыться. Ваше решение?

Конечно же, они выбрали избиение. Понимали, что, каким бы ни был итог, я не побегу плакаться в китель фон Латгард.

Пока я уклонялся от кулака в лицо и, пригнувшись, блокировал локтем вторую руку темноволосого офицера, еще один удар попал в левый бок. И тут же, подставив ногу, кто-то из нападавших опрокинул меня на скользкий кафель. Но пнуть уже не успел. Достаточно было легкого толчка, чтобы его самого лишить равновесия. То, что пол был мокрый и скользкий, работало на обе стороны.

Людей было много, и, падая, офицер задел товарищей. А вот я извернулся ужом, подсек ноги еще нескольким противникам и, с силой оттолкнувшись руками, в прыжке ударил темноволосого офицера в челюсть. Его голова мотнулась в сторону. Следующий удар пропустил уже я – снова в бок, под ребра. Из легких на мгновение выбило воздух. Заблокировав несколько атак, я пропустил еще одну – с размаху ногой в солнечное сплетение. Дальше удары посыпались один за другим, и уклоняться уже не получалось. В нос, в скулу, в горло и, что подло, в пах, но уж этот я кое-как отбил.

Меня отбросило назад, на раковины. Пытаясь затормозить, я ушиб и чуть не вывернул кисть, ухватившись за край. Следующий удар едва не сломал мне поясницу, впечатав в жалобно хрустнувший фаянс и в висящее над раковиной зеркало.

Раздался звон. В разные стороны забила вода из поломанного крана. На пол посыпались осколки. Я сдавленно застонал, когда в спину и лопатки впились острые куски зеркала. Сначала медленно, а затем быстрее и быстрее вода окрашивалась в красный цвет.

Дрянь! Доигрались.

Благодать заворочалась внутри, пробуждаясь неохотно, – она не ощущала зла и не желала причинять вред обычным людям. Но я едва не ослеп от ярости и желания убивать, а потому, высвободив силу, хлестнул перед собой яркими, как солнечный свет, плетьми.

Люди закричали. Темноволосый офицер, стоявщий ближе всех, схватился за лицо. Кому-то едва не отсекло кисть, у кого-то на груди остался длинный темный ожог от плети. Благодать вырывалась из меня слепящими волнами, заставляя нападающих прикрывать глаза и беспомощно, испуганно пятиться.

– Вот она – сила Господа. Не испугались меня, значит, заставлю убояться Его! – Оскалившись, не ощущая боли за удовольствием, я шагнул вперед, прямо по зеркальной мозаике, усыпавшей кафель. – На колени, падаль.

Они опустились, покорно склонив головы.

Обойдя темноволосого офицера со спины, я перехватил его за шею петлей благодати и затянул. Так, чтобы на смуглой коже выступила кровь.

– Имя? – потребовал я.

– Лейтенант Ланзо Эккерт.

А, кажется, фон Латгард упоминала его. Только вроде звучало, что он колдун? Дернув петлю, я заставил Эккерта повернуть голову и увидел темную метку со знаком-ограничителем. Ясно, у приората были вопросы касательно его благонадежности, поэтому колдовать в полную силу и против людей он не мог. Миттенский гарнизон, скорее всего, был ссылкой – меньшим из зол.

– Не возникло желания сорвать ограничитель? – усмехнулся я. – Мне известно, что ваш брат знает способы обходить действие меток.

– Нет, – выплюнул Эккерт. – Тогда все было бы слишком просто.

Ах вот как!

– Знаешь, Ланзо, что будет, если я сейчас тебя убью? – ласково спросил я, наклонившись к уху. – Ничего. Представляешь? Вообще.

В следующий момент я отпустил дар, рассеивая его, и с силой пнул Эккерта, чтобы тот упал на осколки.

– Мне плевать, что вы обо мне думаете. Считайте Энтхи, Самаэлем, хоть святым Николаем – подарки от этого я раздавать не начну. Слушайте проповеди вашего священника-идиота, верьте сплетням, сами их распускайте, пожалуйста. Но лезть мне под руку не советую. Уяснили?

Подать голос никто не рискнул: все еще коленопреклоненные, люди ответили торопливыми резкими кивками, будто игрушечные болванчики.

– Вон. И не забудьте прислать кого-нибудь, чтобы прибрали здесь.

Душевая опустела как по волшебству.

Я посмотрел на бьющий в потолок фонтан, на расколотую раковину, разбитое зеркало и кровавые разводы на кафеле. Громко выругался. И, прихрамывая, направился в крайнюю кабинку, пытаясь выковырять из лопаток застрявшие осколки. Было чертовски больно.

Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Артизар уже лег, повернувшись к двери спиной и укутавшись в одеяло. Судя по тому, как ровно и медленно оно вздымалось, – мальчишка уснул. Или хорошо притворялся.

Форточка была закрыта. Морозная свежесть еще ощущалась скользящими прикосновениями к открытым участкам кожи, но огонь в камине хорошо разгорелся, бросая на ковер и стены причудливые отсветы. Тепло медленно наполняло меня, вытесняя пустоту. Впрочем, боль и встряска после драки рефлексии тоже не способствовали.

Быстро порвав одну из кофт на неровные полосы, я перевязался, обмотав тряпки через грудь и спину. Кровь уже не шла, но под левой лопаткой неприятно дергало, будто один из осколков я пропустил.

Повозившись на постели и обхватив удобнее подушку, я несколько минут бездумно наблюдал за танцем огня и сам не заметил, как погрузился в сон. Впрочем, в середине ночи его прервали странные приглушенные звуки. Я едва не подскочил, решив, что что-то случилось, и только в последний момент одернул себя и постарался за треском пламени замаскировать пробуждение.

Артизар, сгорбившись, сидел на кровати и яростно ел мармелад. Плечи мальчишки дрожали, по лицу катились слезы, он приглушенно и надрывно всхлипывал, еле сдерживаясь от настоящей истерики и крика, и давился десертом.

Я понимал, что сейчас для него было бы спасительным любое утешение, даже неумелое и грубое. Хотя бы несколько клише, что все будет хорошо, что он не один и обязательно со всем справится. И кто вообще из нас не ошибается? Может, Артизару хватило бы даже короткого и крепкого объятия... Но я лежал, размеренно дыша, и смотрел, как он захлебывается беззвучным плачем и никак не может прийти в себя и успокоиться.

Мармелад закончился. Совсем обессиленный горем и страхами, Артизар свернулся в клубок, подтянув колени к животу. Его продолжало мелко трясти, и еще долго раздавались короткие всхлипы, едва слышные за треском камина. Даже уснув, он продолжал плакать в подушку, не в силах победить своих демонов.

Я неслышно поднялся на ноги и поправил его одеяло.

– Чем раньше поймешь, что никто, кроме самого себя, тебе не поможет, тем проще будет выжить в нашем мире.

Глава 11

Проснулся я, когда за окном было черно. До общей побудки оставалось около двух часов, а то и больше. Успокоившийся Артизар спал тихо-тихо, из постельного кокона свешивалась до пола бледная худая рука, по подушке разметались темные пряди расплетшейся косы.

Дрова в камине прогорели. Высунув из-под тяжелого одеяла ногу, я ощутил, как в нее тут же вцепилась прохлада, поспешно отдернул обратно и малодушно подумал, что можно еще подремать. Однако сон не шел. Я был отвратительно бодр и жаждал действий. Тело, три дня пролежавшее трупом, напоминало, что за время дороги к Святой Терезе я вконец сбил режим. Следовало бы взяться за его восстановление, так что я все-таки сполз с кровати.

Спину продолжало дергать. А когда я пошевелил лопатками, проснулась утихшая за ночь боль. Она была несильной, но надоедливой. Кое-как я повытягивал шею у зеркала, но разглядел только несколько верхних порезов, уже затянувшихся коркой, – ничего страшного. Само заживет. По левой щеке вниз, к шее, протянулся синяк, двигать челюстью было неприятно, но зубы, хвала Господу, остались на месте. Потемневшие за ночь кровоподтеки расползлись по бокам и животу. С какой стороны ни посмотри – красавец.

Вещи в комоде, которые ночью я точно запихнул комом, почему- то лежали сложенными. Не то чтобы аккуратно, но с прилежанием. Неужели Артизар позаботился, пока я мылся? Я покосился на его кровать и раздраженно цокнул. Надеюсь, в кронпринце просто проснулся перфекционист и он не пытается обслуживать меня, чтобы добиться расположения. Уж в чем я точно не нуждаюсь – в неумелой заботе. При необходимости я содержу вещи и пространство вокруг в идеальной чистоте – армия приучила. Но уметь не значит любить. Поэтому, когда порядок не является обязательной задачей, я редко о нем забочусь.

Выбрав удобные и не стесняющие движения вещи, я собрался на пробежку вокруг замка: хотелось поискать плац и нормально осмотреться. Благо метель утихла, темноту отлично разгоняли фонари, а напа́давший снег успел слежаться. Я потоптался на ступенях офицерского общежития, сделал разминку и увидел у ворот несколько фигур с лопатами, расчищающих дорогу. Медленно набирая темп и стараясь не поскользнуться, я побежал в их сторону.

– Доброе утро, герр Рихтер! – нестройно поприветствовали меня дежурные, отвлекшись от занятия.

Я, чтобы не сбить дыхание, ограничился кивком.

Плац расположился с обратной стороны замка, вынесенный за его территорию. Прямоугольная площадка притерлась между стенами и скалами, надежно укрывшись и от ветра, и от города. К ней вели отдельные ворота, которые, если я правильно воссоздал в мыслях расположение строений на территории гарнизона, находились где-то между складом и столовой. Вернусь – проверю, чтобы каждый раз не делать большую дугу.

Сразу на плац я не направился. Сохраняя темп, обежал вокруг замка и только на втором круге свернул к площадке. На ней обнаружилась еще четверка дежурных, расчищающих плац перед построением и утренней тренировкой. Работали они лениво, не забывая ворчать на расписание, погоду и тяжкую долю. А на меня, раскрасневшегося от бега и остановившегося перевести дыхание, и вовсе посмотрели как на психа.

– Лишняя лопата есть? – Физическая работа не хуже тренировки.

Сомнения в моем умственном состоянии у них явно только укрепились.

– Даже несколько, герр судья, – ответил один из солдат и кивнул на будку, расположившуюся недалеко от ворот. В ней лежал весь необходимый инвентарь.

Я выбрал лопату и, поделив с дежурными оставшуюся территорию, заработал руками. Синхронный скрежет металла и монотонные, ритмичные движения быстро ввели меня в спокойное, почти медитативное состояние, даже несмотря на ускорившееся от нагрузки сердцебиение. Усталость и тянущая, нарастающая боль в мышцах уже давно были моими лучшими друзьями. Они не пропускали в тело холод, наполняли каждую его частицу сухим и приятным жаром, выгоняли все мысли и воспоминания, делали голову легкой, пустой. В таком настроении я был готов вычистить весь плац в одиночку, пусть и свалился бы потом от переутомления. Но, глядя на меня, дежурные и сами активнее замахали лопатами.

Так что с работой мы закончили быстро. Гораздо быстрее, чем рассчитывали парни. Обменявшись несколькими фразами, я выяснил, что расчистка плаца освобождала их от утренней тренировки. Сейчас они могли спокойно принять душ, затем позавтракать и приступить к занятиям.

– Много занимаетесь? – Не то чтобы мне было действительно интересно, но я соскучился по таким разговорам: ни к чему не обязывающим. Тем более дежурные демонстрировали безобидное любопытство пополам с опаской и никакой враждебности.

Видимо, в отличие от офицерского состава, они не были частыми гостями на службах отца Реджинманда. И еще не знали о случившемся вчера в душевой.

Приятно, что хоть кто-то не считает меня Энтхи.

– Рыцарь-командор добра к нам, герр Рихтер, – смутился старший из парней. Рослый, светловолосый, сероглазый – чистокровный имперец, пусть и из простонародья, о чем говорили грубые черты лица и произношение. – Среди прочего нас даже учат счету и грамоте.

– Весь Миттен такой ненормальный... – поделился мнением еще один из дежурных и недовольно скривился. – Где встретишь, чтобы в школу брали всех детей? Бесплатно!

– А вас что не устраивает? – уточнил я.

– От чистописания рука болит!

Вот с этим я был согласен. Сам некогда ненавидел уроки.

– И к чему нам такие науки, герр судья? – тоскливо вздохнул старший. – Кровь благороднее не станет...

– Зато будет преимущество перед другими неблагородными кандидатами, если оставите службу в Миттене и подадитесь в другие края, – ободрил я парней.

– Там иные качества ценятся, – проворчал тот, который окрестил Миттен «ненормальным».

Но, вопреки сказанному, дежурные оживились. Может, им и не нравилось чистописание, но слышать от человека со стороны, что это еще принесет свои плоды, было приятно.

Убрав лопаты, старший закрыл будку для инвентаря на замок, и мы двинулись к запасным воротам.

– Посмотрите на меня. – Я добродушно усмехнулся. После простой физической работы ощущал себя почти хорошо. – Разве моя морда хоть сколько-нибудь похожа на благородного?

– Сравнили тоже, герр судья! – возмутился старший, но заулыбался широко и искренне. – Где нам с вашими силами сравниться?

– А мои силы тут ни при чем.

Мы остановились недалеко от склада. Дежурным перед завтраком нужно было заглянуть в солдатское общежитие, я шел в офицерское – будить Артизара.

– У святейшего престола не хватает свободных рук для деликатных поручений. Что важно – грамотных. Поверьте, любой благородный думает в первую очередь о выгоде для своего рода. Поэтому простая кровь при должных знаниях и умениях будет в приоритете. Одна беда – образованные люди, прошедшие армейскую подготовку, на дороге не валяются. Тут либо книжник, либо солдафон. Найти золотую середину редко удается.

Судя по загоревшимся глазам, я только что подарил парням цель. Посмотрим, насколько хватит запала.

На крыльце я столкнулся с фон Латгард. Она – в новом пальто, бледная и осунувшаяся – курила на ступенях.

– Осматривали окрестности, Рихтер? – сухо поприветствовала меня.

– В том числе, фрайфрау. – Я отмахнулся от дыма, подмечая, как она бережет пострадавшую руку и старается не делать лишних движений. – Вхожу в привычный ритм.

– Избиение моих людей входит в ваш список дел на день?

Было бы странно, если бы она не узнала об инциденте.

– Строго после поедания очередной девственницы и попытки избежать собственного убийства. Знаете ли, не хочется через три дня воскреснуть подо льдом Сильгена, – вопреки собственным планам, я все-таки не удержался и наябедничал на офицеров.

Фон Латгард будто одеревенела. На ее лице появилась крайне неприятная гримаса, шрам, уродующий губы, натянулся, глаза прищурились.

– Фрайфрау, – поспешил добавить, – я не верю, что ваши люди осуществили бы свои угрозы. Ну сломали бы мне пару ребер, может, ноги, чтобы сидел в замке и дальше кухни не ползал... И на этом бы разошлись. Они защищали свою территорию. Я сталкиваюсь с таким не первый раз. И, думаю, не последний. Молва, особенно когда источником является приорат, – страшная вещь.

– Я тоже много слышала о вас, Рихтер, – зло выплюнула фон Латгард и покрепче затянулась. – Хуже того, в отличие от них, я еще и видела вас в деле. Случившееся недопустимо. Приношу извинения. И благодарю, что оставили нападавших в живых. Никто из моих людей вас больше не побеспокоит. Сплетни будут пресечены.

И продолжат расходиться уже за ее спиной. А ненависти станет еще больше. Однако просить ничего не делать я не стал. Рыцарь-командор не могла закрыть глаза на случившееся в гарнизоне ни по должностным обязанностям, ни по соображениям совести.

Мы помолчали. Я смотрел на фон Латгард, ожидая указаний или замечаний, а она – в сторону, не торопясь продолжать диалог или же уходить.

– Какие планы на сегодня и нужна ли моя помощь? – все-таки спросила фон Латгард, когда пауза затянулась, а я начал замерзать.

– Планов много. Не знаю, с какого начать: лично познакомиться с отцом Реджинмандом или забрать рисунки фройляйн Гайдин, наведаться в архив и приступить к расшифровке сигилов. Без понимания, какой точно провели ритуал, мы еще долго не сдвинемся с места. А, кстати! Поскольку Самуил выдержал мой суд и теперь в курсе, что по Миттену гуляет демон, нельзя ли его побеспокоить? Привлечем к работе над запрещенкой бургомистра, там могут найтись важные подсказки. Он все-таки книжник, должен разбираться. Перенесем материалы к нему в лавку, всяко удобнее будет.

Фон Латгард смерила меня уничижительным взглядом.

– Ладно, к этому вопросу вернемся позже. Но вы подумайте, фрайфрау, сейчас грешно разбрасываться людьми, которым можно доверять, – аргументировал я и продолжил перечислять планы: – Точно, еще нужно Бель проверить! Также при дневном свете следует осмотреть место вчерашнего происшествия – могли остаться улики. Или выйти за пределы щита и разобраться с оставшимися бесами...

– Точно не последнее, – перебила меня фон Латгард и, докурив, скривилась от приступа боли. – Поберегите силы, Рихтер. Щит крепок и продержится не один месяц. Ваш дар лучше направить против демона. Планов у вас, конечно, не на день – на неделю минимум. А то и несколько. С рисунками пока подождите, они лежат в ратуше. А меня сейчас ждут в магистрате. Я уже преступно опаздываю, но нужно собраться с силами, чтобы дойти от замка до города.

– Помочь? – предложил я, точно зная: она откажется.

– Не стоит. Не умираю. Просто ваш дар, Рихтер, такой же паскудный, как и ваш характер. Всю ночь мучилась жаром и чувствовала себя ведьмой на костре. Но не думаю, что у наших медиков найдется что-то для моего случая. Поэтому еще пара минут, и я пойду. Без рисунков смысла идти в архив нет. Так что начните с кирхи или осмотра двора. Посыльный легко отыщет вас в городе, не переживайте. Изображения доставят сразу после того, как я окажусь в кабинете.

– Договорились. Не пристроите Артизара к какому-нибудь делу? Тренировка с солдатами, лекции, скажите ему, в конце концов, поколоть дрова – подойдет любое занятие. Хотя... Нет, лучше все-таки лекции. Физические нагрузки потом сам ему устрою. Просто не хочу, чтобы он за мной хвостом таскался. Вчера хватило.

Фон Латгард поправила и без того прилизанные волосы.

– Можно устроить. После завтрака пусть подойдет к коменданту – я отдам распоряжение.

– Как думаете, Артизар похож на кронпринца? – Я не собирался затрагивать эту тему, справедливо полагая, что мои сомнения – исключительно моя же проблема. Вопрос вырвался против воли. – Если у Йозефа изначально были на него планы, должен же он был озаботиться соответствующим обучением наследника?

– А что вас смущает, Рихтер? Послушание и робость не причины сомневаться в мальчике. Тем более рядом с вами характер лучше не показывать, чтобы не получить лишних оплеух. – Вопреки ожиданиям, в ее тоне не прозвучало ни насмешки, ни иронии. – Нет, не похож. Но мы недолго знаем герра Хайта. Не нужно делать выводы преждевременно. Что ж, Рихтер, надеюсь, вам удастся выяснить что-нибудь значительное. Вечером жду отчет. Хорошего дня.

– Хильда... – Слова перехватили горло, как удавка. – Я был неправ. И вчера. И тогда, раньше. Я вспомнил. Знаете, что бы вы той ночью ни предложили и ни сказали, все равно ничего бы не изменилось, но мое поведение...

Фон Латгард впервые за утро посмотрела на меня. Устало и спокойно.

– Не продолжайте, Рихтер, вижу, вам нелегко даются извинения. Вчера мы оба наговорили лишнего и поддались эмоциям.

Я кивнул и поспешил зайти в тепло общежития.

Не знаю, какими словами нарушителей порядка поминали комендант и ремонтники, но душевая выглядела так, будто ночная драка мне приснилась. Разве что новая раковина отличалась более светлым цветом фаянса, а зеркало – формой рамы. Осколки тщательно подмели, кровь смыли.

Задумчиво подергав себя за колкую бороду, которая прибавляла моей и без того недружелюбной морде мрачности, я снова решил ее оставить. Бриться было лень.

Сигнал к пробуждению прозвучал как раз в тот момент, когда я возвращался в комнату. Лишний раз пересекаться с кем-либо из офицерского состава желания у меня не было. Думаю, у них со мной – тоже.

Спину дергало, как при нагноении. После горячего душа стало даже хуже. Вообще ощущения от прикосновений воды к коже были крайне неприятными. И стоило бы все-таки показаться медикам, но я решил, что, раз никаких других тревожных симптомов пока не добавилось, до вечера подождет. Или до завтра. Или все-таки само пройдет. Не умру же я, в конце концов.

Артизар не спешил подниматься: сидел на кровати, обхватив руками и ногами большую подушку, и замершим взглядом смотрел в окно. Лохматый, бледный, с отекшим лицом – выглядел отвратительно. Хоть он и вышел копией отца, но не хватало тренированного взгляда, хлестких приказов, умения держаться и знать цену своим словам и желаниям. Если Йозеф с самого начала планировал посадить Артизара на трон, то он крупно просчитался. Может, мальчишка и вырос послушной святейшему престолу марионеткой, но вряд ли удержится на вершине. Не выдержит давления придворной своры и послов стран... настолько «дружественных», что одно неловкое движение может стоить кому-то жизни.

– Глянь, что у меня со спиной. Дергает ужасно.

Артизар уставился на мою побитую морду с тревогой, но ничего не спросил, бодро подскочив с кровати.

– Встань, пожалуйста, сюда. К свету.

Я, послушно повернувшись, замер.

Несколько мгновений Артизар сосредоточенно молчал.

– Почти все – просто царапины, глубокие, правда. Только здесь, – он осторожно прикоснулся к самому болючему месту, – кажется, что-то есть. Сверху уже запеклось, такая плотная корка, а под ней, кажется, нарывает. Пойдешь к медикам?

– Наверное, придется. Сам не дотянусь. Или ты у нас умелец?

Артизар вернулся на постель и снова уставился в окно.

– В академии нас учили оказывать первую помощь... Но я плох в этом. Вид крови нормально переношу, но не уверен, что смогу почистить рану от гноя.

– И почему я не удивлен. Одевайся, – наказал я. – Мы договорились с рыцарем-командором, что с сегодняшнего дня ты приобщаешься к жизни гарнизона. Не думаю, правда, что узнаешь что-то новое, ну и ладно. После завтрака подойдешь к коменданту, он скажет, что делать.

– А с тобой нельзя?

– Можно, – пожал плечами. Артизар даже не уточнил куда и зачем! – Но смысла не вижу. Тебе нравится постоянно нарываться на тычки и затрещины? Если мазохист, так сознайся сразу.

– Я буду полезным! – упрямо заявил Артизар, сделав вид, что услышал только первую часть.

– В чем именно? Поимке кошек и поиске неприятностей? – Насмешка получилась злой, но мне хотелось, чтобы он здраво оценивал свои возможности. – Я не желаю подвергать тебя очередному риску. Или чтобы ты своими выходками подверг риску других людей. А если вдруг такое – о, Йехи! – случится и мне действительно потребуется твоя помощь – заберу с занятий.

– Хорошо, Лазарь. Я все понял. – Артизар опустил взгляд и принялся собираться.

Я рассовал по карманам немного мелочи и плотнее замотался шарфом.

– И будь послушным щеночком, не вздумай пропустить завтрак и обед. Вечером я обязательно спрошу у фрау Дачс, видели ли тебя в столовой и действительно ли ты ел или просто смотрел в тарелку.

– А ты не пойдешь на завтрак? – Артизар замер.

– В городе перекушу, чтобы времени не тратить. Или обойдусь. В отличие от кое-кого, меня не сдувает ветром. – Я оглядел комнату, думая, какое бы еще распоряжение дать мальчишке. – Ключ у тебя. Смотри, не потеряй.

– Не потеряю, – голос у Артизара стал совсем деревянным. Взгляд он так и не поднял.

Пока я шел от замка к городу, почти рассвело. Фонари погасли, и вместе с крупными оранжевыми ореолами с улиц исчезло ощущение уюта и сказки. Дым от печных труб терялся в посеревшем небе, укрытые белыми шапками крыши домов волнами переходили одна в другую, и Миттен сливался в бледное, подернутое морозной дымкой пятно. Но вот в окнах то там, то здесь начал зажигаться свет – золотистые блики упали на снег, мир медленно насыщался цветами. Из-за острых гребней Хертвордского хребта пробились первые лучи солнца, обещая ясный день.

Как бы ни хотелось, то ли из вредности, то ли из любопытства, напроситься на оладьи к Фалбертам, я все-таки занялся делом. На их заднем дворе царил бардак: из опрокинутых баков рассыпался мусор, валялись обломки телеги, на стенах домов остались темные, будто нарисованные сажей, следы от благодати. И ничего важного. Покружившись и потоптавшись, я нашел под выпавшим ночью снегом кровь. Судя по направлению брызг и месту – плеснуло из пореза Самуила. Проблема заключалась в том, что крови, застывшей и почерневшей, было столько, будто руку напрочь оторвали. Если бы не вчерашний суд, он бы уже оказался главным подозреваемым.

Я задумался. Не могли же бинты и слой мази, скрывшие ладони Самуила, помешать дару? Мазь против силы Господа... Не, бред какой-то. И все-таки я попытался вспомнить, судил ли хоть кого-то в перчатках или чтобы между мной и кожей человека оказывалось иное препятствие. С некоторым трудом решил, что такое точно было. Значит, бинты ни при чем.

Еще раз с сомнением осмотрев следы крови, я все-таки убедил себя, что, сиди в Самуиле сам Астарот, он бы так быстро не починил свой мясной костюм. У демонов с исцелением туго, им проще выбросить поврежденную конечность. Значит, дар не ошибся. Еще проверю Бель и окончательно успокоюсь.

Разбудив благодать, я все-таки ощутил слабый отголосок совершенного ритуала. Но не темного – защитного. Демон, как бы это абсурдно ни звучало, действительно пытался не пропустить в Миттен кого-то еще. Кого-то могущественного настолько, что он почти пробил барьер, и в трещину пробрались бесы.

Следующая мысль была слишком хороша, чтобы оказаться правдой. Вдруг в городе появился беглец из инферно? У него свои дела и заботы. А все совпадения – случайность. Да, досадная, но закон подлости тоже не дремлет. Отказываться от этой идеи я не стал, но признал, что в моей жизни никогда ничего не было просто.

Жаль.

Оставив надежду найти зацепки, я вышел на площадь и несколько минут бродил мимо закрытых ярмарочных палаток. Некстати вспомнился сочный запах свинины. В желудке заворчало. Остановившись у входа в ратушу, я бездумно уставился на богатую роспись, спрятавшуюся под сводом аркад.

– Герр судья? – окликнул меня приятный голос.

Я вздрогнул, моргнул и повернулся на звук.

Женщина, вышедшая из ратуши, была немолода – лет за пятьдесят. Невысокая, округлая, с приятными крупными чертами лица, уже украшенного паутиной морщин. Сдержанный черный наряд выглядел дорого. Теплый чепец, по ободу отделанный кружевом, был по-модному подвязан сбоку и чуть сдвинут, отчего выгодно выделялись золотые серьги с темными самоцветами.

– Фрау Элк? – По богатому трауру я догадался о личности незнакомки.

Правда, уточнение «племянница» изначально навеяло мысли о юной даме, но в хитросплетениях благородных семейных уз с возрастом ошибиться было легче легкого.

– Все верно, судья. Виконтесса Марлина Луиза Гайдин-Элк. – Женщина чопорно протянула руку для поцелуя.

Гайдин... Я уже слышал эту фамилию. Кто-то из города... Художница, кажется. Селма ведь тоже Гайдин? Что ж, городок маленький, неудивительно, что все более-менее значимые семьи повязаны друг с другом.

За спиной фрау Элк, держа идеальную осанку, встали два охранника. И фрау, и ее люди были заметно напряжены, но все-таки не демонстрировали неприязни. Хотя после драки с офицерами и слов Маркуса, в каком свете меня преподносил приор на своих службах, ничего хорошего от миттенцев я не ждал.

Склонившись, я поцеловал воздух в дюйме от приятно пахнущей жасмином и грушей кисти. Фрау Элк, не спеша начинать разговор, поправила массивный родовой перстень и надела перчатку.

– У вас что-то случилось? – я первым задал вопрос, чтобы не тратить время на словесные реверансы.

– Я не уверена, судья. – Фрау Элк продолжала пытливо меня изучать, будто оценивала антикварную вазу. – Скажите, души умерших ведь иногда привязываются к важной для себя вещи? Быть может, с ее помощью беспокоят живых?

– Так точно. – Вопрос оказался неожиданным, но я сразу оживился. Если бургомистр Хинрич не отправился прямиком в ад, а задержался в виде призрака, это значительно упростит расследование. – Какие-то из вещей, которые вы забрали из дома, вызывают у вас сомнения?

– Да. – Она сделала паузу, раздумывая, стоит ли вообще посвящать меня в дела. – Как вы, судья, знаете, я взяла под опеку юных наследников Ойгена Хинрича. И, признаюсь, вчера вечером они изрядно меня напугали. Кажется, будто дети спокойно и привычно общаются со своей покойной матерью. Скажите, есть ли способ узнать, это действительно призрак Виктории или разыгравшееся воображение помогает им пережить потерю родителей?

Ну вот... Почившая несколько месяцев назад фрау Хинрич точно не прольет свет на историю с вызовом демона. А если дети общаются с ней давно, значит, и серьезной опасности она не представляет. Скука.

Но это не значит, что призрака можно проигнорировать.

– Способ есть, фрау Элк. – Не показав разочарования, я изобразил сосредоточенность и заинтересованность. – Это несложно. Как и проверка, и разговор с душой, чтобы она отправилась в положенное Йехи посмертие, не тревожа живых. Вы хотите, чтобы я занялся вашей проблемой немедленно?

В принципе, отвлечься от тупикового расследования было бы неплохо. Однако фрау Элк подумала и покачала головой.

– Если, как вы говорите, это несложно, я еще несколько дней понаблюдаю за детьми, может, даже сама попробую пообщаться с Викторией. И после приглашу вас, судья.

– Кузина! – звонкий и мелодичный голос прервал нашу беседу. – Герр Рихтер! Доброе утро!

Я оглянулся. Не знал, что художники как черти: только помяни, и появятся.

– Доброе, фройляйн Гайдин.

– Селма, пожалуйста, герр Рихтер, – попросила она. Подойдя к нам, она зажала большой альбом под мышкой, с игривой фамильярностью подхватила фрау Элк под руку и сухо поцеловала в щеку. – Кузина, о чем же вы с судьей беседуете? Мне тоже интересно!

Притом что поведением Селма изображала юношескую беззаботность, ее темный взгляд оставался таким же серьезным и недобрым.

– Ничего важного, дорогая. – Фрау Элк похлопала родственницу по руке и высвободилась из объятий. – Просто жаловалась на подопечных. Дети, что поделать? Простите, мне пора. Хорошего дня, герр Рихтер, кузина.

Вежливо кивнув, фрау Элк придержала тяжелое черное платье и семенящим шагом направилась вниз по улице, будто встреча с Селмой – по рекомендациям, исключительно благовоспитанной и приятной девицей – была ей неприятна.

Мы с Селмой остались вдвоем. И поскольку я так и не придумал, чем из списка дел заняться, направился следом за ней, изображая покорного и заинтересованного спутника. Она вышагивала уверенно, словно не боялась поскользнуться или запнуться о шерстяной подол. Ее окружал аромат только что нанесенного парфюма: розу, ваниль и ежевику дополняли амбра и мускусные ноты сандала. На мой взгляд, запах для юной девушки неподходящий – томный, соблазнительный. Но, без сомнений, запоминающийся.

– Надеюсь, фройляйн, так рано, еще и с альбомом, вы спешите не на очередное место убийства, – пошутил я.

Селма с готовностью рассмеялась.

– Нет, герр Рихтер, Господь милостив – никаких убийств! Хотя бы сегодня. До занятий в гимназии есть несколько часов, и я собираюсь порисовать Сильген и причалы у кирхи Вознесения Йехи – это одна из лучших обзорных площадок Миттена.

Оценка видов города и озера в мои планы точно не входила. А вот полюбоваться Селмой никто не мешал, раз она не спешила избавиться от моей сомнительной компании. Девица была мила: из-под теплого чепца намеренно кокетливо выбивались несколько светлых завитых прядей. Острое, вытянутое лицо с тонкими губами, маленьким подбородком и прямым носом украшали выразительные темные глаза с совсем светлыми бровями и ресницами. Ни теплая накидка, ни дополняющий ее пуховый платок не скрывали стройную фигуру, не успевшую округлиться в нужных местах.

– Вы ведь уже имели дела с демонами, герр Рихтер? – с любопытством спросила Селма, пока мы шли к белокаменной кирхе. Ее высокий острый шпиль пронзал небо, будто игла.

– Доводилось, фройляйн. Подсчитываете мои шансы?

– О, судья! – Селма неумело кокетничала, резко отличаясь от вчерашней себя – сдержанной и строгой. – Я ставлю на вас. Уверена, Миттену нечего бояться! О вашей силе ходят легенды – демон пожалеет, что появился в городе.

Конечно. Демоны же именно такие – безобидные и пугливые зверюшки, а вовсе не наглухо отбитые чудовища. Риск огрести по морде благодатью обычно их только заводит.

– Легенды расходятся с реальностью, – спокойно заметил я в ответ, надеясь поубавить в ней восторга. – Немного здорового опасения не повредит. В разумных пределах страх помогает выживать.

– Хорошо, – тут же согласилась Селма и хитро улыбнулась. – Тогда я буду бояться и молиться за вас, судья, ведь именно вам придется сразиться с демоном!

С Селмой мы расстались у кирхи: она отправилась рисовать Сильген, я же задумчиво уставился на кованую калитку. Но не успел потянуться к ней, как по ноющей спине что-то ударило.

Дрянь!

Развернувшись, я увидел пустующую улицу. У ног валялись остатки снежка, которым мне попали между лопаток. Заведя руку за спину, я кое-как отряхнул пальто, в очередной раз поморщившись от боли.

Я сделал вид, что, не найдя безобразника, собираюсь все-таки толкнуть калитку. И тут же в плечо прилетел новый снежок. На этот раз мальчуган не успел спрятаться за угол дома. Но, сообразив, что его заметили, не испугался, а разразился громким смехом.

Собрав снега с ограды кирхи, я как следует сжал его в ладонях и прицельным броском сбил с мальчишки шапку.

Тот охнул, похлопал по светлой макушке, будто проверял, на месте ли голова, и снова рассмеялся.

– Еще! – Наклонившись, он подобрал шапку, небрежно сунул в карман и принялся лепить новый снежок.

– Нет уж. – Подойдя к ребенку, я критически изучил штопаную одежду и потрепанные ботинки на пару размеров больше нужного. – Сначала обратно шапку надень. Или уши отвалятся.

– Не отвалятся! – заупрямился мальчишка. – Неправда!

Я отобрал у него снежок, подцепил ребенка за шкирку и поставил на ближайшее крыльцо, чтобы мы оказались на одном уровне взглядом. На вид мальчишке было не больше пяти лет. Бледный, с бескровными губами и нездоровой сероватой кожей. Грязные светлые волосы свалялись, будто собачья шерсть. Пахло от ребенка не особо приятно. Но при этом держался он на удивление бодро.

– Сначала они посинеют, – невозмутимо продолжил я, вытащив шапку из кармана тонкого пальтишка и натянув ее поглубже, до самых его глаз. – Заболят, а потом отвалятся и разобьются, как сосульки.

Тот ойкнул, видимо представив эту картину, и прижал ладони к ушам.

– А у тебя почему не отвалились?

Убедившись, что собственные уши на месте, он совершенно бесстрашно потянулся к моим и дернул за мочки. Будто родители не предупредили его, что не стоит играть с подозрительными дядями.

– Потому что я их нитками пришил, – серьезно заявил я и, заметив, что мальчишка всерьез задумался, расхохотался. – Ты чего безобразничаешь? Один, без друзей. Никто в снежки играть не хочет?

– Почему один? – удивился мальчишка и посмотрел мне за спину.

Я обернулся, но улица и площадка перед кирхой по-прежнему были пусты.

– Видимо, твой друг не хочет со мной знакомиться, – сделал вывод. – А зачем тогда в меня снежок кинул, если у тебя есть компания?

Мальчишка поправил шапку, чтобы не сползала на светло-серые глаза.

– Не в тебя. Я промазал. Бутса на калитке сидел. Он вечно бесится, что не может в кирху попасть, поэтому хватает тех, кто проходит. А они потом болеют. Я пытался его прогнать.

– Он все еще на калитке?

– Нет, ушел.

– Значит, и тебе нечего на холоде торчать. Пойдем домой, – предложил я. – Иначе не только уши, но и руки-ноги отвалятся. Веди.

Я придержал мальчишку, чтобы он не по ступеням спустился, а спрыгнул с крыльца, – это привело его в восторг, и тишину снова разрезал звонкий смех. Не выпуская из руки намокшей от снега вязаной варежки, я направился вместе с ребенком дальше от кирхи, в сторону тупика с одноэтажными бедными домами.

– Ты совсем как бабушка! – заявил он мне. – Она тоже вечно пугает! Смерть обещает. И что больно будет.

Не хотелось расстраивать мальца, но бабушка права: чем дольше живешь, тем больнее и ближе смерть.

– Слушай бабушку. Бабушка плохого не скажет, – переформулировал я не самую приятную мысль.

Мальчишка скривил лицо, насупился.

– Бабушка больше не говорит.

Но тень грусти, как это часто бывает с детьми, почти тут же отступила. Убедившись, что я придерживаю его, ребенок принялся подпрыгивать на стянутой льдом луже, веселясь от хруста плотной корки.

В такт прыжкам он тонко напевал:

– Танцует Бутцеман ^[20] в доме по ночам.

– Про Бутцемана тебе тоже бабушка рассказала? – полюбопытствовал я, когда мы подошли к крайнему в тупике дому, который выглядел особенно обшарпанно.

– Ага! Постоянно им пугала. И Попельманом ^[21], и еще этим, жутким таким... Зерновым человечком. А Бутса совсем не страшный! Если бы бабушка его увидела, она бы перестала плохо про него говорить.

В народе про Бутцемана гуляли различные легенды. В каких-то областях его изображали чуть ли не демоном, но я, несколько раз встречавшийся с этими мелкими духами, считал их близкими родственниками с вихтельманами – домовыми. Только не такими безобидными, и на Нахтвайн не стоит ждать от них подарков.

Я уже занес руку, чтобы вежливо постучать, но мальчишка просто толкнул незапертую дверь.

– Заходи, – кивнул он.

В доме было холодно. Едва ли на пару градусов теплее, чем на улице. В очаге на куче неубранной золы, частью рассыпанной по полу, лежало несколько небольших поленьев – крайнее обуглилось, будто его пытались поджечь, но не смогли. На окне серели погибшие от мороза цветы. Поверхности покрывала пыль. В раковине, до которой ребенок не мог дотянуться, лежала давно не мытая посуда в пуху темной плесени.

И тем не менее на столе с самого краю нашлись кусок хлеба и чашка, от которой поднимался пар. Сквозь запахи запустения и гнили пробивался еле заметный, больше похожий на насмешку, травяной аромат.

Откуда в доме, где уже неделю, а то и больше, не разжигали огонь, взялся кипяток? Хороший вопрос.

– Спасибо, ба! – Ребенок, не раздеваясь и не разуваясь, только сняв варежки, залез сначала на отодвинутый табурет, а уже с него добрался до угощения, схватив хлеб грязными руками. Потом повернулся ко мне. – Будешь?

Даже если бы я умирал с голоду, не согласился бы принять ни кусочка.

– Ешь. Я осмотрюсь, можно?

– Ага. Ба! У нас гость!

Шел я тихо, стараясь, чтобы старые половицы, прогибающиеся под моим весом, не скрипели. За спиной снова раздался беззаботный мотив. Мальчишка расправился с хлебом и теперь, дуя на кипяток, продолжил напевать:

– Не дает спать нам по ночам. Танцует Би-Ба-Бутцеман...

За кухней начинался небольшой коридор, заваленный пыльным хламом. В конце были две двери. Левая, открытая нараспашку, вела в детскую. На небольшой кровати было сооружено что-то вроде гнезда. Мальчишка натащил к себе все тряпки и вещи, которые могли согреть его ночами. И, судя по грязным следам подошв на простынях, спал так, как и ел, – не переодеваясь.

На трехногом табурете лежала старая потрепанная книга, открытая посередине. Приблизившись, я с трудом вчитался в верхние строчки. Конечно, сказка. Только слой пыли, почти скрывший крупные буквы, подсказывал, что история так и осталась недочитанной.

Я изучил обстановку и толкнул дверь во вторую комнату, уже зная, что увижу.

На кровати лежало тело. Запах тления был так легок, словно смерть заглянула сюда случайно. А может, все дело было в холоде, наступившем, когда разведенный на ночь огонь потух и некому стало зажечь новый.

Умерла бабушка во сне – просто не проснулась.

У изголовья сидела изломанная тень. Длинные волосы Бутцемана падали на лицо покойной, прикрывая его, словно траурной вуалью.

Ощутив проснувшийся дар судьи, тень глухо заворчала. На меня не кинулась – понимала, что не победит. Но и убегать, оставляя мальчишку, не захотела.

– Заморишь же.

Я тоже нападать не спешил. Тварь не тварь, а хлеб и кипяток добыла.

– Кормлю. Смотрю, – раздалось тихое, едва ли похожее на человеческую речь.

– Молодец. Но этого мало. Не хочешь, чтобы он стал такой же тенью, – не мешайся.

Тварь шевельнулась. Еще сильнее сгорбившись, почти с минуту Бутса размышлял над моими словами. Указал когтистой лапой на труп:

– Любит. Ее. Больно. Тоска.

– Да, ему будет больно. И еще много-много раз. Хотел бы прекратить – уже бы отгрыз мальчишке голову.

Тень вздрогнула, будто испугавшись самой мысли причинить ребенку вред.

– Значит, договорились, – решил я.

Вернувшись в кухню и убедившись, что с нехитрым завтраком малец закончил, допил горячий отвар и задремал, я подхватил его на руки и направился в сторону ратуши. Смысла стучаться по соседям не видел. Если за столько времени они не заметили, что рядом произошла беда, помощи от них точно не дождешься.

Стражники при виде меня второй раз за утро покрепче схватились за пики. Но, разобравшись, что явился я не драться от скуки, внимательно выслушали. Ребенок, не потревоженный моим ровным шагом, продолжал спать. Только чуть завозился, когда я передал его старшему по смене.

– Сейчас же распоряжусь, чтобы занялись телом.

– А с мелким что будет? В Миттене есть детский дом?

– Как не быть, герр судья, – удивился стражник. – В основном, конечно, сирот по дальним родственникам отправляют. Может, и ему повезет – найдется кто-нибудь из дядей-тетей. Но и небольшой приют имеется. Приходите, если что, проведать вашего найденыша – убедитесь, что никто его не обижает.

Краем глаза я заметил мелькнувшую за спиной стражника тень.

Не рекомендовал бы я обижать этого сиротку.

Глава 12

На выходе из ратуши я столкнулся с уже знакомым посыльным. Он врезался в меня, вывернув из-за колонны. На пол полетели изображения изувеченного тела бургомистра, пентаграммы, сигилов.

– Герр судья!

Перепугавшись, парнишка рухнул собирать листы так резво, что, кажется, послышался хруст коленных чашечек, ударившихся об отполированный гранит.

– Так-то ты с важными бумагами обращаешься? – не удержался я от едкого замечания. Но тоже наклонился и подобрал пару рисунков.

– Простите, герр судья! Фрайфрау сказала как можно скорее найти вас в городе.

– И видишь, как ты быстро справился с заданием. – Я протянул руку за оставшимися у посыльного листами.

Тот еще раз сбивчиво извинился и, чуть прихрамывая, ретировался.

Селма, стоило признать, обладала талантом и передала на бумаге все нюансы демонических знаков. Я повертел листы в руках и, подумав, окликнул слугу:

– Здесь есть место, где можно поработать с документами? Хранилище или архив?

Тот отжал в ведро губку, которой счищал с темно-красного ковра следы грязных подошв, и с сомнением оглядел оставшийся фронт работ.

– Конечно, герр судья. Вас проводить?

– Достаточно объяснить, где повернуть и на какой этаж подняться.

Помещение, выделенное для хранения документов, на архив, конечно, не тянуло. Ну, во всяком случае, в привычном для меня, разбалованного апостольскими запасниками, понимании. Металлические стеллажи были заставлены коробками, к которым крепились листы с датами, номерами дел и дополнительными пометками. Места на полках не хватало, поэтому пол тоже заставили, оставив лишь небольшой проход. Освещение тоже оставляло желать лучшего. Я представил, как служащие, подслеповато щурясь, спотыкаются и от злости пинают попавшиеся под ноги дела.

У Фалбертов заниматься расшифровкой было бы куда удобнее.

Единственный и также заставленный папками стол у небольшого круглого окна оказался занят.

– Фрайгерр, доброе утро. – Я с готовностью протянул руку.

Маркус вздрогнул и, подняв взгляд от документов, посмотрел так недоуменно, будто не мог сообразить, кто я вообще такой. Под серыми глазами сильнее обозначились темные круги, показывая, что ночь у него явно выдалась напряженной и бессонной.

– Простите, герр Рихтер. – Наконец Маркус передернул плечами, прогоняя оцепенение, и ответил на рукопожатие. – Утро не задалось. Ничего не понимаю. Кто это вас так разукрасил? Аж не узнать!

– Поскользнулся в душевой, – уклонился я от прямого ответа и, что удивительно, почти не соврал.

Маркус ненатурально удивился.

– А она потом еще на вас наступила, что ли? Какие удивительные в гарнизоне душевые... Будто бы даже с кулаками.

Я поспешил увести тему и с любопытством вытянул шею, пытаясь понять, что он читал.

– Занимаетесь убийством Хинрича или текущими делами города?

Маркус, сообразив, что подробностей о моей подбитой физиономии не дождется, охотно переключился:

– Убийством. Точнее, я решил посмотреть, какие у нас были последние дела, связанные с бесовщиной. Вдруг мелькнут помощники, или странные свидетели, или... хоть что-то похожее. А вы?

Я махнул стопкой рисунков.

– Хотел подумать над сигилами. Конечно, наизусть я «Ключи Соломона» не помню и точные значения не восстановлю, но хотя бы либо окончательно подтвержу свою теорию, что ритуал был защитный, либо пойму, что рыть нужно в другом направлении. Не возражаете против моей компании?

– Ни в коем разе! Наоборот, вдвоем сидеть куда интереснее. В одиночестве я едва не засыпаю и совершенно не могу сосредоточиться. Схожу за кофе. Взять вам?

– Желудевый? – с подозрением уточнил я, припомнив предупреждение коменданта.

Заняв свободный стул, я сдвинул вскрытую коробку, освобождая место, и принялся раскладывать рисунки, вертя их, чтобы не перепутать верх с низом.

Маркус нахмурился, несколько раз медленно моргнул, затем сообразил.

– А вы только желудевый пьете? Обычный кофе.

– Обычный буду! – тут же согласился я. – В гарнизоне нас с герром Хайтом напугали отвратным суррогатом. А ничего к кофе не найдется?

– Сравнили! Там простые солдаты, а здесь чиновники, которые себя никогда не обделят, – хохотнул Маркус. – Посмотрю, что можно утащить у служащих. Располагайтесь, Рихтер. И смело, если хотите, смотрите дела, которые я взял. Они, конечно, секретные, но сомневаюсь, что слугу святейшего престола можно удивить нашими захолустными еретиками. Или что вы побежите кому-то их пересказывать...

В коробку нос сунуть тоже хотелось. Но для начала я решил все-таки хоть немного разобраться с ритуалом. Пару минут бездумно перекладывал бумажки, пытаясь найти хоть одну торчащую нить, за которую можно было бы потянуть.

Нашел – сигил архангела Михаэля. И почти сразу понял, почему не узнал его раньше. В него же был вписан еще один колдовской знак. На этот раз из универсальных – отменяющий. Именно он, дерзко вклинившись в привычное глазу изображение, менял сигил. А стоило найти знакомые черты, как и на всех других рисунках нашлось по такой же детали. В круг между лучей пентаграммы были вписаны имена главных небесных архангелов, чаще всего упоминаемых в Писаниях и народе: Габриэля, Рафаэля, Уриэля, Варахиэля, Селафиэля, Иегудиэля, Иеремиэля.

– Черт!

В следующий момент на меня и рисунки едва не расплескался кофе – Маркус запнулся о крайнюю коробку и лишь чудом удержал и равновесие, и кружки.

– Говорю же, утро не задалось. – Он виновато ссутулился и кое-как втиснул добычу между листов, коробок и документов. – Зато я украл для вас сэндвич с индейкой!

– Благослови вас Господь, фрайгерр, – обрадовался я и вцепился в чужой завтрак, едва ли не проглатывая целиком. Копченая индейка, сдобренная горчицей, зубчиком чеснока и маринованными огурчиками, казалась амброзией.

Кофе, по которому я соскучился, пах сносно – похож на нормальный, зерновой. Разве что черный я не люблю. Предпочитаю разбавлять молоком, не забывая также про пару ложек сахара. А вот Маркус, оказалось, любит покрепче и несладкий.

Впрочем, под монотонную работу с бумажками такой кофе даже больше подходит.

Почти на час, а может, и больше, в архиве повисла тишина, прерываемая лишь шуршанием документов и скрипом перьев, когда попадалось что-то важное. Я, придвинув огрызок листа, тоже записал пару логических цепочек.

Заглянув в очередную папку, Маркус вчитался в краткое описание, хмыкнул, пошуршал первыми страницами, а затем, явно увлекшись, и вовсе почти уткнулся носом, пытаясь разобрать местами выцветшие чернила. Закончив, он отложил бумаги. Отклонился на стуле и потянулся, хрустя суставами.

– Занятное дельце, однако. Был бы я хорошим рассказчиком, мог бы состряпать отличную байку.

Я с готовностью отвлекся от собственных изысканий и потер глаза.

– Что-то важное?

– Увы, нет. Просто любопытное. Видимо, кто-то, перебирая бумаги, перепутал года: свалил в эту коробку полное старье, которое бы уже можно было и сжечь, чтобы не мешалось. Пятый десяток пошел, подумать только... Я в те годы еще, кажется, не научился ходить!

Дела настолько давних дней нам явно помочь не могли. Век человека, если он, конечно, не ведьмак, недолог. Водись в те годы в Миттене еретики, ушедшие от закона и возмездия, сейчас они доживали век дряхлыми развалинами и вряд ли были способны без посторонней помощи зарезать курицу.

Заметив, что любопытство на моем лице сменилось скукой, Маркус поспешил перейти к рассказу:

– Читали «Вельтгерихт», Лазарь?

– Не-а. – Я раззевался и решил, что пора закругляться. Не приспособлен я для бумажной работы. Надо бы уже пойти и кому-нибудь бока намять. – Но наслышан.

Маркус почесал затылок, взъерошив светлые волосы, и смущенно признался:

– Я тоже не читал. А здесь дело про его фанатиков. Оказывается, примерно полстолетия назад империю потряс ряд катаклизмов: и звездопады, и засухи, и потопы. И небесное сияние, раньше видимое только далеко на севере, показалось даже над южными равнинами. Миттен подряд три раза тряхануло так, что завалило старые шахты. Многие усмотрели в этом знак скорого второго пришествия Йехи и принялись ждать Вельтгерихт.

Некстати припомнился берденский сумасшедший, вещающий о конце света.

– А суд так и не наступил...

– О, вы заметили? – хохотнул Маркус. – Не наступил. Фанатики подождали, но ни семи ангельских труб не услышали, ни семи чаш гнева не увидели... В общем, разочаровались. И настолько сильно, что в одну ночь около двадцати миттенских семей покончили с собой. Не пощадили даже младенцев.

– Сволочи, – резюмировал я.

– И не говорите, – согласился Маркус. – Как можно настолько свихнуться? Не знаю, кто глупее: те, кто ставят под сомнение само существование Господа, или те, кто слепо верят сомнительным предсказаниям. А вы что-нибудь интересное нашли?

Я едва не свернул себе челюсть мощным зевком.

– Ага. Ритуал действительно защитный. Что-то сродни заклинанию, которое не пускает в город бесов. Только расчет на иных гостей. И не поверите, но все говорит о том, что демон спасается от ангелов. Теперь вдвойне интересно поскорее его найти и побеседовать. Обычно небесным чинам безразлична вся эта возня. Нужно было как минимум написать что-то крайне неприличное на райских вратах, чтобы пернатым захотелось покарать нарушителя лично.

Маркус потер висок, нахмурился.

– Так, может, нам найти ритуал, который разрушит защиту? Разве не лучше, если ангелы сами разберутся с проблемой...

Вздох у меня получился максимально красноречивым, но я все-таки уточнил:

– Фрайгерр, вы не захотите оказаться в эпицентре разборок неба и ада. Не только от Миттена камня на камне не останется, даже Сильген исчезнет с карт империи, как и часть Хертвордского хребта.

Судя по выражению лица Маркуса, мои слова он всерьез не воспринял. Но и возражать не стал.

– Голова совсем от этих дел опухла, – пожаловался Маркус, минуту поразмышляв на тему ангелов и демонов. – Но несколько любопытных происшествий я нашел. Расспрошу свидетелей, может, что и выйдет. Вы еще посидите, Рихтер?

– Нет, я тоже окосел от сигилов и знаков.

Я сунул листы во внутренний карман пальто и первым поднялся на ноги, чувствуя, как неприятно тянет поясницу от долгого сидения.

– Спасибо за кофе, сэндвич и компанию.

Маркус, занявшись уборкой на столе и складыванием дел обратно по коробкам, махнул на прощание.

– Кружки я уберу. Хорошего дня, Рихтер!

Выбравшись из ратуши, я с удивлением понял, что минуло обеденное время. Ярмарка уже успела открыть первые палатки, зазывая посетителей запахами специй и жарящегося мяса.

Падал мелкий, противный снег, под ногами превращаясь в грязную скользкую кашу. Со стороны гор веял стылый ветер, забирающийся под пальто и шарф. После теплого архива на улице было особенно мерзко.

Желудок постыдно заворчал, напоминая, что одного куска индейки с горчицей преступно мало. Но я решил, что пока поем, пока меня от сытости разморит, так день и пройдет.

Не то чтобы я куда-то спешил или опаздывал, но два подошедших друг другу кусочка пазла – защитный ритуал и ночная попытка прорваться в Миттен с «той» стороны – намекали, что, во-первых, демону скоро потребуется обновить и укрепить защиту, созданную убийством Хинрича, и, во-вторых, вряд ли те, кто желает попасть в город, так легко прекратят попытки.

Значит, последуют новые убийства и новые прорывы.

Запаса силы в моих оковах при таком раскладе не хватит. Нет, об этом я точно не хочу думать. Тем более что стратегия все равно одна и очень простая: хватать Артизара за шкирку, бежать из Миттена в горы, в шахты – куда угодно, главное, подальше, и пережидать уже там. А отступать я ненавижу еще больше, чем холод.

Второй раз спуск к кирхе Вознесения Йехи дался легче. Всего один раз я запутался, неверно посчитав улицы и свернув чуть раньше, но быстро сориентировался, когда цвет перекладин у домов сменился на незнакомый – желтый, – и вернулся обратно.

Мне было крайне любопытно поговорить с отцом Реджинмандом.

Особой надежды, что удастся поменять его мнение, я не питал. Приору хватит одного только взгляда на подбитую бородатую физиономию, чтобы окончательно укрепиться в мысли, что я – самое паскудное из всех порождений инферно.

Но, может, отец Реджинманд будет не против, чтобы одно порождение отыскало и уничтожило второе? Раз уж он захаживал за раскладами к Ребекке Фалберт, значит, и ничто человеческое ему не чуждо. А что может быть интереснее и лучше, когда два твоих врага убивают друг друга?

Пусть не помогает, главное, чтобы не мешался.

Я прошел по очищенной от снега дорожке. Территория кирхи Вознесения Йехи была совсем скромной: притершийся почти вплотную к зданию старый двухэтажный дом, сложенный из таких же светлых камней, и площадка перед входом. Я представил, что на Остерн и иные праздники на ней расставляют столы, собираются прихожане, которым не хватило места в храме.

Тяжелая дубовая дверь поддалась неохотно, скрипнули старые петли, в нос ударили густые запахи ладана и воска. Внутри было сумрачно и прохладно. Ровные ряды скамеек уходили вперед, к большому алтарю. Дневной свет пучками лучей пробивался через высокие витражи. Они были красивы – не хуже украшающих кафедральную кирху Бердена. С крайнего на меня смотрел возносящийся Йехи. На мгновение мы пересеклись вглдядами, и его, синий и мудрый, напомнил мне о чем-то важном. Но я тут же отвлекся на святого отца.

Мужчина был немолод: в волосах уже не осталось цвета, щеки и веки отяжелели, но фигура, осанка и уверенные движения говорили о том, что отец Реджинманд следит за бренным телом и чревоугодием не грешит.

– Спаси, Господи! – поприветствовали меня.

– Во славу Йехи, – я с готовностью откликнулся и стянул шарф, чтобы избежать долгих представлений.

– А, герр Рихтер! – Отец Реджинманд, что удивительно, обрадовался, а не напрягся, хотя понимал, что я пришел не исповедоваться и не обсуждать погоду. В его светлых глазах появилось странное, предвкушающее, почти торжествующее выражение. – До нас дошли слухи, что вы изъявили желание побеседовать и должны сегодня прийти.

До нас?

Нападения в доме Господа я не ждал. Как выяснилось – зря.

В следующее мгновение на затылок обрушился удар, и мир перед глазами померк. Впрочем, сознание вернулось быстро. Голова раскалывалась. Уж не знаю, был ли это признак сотрясения или дело обошлось сильным ушибом, но хотя бы умирать снова не пришлось. Потерять на пустом месте еще три дня было бы печально.

Не открывая глаз, я попытался пошевелиться и понял, что руки и ноги мне связали. Не то чтобы хорошо – на четверку. То есть неизвестные, конечно, постарались: стянули кисти веревкой так, что пальцы неприятно онемели, но без фантазии, явно не сталкиваясь с тем, как связывают пленников во время военных конфликтов, когда не знаешь, кому принадлежит тело – обычному солдату или магу, который щелчком пальцев обратит обычные оковы против врагов. Повозившись, я имел неплохие шансы освободиться самостоятельно.

Судя по запахам ладана и воска, меня усадили на одну из скамеек прямо в кирхе. Значит, времени прошло немного и затягивать разговор нападавшие не рассчитывают. Все-таки в храм может заглянуть кто-то из прихожан, а охрана перед дверью только вызовет вопросы.

– Герр Рихтер, – раздался голос. Кажется, не святого отца. – Ваше возвращение замечено.

– Если думаете, что я должен начать вырываться и вопить, нужно было рассчитывать силу удара, – проворчал я, но глаза открыл. – Или раз обошлось без трещины в черепе, то и черт бы с ним?

– Череп у вас крепкий, не наговаривайте, – усмехнулся незнакомый мужчина.

Он стоял через ряд от меня, небрежно опершись на спинку скамьи и сложив руки на груди. Благородный, гладко выбритый, с породистым вытянутым лицом, светлыми волосами, перехваченными лентой, одетый броско и дорого. На указательном пальце правой руки, выставленной так, чтобы я точно заметил, поблескивал массивный перстень. И хоть позой мужчина изображал расслабленность и уверенность, в глазах застыло напряжение.

От меня ждали неприятностей. Я собирался ожидания оправдать.

Проходы между скамьями были узкими, а потому мои связанные у живота руки мужчина не видел за разделявшим нас рядом. Я огляделся, чтобы понять, кто еще находится в кирхе и может заметить попытки выскользнуть из пут.

Отец Реджинманд стоял поодаль у алтаря и скрывал напряжение еще хуже, чем неизвестный. Но к тревоге на его лице примешивалась неприятная злоба. У дверей замерли двое мужчин – слуги неизвестного, тут и гадать не нужно. Одеты в одинаковые куртки, с одинаковыми же короткими мечами и стеклянными взглядами.

– Судя по тому, что вижу, вы не планируете меня убивать, – сделал я логичный вывод и беспомощно обмяк. Нет, боль действительно была, но терпимая, бывало и хуже. А нападавшие пусть считают, что перестарались. – Знаете, что для знакомства не обязательно бить и связывать? Я открыт для диалога и вполне цивилизован, чтобы решать вопросы с помощью компромисса, а не рукоприкладства.

Наглая ложь, рукоприкладство я люблю куда больше. Даже если в процессе мне самому пересчитывают ребра.

– Компромисс с порождением ада?! – возмутился отец Реджинманд.

– Ганс! – одернул его мужчина и обернулся.

Какую уж он разыграл пантомиму перед святым отцом, мне не было видно, но тот забормотал под нос молитву о спасении.

– Что, отец Реджинманд, карты не предупредили вас о беседе? Или после смерти фрау Фалберт некому делать вам расклады? – не удержавшись, я с мстительным удовольствием воспользовался случайной информацией.

Вздрогнули и святой отец, и неизвестный мужчина.

– Не идите к волшебникам: ни к исцеляющим живых, ни к вызывающим мертвых, не оскверняйте себя. Я Йехи Готте, Бог ваш, – процитировал я и осуждающе поцокал языком. – Как же так, отец Реджинманд? Это ведь не простой грех, это грех против Господа – смертный. Как вы после такого вообще смеете открывать рот перед паствой?

Стоит отдать должное святому отцу – в руки он взял себя быстро. Не опустился ни до вопроса, откуда мне это известно, ни до попыток доказать, что все ложь и наветы.

– Чего еще следовало ожидать от Энтхи? – тоскливо вопросил отец Реджинманд и снова забормотал молитву.

– Как странно, ведь в священных текстах мы находим указания вроде «не оставлять в живых колдунов» и, например, «коли человек обратится к ворожбе, забей его камнями и предай смерти, и не будет на тебе греха и крови». Но при этом уже как два десятилетия колдуны и гадалки едва ли не цвет нашей империи и лучшие друзья фатер-приора. Логично... – парировал неизвестный, продемонстрировав, что так же подкован в цитировании Писаний. – С вашей помощью, кстати, судья Рихтер. Это вы ведь положили конец последнему магическому восстанию и Великой инквизиции.

– Я в курсе своих дел. Да, мы перестали преследовать и сжигать магов, но это не отменяет факта, что магия – грех. Все колдуны и ведьмы будут гореть в аду. Только теперь это их выбор. Свобода воли, все такое, бла-бла... Зато приорам больше нет нужды пачкать руки и думать, верен ли был выбор. Йехи мудр и справедлив, рано или поздно он обязательно рассудит всех и воздаст и за хорошее, и за плохое. А пока почему бы не направить силы колдунов на благие дела? Мне кажется, это одно из лучших решений совета – переиграть Самаэля его же оружием.

– Или оказаться переигранными им?..

Я закатил глаза.

– Простите, герр Рихтер, я увлекся, – спохватился неизвестный мужчина. – Впрочем... Вообще-то это вы виноваты, что мы отклонились от курса беседы.

– Курс сбил отец Реджинманд, – возразил я с готовностью и азартом. – Я лишь усомнился, что увлекающийся гаданиями священник имеет право вешать ярлыки на других людей.

– Сын погибели! – обличительно ткнул в меня пальцем святой отец.

– Тянете время? – понимающе усмехнулся мужчина. – Рассчитываете, что в кирху заглянет кто-то из прихожан?

– Тяну, – легко признался я.

Левую кисть я почти вывернул, осталось совсем чуть-чуть.

– Напрасно. Чем быстрее договоримся, тем быстрее вас освободим. Эти... неудобства обусловлены исключительно нашей с отцом Реджинмандом заботой о безопасности. Разговор предстоит неприятный, и мы не хотели бы знакомиться с даром судьи.

Не удержавшись, я коротко и зло рассмеялся.

– То есть вы едва не раскроили мне череп, испугавшись суда над вашей полоумной парочкой?! Если бы все было так просто, я бы уже пересудил половину Миттена!

– Думаешь, мы поверим? – проворчал отец Реджинманд. – Про тебя ведь сказано в откровениях: «И чудесами, которые дано было ему творить, он обольщал людей, чтобы они уверовали в ложь и поклонились Йамму».

– Было бы кого обольщать! Я не Энтхи. – Голова раскалывалась и от удара, и от абсурдности ситуации. – И не Йехи. И никогда – ни разу! – не пытался выдать себя за кого-либо из них. Мои силы и моя жизнь во власти айнс-приора Хергена. Но что я распинаюсь? Черт с вами! Давайте уже к делу.

Кисть наконец-то вывернулась. Из-за пульсирующей в голове боли вывихнутый сустав почти не доставлял неудобств. Один рывок – я освобожу руки. Но теперь было интересно послушать, о чем хотят поговорить эти двое.

Мужчина неприятно улыбнулся.

– Если опустить титулы и регалии, мое имя – Отто Горст, герр судья. Мы не были представлены в Бердене, но я с интересом следил за вашей жизнью...

Знакомая фамилия. Кажется, связанная с крупным скандалом.

– А! Не вы ли соблазнили несовершеннолетнюю племянницу триас-приора Лукаса Феррера? – злорадно припомнил я спустя пару мгновений.

– На тот момент Фредже уже исполнилось шестнадцать, – процедил Отто Горст, явно не обрадованный тем, что о нем слышали.

Говорю же – ребенок. А ему сколько? Сорок? Извращенец.

– Странно, что остались живы. Провернуть такое с семьей действующего префекта Конгрегации доктрины веры... Насколько же вы не думали в тот момент головой? Вас, герр Горст, хотя бы титула лишили?

– Я был и остаюсь пфальцграфом, – едва не выплюнул он. Уверен, в этот момент ему очень хотелось меня ударить. – Не удивлен, что вам, судья, незнакома любовь. В любом случае пребывание моей семьи в Миттене – временная и безобидная ссылка. К тому же около двух недель назад выяснилось, что и здесь я могу принести пользу. Со мной связались и сообщили, что неким влиятельным лицам Бердена нужна помощь.

Временные рамки совпадали со смертью императора.

– Вы знали, что из Шолпа мимо Врат Святой Терезы повезут кронпринца? – прямо спросил я, уже жалея, что затягивал беседу и намеренно провоцировал отца Реджинманда и Горста.

– И не только...

Не успел я обрадоваться, что Отто Горст выдаст хоть какую-нибудь информацию, он гнусно усмехнулся:

– Перед тем как после пустых препирательств, спровоцированных вами же, я дам несколько подсказок, поговорим о цене. Она высока, да. Но в тех обстоятельствах, в которых мы оказались, было бы неразумно требовать меньшего.

Ага, конечно.

– Ой, – закатил я глаза, – что вы еще можете попросить, кроме чуда? Для вас, для вашей супруги, для вашей собаки, конечно, для ваших друзей, ну и для отца Реджинманда за компанию. Иначе он бы вам не помогал. Счастья для всех даром и обязательно побольше. Угадал?

– Все верно. – Плечи Горста чуть расслабились. Кажется, он решил, что я, раз так легко говорю об этом, уже согласен. – До весны мы с вами станем лучшими друзьями, судья Рихтер. Вы привыкнете гостить в моем доме, привыкнете творить для меня чудеса...

Как-то чертовски омерзительно прозвучало.

– Набиваетесь в друзья Энтхи?

Горст наградил меня тяжелым взглядом и ничего на эту провокацию не ответил. Я не оставил попыток вывести его из себя и недобро оскалился:

– Может, еще вечерами на флейте вам играть?

Шутка угодила в молоко.

Горст несколько раз моргнул, осмысливая предложение, и качнул головой.

– Не знал, что за вами числятся такие таланты. В любом случае это лишнее. Если любите музыку, Фреджа не откажется сыграть на фортепиано. Месяцев на три-пять вы все равно застряли в Миттене. Многие знания лишь преумножат ваши печали. Но клянусь, как только Врата Святой Терезы станут проходимы, я честно сообщу вам все, что знаю. И даже передам полученные из Бердена послания. Скажите, прекрасное предложение?

– Позвольте, герр Горст, выдвинуть встречное. Вы делитесь со мной информацией о заговоре и кронпринце, я же закрываю глаза на случившееся. Даже не стану вас калечить. Соглашайтесь, не прогадаете. Целые ребра в наше время – отличный вклад в счастливое будущее.

Горст поскучнел. Он перестал рассматривать меня сверху вниз и устало вздохнул:

– Глупо, герр судья. Времени из-за вашей болтовни осталось ничтожно мало, чтобы тратить его на уговоры или угрозы. Либо вы соглашаетесь, либо я принимаю меры.

– Не хотите угрожать или уговаривать – убедите, – предложил я, надеясь выжать из него хоть что-то важное. Пока Горст считает себя победителем, может, и обронит интересную деталь. Когда ситуация переменится, придется еще подумать, что из выбитого будет правдой, а что – приправой из домыслов и нарочной лжи.

– Извольте.

Горст сделал знак, и отец Реджинманд поспешил вновь приблизиться, подхватив что-то с алтаря. Сначала я разглядел тонкий длинный кинжал, чуть позже – шприц ^[22], наполненный мутноватой субстанцией.

– А, пытки. Скучно.

– Не торопитесь. – Горст вытащил из внутреннего кармана сюртука аккуратно сложенные листы и, развернув, показал их мне.

Разобрать написанное даже с такого расстояния было непростой задачей. Во-первых, света в кирхе не хватало. Во-вторых, мелкий почерк, ко всему прочему, обладал сильным наклоном влево и изобиловал множеством финтифлюшек. Я даже не сразу понял, что завитки над некоторыми буквами – пресловутые умлауты ^[23]. Зато безошибочно узнал собственные оковы, изображенные по центру одного из листов. Надписи плавно обтекали рисунок, будто некие пояснения. И еще меньше мне понравились сигилы, щедро приправленные знаками фиванского алфавита ^[24], между этих строк. От них, не оставляя вариантов для иных трактовок, шли стрелки, уточняющие, на каких именно местах оков сигилы следует изображать.

Сердце пропустило удар.

– Что это, герр Горст? – Равнодушие я изобразил отлично. В блефе меня бы сейчас заподозрили разве что Йозеф и Микаэла.

– Инструкции, судья, – елейно улыбнулся Горст. – Мои покровители – ваши большие поклонники. Они давно наблюдали за вами. Изучали. И нашли возможность внести некоторые изменения в оковы. Например, заменить хозяина.

Одна моя часть, твердолобая и упрямая, считала, что это невозможно. Другая, похороненная в глубине души, впервые за долгое время испытала ужас. Вдруг записи Микаэлы, привязавшей меня к Йозефу, каким-то образом утекли и попали не в те руки?

Вдруг на сцену вышел кто-то, кто знает больше других о моих оковах и даре?..

Несмотря на смятение, мне удалось удержать на морде выражение спокойной придурковатости. Отто Горст, не дождавшись желаемой реакции, выдержал крайне театральную паузу и продолжил:

– На этих пергаментах два ритуала, герр судья. Один – попроще и слабее. Другой – крайне замороченный, но, как меня попытались убедить, с потрясающим эффектом. Естественно, мои наниматели рассчитывают, что сначала я свяжу вас первым ритуалом, а затем спокойно до весны с помощью второго превращу в послушную марионетку, которая забудет о верности айнс-приору Хергену.

Я посмотрел на листы, затем – на шприц в руках святого отца. Без химического анализа и каких-либо уточнений понятно: сильное снотворное.

– Не сходится, герр Горст. Если все настолько серьезно, вы бы не дали мне прийти в сознание. Не чесали бы языком и тем более не ударялись бы в софистику, поддавшись на простую провокацию. Сразу бы вкололи эту дрянь и уволокли в подвал проводить ритуалы. И дальше, став «послушной марионеткой», я бы выполнял ваши прихоти без дополнительных уговоров и соглашений.

Память услужливо подкинула несколько успешных похищений (и длинную вереницу их попыток), когда меня накачивали разными препаратами и проводили исключительно неприятные эксперименты.

Пару раз я выбирался сам. В остальных случаях меня вытаскивала злая Микаэла.

Стояли ли за похищениями разные люди или это была одна большая попытка взять мой дар под контроль?

– Вы правы, герр судья. – Горст скривился, как от резкой боли, отвел взгляд в сторону, будто в последний раз обдумывая принятое решение, и продолжил: – В этой истории не сходится абсолютно все. В письмах не было ни про лавину, ни про демона... Не удивляйтесь, у меня хватает «ушей», чтобы оперативно узнавать новости. Кстати, работа осведомителей была минимальна, кто-то успел разнести сплетню. Не удивляйтесь, если совсем скоро о демоне будет знать весь город. И, уж простите за неприглядную правду, я боюсь, поскольку знаю, что происходило с вашими предыдущими похитителями – хорошо из них никто не кончил. Статистика играет не в мою пользу. Поэтому не стоит лишать свободы единственного во всем Миттене человека, который может выследить и уничтожить демона. Да, ваш дар сомнителен, но глупо отрицать факт его наличия и опыт борьбы со сверхъестественным. Не хочу, чтобы следующей жертвой стала Фреджа, пока я привязываю вас к человеку, который бросил меня и мою семью куском мяса в клетку зверя. Ганс, кстати, со мной согласен. Понимаете, герр судья?

Я кивнул. Как ни странно, логика Горста была не только мне понятна, но и близка. Какой смысл следовать плану покровителей, когда, очевидно, что-то пошло не так? Гораздо выгоднее переиграть партию и получить максимум от обеих сторон.

– Итак, вы предлагаете опробовать на мне первый, быстрый, ритуал, чтобы я не обманул вас и не причинил вреда? Также вы собираетесь всю зиму использовать меня в качестве личного чудотворца, а затем, когда снег на перевале сойдет, отпустите, отдав письма и рассказав о таинственных покровителях. Я ничего не упустил?

– Именно так. – Тонкие губы Горста тронула улыбка. Он явно считал, что уже выиграл. – Это лучшее, что я могу предложить. Не согласитесь – мы с отцом Реджинмандом будем вынуждены пойти по сложному пути. Да, он страшит, но отступать некуда. Единственное, что спасет мою семью, – чудо. Так или иначе, но я его получу.

Я устало прикрыл глаза, а затем улыбнулся самой паскудной из своих улыбок.

– Вы придурок, Отто.

Породистое лицо Горста побледнело от гнева. Светлые глаза сузились, кадык дернулся.

– Как невежливо, герр Рихтер, – процедил он, и я почти расслышал клокочущую ярость. – Что ж, значит, вы сделали свой выбор.

Горст резко поднялся и отвесил мне пощечину.

– Полегчало? – ухмыльнулся я.

И тут же получил удар в правую скулу. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, новый разряд боли ослепил белой вспышкой. Но я ждал этого и намеренно выводил Горста из себя, чтобы он, забывшись, приблизился. Стоило ему снова замахнуться, чуть наклонив корпус, как я с силой оттолкнулся от скамьи и ударил его связанными, сцепленными в замок руками в переносицу. Сочно хрустнула кость, Горст закричал, отшатываясь и закрывая лицо. Губы, подбородок и накрахмаленный воротник-стойку заливала кровь из переломанного носа.

Я же, дернув рукой, уже высвободил кисти и сразу, пока охрана не добежала к нам от дверей, сорвал веревку с ног. В онемевшие мышцы впились сотни игл, но на боль не обратил внимания. Опершись здоровой рукой о скамью, я перескочил через ряд и ударил ногой Горста в грудь, отбрасывая дальше по проходу. Упал он неудачно: приложился об пол затылком и потерял сознание.

В следующую секунду в плечо, прямо через ткань пальто, вонзился шприц. Надавить на поршень святой отец не успел. Я отскочил назад, вырвав иглу и бросив шприц под ноги. Но, занятый тем, чтобы снотворное не попало в кровь, не успел увернуться от неумелого, но яростного удара кинжалом. Лезвие рассекло скулу и подбородок.

Дрянь! Я выбил клинок из рук отца Реджинманда и с силой толкнул его в грудь. Он вскрикнул, по инерции сделал несколько шагов назад, запнулся о Горста и, едва не растянувшись рядом, поспешил отступить к алтарю.

Я же отклонился в сторону, уворачиваясь от колющего удара мечом. Поднырнув под выставленную в замахе руку подбежавшего охранника, толкнул его локтем в открытый бок и попытался уронить подсечкой, но тот, разгадав мой маневр, прыгнул. И тут же я перекатом ушел в сторону, чтобы не попасть под рубящий удар второго охранника.

На краткий миг возникла заминка. В узком пространстве между рядами двум крупным мужчинам было неудобно нападать одновременно. Но я контролировал проход, отслеживая и распластавшегося в паре клафтеров Горста, и спрятавшегося за алтарем святого отца. Был риск, что у последнего есть еще снотворное и другие шприцы и он нападет со спины... Но, кажется, он растерял весь боевой пыл.

А потому, воспользовавшись краткой паузой, пока охранники определялись с тактикой, я на выдохе вправил кисть.

– Знаете, почему я не ношу оружия? – Я оскалился и хрустнул суставами.

Те переглянулись.

– Я забираю его в бою.

Тело работало на рефлексах. Уклоняясь от последовавших ударов, я маленькими шагами сокращал дистанцию. Пнул одного из нападавших в колено и тут же, поменяв точку опоры, добавил удар в солнечное сплетение, отбросил охранника в узкий ряд между скамьями. Следом я отклонился, пропуская выпад над правым плечом. Схватил второго за ворот куртки и потянул на себя, заставив потерять равновесие. Доли секунды хватило, чтобы подсечь ему ноги и взять в прочный захват. Я с силой опрокинул его на пол, придавил коленом бок и дернул зажатую руку вверх, выбивая из сустава. Забрать из ослабевших пальцев меч труда не составило. Как и резким ударом ботинка вышибить из противника дух.

На оставшегося охранника ушло меньше минуты. Он с переломанными ребрами едва выбрался из ряда, как несколькими выпадами я обезоружил его и ударом рукояти в висок отправил в беспамятство.

Отец Реджинманд, сообразив, что расстановка сил изменилась безвозвратно, бросился от алтаря к задней двери. Нас разделяло около восьми клафтеров, и добежать до него я бы точно не успел. Взвесив в руке тяжесть металла, я прицелился, выдохнул и в последний момент, когда он уже тянул на себя ручку, швырнул меч, словно короткое копье. Отец Реджинманд заверещал, когда лезвие по касательной затронуло плечо и намертво вонзилось в дверь, пригвоздив к дереву рясу. Пока я спокойным шагом приближался, он безуспешно пытался высвободиться.

– Что же вы так кричите, отче? – Я качнул головой и с силой выдернул меч, чувствуя себя рыцарем из сказки. Только там, кажется, был камень. – Это же царапина, пустяк. А вы даже герра Горста разбудили! Впрочем, к лучшему. Я как раз собирался приводить его в чувство, чтобы продолжить беседу.

Я усадил отца Реджинманда на крайнюю к алтарю скамью и, убедившись, что он не предпринимает попыток сбежать, отошел к Горсту. Тот, издавая мучительные стоны, ощупывал пострадавшее лицо.

– Вы сломали мне нос! – прогнусавил Горст, когда я склонился над ним.

– Но не жизнь. Пока, – заметил я, бесцеремонно влез в его внутренний карман, вытащил листы и, поборов любопытство, сразу убрал к себе в пальто, после чего подал руку, помогая подняться. – Нос я вам вправлю, не переживайте. Копии ритуалов вы, конечно же, сделали?

Горст скривился и, потирая грудь в месте удара, сел рядом со святым отцом.

– Два экземпляра...

– Советую уничтожить. – Я положил оба меча на алтарь в знак мирных намерений. – Имена ваших покровителей?

К чести Горста, неприятную процедуру вправления носа он выдержал спокойно, лишь один раз не удержался от вскрика.

– Могли бы догадаться, – кисло заметил Горст. – Ее императорское величество Мария-Тереза и его высокопреосвященство Лукас Феррер. Уж поверьте, герр Рихтер, подпись триас-приора я знаю прекрасно – каждые изгиб и росчерк.

– Ясно. Что-нибудь еще?

Удивительно, но Горст действительно задумался.

– Не знаю, будет ли это полезно: в письмах говорилось о тварях, которые загонят отряд кронпринца в Миттен. Если я правильно понял из доносов, эти... бесы, да? Они – побочный эффект от появления в городе демона. Напрашивается вывод, что триас-приор знал о ритуале. Или даже сам его спланировал.

Вот оно как. Становится все интереснее.

– Давайте так, Отто. Я оценил вашу попытку усидеть на двух стульях. Понимаю, насколько крепко вы увязли и как мал шанс выбраться живыми. Уничтожьте копии ритуала. Забудьте про него. Не переходите мне дорогу. Прекратите убеждать миттенцев, что я Энтхи. Поверьте, пусть сам я не помню ни единого фрагмента прошлого и не знаю, кто и зачем наградил меня такими силами, если бы был хоть малейший шанс, что я применю их во зло, – Йозеф Херген не позволил бы мне разгуливать по свету. Будьте на моей стороне, Отто, и, клянусь, в конце зимы я сотворю для вас одно чудо. Ну и для отца Реджинманда, так уж и быть.

Поправив пальто и шарф, я уже направился к выходу, как меня нагнал тихий вопрос святого отца:

– Вы совсем не помните, кем были раньше?

Обернувшись, я встретился с напряженным взглядом. В нем еще вспыхивали искры неприязни, злости и немного – разочарования.

– Верно.

– Тогда как же вы утверждаете, что не являетесь Энтхи?

– Я верю айнс-приору Хергену.

– И вся ваша жизнь зиждется на одной вере?! – возмутился отец Реджинманд.

– А ваша нет? – улыбнулся я и, толкнув дверь, вышел из кирхи.

Глава 13

Ноги вывели меня к причалу у набережной.

Высокий берег, скованный камнем, отделяли от воды десяток узких, неровных ступеней. По их сглаженным углам и граням легко представлялось, как часто поднимается уровень Сильгена. Весной, когда горные водопады вокруг Миттена оживают и устремляются в озеро, уверен, вода иногда подходит прямо к дверям кирхи.

У двух выдающихся вперед тонкими языками мостков кто-то не убрал на зиму или нарочно бросил догнивать несколько старых лодок. Они, покрытые снегом и вмерзшие в лед, казались скульптурами.

Если у причалов Сильген сковало уже надежно, то в десятке клафтеров дальше еще виднелись проталины, а в центре озера вода и вовсе не спешила замерзать. День был ясным, поэтому ее цвет казался ультрамариновым, переходя в кобальтовый и почти черный.

Чужой взгляд я ощутил еще у кирхи, но оглядываться в поисках таинственного дозорного не пришлось. За спиной раздался скрип снега, и рядом облокотился на парапет взволнованный и смущенный Самуил. Из-под вязаной шапки смешно выбивались золотые завитки, напоминая нимб. Намотанный в несколько слоев шарф и теплое пальто только подчеркивали его тонкость и хрупкость. Он, казалось, совершенно не подходил ни нашему времени, ни месту.

Самуил скомкал в перебинтованных ладонях перчатки и, быстро посмотрев на меня, опустил взгляд.

– Последнее время я часто захожу поставить свечи за упокой Ребекки и... – голос дрогнул, но он продолжил: – Неродившегося ребенка. Сначала я хотел ворваться и помочь, но испугался. Я же не солдат, я не умею драться...

– Хорошо, что не вмешались, – согласился я. – Одной больной головы на сегодня хватит.

– Потом я решил, что нужно бежать за помощью, – будто не услышал меня Самуил. – Но куда? До рыцаря-командора – далеко. Стучаться во все дома подряд? Не факт, что мне бы помогли. Или того хуже – встали бы на сторону Горста. Тем более, пока я бегал, вас могли куда-то перевести. Или покалечить. Или убить... Я решил, что в крайнем случае вмешаюсь, а так – прослежу и запомню.

Кажется, Самуил пытался объяснить самому себе, почему он безоружным не ворвался в кирху и не разобрался со злодеями.

– Самуил, успокойтесь, – перебил я. – Вы все сделали правильно. Наблюдать и запоминать – прекрасная тактика. Свидетели лишними не бывают. Ситуация была под контролем. Я вывернул кисть в первые же минуты, а дальше тянул время и получал информацию. И, как видите, отделался царапиной. Разбитая морда – заслуга других недоброжелателей.

Шишку на голове считать не будем.

Взгляд Самуила прояснился.

– Спасибо, герр Рихтер. Вы отлично дрались! Я засмотрелся...

Я собирался сказать, что два противника в узком проходе – это даже не тренировка. Во всяком случае, для меня. Но на лицо все равно прокралась улыбка от незамысловатой похвалы.

– Не пойдете ставить свечи? Думаю, уже можно.

Самуил убрал со лба мешающиеся прядки и натянул перчатки на озябшие руки, придержав бинты, чтобы не сбились.

– Нет. После увиденного я вряд ли в ближайшее время смогу ходить сюда.

– Поступок отца Реджинманда не отменяет, что здесь дом Господа. И вы всегда будете в нем услышаны.

На лице Самуила тенью промелькнуло странное выражение, то ли насмешка, то ли злость, но в следующий момент он улыбнулся.

– Я просто буду ходить в другую кирху, только и всего. Не переживайте за мою приходскую жизнь. Я, конечно же, не отвернусь от Господа из-за поступка его служителя. Пусть и настолько мерзкого.

Видел я поступки куда омерзительнее и вздумай выбрать лучших из худших – отец Реджинманд бы даже в первую сотню не попал.

Замечание про другую кирху удивило. За минувшее время я решил, что она в городе одна: ни с высоты Врат Святой Терезы, ни от замка других шпилей над домами заметно не было.

– Их несколько? – не удержался я от вопроса.

– Конечно! – возмутился Самуил, будто я ненароком оскорбил весь Миттен целиком. – У нас два храма: Вознесения Йехи и Успения Девы-Матери. Вторая кирха совсем старая и маленькая, в романском стиле. Ее сложно разглядеть за соседними домами, но внутри есть древние фрески и потрясающий алтарь, расписанный маслом. Если не помолиться, то хотя бы зайдите полюбоваться. Просто она в старой части – от моей лавки идти дольше, чем сюда.

Не то чтобы я ценитель, но, будет время, можно и потешить любопытство.

– Стоит показать вашу голову медикам. Вдруг трещина или сотрясение?

Я задумчиво ощупал затылок. Под пальцами чувствовалась шишка, болело жутко, но на сотрясение не похоже – сравнить мне было с чем. Да и при трещине ощущения иные. Зато боль в голове немного отвлекала от боли в спине.

– Заживет. – И пусть фон Латгард еще не одобрила привлечение Самуила к расследованию, поделился планами: – Я с утра занимался смертью Хинрича и проведенным ритуалом, даже кое-чего нашел. Это, к слову, о демоне, про которого мы говорили ночью...

Самуил повеселел, и солнце отразилось в его ясных голубых глазах.

– Интригуете, герр Рихтер? Заманиваете...

– Разве что самую малость. В ратуше архив до ужаса мал и скучен. Часть сигилов я расшифровал и даже понял общую картину, но мне не хватило всяких умных книжек, чтобы прояснить несколько моментов. Напросился бы к вам, рассказал бы подробности... Жаль, рыцарь-командор не разрешает. В Миттене нет нормального архива? Чтобы не клетушка с десятком коробок.

Притом что обычно к книжникам я относился с пренебрежением, Самуил нисколько не походил на скучных крючкотворов Йозефа. Его странный свет и звонкость манили, а потому, не желая спугнуть, я впервые за долгое время пытался выглядеть приличным человеком и следил за тоном и словами.

Мы направились в сторону от кирхи. Самуил с задумчивостью оглянулся на витую калитку. Кажется, все-таки жалел о непоставленных свечах.

– Если городской архив вам не подошел, остается только приорат. Он как раз рядом с храмом Успения. Но оба архива у нас скромные, я вам точно говорю. При гимназии есть еще библиотека, но там, конечно же, учебная литература: исторические трактаты, землеописательные...

– Мне нужно что-то вроде «Малого ключа царя Соломона», хотя бы одной из его частей. Или «Книги Моше».

И знаю я один подвал, где нужная литература имеется в достатке...

Надо все-таки додавить фон Латгард. Я не книжный червь, чтобы в одиночку над этим бредом чахнуть.

Самуил нахмурился и остановился.

– То, что вы задумали, законно? – осторожно уточнил он и зябко поежился.

Я усмехнулся.

– Собираюсь полностью расшифровать сигилы с места убийства бургомистра. Большую часть я узнал, но остальные – неизвестные – оставляют пространство для воображения. Вызовом Вельзевула займемся в следующий раз.

Поддержав шутку смешком, Самуил продолжил движение вверх по улице и развел руками.

– Какими бы ни были ваши намерения, мы говорим о гримуарах, которые содержат концентрированную информацию по чернейшим и опаснейшим разделам магии. То, что колдовство перестало быть запрещенным, не сделало «Ключи царя Соломона» настольной книгой.

– Хотите сказать, что в Миттене я не найду даже списков и справочников?

– Найдете, – неожиданно Самуил лукаво подмигнул. – Но не в архивах и, конечно, не в библиотеке. Только позвольте, герр Рихтер, один вопрос.

Я заинтригованно наклонил голову.

– Где и у кого вы успели заразиться послушанием? Неужели судья Лазарь Рихтер теперь не сделает и шага без разрешения рыцаря-командора...

Мой хохот спугнул пару ворон и охотящегося за ними бродячего кота.

– Кто еще кого заманивает?! Предупреждаю, впустив меня единожды, потом не избавитесь.

– Рискну. – Самуил задумчиво посмотрел на темный провал под крыльцом, куда юркнул кот. Кажется, прикидывал шансы, что в следующий раз Бель притащит домой еще и этого. Без котят, зато с характером. – Значит, решено. Вы идете ко мне в гости. И оладьи оцените, и обезболивающее для головы найдете, и на несколько любопытных копий взглянете. В свое время Ребекка интересовалась знаками... Исключительно праздно, клянусь! Да и я сам считаю, что такие книги, конечно, опасны, но в нужных руках принесут больше пользы, чем вреда.

– Ваша жена, царствие ей небесное, однако, была неоднозначной личностью с очень сомнительными интересами: гадания, демонология... Что-то еще? Чаще всего, когда в селениях появляются подобные женщины, эти селения потом приходится вычеркивать с карт империи.

Запоздало я сообразил, что все-таки наговорил лишнего. Слова прозвучали ехидно и даже зло, и я не был уверен, как к этому отнесется безутешный вдовец. Поэтому ради приличия упреждающе сказал:

– Простите. Не стоило так говорить. – Извиняться перед Самуилом оказалось куда проще, чем перед остальными.

Тот отреагировал спокойно. Или же просто фон Латгард так меня накрутила, что я сам не знал, чего ожидал: слез или немедленной попытки самоубийства. Но Самуил только нахмурился и нехотя признал:

– Увы, увлечения Ребекки были действительно необычными. Несколько раз мы ссорились из-за них, но я неизменно уступал. За что вы извиняетесь, герр Рихтер? – Провернув ключ в замке два раза, Самуил распахнул передо мной дверь лавки и, пройдя следом, проверил, чтобы табличка висела к посетителям надписью «Закрыто». – А, понял. Вас запугала наша замечательная рыцарь-командор!

– Фон Латгард проявляет заботу. Как умеет. – Бросив взгляд на гадальный стол, я заметил, что расклад поменялся: в центре теперь лежала карта Дурака. Йамму притаился в правом углу, будто и вовсе не имел никакого отношения к предсказанию. – Мы с ней по этому поводу уже и поссорились, и помирились.

Аромат яблок, сегодня разбавленный нотами ванили и выпечки, был необычайно приятен.

– Да, у меня был сложный период. И возможно, он неоправданно затянулся. Но я справился! Я завязал, занялся Бель и пытаюсь быть хорошим отцом! – с неожиданной злостью произнес Самуил и, расстегивая на ходу пальто, направился на второй этаж. – Сколько можно?! Постоянные напоминания ни черта не помогают! Бель, детка, я не один. Со мной герр Рихтер. Чем занимаешься? Ты еще не проголодалась после обеда? Давайте вместе перекусим...

Самуил заглянул в комнату дочери, а я прошел на кухню и, скинув пальто, первым делом сунул руки под кран. Недавно вывернутая кисть все еще болела. Двигать ею было сложно, образовался отек, и, вздохнув, я выключил горячую воду, оставив руку под ледяной. Да, ненависть к холоду никуда не делась, но сейчас я предпочел потерпеть именно его.

На плите, накрытое сверху прозрачной крышкой, стояло блюдо с обещанными оладьями. Они все были разных размеров и форм, местами совсем бледные, местами – подгоревшие, но пахло неплохо.

Фалберты, судя по оговорке Самуила, уже обедали и теперь собирались устроить небольшой перекус. Мне, конечно, хотелось мяса. Или супа. Чего-то больше похожего на нормальную и плотную еду. Но воротить нос и жаловаться я не собирался.

Внимание снова привлекла полка, заставленная алкоголем. Странно, что, справившись с зависимостью, Самуил не поспешил выкинуть бутылки. Так велика его сила воли? Или, наоборот, вечерами он украдкой опрокидывает пару стаканов? А ведь со стороны совершенно не похож на пьяницу.

– Давай, – донесся ласковый и звонкий голос. – Раскладывай игрушки и карандаши по местам и подходи на кухню. Нет, сначала порядок, потом гость. Никаких исключений из правил. Фильгу я покормил перед выходом – она только притворяется, но ты можешь дать ей еще чего-нибудь вкусненького.

Самуил зашел на кухню в тот момент, когда я, не удержавшись, приподнял крышку, утащил крайнюю оладью и едва не подавился, попытавшись проглотить ее сразу целиком.

– И как? – с любопытством поинтересовался он.

– Отлично, – одобрил я, хотя на самом деле было пересолено.

– Садитесь, сейчас накрою на стол и посмотрю обезболивающее. Как раз Бель подойдет. Она немного стесняется...

– Может, заодно ваши ладони перебинтуем? – предложил я, вспомнив об ожогах, которые оставил ему своим даром.

– Утром зашел в аптеку, там помогли. Ну-ка, Лазарь, повернитесь!

Перестав пялиться на ряд бутылок, я, не ожидая настолько командного тона, с удивлением посмотрел на Самуила. Он тут же зафиксировал пальцами мой подбородок, поднимая лицо к свету, и бережно провел мокрой салфеткой по щеке.

Я зашипел и дернулся.

– Терпите. У вас тут не царапина, а целая рана. Как бы не пришлось шить!

Хватка оказалась крепкой. Он недовольно шлепнул меня по руке салфеткой, когда я попытался ее отобрать, и продолжил стирать со щеки свернувшуюся и застывшую темной коркой кровь. От Самуила приятно пахло травами, яблоками и еще чем-то неуловимым – сладким и легким.

– Я и сам могу.

– Со стороны виднее. Неужели так привыкли со всем справляться в одиночку?

– Пришлось, – буркнул я и нехотя добавил: – Знаете ли, жизнь нечасто меня балует. Когда вокруг все дохнут и только ты каждый раз воскресаешь, поневоле учишься справляться.

Самуил немного помолчал.

– Было тяжело?..

Это скорее прозвучало утверждением, нежели вопросом, и все-таки я, вспомнив и про чертовы шахты, и про поля сражений, и про капризы Абеларда, согласился:

– Очень.

На мгновение Самуил замер, будто одеревенел, но быстро вернулся к прерванному занятию. Только движения стали еще осторожнее.

Обработав рану перекисью и решив, что все-таки обойдемся без швов, он достал из-под раковины коробку с лекарствами, принялся перебирать баночки. Выбрав нужную, он втер густую мазь по длине царапины, размазал остатки по синяку на скуле, а затем переместился мне за спину и принялся ерошить волосы, рассматривая место удара.

Даже бережные прикосновения отзывались вспышками боли, но я молчал.

– Череп вроде цел, – резюмировал Самуил и, кажется, опрокинул мне на голову всю оставшуюся мазь. – Но я бы все-таки показал вас врачу. Не тошнит? Зрение не ухудшилось?

– Тошнит... Разве что от голода. – Я пытался выглядеть бодрее, чем был на самом деле. – Не хрустальный.

– Если больно, значит, нужна помощь, и неважно, из чего вы сделаны. – Самуил засуетился по хозяйству. – Кофе, чай, что-то покрепче?

Неожиданная забота оказалась до отвращения приятной. Хотя даже под пытками из меня бы не вытащили признание в этом. И, помня о желудевом суррогате, поджидающем в гарнизоне, я снова выбрал кофе.

Блюдо с подогретыми оладьями переместилось в центр стола, вокруг него как по волшебству появились мисочки с вареньем и медом. Я узнал только малиновое, второе – темное, однородное – опознанию не поддавалось. Мне и себе Самуил выделил простые белые тарелки, а перед высоким стулом Бель поставил особенную, расписанную цветами мака. Рядом – стакан с теплым молоком. А вот кофе снова едва не оказался у меня на брюках: Самуил переоценил силы и чуть не выпустил кружку из обожженных рук. Перехватил ее за секунду до катастрофы. Немного плеснуло, попав на стол, но я стер капли рукавом.

– Простите! – Он недовольно встряхнул ладонями. – Добавить молока или будете черный? Сахар?

– С сахаром и молоком, пожалуйста. – Горечь от крепкой утренней бурды, принесенной Маркусом, до сих пор чувствовалась на языке. – Может, мне тоже сделать что-то полезное?

– Вы в гостях, Лазарь, – напомнил Самуил. – Сидите. Даже не пытайтесь помогать! Тем более вроде делать больше и нечего... Может, омлет приготовить, если вы хотите что-то посытнее? Это быстро. И вот обезболивающее. Выпейте сразу.

Я закатил глаза. Суетился он забавно, но в этом чувствовалось желание хотя бы день не проводить вместе с горем и потерей. Уверен, между собой Фалбертам было сложно поддерживать невозмутимый вид в доме, где все напоминало о Ребекке. Гость – хоть я, хоть фон Латгард, хоть сам демон – помогал Самуилу отвлечься, и он явно надеялся, что для Бель этот вечер тоже пройдет легче.

– Уймитесь уже, – проворчал я, – лучше поделитесь какими-нибудь городскими сплетнями или байками.

Я переложил к себе в тарелку четыре оладьи, показывая самые серьезные намерения на их счет, и зачерпнул немного темного варенья, оказавшегося черничным.

Сладкое я на самом деле не любил. Но ел. И вообще отличался всеядностью. Главное в пище – сытность, а вкус – приятное дополнение, не больше. Единственной моей слабостью, которую особенно любил осуждать Йозеф, было пиво.

– Вот, например, можете отплатить рыцарю-командору той же монетой: рассказать, чего она так к вам прицепилась. Неужели была такой хорошей подругой фрау Фалберт?

– Особо и платить нечем, – вздохнул Самуил и, тоже поставив перед собой кофе, сел напротив. – Это у нас с Ребеккой развернулась драма в нескольких актах, только успевай с соседями обсуждать... А у фон Латгард, как мне кажется, просто не сложилось.

– Папа, сплетни – женское занятие! – громко заявила Бель. Она прошла в кухню и изобразила книксен, придержав подол домашнего хлопкового платья. – Добрый день, герр Рихтер! Спасибо, что присоединились к нам.

– Добрый, Бель. – Я салютовал золотоволосой малышке кружкой и подивился, какой собранной и серьезной она была для своих лет. Мне казалось, в таком возрасте не все дети умеют хотя бы связно говорить, а в основном только бесятся, будто в каждом сидит по демону. – Можешь обращаться по имени.

– Ну, солнышко, – грустно улыбнулся Самуил, – я теперь и папа, и мама – мне сплетничать можно. А герр судья только послушает, сам не будет.

Следом за Бель в кухню пестрым шаром вкатилась кошка. Ее отмыли и расчесали. Шерсть, раньше торчащая клоками, сейчас лоснилась, а выражение морды стало неописуемо наглым, будто это не добрые Фалберты приютили бродяжку, а кошка сделала им одолжение. Пока Самуил усаживал дочь на высокий стул и подкладывал дополнительную подушку, Фильга проинспектировала пустую миску, недовольно мяукнула и, чуть пригнувшись, осторожно приблизилась ко мне. Понюхала ногу и, видимо признав меня достойным, с мурчанием выгнув спину, принялась тереться, оставляя на брюках длинные шерстины.

– Сама стирать будешь, – беззлобно проворчал я, доел оладью, опустил руку вниз и, почесав кошку между ушами, несколько раз провел ладонью вдоль спины. Судя по тому, как под шерстью остро ощущались позвонки, набирать вес до нормы Фильге предстояло еще долго.

Она с готовностью попыталась руку закогтить и даже попробовать на вкус, чуть прикусив пальцы, но тут же повалилась на спину и подставила округлое пузо, доверив самое дорогое.

– Дворовая кошка, а ластишься к первому встречному! – пристыдил я, но по животу все-таки осторожно провел, ощущая приятное тепло.

Самуил, усадив дочь и убедившись, что ей удобно, вернулся на место и тоже протянул ладонь к подставленному пузу.

– Она просто чувствует, кто хороший человек, – важно заметила Бель и, отставив стакан, вытерла длинные молочные усы.

Именно этот момент Фильга выбрала, чтобы сердито зашипеть и броситься на Самуила. Он отдернул и без того пострадавшую ладонь в последний момент – кошка отнюдь не игралась. Вздыбив шерсть, животное еще раз недовольно шикнуло и удрало с кухни.

– Вывод: я – зло! – покачал головой Самуил и задорно подмигнул дочери.

Бель поджала губы и полила свою порцию оладий медом.

– Предрассудки. Просто кошка решила, что новый человек покормит ее, если показать, какая она хорошая, – предположил я.

– Фильга долгое время голодала, пока ей лучше не переедать, – обиженно заметил Самуил.

– А ты кошке это объяснил? – Я перешел на «ты». И конечно, это было совсем невежливо и неправильно, но извиняться и исправляться не стал. – Я-то понимаю, что ты не садист.

– Спасибо, Лазарь. – Самуил задумчиво пожевал оладью, покривился, отложил и принялся запивать соленый кусок теста кофе. – Я бесконечно рад, что не кажусь садистом.

О том, что моя фамильярность была неуместна, он не сказал ни слова. Будто дал одобрение на иной тон беседы. Потянувшись к дочери, рисующей на тарелке капающим с ложки медом, Самуил вытер ей щеки.

Бель бросила на меня короткий взгляд, проверяя, найду ли я такую заботу нелепой или посмеюсь над испачкавшейся девочкой. Но я ощущал только уют. Он был чужой, подсмотренный, едва ли не украденный... И кажется, первый за сорок лет.

– Так что именно не сложилось у фон Латгард? Она рыцарь-командор, командующая целым, пусть и захолустным, гарнизоном. Мне кажется, не каждый офицер смеет мечтать о такой карьере. Женщине и вовсе жаловаться грех.

Самуил с усталой задумчивостью потер лоб.

– Она и не жалуется. Ни на жизнь, ни на карьеру, ни на гарнизон, больше похожий на ссылку, несмотря на все заслуги. Я не то чтобы любитель собирать сплетни... Про ее вдовство ты и сам знаешь. Два вдовства, точнее. Еще вроде говорили, что ее сын погиб на дуэли в столице. Молодой, горячий, только получил офицерские погоны после училища и сразу полез ко двору искать славы... Что уж там приключилось, на кого мальчик нарвался – не знаю. Никто за его смерть не ответил. Так что, как видишь, Лазарь, не сложилось у фон Латгард ни с замужеством, ни с материнством, только вот карьера – «о какой только мечтать офицеру». – Самуил нежно посмотрел на дочь. – Неправильно это – когда они уходят раньше нас. Нечестно.

Бель закончила с перекусом, разрисовала тарелку и теперь, уперевшись ручками в сиденье, покачивалась из стороны в сторону. Но в разговор не лезла, внимательно слушала, ничем не показывая, что ей скучно сидеть рядом со взрослыми, которые говорят на какие-то свои сложные темы.

Я протянул девочке руку.

– Разрешишь тебя проверить? – И сразу же уточнил для Самуила, пока тот не решил, что я собираюсь причинить его дочери вред: – Это не больно, будто комар укусит.

– Когда комар кусает – неприятно, – нахмурилась Бель, – и чешется!

– Чесаться точно не будет, – улыбнулся я. – Только кольнет.

Самуил встрепенулся.

– Со всеми детьми так? Хитрые же бестии: и приврать могут, и подраться, и еще много пакостей совершить. Невинные ангелы они только до тех пор, пока лежат в колыбели.

– До семи лет – со всеми, – со смешком заверил я. – В детях нет зла, они пока не понимают тяжесть лжи и боли. Правда, и чудес мой дар для них не совершает. Но это логично, иначе у людей начали бы отрастать крылья, питомцы бы, вот как Фильга, заговаривали человеческим языком, с неба сыпались бы сладости... И происходили бы прочие странные вещи.

Как с тем дурачком, из-за которого над Берденом засияли радуги.

– Так что ложь или иные проступки не считаются. Если в Бель не сидит демон, ей ничего не угрожает, – резюмировал я после небольшой запинки.

– Не сидит, – вздохнула она так печально, словно жалела об этом, и протянула руку. – Я бы знала. Если чесаться не будет, то согласна.

Я коснулся тонких пальцев Бель с аккуратно обрезанными ногтями и призвал силу, прошептав привычные слова. Несколько секунд ничего не происходило, будто дар не сработал, а затем наконец пришел теплый отклик.

– Ай! – возмутилась Бель. – Это неприятнее, чем укус комара.

– Зато теперь мы знаем, что с тобой все в порядке.

– Чудесно! – Самуил едва не хлопнул в ладони, но спохватился и опустил руки. – Значит, наша семья проверку прошла. Фильгу посмотришь? По ее поведению – минимум Вельзевул!

Словно откликаясь на его слова, в коридоре раздался воинственный «мяв», в комнату вкатился клубок светлой пряжи, а следом, разматывая еще один, вбежала Фильга.

– Вот ведь... – Самуил подскочил с места, отобрал у кошки добытые игрушки и принялся быстро перематывать порядком потрепанные клубки. – Как ты только в комод влезла? Я же и комнату закрыл... Нет, Лазарь, это чудовище точно нужно проверить!

– На животных мой дар не работает, – с улыбкой признался я. – Ребекка занималась вязанием?

– Жаль, жаль...

– Нет, – неожиданно звонко перебила Бель. – Это папа вяжет!

Тот от неожиданности выпустил клубок из рук, и Фильга тут же вцепилась в добычу.

– Бель! – Самуил возмутился и так посмотрел на дочь, словно она рассказала не о безобидном хобби, а о краже фарфора у соседей.

– Папа обещал мне к Нахтвайну новый свитер! – упрямо продолжила Бель и сверкнула глазами в ответ. – А до него, между прочим, совсем немного осталось!

– Ладно тебе, – не удержавшись, я все-таки рассмеялся. – Нормальное увлечение. Не хуже гаданий и демонологии. Не сердись на Бель, но теперь тебе придется сдержать обещание – к Нахтвайну ждем свитер.

Самуил закатил глаза.

Снизу раздался настойчивый стук.

– Кажется, кто-то не умеет читать. Пойду объяснять, что табличка «Закрыто» висит на двери не для красоты. Заодно возьму материалы по сигилам. Думаю, сидеть все равно удобнее здесь.

Я прислушался к его уверенным быстрым шагам и скрипу ступеней, но отвлекся на Бель, которая, уцепившись за столешницу, попыталась самостоятельно выбраться с высокого стула.

– Помочь? – предложил ей.

– Справлюсь, – упрямо отказалась она и, решив манерами пренебречь, спрыгнула на пол, придержав длинный подол. – Дядя Лазарь, а демон, про которого вы с папой говорили, обязательно плохой? Хороших демонов не бывает?

Вопрос мне не понравился. Но не так сильно, как обращение «дядя Лазарь».

– Кто-то знакомый ведет себя странно, но вроде и зла не причиняет?

– Отвечать вопросом на вопрос невежливо! – заявила Бель и насупилась.

От входной двери раздались несколько громких возгласов, но я уже сосредоточился на беседе с Бель.

– Видишь ли, Бель, у меня нет точного ответа. Мне еще не попадалось ни одного порядочного демона, который бы совершал хорошие поступки...

Но почему-то с ангелами, которые творили не пойми что, жизнь меня сводила регулярно. Ужасная несправедливость!

– Может, вам просто не везло? – не сдавалась Бель.

– Не исключено. Но демоны хитрые и подлые. Тот, кто появился в городе, уже убил бургомистра Хинрича. Так кто из знакомых или соседей вызвал у тебя сомнения?

– Демон мог защищаться, – вздохнула Бель. – Люди, мне кажется, творят больше зла. Нет, дядя Лазарь, все знакомые ведут себя обычно. Значит, демона нужно бояться?

– Ночью из-за него едва не пострадал твой папа, – напомнил я, не уточняя, впрочем, что основной вред Самуилу причинил я своей благодатью.

Бель нахмурилась, задумавшись, но продолжить странную беседу нам не дали.

– Рихтер! – прорычала ворвавшаяся на кухню фон Латгард. – Ваш подопечный устроил в гарнизоне драку. Вы идете со мной!

Я с готовностью подхватил пальто и вытянул из рукава шарф.

– Щенок жив? – сразу уточнил я.

– Жив. Но цел ли? Не поручусь, – буркнула она. – Меня вызвали из магистрата, а вы тут штаны просиживаете. Хорошо, стражники видели вас с Фалбертом – не пришлось бегать по всему Миттену.

– Спасибо за оладьи! – успел поблагодарить я Самуила, спеша за фон Латгард. Прикинул, что сегодня возвращаться будет уже глупо, тем более вечереет. – Я загляну завтра? А заодно принесу кое-что из тайника бургомистра, если фрайфрау разрешит. Мы еще нормально не изучили находки.

– Буду ждать, Лазарь. Герра Хайта тоже бери с собой, если он цел, – улыбнулся Самуил.

Он зажег свет на первом этаже и перевернул на двери табличку, привлекая внимание миттенцев. Несколько посетителей, разминувшись с нами на крыльце, с готовностью поспешили в теплое нутро лавки. За спиной послышались радостные приветствия и вопросы.

– Вы, кажется, собирались делами заняться. Даже внушительный список надиктовали, – припомнила фон Латгард, пока мы поднимались от города.

Шла она небыстро и следила за дыханием. Ее состояние и утром было паршивым, а после изматывающего совещания фон Латгард явно держалась на одном упрямстве. Если бы не эти обстоятельства, я бы обязательно выдал что-нибудь злое, чтобы завести рыцаря-командора и нарваться на очередную ссору.

Но, что весьма удивительно, после посиделок у Фалбертов ругаться не хотелось. Поэтому я бодро перечислил все, что успел сделать за день:

– Во-первых, я осмотрел подворотню. Во-вторых, познакомился с фрау Элк. У нее, кажется, есть некоторые проблемы с детьми Хинрича. Под проблемами подразумеваются вовсе не подростковые истерики. В-третьих, я случайно нашел сироту, который уже пару недель выживал один, и передал его страже. И, в-последних и в-главных, едва не оказался похищен и подрался в кирхе. А заодно узнал важную информацию. – Подстроившись под темп фон Латгард, я ощущал себя как на прогулке. Боль, успокоенная лекарством, снова запульсировала в затылке, заныло и задергало в спине, и от холода неприятно покалывал металл оков. – Не хочу повторять несколько раз. Разберемся, что за драка и не пострадал ли мальчишка, а потом я расскажу вам обоим. Мне казалось, у вас тоже были дела, кроме совещания в магистрате...

– Оно затянулось. Как же сложно с гражданскими! Стоило заикнуться о комендантском часе и о частичном запрете крупных мероприятий, такой вой поднялся! Представляете, Рихтер, эти бюрократы решили, что я пытаюсь отнять у них праздник!

– А вы пытаетесь? Решили побыть Крампусом? ^[25]– Я натянул колючий шарф, перекрыв низ лица, и одернул рукава пальто, пытаясь приглушить неприятные ощущения.

Вечер выдался хоть и ясный, зато морозный. Воздух и снег искрились на фоне заходящего солнца так, что смотреть было больно. Под ногами сочно хрустел свежий наст, со стороны нахтвайнской ярмарки нестройным хором голосов доносился гимн во славу Господа.

– Я вообще-то тоже люблю Адвент. Но если бы чиновники думали о людях, настроениях и комфорте! Все, что их волнует, – упущенная прибыль. Они уже превратили военное положение в фарс. Вот вам, Хильда, власть, забирайте и подавитесь! Но мы будем ходить за вами по пятам, обсуждать каждую запятую и ныть, ныть, ныть! – раздраженно передразнила фон Латгард, потянулась здоровой рукой за портсигаром, но передумала и только ускорила шаг.

– Хотите их прижать? Могу помочь.

Чиновники хуже демонов и прочей нечисти. Ту хотя бы можно безнаказанно убивать.

Но фон Латгард, выговорившись, уже успокоилась.

– Благодарю, не стоит. Я пригнала из гарнизона два десятка ребят, они посменно будут патрулировать улицы вместе со стражниками. Маги возятся с защитным заклинанием и укрепляют периметр. И я бы хотела сказать, что все под контролем, ведь, за исключением вчерашнего происшествия, в городе спокойно... Но, Рихтер, меня беспокоит, что демон, не считая убийства бургомистра, по сути, не делает ничего. Скоро уже пойдет вторая неделя с его появления в Миттене. Нет, я вовсе не желаю рек крови и ужасов инферно. Но непонимание лишь усиливает тревогу.

– Да, такое поведение нетипично. Тем более для одного из князей ада. Я не могу представить, что он просто отдыхает от злодеяний и с кружкой какао вечерами читает у камина что-то из классики. – Почему-то я вспомнил кошку, играющую с клубками пряжи, и представил Балберита, вяжущего детский свитер.

А в следующий момент едва не подавился собственным смехом, сообразив, что покалывание вызывал вовсе не холод! Фон Латгард замерла рядом, догадавшись, что остановка не прихоть.

– Бесы? Что-то крупнее? – Она сжала рукоять шпаги, но не спешила ее обнажать. Голос остался ровным и спокойным, не сбилось дыхание, не дрогнули плечи, только губы недовольно поджались, отчего натянулся шрам, уродующий лицо.

– Бес, один, – доложил я, проанализировав намеки дара.

– Из вчерашних? Кто-то улизнул со двора? Или новый прорыв?

Я скорчил рожу. Как, интересно, по ее мнению, я мог бы это определить?

– Думаю, ни то ни другое. Вчерашний бы не ушел из города. Бесы неразумны и живут инстинктами. Он бы давно на кого-нибудь напал. А возникни новая брешь – одним дело не ограничилось бы.

– Не сам же по себе бес образовался?! – Фон Латгард нахмурилась, ее взгляд заскользил из стороны в сторону, будто она верила, что сможет заметить невидимую тварь.

– Нет. Скорее всего, пока ваши люди работали над щитом, заклинание потеряло стабильность, и со стороны гор забрел гость. Хорошо, что один, и еще лучше, что на его пути попались мы, иначе через десяток минут он бы уже достиг первых дворов.

– Хвала Господу. Убейте его, Рихтер, – отрывисто приказала фон Латгард.

Я и сам собирался. Бес – это, конечно, серьезнее, чем два охранника в кирхе, но тоже не особо интересно. Хватит и короткой молитвы.

Но стоило обратиться к силе, как сердце похолодело, а низ живота свело от осознания, что ночной инцидент оставил куда более серьезные последствия, чем раненое плечо фон Латгард и обожженные ладони Самуила.

Вчера я сказал, что магии в оковах хватит примерно на пять-восемь встреч с нечистой силой. Даже если бы за раз пришлось выкладываться по полной и отправлять в ад не меньше десяти особей, я бы справился. По одной-три твари – и на больше бы растянул.

Сейчас колдовского огня оставалось на два-четыре раза. А я ведь до сих пор не выяснил, сколько бесов прорвалось в наш мир, и не вспоминал про демона. Не говоря уже о внештатных ситуациях и законе подлости...

– Рихтер, все в порядке? – по-прежнему тихо, но с отголоском беспокойства уточнила фон Латгард.

Очевидно, мне не удалось удержать на лице непроницаемое выражение.

– Да. Все прекрасно, – соврал я.

Мог бы просто сказать правду. Но упрямство вместе с гордостью перехватили горло сильнее ошейника, не позволяя признаться, что совсем скоро я превращусь в бесполезный мешок мяса и костей.

Дрянь!

Так, выдыхай, Лазарь, ничего непоправимого не случилось. Пока. Если экономить и хоть немного думать над своими действиями, оставшейся силы хватит и на бесов, и на демона. Дальше уж как-нибудь перезимую – не умру. А умру – ну и черт со мной.

В любом случае признаться у меня еще будет время.

Я воспользовался короткой молитвой. Одной фразы едва хватило, чтобы пробудить внутри благодать. В этот раз она не то что не разгорелась – едва тлела у сердца, не согревая и не наполняя привычным блаженством. Даже привычного горьковатого запаха не появилось.

– Слава Йехи Готте, крови Его и Духу Его святому, и ныне, и присно, и во веки веков...

Бледный свет, окруживший меня, едва различимый за закатными лучами, вырисовал в пяти клафтерах полупрозрачную тушу. Бес замер, таращась куда-то мимо нас. Он только приготовился к нападению, и в бессмысленных глазах, мне показалось, даже мелькнули недоумение и страх. Удерживая внутри искры дара, я приблизился к твари и благословляющим жестом коснулся выпуклого широкого лба.

– Аминь.

На белый, еще не вытоптанный снег осыпалась горстка пыли. Оковы остались холодными. Это было непривычно, мне хотелось схватиться за них, зачерпнуть больше дара, чтобы ощутить жар и блаженство, но я сжал кулаки и, на секунду зажмурившись до цветных пятен под веками, взял себя в руки. Прорвемся. Мне не впервой находить выход из самых патовых ситуаций.

Жаль, при этом всегда гибнет много людей.

Глава 14

За офицерским общежитием, в глубине замковых построек, расположилось одноэтажное вытянутое здание, соединенное с главной башней узким переходом. В глаза бросились высокие арочные окна и большое количество декоративных, обвитых ветвями колонн с обильно украшенными капителями. Судя по свежей кладке, еще не познавшей разрушительного течения времени, и переход, и сам лазарет были новоделом. И совсем уж неуместно центральный вход украшал витраж, напоминающий храмовые окна-розы.

Архитектурный стиль я знал, но названия не помнил – что-то новое, появившееся в Бердене в этом десятилетии и пока сильно не прижившееся.

– Кто вам построил такое? – не удержался от ехидства. – Тут не людей лечить, а балы устраивать.

Фон Латгард кивнула.

– Герр Гайдин перестарался. В его защиту скажу, что за счет металлических конструкций и магии строительство заняло меньше и времени, и ресурсов. А уж стиль... Кажется, примерно одновременно с ссылкой Горстов Вольф Гайдин вернулся из столицы, нахватавшись новых идей, которые ему очень хотелось воплотить здесь. Я подумала: не так важно, как здание выглядит снаружи, если внутри есть все необходимое медикам. Наш старый лазарет был крошечным и холодным.

Мы миновали холл, узкий коридор, по сторонам которого располагались закрытые двери: то ли административные помещения, то ли кабинеты врачей – и вошли в длинную общую палату. Новые высокие кровати уходили вдаль двумя рядами.

Артизар сидел на крайней, сжавшись и обхватив колени руками. На скуле мальчишки расплылся кровоподтек, правый глаз заплыл, нос опух, и из него торчали ватные турунды. Также я заметил сбитые костяшки и тяжелое, затрудненное дыхание. Но ничего критичного и угрожающего жизни мой быстрый осмотр не выявил.

Две соседние кровати также были заняты. На одной спал, судя по всему под седативным, незнакомый парень. Грудь, закованная в фиксирующие бинты, намекала на перелом ребер. На следующей, бросая на Артизара недобрые взгляды, сидел караульный, который в первый день отнес наши вещи. Его правую руку обхватывали лубки, из опухшего носа также торчали окровавленные турунды. Рядом, на краю койки, устроился Ланзо Эккерт и что-то вполголоса втолковывал юноше. Выглядел Эккерт после ночной драки, к моему злорадству, паршиво. Куда хуже, чем я сам.

Заслышав скрип дверей, он вскочил с кровати и отдал честь. Парень со сломанной рукой попытался повторить, но фон Латгард жестом разрешила ему остаться на постели. Артизар нервно сглотнул и сжался еще сильнее.

Я, чтобы сразу обозначить позицию, заявил:

– Браво, герр Хайт, прекрасная работа! Один против двух – неплохо, неплохо.

– Их было трое, – буркнул тот и недоверчиво моргнул, очевидно ожидая иной реакции на свою выходку.

– Драки, за исключением тренировочных боев, недопустимы! – одернула фон Латгард.

Ага, знаем. Вчера с офицерами в душевой как раз это обсуждали.

У меня было мнение, что есть дела, особенно у мужчин, которые разговорами не решают. Только ударом в морду и, для закрепления эффекта, в пах. Относилось ли к таким случившееся, предстояло выяснить. Но я уже занял сторону Артизара, поскольку за пару дней точно понял: чтобы вывести тихого кронпринца из себя, нужно не просто постараться, а из кожи вывернуться.

– Лейтенант Эккерт, а вы здесь в качестве моральной поддержки или боитесь, что ваших мальчиков снова обидят? – продолжил я накалять обстановку и так произнес «мальчиков», что лейтенант нервно сделал шаг вперед, явно желая броситься на меня прямо на глазах у рыцаря-командора.

– Рихтер! – Терпение фон Латгард явно треснуло. – Закройте рот. Это приказ!

Я подчинился. Но выражение лица оставил предельно издевательским. Если эти двое и сговорились, сейчас, на пике ярости, им будет сложно уследить за речью. А вот Артизар, убедившись, что я на его стороне, расслабился и выпустил колени из объятий.

– Эккерт, раз вы здесь, значит, в курсе произошедшего, – продолжила фон Латгард. – Отчет!

Тот перестал прожигать меня злым взглядом, посмотрел на фон Латгард и заговорил:

– Слушаюсь, рыцарь-командор. Гауптман Дачс привел герра Хайта после завтрака и сказал, что это ваше распоряжение – определить помощника судьи Рихтера к новобранцам. Первое занятие прошло нормально. Мы разбирали виды оружия, уход, особенности обращения. Потом поупражнялись с несколькими мечами. Также я показал основы двуручного боя с эспадой и дагой. Герр Хайт демонстрировал низкую заинтересованность и еще более низкий уровень знаний, однако, учитывая его неподготовленность, я специально не трогал парня.

Артизар вскинул гневный взгляд, и стало понятно, что все было наоборот. Судя по тому, как криво усмехнулась фон Латгард, она тоже зацепилась за это уточнение и усомнилась в его правдивости. Но перебивать не стала, только встала удобнее, шире расставив ноги и сложив руки на груди. Поза получилась одновременно и внушительной, напоминающей о власти фон Латгард, и закрытой, показывающей, что ей не нравится отчет Эккерта.

Тот считывать такие нюансы, конечно, не умел, но неосознанно подобрался и ускорил темп речи, будто боялся, что фон Латгард заткнет и его.

– Затем я устроил небольшую лекцию. Выяснилось, что часть новобранцев не понимает, что такое военное положение и зачем оно введено в городе. Поговорили про общеимперское «Состояние обороны» ^[26] и про то, что с момента внесения поправки подобное положение не вводилось ни разу. Потом перешли к частным примерам, разобрали несколько прецедентов последнего десятилетия... Но когда дошли до причин... – Эккерт оскалился и так посмотрел на Артизара, будто взвешивал в руке плеть, чтобы его отхлестать. – Выяснилось, что у герра Хайта есть собственные соображения на этот счет. Сначала он принялся перечить мне, а потом, когда ребята осадили его и попросили не мешать вести занятие, кинулся, как бешеный, на соседей. Едва разняли. Я надеюсь, фрайфрау, юноша понесет достойное наказание, несмотря на то, кто является его покровителем... Мои слова подтвердят двадцать новобранцев – все, кто присутствовали в классе. Точнее, девятнадцать. Ведь беднягу Сеппа пришлось погрузить в сон из-за невыносимой боли.

Я ответил Эккерту самой доброй улыбкой из арсенала своих гримас. Его ожидаемо передернуло.

– Парнишку вы накажете только через труп. И отнюдь не мой.

– Рихтер, я приказала вам заткнуться! Принято, лейтенант. Сядьте.

Фон Латгард не могла не понимать: даже будь эта история правдой, покалечь Артизар всех новобранцев и до отказа забей лазарет стонущими от боли юнцами, она ничего не могла сделать. Максимум – отправить через горы еще один отряд с докладом святейшему престолу. Чтобы уже «сверху» кронпринцу назначили меру наказания.

Но все это могло выдать нашу тайну, а ведь инкогнито кронпринца пока играло нам на руку. Значит, у фон Латгард остается только один вариант: убедить гарнизон, что судья Рихтер настолько паскуден, упрям и предвзят, что плевал и на приказы, и на жизни незнакомых солдат. И это было еще одной причиной, по которой я с порога дал волю своему характеру.

Словно прочитав мои мысли или, что вероятнее, придя к похожим выводам, фон Латгард закурила прямо в лазарете, ничуть не стесняясь. Из кабинета персонала выглянула сестра милосердия, наградила фон Латгард порицающим взглядом, но сказать что-либо против не осмелилась. Только проверила состояние Сеппа и снова ушла, прикрыв за собой дверь.

Сделав пару затяжек, фон Латгард повернулась к Артизару:

– Что добавите к этой истории, герр Хайт? Или есть возражения?

– Да, я не был заинтересован первым занятием и не демонстрировал знаний – здесь мне добавить нечего. Но относительно последующей лекции лейтенант Эккерт соврал, – голос у него опустился до шепота, но смотрел Артизар в глаза фон Латгард твердо и ясно. – Он обвинил во всех бедах Миттена судью Рихтера, что является абсолютной ложью. Мы прибыли в город, когда здесь уже начали происходить события, из-за которых вы, фрайфрау, ввели военное положение. Мне пришлось перебить лекцию лейтенанта Эккерта, поскольку его высказывания были направлены на введение новобранцев в заблуждение и дискредитацию судьи Рихтера, а значит, и самого святейшего престола.

Прозвучало сильно. Наконец-то я увидел перед собой не зашуганного щенка, а юношу с подвешенным языком, который, если хотел, говорил красиво, убедительно и жестко.

Эккерт снова подорвался с кровати. Горячая кровь портила всю игру. Ему бы сейчас следовало сдержанно улыбнуться, будто глупой, неумелой шутке, но темперамент и злость мешали.

– Рыцарь-командор, слово мальчишки против всего класса?!

– Значит, вы не обвиняли судью Рихтера в бедах Миттена? – спокойно уточнила фон Латгард.

– Нет!

– Что же тогда, по вашим словам, послужило причиной введения военного положения?

Докурив, она обернулась в поисках пепельницы или урны. Увы, в стерильном лазарете не было ни того ни другого. Поэтому прошла к пустующей койке напротив Артизара, вытащила снизу чистое фаянсовое судно и в него бросила окурок.

– Бесы! – заявил Эккерт и тут же сам себя исправил: – Точнее, конечно же, вызвавший их чернокнижник. Вы, фрайфрау, велели держать это в тайне, но, увы, новость уже обошла весь город.

Судя по выражению его лица, только выпалив версию, Эккерт вспомнил про демона, но вновь поправлять себя не решился. Фон Латгард закатила глаза, очевидно раздумывая над причинно-следственными связями, но комментировать уточнение Эккерта не стала.

– Это будет первый вопрос, который я задам Сеппу, когда он придет в сознание, – рассудила фон Латгард и, скривившись, потерла раненое плечо.

– Вы не верите мне, фрайфрау?

– Отчего же, лейтенант? У меня нет оснований не доверять вашему слову. Когда девятнадцать против одного... – Ее тон остался спокойным и благожелательным, в нем не было ни намека на издевку. – Просто добавим для ровного счета слово последнего из новобранцев, который сейчас, увы, не может ничего подтвердить. А до момента его пробуждения я запрещу пускать к нему кого-либо, кроме персонала. Вы свободны, Эккерт. Медики позаботятся о ваших подопечных, тем более герр Хайт в ближайшие несколько минут лазарет покинет. Повторения драки можно не бояться. Что же касается наказания...

Замерли, забыв дышать, и Артизар, и мальчишка с переломанной рукой, так и не проронивший ни слова, и сам Эккерт – в предвкушении.

– Увы, герр Хайт – слуга судьи Рихтера. Только он может распоряжаться его судьбой. Я полностью согласна, что такое поведение недопустимо, и со своей стороны могу заверить: если подобное повторится, нарушители покинут гарнизон и будут осуждены по законам Миттена и империи.

Пошарив по карманам, я вытащил золотую марку – внушительную сумму для небольшого города – и, как милостыню, швырнул на кровать новобранца.

– Компенсация, – ухмыльнулся я, показав, что ничего иного те не дождутся, и кивнул Артизару. – Шевелись, мы уходим.

Он тут же слез с кровати, пошатнулся и, чуть прихрамывая, направился следом.

За закрывшейся дверью раздалось несколько отрывистых реплик. Голос фон Латгард не повышала, потому разобрать сказанное мог лишь человек с абсолютным слухом. Ей коротко ответил Эккерт, и за ним сразу же что-то сказал караульный – его голос был совсем тих. Я сделал вывод, что они, скорее всего, просто подтвердили приказ.

Артизар еле ковылял, припадая на правую ногу. Когда он в очередной раз запнулся, я попытался поддержать его, но Артизар, заметив движение, отшатнулся к стене и испуганно сжался.

Мои пальцы захватили воздух вместо локтя и замерли.

– Прости, – выдохнул он, – я подумал...

Что я его опять ударю. Понятно.

– Ну и ползи сам, – проворчал я и руку опустил.

Не успели мы пройти мимо кабинетов, как дверь позади снова скрипнула.

– Рихтер, стойте, – потребовала фон Латгард. – Во-первых, вы упоминали важную информацию, во-вторых, герр Хайт нуждается в лекции о недопустимости подобного поведения на территории гарнизона. От вас, очевидно, можно ее не ждать – вопиющее пренебрежение воинским уставом!

Мы с Артизаром послушно замерли, и он воспользовался остановкой, чтобы перевести дыхание.

– Вы же понимаете, что Эккерт лжет? Это была сознательная провокация, и он специально нацелился на мальчишку. Не справились со мной – переключились на него. Ну это они зря, просчитались.

Неожиданно моего локтя робко коснулись. Сначала прикосновение Артизара едва ли чувствовалось, но спустя еще пару мгновений он оперся на мою руку сильнее и увереннее.

– Не здесь, Рихтер, – ушла от ответа фон Латгард и кивнула на одну из закрытых дверей. – Зайдем. Мне необходимо перевязать плечо и принять обезболивающее. Заодно узнаем о состоянии парней. Потом поднимемся в кабинет, обсудим и ваши новости, и провокацию...

– И лекцию проведете, – продолжил я, усмехнувшись.

– Нужно же это сделать кому-то.

Артизар, не поднимая взгляда, прошептал:

– Спасибо, Лазарь.

– За то, что указал на очевидное? Пф-ф, оставь себе. Останемся наедине – выскажу пару наставлений.

В кабинете, который оказался одновременно и смотровой, и перевязочной, было просторно, светло и чисто. Настолько, что даже главный госпиталь Бердена, а на его содержание никогда не скупились, проигрывал лазарету миттенского гарнизона. Высокое арочное окно на две трети было замазано белой краской. Ширма делила кабинет на две части. В первой за столом заполнял карточку немолодой мужчина в белом халате, во второй суетилась сестра милосердия, занятая стерилизацией бинтов. Она то появлялась у высокого передвижного столика, то исчезала за ширмой, и закатный свет, падающий в незакрашенную часть окна, прорисовывал фигуру женщины, как в театре теней.

– Рыцарь-командор? – вопросительно поприветствовал врач. Сначала он педантично закончил писать, отложив карточку и перо, и только затем поднялся с места, чтобы соблюсти субординацию.

Почерк у него был до того идеальный, что я залюбовался.

Показавшись из-за ширмы, сестра милосердия присела в положенном книксене и вернулась к бинтам. Я отметил, что ее одежда выглядит безнадежно устаревшей. Столица давно перешла на удобную, не сковывающую движения и более практичную форму. Здесь же до сих пор носили строгие темные платья, поверх которых надевался белый передник с вышитым на груди красным крестом, и косынки, больше напоминающие монашеские апостольники. Модные веяния либо до Миттена еще не докатились, либо не влились в местные порядки.

– Я на перевязку, Колман. И заодно послушать заключение о состоянии новобранцев. – Фон Латгард бросила пальто на кушетку, стоявшую у стены, и, на ходу расстегивая китель, прошла за ширму. – Можешь сразу рассказывать. Одно другому не мешает. И познакомься с судьей Рихтером. Зачинщик драки – его подопечный.

– Конечно, рыцарь-командор. – Сам врач выглядел куда привычнее: белый халат был наброшен на плечи прямо поверх темной, идеально отглаженной формы. Седые волосы коротко острижены, худое скуластое лицо безупречно выбрито, а выправке позавидовал бы и иной генерал. Мужчина сделал шаг от стола и протянул мне ладонь. – Обер-лейтенант Колман Ленз, заведую лазаретом миттенского гарнизона.

– Лазарь Рихтер, слуга святейшего престола. – Рукопожатие оказалось сильным и уверенным. – Приношу извинения, что герр Хайт прибавил вам работы.

Лицо Ленза осталось беспристрастным, но в светлых глазах мелькнула ирония.

– Сезон простуд прошел, на лед Сильгена ребята выходить пока не рискуют, а обморожения начнутся после Нахтвайна. Рыцарь-командор поддерживает жизнь гарнизона в возмутительном порядке. Так что у нас, скорее, была острая нехватка работы, герр Рихтер.

– Тебе лишь бы кого-нибудь разрезать, Колман, – раздался насмешливый голос фон Латгард из-за ширмы.

– Виноват, – признал Ленз и сразу пояснил для меня: – Я бывший полевой хирург. Увы, из-за ранения кисти был вынужден отказаться от любимого дела. Драка, рыцарь-командор, уж простите за такое определение, самая банальная, подростковая. – Ленз переложил несколько карточек. – Рядовой... Сепп крайне неудачно упал боком на угол парты. Перелом двух ребер и еще несколько трещин. Но и капля везения у юноши нашлась: ни один из осколков не задел ни легкое, ни плевру. Так что осложнений удалось избежать. Однако пока не могу сказать, насколько пострадали межреберные сосуды и не развилось ли внутри кровотечение. Как назло, у нас нет диагностических кристаллов: ждали в понедельник, но я уже сообщил магам. Обещали предоставить к утру. И, чтобы Сепп не мучился, мы напоили его снотворным. Кстати, фрайфрау, может, вместо очередной горсти таблеток сделать вам обезболивающий укол?

– Колите, – вздохнула фон Латгард, и из-за ширмы донеслось позвякивание пряжки ремня.

– У рядового Полди закрытый перелом локтевой кости. Перелом полный, диафизарный... – Сообразив, что в непонятную обычным людям терминологию не стоит углубляться, Ленз потер лоб и сжато закончил: – В остальном, не считая разбитого носа, все в порядке. Мы подержим его в палате ночь, понаблюдаем и, если не вскроется никаких иных внутренних повреждений, после завтрака отпустим. Но, надеюсь, это понятно, что физические нагрузки Полди будут противопоказаны минимум месяц.

– А третий? – с интересом уточнил я, припомнив оговорку Артизара о количестве противников.

– У рядового Морица выбиты два зуба. Кровотечение прекратилось само, мы только убрали осколки, удалили оставшийся от одного из зубов корень, тампонировали и отпустили юношу. – Ленз осуждающе посмотрел на Артизара. – Лучше бы, молодой человек, вы ему тоже что-нибудь сломали.

– Колман! – одернула фон Латгард и, потирая левую ягодицу, вышла из-за ширмы.

– Кости срастутся. В таком возрасте – быстро. А новые зубы точно не появятся, – невозмутимо пояснил Ленз. – Что же касается самого герра Хайта, он явно смыслит в рукопашной больше новобранцев: всего несколько синяков и ушиб ребер. Перелома носа он избежал, отек через пару дней спадет. Мы беспокоились, нет ли сотрясения, но обошлось. Так что смело его забирайте и привлекайте к ответственности за нарушение порядка. Можем выдать с собой мазь, чтобы быстрее убрать следы драки.

– Давайте, – согласился я, думая, что мне и самому пригодится. – Может, и меня глянете, обер-лейтенант? Рану на спине дергает. Я сегодня еще и по голове получил. Сотрясения вроде нет, но шишка огромная и болит, сволочь. Фрайфрау, вы не против, если я немного нас задержу?

– Задерживайте, Рихтер, – разрешила фон Латгард, – вы нам нужны здоровым.

Артизар, сообразив, что в ближайшие несколько минут мы из лазарета не уйдем, осторожно присел на край кушетки, и я тут же, как ценность, вручил ему пальто, а сам прошел за ширму.

Сотрясение действительно не подтвердилось, череп у меня крепкий. Так что мне дали приложить к затылку пакет со льдом, и я, попеременно морщась то от боли, то от холода, предоставил сестре милосердия доступ к спине.

– Нагноение, – сообщила она приятным грудным голосом, проведя быстрый осмотр. – Герр Ленз, посмотрите.

– Конечно, сестра Джатта. – Ленз прошел к нам за ширму и протер руки спиртовым раствором. Осмотрев спину и ощупав края пореза, он уточнил: – Какие симптомы, герр Рихтер: слабость, озноб, тошнота, давящая или распирающая боль? Все и сразу? Случай интересный: нагноение, определенно, серьезное, но вокруг очага нет ни сопутствующего воспаления, ни отека, ни некроза тканей, нет даже местного повышения температуры.

– Никаких симптомов из перечисленных, – признался я, – только дергает и мешается. Отсутствие этого, как там... некроза может быть из-за моего дара воскресать?

– Ну-у, герр судья, – с явным сожалением одернул меня Ленз, – не ждите чудес и понимания вашей уникальной физиологии от простого гарнизонного врача. Но не переживайте: то, что нет воспаления и некроза, нам только на руку. Сейчас вскроем нарыв, уберем гнойный экссудат, все почистим, перебинтуем. Рыцарь-командор и герр Хайт даже заскучать не успеют! Пару раз заглянете на перевязку и забудете об этом недоразумении. У меня осталась пара амулетов с заклинанием анестезии...

Сестра Джатта подкатила к врачу столик с уже разложенными на нем приборами весьма устрашающего вида.

– Режьте так, – решил я.

До кабинета, расположенного на верхнем этаже офицерского общежития, мы добирались, как три инвалида: перебинтованные, измученные, едва переставляющие ноги. От анестезии я отказался. Глупо тратить время и ждать, пока она подействует, ради какого-то паршивого нарыва. Что я, не потерплю?

Потерпел.

От громких и нецензурных воплей меня удержало только присутствие фон Латгард и Артизара. Перед ними терять облик грозного судьи не хотелось. Так что я до крови прикусил губы и, кажется, чуть стер зубы. Нарыв оказался таким болезненным из-за того, что я не целиком выдернул длинный осколок и кончик остался внутри. Пусть в гарнизоне и царил порядок, до стерильной чистоты было далеко. Тем более в общих душевых. Так что гной из-за попавшей в рану грязи неведомым образом успел накопиться едва ли не по всей длине прокола – чистить пришлось много и долго.

Спину дергало с утроенной силой, спать пару дней мне предстояло на животе, не забывая про регулярные перевязки. Вечерний душ вызывал внутреннюю дрожь, стоило только представить, как придется встать с расковырянной раной под струи воды. Можно, конечно, пренебречь гигиеной или наскоро обтереться влажным полотенцем.

Гарнизонный кабинет фон Латгард мало чем отличался от того, что мы видели в магистрате. Рабочий стол у круглого окна, два гостевых стула перед ним, стеллажи с книгами, почти полностью скрывшие стены, обитые темной тканью с вышитым серебристым узором. Дальнюю стену занимал камин. Рядом находились глубокое кресло с наброшенным на спинку и подлокотники пледом и низкая тумба, на которую можно было положить разве что книгу и, например, поставить бокал. Под потолком, растопырив в стороны витые перекладины, висела неуместная старинная люстра, украшенная крупными кристаллами хрусталя.

Порядок, что ожидаемо, был идеальный. Только листы на краю стола сложили друг на друга кое-как, и они торчали в разные стороны примятыми углами, а некоторые и вовсе едва не сваливались на пол. Бросив взгляд на проставленную на каждом листе дату, везде вчерашнюю, я понял, что принесли очередные отчеты.

Мы оставили верхнюю одежду на вешалке у входа и распределились по кабинету. Фон Латгард заняла место за рабочим столом. Она отклонилась на спинку стула, следя за моими действиями из-под полуприкрытых век, и свесила руку – видимо, бинт сдавливал плечо, и из-за снизившегося кровотока ее мучило онемение. Я же, перед тем как устроиться самому, передвинул кресло от камина и кивнул на него мальчишке. Он, быстро разувшись, принял уже привычную позу – прижал колени к груди и замер.

– Голодны? Могу приказать, чтобы принесли... – Фон Латгард перевела взгляд на каминную полку и сверилась с массивными часами. – Уже, наверное, ужин. Время позднее.

Мне для удобства хватило стула: я сел лицом к высокой спинке, обхватил ее руками и устроил на ней подбородок.

– Лично меня от боли тошнит, – признался я с неохотой.

Я неплохо перекусил оладьями, можно спокойно дожить до утра и не убегать в город без завтрака. К нему-то уже точно дурнота пройдет.

– Аналогично, – вздохнула фон Латгард.

Артизар промолчал. Я, помня о его сложных взаимоотношениях с едой, все-таки уточнил:

– Тебя тоже тошнит?

Он неопределенно повел плечами.

– Пусть принесут бульон и пару кусков хлеба. Если можешь есть – никаких голодовок, – наказал я.

Фон Латгард воспользовалась колокольчиком с ужасно мерзким и пронзительным звоном и, дождавшись, когда в кабинет постучится дежурный, отдала приказ.

– Где вы успели повредить голову, Рихтер? – спросила она, заметив, как я, кривясь, ощупываю затылок.

– Получал ту самую информацию, которую собираюсь рассказать. Или сначала вы, фрайфрау, зачитаете для его высочества лекцию о недопустимости драк?

– Давайте уже, Рихтер, говорите.

Много времени рассказ не занял. Артизар, лениво работая ложкой, съел лишь половину порции. Зато фон Латгард успела и подымить, и сложить бумаги аккуратной стопкой, после чего переменила позу: оперлась острым подбородком на кулак и устало ссутулилась.

– Ничего не понимаю, – призналась она и прикрыла глаза.

Своей слабости рыцарь-командор не стеснялась. То ли поскольку все-таки была женщиной и воспитывалась иначе, то ли ее упрямый и твердый характер допускал моменты, когда ситуация могла выйти из-под контроля.

Я же обычно, пока вокруг не начинает рушиться мир, делаю вид, что все идет по плану.

– Можно сказать? – Артизар, до того вяло жующий мякиш, проглотил хлеб и встрепенулся.

Мы с фон Латгард с любопытством повернулись к нему.

– Со слов герра Горста выходит, что основная цель Марии-Терезы и Лукаса Феррера – Лазарь. Не я. – Артизар нахмурился, потер разбитый нос и добавил: – Не то чтобы я считаю себя важной персоной, но это странно. Зачем придумывать такую многоходовку и заманивать Лазаря в западню черт знает где, когда они могли поймать его прямо в столице... А если бы мы отбились от бесов? А если бы Лазарь успел раньше? А если бы не сошла лавина? Слишком много «если». В конце концов, снегом нас могло занести куда угодно. Я бы просто погиб – минус лишний наследник. А Лазарь через месяц выбрался бы вообще с другой стороны гор. И что бы делал Горст? Что бы делали триас-приор с императрицей? Кроме прочего, они должны были знать о смерти отца еще до его смерти. Но это невозможно!

Скорее всего, триас-приор и императрица знали о грехе Абеларда. Знали о нашей размолвке... Точнее, о безобразном скандале. О словах, которые правитель бросил судье Рихтеру. И не могли не понимать, какой гнев я испытывал.

Но догадывались ли они о том, к чему это приведет?

Мог ли хоть кто-то знать, что мой дар, ранее не дававший осечек и послушный воле Йозефа, вдруг обернется против Абеларда?

Черт возьми, об этом не знал даже я сам. Иначе предпочел бы перерезать себе глотку, чем коснуться императора даром. Обиды обидами, но сколько бы раз мысленно я ни желал ему сдохнуть, в худшем из своих кошмаров не подумал бы, что мое желание исполнится.

Я не называл другом ни Микаэлу, мотивы которой были туманны, ни Йозефа – он, давайте начистоту, владел мной, будто рабом. Абеларда Хайта – называл. Да, это была странная, изувеченная и болезненно-извращенная дружба. Но другой я не знал. Тем более мы были похожи: судья Рихтер с его непостижимыми дарами и император, наделенный огромной властью, якобы данной ему Господом, но на деле – очередная кукла святейшего престола. Два озлобленных пса, только мой ошейник, в отличие от бремени правления, можно увидеть и потрогать. Я знал Абеларда с его рождения, поддерживал, исправлял ошибки, подавлял восстания, воевал и сотни раз умирал за него по его же приказу или капризу.

Если бы только мой дар возвращал мертвых...

Что же все-таки в тот день пошло не так?

– Лазарь?

Я понял, что, погрузившись в мысли, так сжал спинку стула, что дерево под пальцами хрустнуло, едва не переломившись.

– Ешь давай, у тебя еще полтарелки, – огрызнулся я на щенка.

– О чем вы подумали, Рихтер? – Фон Латгард смотрела испытующе.

– О том, что у нашей истории недостает слишком многих значимых частей. Но я сделаю пару предположений. Во-первых, триас-приор и императрица могут преследовать разные цели, но объединиться для их достижения. Мария-Тереза мечтает убить кронпринца. Лукас Феррер – получить меня. Зачем уж я ему сдался, без понятия. Может, Йозефу завидует, тоже хочет цепного пса-чудотворца. Во-вторых, о смерти Абеларда знать они не могли... Обладай хоть кто-то подобным провидением, он был бы равен по силе архангелам, и ему не нужно было бы идти настолько извилистым путем. Значит, кончина императора стала своеобразным спусковым крючком. Все произошло слишком быстро и не вовремя, они не подготовились, засуетились, попытались просчитать хоть что-то и делали план «на коленке» – лишь бы как, вдруг хоть что-то да сработает.

– Вариант, – признала фон Латгард и потерла плечо. – Но мне кажется, вы все-таки поделились не всеми мыслями.

Поскольку сказана была последняя реплика без вопросительных интонаций, я счел, что ответ не требуется. На несколько минут в кабинете повисла тишина, разбавляемая только хлюпаньем разбитого щенячьего носа.

– Подведем промежуточный итог, – предложила фон Латгард, когда пауза затянулась. – Йозеф Херген видит на троне Артизара, а не законнорожденного сына Абеларда. Тут мотивы вроде просты и понятны. Для того чтобы защитить наследника, судье Рихтеру, как самому верному слуге его высокопреосвященства, было приказано Артизара охранять. Марии-Терезе и Лукасу Ферреру нужны вы оба. Поэтому, узнав маршрут, по которому повезут кронпринца, они устроили засаду. В случае успеха первая получила бы голову Артизара, второй – послушного судью. Тут много «если», но, допустим, могло сработать. Также у нас есть демон, который слишком «удачно» появился в Миттене... И что особенно плохо: появление произошло накануне смерти императора, а не после. Поэтому нам придется либо решить, что триас-приор и императрица каким-то образом узнали о здешних делах ада, либо признать, что у Марии-Терезы есть некий крайне могущественный покровитель, который пока не показывает всей своей силы, но нужным предвидением обладает.

Мне хотелось думать, что это невероятнейшее совпадение. Тем более я скептически отношусь к мысли, что кто-то, имея возможность получить желаемое по щелчку пальцев, зачем-то будет устраивать целое шоу. Таким занимаются либо наглухо отбитые психи, либо вруны, которые значительно преувеличивают свои возможности.

– Первое, – решил я. – По опыту скажу, в какой бы город вы, фрайфрау, ни приехали и каким бы со стороны он ни казался тихим и мирным, парочка скелетов в подполе и тварей под кроватями обязательно найдется. А если хорошо поискать – и того больше. У вас вот целая секта жила и процветала под самым носом. Не исключено, что и вызов демона был не первым, просто по закону подлости именно в этот раз не так пошло все и у всех.

Фон Латгард побарабанила пальцами по столу, скривилась, но аргументов, чтобы оспорить мой вывод, не нашла. Или посчитала, что нет смысла их озвучивать. Это всего лишь предположения. Правда может оказаться куда невероятнее.

– Свободны.

– А как же лекция? Без лекции, уверен, мальчишка перекалечит вам половину гарнизона! – я легко переключился с серьезного тона на привычное ехидство.

Артизар отставил на тумбу тарелку с недоеденным супом (только ложкой больше болтал!) и спустил ногу с кресла, замер.

– Серьезно, Рихтер? Вы же в восторге, что его высочество нарушил правила!

Я ухмыльнулся, чем явно вывел фон Латгард из себя. Она гневно добавила:

– Артизар из кожи вон лезет, чтобы добиться хоть крупицы вашего расположения. На драку пошел! Может, вам и привычно калечиться, но вспомните, всегда ли вы так легко терпели боль и правильно ли вообще привыкать к ней!

– Ну и зачем тебе мое расположение? – Я повернулся к Артизару.

Тот задумался.

– Не знаю.

Вот ведь действительно щенок. Так же, если не успеть хорошенько напугать и измучить, тыкается в ладони в поисках ласки. И даже если оттолкнуть, щелкнуть по мокрому носу, все равно продолжает лезть.

Смутно помню, что когда-то был таким же отвратительно наивным.

Пока меня не сломали.

От этих ассоциаций мальчишка бесил только больше.

– Так я больше похож на отца... – шепнул Артизар и опустил взгляд, нервно перебирая пальцами кисточки наброшенного на кресло пледа. – Ты же этого хочешь и поэтому ко мне цепляешься?

Вопрос произвел эффект пощечины.

– Знаешь, чего еще я хочу? – Растеряв веселость, я приподнялся со стула.

– Рихтер! – повысила голос фон Латгард. – Прекратите! Оба! Кто на кого похож, решайте в своей комнате! Предупреждаю: увижу на мальчике новые синяки, вы пожалеете, что не остались в руках Отто Горста.

Я сжал кулаки и сквозь зубы пообещал:

– Не увидите. Доброй ночи.

– Простите, – понурился Артизар, но послушно поспешил за мной.

– Доброй, – донеслось вслед, а затем последовал громкий стук.

Как если бы кто-то с силой швырнул курительную трубку в стену.

Глава 15

По лестнице мы спустились молча. Артизар, сунув мне ключи, то и дело поднимал тревожный взгляд, будто думал, что я не дотерплю до комнаты и наброшусь на него в коридоре. Кто-то из офицеров вышел из душевой, увидел меня и попятился обратно.

Я швырнул так и не восстановившее магию пальто на кровать, закинул высохшее полотенце в комод и наклонился к камину, чтобы развести огонь. Было свежо, но мне казалось, что холодно.

– Спина или ноги? – чуть дрогнувшим голосом произнес Артизар.

Он поправил мои сапоги у двери, взял с кровати пальто и повесил его в шкаф рядом со своей курткой.

– Что? – Я едва не выронил спички и повернулся, соображая, как прослушал первую часть реплики.

– Синяков видно не будет, – пояснил Артизар, замерев посередине комнаты.

Вот как он понял мой ответ фон Латгард относительно его наказания.

Разведя огонь и подбросив поленьев, я поднялся, потер поясницу и приблизился к Артизару, разглядывая его сверху вниз.

– Живот и грудь тоже сойдут, – оскалился я. – Спину тебе и без меня разрисовали.

Намек на то, что кронпринца секли, угодил в цель. Он отвел взгляд и прикусил губу. Я помнил, что в драке ему перепало по ребрам, и предполагал, что он возразит, мол, так нельзя. Что снова рассердится. Но Артизар молчал и ждал избиения.

Безнадежно.

– Сядь, не беси, – рыкнул я, открыл створку окна и, собрав в горсть с карниза снег, приложил к раскалывающейся голове. Холод пронзил кожу иглами и, казалось, достал прямо до мозга. Но боль все-таки отступила.

Хорошо, что Артизар не плюхнулся прямо на пол. Я бы не удивился. Но он все-таки дошел до постели и забрался на нее, скрестив ноги.

– Выкладывай, ты действительно затеял драку, чтобы заработать мое одобрение?

– Ты же любишь подраться...

– А еще выпивку и потаскух. Следует ли из этого, что в бордель мы пойдем вместе и там возьмем одну женщину на двоих?

Артизар вытаращился и раскрыл рот, не в силах выразить степень возмущения от подобного бесстыдства.

– Лазарь! – только и смог беспомощно воскликнуть он и тут же отвернулся, чтобы скрыть запылавшие щеки.

Я хохотнул и набрал еще снега. При всей ненависти к холоду, сейчас он помогал.

– Щенок! Глупее затеи не придумаешь. Драться нужно было с самого начала. Теперь-то, когда я уже понял, что ты за птица, чего изображать? Все равно не поверю, что в тебя вселился дух Абеларда. В любом случае уясни: я не из тех, кто ведется на манипуляции. Будешь ли приносить мне тапочки или громко лаять на чужаков, выслуживаясь, я не стану относиться к тебе лучше или хуже.

– Куда уж хуже, – проворчал Артизар, так и не повернувшись.

– О, поверь, ты не захочешь узнать, куда и насколько.

Хотелось добавить что-нибудь едкое и злое. Но вместо этого я отыскал другие слова.

– Да, лавина оставила свой след здесь. – Я ткнул Артизара в висок. – И он не сотрется. Но не стоит видеть спасителя в первом встречном. Я точно не гожусь на эту роль. В столице найдутся сотни людей, готовых тебя возлюбить любым. Еще устанешь фавориток менять. Или, если жаждешь иного, найдешь дружка среди придворных. Кого-нибудь подходящего по возрасту, родовитого и легкого на подъем. Будете устраивать вылазки в город, дуэли, еще какие-нибудь шалости, на которые хватит фантазии.

Артизар повел плечами и все-таки поднял на меня взгляд, до того усталый и тоскливый, что можно было без лишних слов понять, где он видел и фавориток, и дружков, и прочих лизоблюдов. На грустного побитого щенка с опухшим носом даже злиться нормально не получалось.

Я вздохнул.

– Рассказывай, что у тебя по грехам.

– Эм... Ложь? – удивился вопросу, но сознался он и, подумав, добавил: – Уныние.

– А посерьезнее есть? Из тех, что против Йехи?

Артизар вздрогнул.

– Нет! Только не такие! Да, я желал смерти отцу. И есть много людей, которых я ненавижу... Но никогда, ни разу, клянусь, не думал плохого о Господе!

– Пойдет, – решил я и стряхнул с ладони капли, оставшиеся от снега. – Подумай сейчас о том, что Абелард мертв и твое желание исполнено. Подумай, что все эти люди рано или поздно ответят за совершенное зло. Раскайся. Извинись перед Господом.

Я не ожидал, что Артизар с готовностью соскочит с кровати, встанет передо мной на колени и на полном серьезе, даже не спросив, зачем это вообще понадобилось, взмолится:

– Йехи Готте, просвети мой разум, чтобы осознал я свои грехи; побуди к подлинному раскаянию, к искренней исповеди и исправлению жизни своей. Господи, прости мои грехи вольные и невольные...

На мгновение в комнате повисла неприятная тишина, будто Артизар ожидал, что я брякну что-нибудь вроде: «Прощаю». Но я не настолько нагл, чтобы злить небеса такими выкрутасами. Поэтому вместо ответа и разрешения грехов я протянул мальчишке руку.

– Готов пройти суд и получить первое чудо?

Артизар сглотнул и уставился на предложенную ладонь как на откровение. Ему было страшно, впрочем, как и всем, но при этом вместо решимости фон Латгард или возмущения Самуила я видел отблески восторга и надежды.

– Я могу пожелать что-то конкретное? – тихо уточнил он, протянул руку в ответ и замер, не решаясь прикоснуться.

– Нет. Но можешь сосредоточиться на том, что сейчас для тебя важно. Для начала советую подумать о чем-нибудь простом и личном. Счастья всем разом не загадывай – не сработает.

– А если греха во мне больше, чем добродетели?

– Уж точно больнее, чем рыцарю-командору, не будет. Если боишься, можешь отказаться.

Артизар все еще стоял на коленях, смотря снизу вверх, и мне нравилось, что во взгляде, всего несколько минут назад тусклом, как у приговоренного к казни, появился блеск интереса. Мальчишка быстро облизал пересохшие губы и взял меня за руку.

– Ибо нет лицеприятия у Господа...

Дар откликнулся, легкими покалываниями пробежав от сердца к кончикам пальцев. Золотистый свет благодати возник вокруг руки и устремился вперед, к Артизару, охватывая его, укрывая и стирая с лица следы драки. Мальчишка изумленно и одновременно облегченно, когда вместе со следами ушла и боль, выдохнул.

– Спасибо.

Чудо свершилось, и я придирчиво оценил силы: суд, к счастью, почти не сказался на остатке благодати.

– Не меня благодари, – отмахнулся я, пока Артизар ощупывал исцеленный нос и заглядывал под свитер. – Что ж, вот так мы будем встречаться раз примерно... в полгода. Только тебе уже не придется при мне вставать на колени, и исповеданием твоим будет заниматься Йозеф.

На душе было паршиво. Абелард тоже начинал с малого. Первый раз ему и вовсе не нужны были ни исповедь, ни молитва. И куда это привело? Как быстро власть и титул развратят Артизара?

Не желая оставаться в комнате и переваривать внутри себя эти мысли, я сорвал с вешалки пальто и принялся обматываться шарфом.

– Ложись, – велел я. – Утром разбужу до общего колокола – на пробежку пойдем. Будет тебе вместо наказания.

Артизар прошел к кровати, ощупывая ребра, сел, но после моих слов резко вскочил.

– А ты куда? Надолго? Можно с тобой?

– Надолго. Вернусь как раз к пробежке. – Я паскудно ухмыльнулся. – В бордель. Если хочешь – пойдем, так уж и быть, оплачу тебе какую-нибудь фрау.

Артизар отшатнулся от меня, как от прокаженного.

– Так неправильно!

– Неправильно – жене изменять. Неправильно – давать обещания, которые не собираешься сдержать. А это обычное потребительство. Есть товар, есть спрос, все просто. Ну, пойдешь?

Развернувшись ко мне спиной и ею же выражая презрение к подобным идеям, Артизар принялся разбирать постель.

– Как хочешь, – хмыкнул я и закрыл за собой дверь.

На крыльце общежития я ненадолго замер на ступенях, вечерней ледяной коркой. Сверху их присыпал мелкий, будто хлебные крошки, сухой снег. Он падал ровно и медленно и в лучах фонарей сверкал россыпью драгоценностей.

Внутри меня еще тлели искры благодати, в кои-то веки не осудившей грешника, а сотворившей чудо для праведника. Наступили редкие минуты, когда минусовая температура не вызывала острую ненависть и можно было признать, что зима бывает красивой. Я поднял лицо к небу, позволяя снегу цепляться за бороду, колоть кожу и таять на щеках.

Иногда я испытывал досаду, что каждый чертов раз некая сила заставляет меня воскресать. В другие моменты, такие, как сейчас, думаю, что, в общем-то, жизнь не так уж и плоха. Бывает, конечно, тоскливо. И душа, как ее ни дрессируй, испытывает слишком много всего, чему сложно находить объяснения.

Пожалуй, сейчас я готов был признать, что за эти сорок два года ни разу не терял кого-то значимого. Абелард стал первой серьезной утратой, и, столкнувшись с гореванием, я оказался беспомощен. Беспомощнее этого раздражающего, глупого щенка, за которым нужно присматривать!

Подняв ворот пальто и носом зарывшись в шарф, я поспешил вниз к воротам. Публичный дом наверняка поможет отвлечься от происходящего и хоть ненадолго выкинуть все лишние, душащие мысли из головы. Как бы чего ни болело, секс – лучшее лекарство от любых душевых терзаний.

Поскольку адрес борделя мне так и не дали, еще сверху, спускаясь в Миттен из гарнизона, я приметил пару мест, освещенных ярче остальных. На центральной площади, понятное дело, искать было нечего, поэтому я направился к окраине, вплотную примыкающей к горному массиву. Там же, судя по всему, располагались спуски в шахты.

Район был бедным и старым. Обшарпанные дома с потрескавшимися балками, большей частью одноэтажные или с надстроенными чердаками, наползали друг на друга, а улицы сужались до того, что двум прохожим было бы сложно разминуться, не задев друг друга. Но, что удивительно, почти на каждой двери висело хотя бы несколько еловых ветвей, а то и простые, но приятные взгляду венки.

Я шел наугад, то и дело оказываясь в темных тупиках и делая причудливые зигзаги по переплетению улиц, однако богатый опыт ориентирования не давал сбиться с пути и уверенно вел дальше.

Публичный дом в Бердене можно было найти по громкой музыке, смеху и крикам. Из-за шума в ночное время очередным заумным законом лет тридцать назад даже запретили организовывать подобные заведения среди жилой застройки. И ныне в столице имелись аж два больших квартала развлечений. Когда бы я ни подходил, охрана обязательно выкидывала кого-нибудь из дверей. Местные красотки стояли на ступенях полуголые, не пытаясь прикрываться. А стойкий запах крепкого алкоголя сбивал с ног уже на подходе.

Миттенский дом терпимости легко было вообще не заметить. Он оказался разве что самую малость крупнее остальных построек. Ни музыки, ни смеха, только по углам висела пара дополнительных фонарей, и на двери вместо нахтвайнского венка – табличка с расценками и услугами. Вот так сразу и по делу. Я остановился на крыльце и вчитался.

Прайс был скромным, цены – невысокими. А все не перечисленные пожелания и извращения предлагалось обсуждать с хозяином в частном порядке. Что ж, городок маленький, спасибо, что хоть один бордель организовали.

Пока я изучал табличку, дверь открылась. На ходу одергивая кофту и запахивая пальто, вышел незнакомый мужчина состоятельного вида с глубокими залысинами и приметным крючковатым носом. Столкнувшись со мной, он отшатнулся и выругался. Чтобы не загораживать проход, я сделал шаг в сторону и едва не сбил с ног еще одного мужчину. Тот, оказывается, подошел следом и тихо ждал, когда я начитаюсь.

– Где бы нам еще встретиться, – хохотнул я, узнав фельдфебеля, присутствовавшего вчера в доме бургомистра Хинрича.

– Доброй ночи, герр судья, – смутился он и тоже посторонился, чтобы богатый мужчина спокойно спустился по ступеням.

Проходя мимо, тот задел меня плечом, но даже не подумал извиниться. Можно было догнать его и наглядно показать, что случается, когда толкают судью Рихтера... Но не за тем я шел через весь Миттен. Хотел бы драки – заглянул бы к лейтенанту Эккерту.

– Что-то герр Гайдин не в духе, – прокомментировал поведение незнакомца фельдфебель. – Видимо, опять с супругой поругался.

Гайдин? Отец Селмы?

Я так задумчиво уставился вслед главному миттенскому архитектору, что фельдфебелю пришлось меня окликать:

– Так вы идете, герр судья?

– Думаете, я остановился полюбоваться? – хмыкнул я в ответ и оббил ноги от налипшего снега. – А вам, кстати, не нужно охранять дом бургомистра? Тайные комнаты, детские кости, ну, вы понимаете.

Краска смущения стремительно отлила от щек, полицейский побледнел и споткнулся о порог. Я, остановившись в узком холле, подхватил его под руку.

– Нужно... Но там напарник, и я не на всю ночь, герр судья. Вы же не?..

– Не сдам, не бойтесь. – Успокаивающе стукнул фельдфебеля по плечу. – Все мы люди.

– Тем более, – он похлопал по карманам брюк, – ключи от тайника я забрал. Даже если кто-то влезет, ему придется ломать стену...

Ситуация и неожиданная встреча так повеселили, что я даже пропустил фельдфебеля первым, чтобы напарнику не пришлось ждать дольше условленного. Заодно со стороны посмотрел, какие тут царят порядки.

В отличие от берденских публичных домов, здесь не имелось общей залы, где танцуют свободные красотки, чтобы посетители могли присмотреться и выбрать. Холл с десятком прибитых к стенам крючков для верхней одежды оканчивался конторой, за которой сидел грузный мужчина в годах.

Обменявшись приветствиями и последними новостями, хозяин озвучил, какие женщины свободны. Фельдфебель, почти не раздумывая, назвал имя и ссыпал на стойку три гроша. Хозяин не торопился: убрал деньги, вписал строку в большую книгу прихода и только после этого поднял вверх откидную часть стола, открывая проход.

– Приветствую, герр Рихтер, – дождавшись, когда фельдфебель пройдет по коридору к лестнице, хозяин поздоровался со мной. – Неужели не побрезговали моим скромным заведением?

– Мне сказали, что других в Миттене нет.

– Верно. Ну что ж, подходите. Посмотрим, что можем вам предложить. Желаете классику или ваши предпочтения отличаются от общепринятых?

Вспомнив унылый прайс, я подумал, что даже мое понимание «классики» не соответствует местному.

– Женщина должна быть не моложе восемнадцати, не старше сорока, неболтлива и не лежать бревном, – озвучил я нехитрые требования, надеясь, что не запросил невыполнимого.

– Еда, напитки? – невозмутимо уточнил хозяин.

– А у вас и такое в обслуживание включено? – удивился я.

– Нет. Но для судьи сообразим.

– Обойдусь. Хотел бы жрать – пошел бы в другое место.

– В таком случае семь грошей за всю ночь.

Я обратил внимание, что, несмотря на дотошное ведение учетной книги, здесь не забывали об анонимности. Клиенты вписывались не под именами и даже не под кличками, которые в условиях крошечного городка разгадать было легко, а под номерами.

Мелких денег в кармане не нашлось, и я бросил на стойку серебряную монету. Подумал, что можно попросить записать остаток на счет. Зима долгая, пара предоплаченных визитов лишними не будут. Но прежде чем успел додумать и сказать об этом, хозяин уже отсчитал сдачу.

– Второй этаж, четвертая комната. Ханна вам понравится, герр судья.

Оставив пальто на крючке рядом с форменной курткой фельдфебеля, я поднырнул под приподнятую доску конторы и поднялся на второй этаж. Половицы под ногами прогибались, неприятно пахло старостью и гнилью: за домом следили плохо, видно, не до того было. Да и вообще темная обстановка не настраивала на нужный лад. Снизу донесся стон отнюдь не наслаждения.

Четвертая комната находилась в торце дома. Стучаться я не стал, вошел и остановился в дверях, рассматривая Ханну, стоящую семь грошей.

Женщина, одетая в вульгарную красную сорочку и курящая у открытого окна, с таким же любопытством уставилась в ответ. Но, что соответствовало заявленной характеристике, никак мою личность не прокомментировала. На вид ей было за тридцать. Невысокая, приятно полноватая, с вьющимися светлыми волосами, обрамляющими покатые плечи и кукольное лицо, размалеванное дешевой косметикой.

Даже несмотря на открытое окно, в комнате было душно. Висело тяжелое сандаловое амбре с нотами жасмина, пытающееся перебить сопутствующие запахи того, что у Ханны за сегодня я был не первым.

Женщина затушила сигарету о карниз, прикрыла окно и, задернув плотную занавеску, уточнила:

– Пожелания, герр судья?

Я бросил на постель пару грошей.

– Подмойся.

Ханна хмыкнула. В светлых глазах появилась насмешка, будто ей нестерпимо хотелось заявить, мол, какие вы, столичные герры, брезгливые. Но она снова промолчала. Подобрала монеты и переложила в шкатулку на каминной полке.

– Располагайтесь поудобнее, герр судья. Вернусь через несколько минут.

– Не спеши. У нас целая ночь.

Подкинув поленьев в камин, я стянул свитер, отправил его комом на стул, расстегнул пряжку ремня и отошел к окну.

Вид был примечательный: дом терпимости чуть возвышался над остальными постройками района, а потому можно было полюбоваться, как всего через несколько улиц обжитые места заканчивались и начинались горы. Если бы не белизна снега и безоблачная ночь, вряд ли бы удалось разглядеть хоть что-то, света почти не было. Разве что в паре мест глаз различал тонкие золотистые полоски, пробивающиеся из-за сдвинутых занавесей.

Еще мгновение, и я бы потерял интерес и задернул штору обратно. Но мое внимание привлекло движение во дворе. Некто быстро прошел под окнами к задней двери, чуть повозился с замком и юркнул внутрь борделя.

Сомневаюсь, что кто-то в обход кассы бегает к потаскухам. Не те деньги. Вор? Тоже маловероятно. Время неподходящее – велика вероятность попасться на глаза кому-то из клиентов.

Зато, возможно, это...

Мысль еще не успела сформироваться до конца, а я уже, следя, чтобы ни одна половица не скрипнула под моим весом, подкрался к двери, чуть приоткрыл, оставив узкую щель, и затаился в ожидании добычи.

Загадочный некто сейчас волновал меня куда больше Ханны.

Вот гость появился в коридоре и замер, вслушиваясь в голоса и стоны, доносящиеся из-за стен. Разбавленный тусклым светом сумрак скрадывал тонкую фигуру, мешал разглядеть черты. Я, всматриваясь в осторожные движения, не мог понять, мужчина это или женщина.

Добыча, даже не догадываясь о том, что за каждым ее шагом жадно следят, медленно приблизилась к соседней двери. Оттуда как раз донесся голос фельдфебеля, ему ответил наигранный женский смех. Протяжно и жалобно скрипнула кровать в первый раз, а затем заскрипела все быстрее и ритмичнее. Смех сменился такими же наигранными стонами.

Человек под дверью вжал голову в плечи, оглянулся на лестницу, в нерешительности переступил и потянулся к ручке.

В следующий момент, схватив добычу за плечо, я стремительным и сильным рывком втащил ее в комнату, вжал в стену и навис, недобро оскалившись.

– И кто же тут у нас?

На меня с ужасом и паникой, распластавшись по стене, будто пытаясь стечь вниз, смотрел Самуил.

Сказать, что я удивился, значило бы промолчать, но хватку не ослабил. Сердце Самуила билось так неистово, что это ощущалось даже через ткань его легкого пальто. Зрачки сузились, превратившись в угольные точки посреди разлившейся лазурью радужки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слабо захрипел, сделал несколько рваных вдохов, облизал сухие губы и только затем жалобно прошептал:

– Лазарь... – Он снова резко вдохнул, словно воздуха в комнате не хватало, и сглотнул, небольшой кадык на светлой шее дернулся в такт. – Герр Рихтер! Я все объясню. Пожалуйста...

Самуил осторожно, будто считал, что я вцеплюсь ему в глотку, положил мне на предплечья перебинтованные ладони и чуть сжал. Его узкие хрупкие руки забавно смотрелись поверх моих лапищ – крепких, крупных, с безупречным рисунком накачанных мышц. Взгляд, до того мечущийся по моему лицу, будто в попытке угадать настроение и мысли, соскользнул на грудь, заросшую жесткими, большей частью уже седыми волосами.

– Конечно объяснишь, – согласился я и, отпустив Самуила, сделал шаг назад. – Хотя... Я не настолько туп, чтобы не догадаться. Думая, что тебе можно верить, я обмолвился про тайник Хинрича. Ты, поняв, что материалы еще не начали изучать, решил изъять оттуда нечто важное. Письма?

Он опустил взгляд и неловко заправил за уши растрепавшиеся золотистые пряди.

– Не мои, – чуть помедлив, признался Самуил. – Ребекки.

Секунды хватило, чтобы принять решение.

– Выходишь так же через заднюю дверь и ждешь в конце улицы. Надо уточнять, что будет, если попробуешь сбежать или юлить?

Самуил сделал неуверенный шаг к выходу.

– Нет. Я не сбегу... Некуда.

С Ханной я столкнулся уже на лестнице. Она, последовав разрешению, никуда не спешила и поднималась нога за ногу. Запах от женщины стал приятнее и свежее, вульгарная сорочка сменилась темным кружевным комплектом, куда больше радующим глаз.

Я подумал, что буду не против встретиться с ней в другой раз.

– Герр Рихтер? – удивилась она и занервничала. – Я так задержалась?

– Нет, – хмыкнул я и прицельно кинул за вырез лифчика еще одну монету. – Но мои планы изменились. Доброй ночи!

Хозяина мое появление напугало еще сильнее, чем Ханну. Он едва не опрокинул чернильницу на книгу учета. И, не дав вставить слова, начал причитать, что, если меня не устроило обслуживание, Ханне тут же найдут замену. Даже вернут деньги, а визит зачтут как подарок. Видимо, в представлении хозяина неудовлетворенный судья был бедствием страшнее всадников Судного дня.

– Все в порядке. – Я утешающе хлопнул мужчину по плечу, отчего его мотнуло в сторону. – Вспомнил про неотложнейшее дело. Приду в следующий раз. Лучше продлите за мой счет время тому герру, с которым мы пришли.

Схватив пальто с вешалки и на ходу заматываясь шарфом, я чуть не поскользнулся на крыльце и поспешил вниз по улице. Пока шел – думал. На ум невольно пришли медальоны с пентаграммами в тайнике Хинрича, один как раз был переломлен. Не означало ли это окончательное выбытие члена секты? А конкретнее – смерть Ребекки Фалберт.

Самуил послушно ждал у крайнего дома. Ржавый магический фонарь, прибитый под крышей, покачивался на ветру. И Самуил встал по ту сторону золотистого пятна света, чтобы увидеть его можно было, только зная, где и кого искать.

Заслышав скрип снега, Самуил встрепенулся и съежился, словно считал, что его станут бить. Видимо, в памяти было еще свежо, как я кинулся на Артизара. Не так уж своими предположениями Самуил был далек от истины. Попадись за подобным мне кто-то другой, переломом ребер дело бы не ограничилось. Но на Самуиле моя привычная агрессия сбоила.

– Герр Рихтер, вы... – начал он и замолчал, когда я протянул ему ладонь, на которой поблескивал ключ от тайника бургомистра. Стянуть его из соседней комнаты оказалось проще простого.

– По имени, – напомнил я. – И мы были на «ты». Идем.

– Спасибо!

Я пошел быстро, предлагая Самуилу подстроиться под мои размашистые шаги и темп. Но тот, что удивительно, не отстал и заметно ободрился.

– Кто-то обещал все объяснить, – напомнил я.

Самуил, пытаясь одновременно и идти, и говорить, сбил дыхание, но принялся послушно рассказывать:

– Не знаю, когда это точно началось. Ну, что Ребекка оказалась втянута в дела бургомистра. И наверное, сам бы я так и не узнал: был слеп и глух ко всему, что ее касалось.

– То есть ты знал, что в городе существует секта, – перевел я с оправдательного на человеческий.

– Да, я был в курсе, что есть люди, поклоняющиеся неким темным силам. Но я не знал, – Самуил так возмутился, что даже повысил голос, – да и не хотел знать о масштабах их деятельности и преступлениях. В конце концов, они могли просто встречаться субботними вечерами, пить чай, есть нахтвайнские кексы и с выражением читать вслух «Гезец Йамму».

Представив эдакий кружок по интересам, я так развеселился, что поскользнулся и мало того что едва не растянулся на льду, так еще и Самуила чуть не сшиб с ног. Благо в последний момент все-таки устоял и ухватил его за пояс.

– Прости. Это была бы самая милая секта в империи!

Самуил улыбнулся в ответ, одернул пальто и отвел взгляд.

– Бель узнала. Она смышленая девочка, иногда даже слишком. Если бы Ребекка уделяла ей чуть больше времени, знала бы. А так... Бель обратила внимание на странные отлучки мамы. И на встречи с бургомистром в то время, когда меня не было дома. Подслушала, о чем они говорят, и пришла ко мне, вывалив ворох таких вопросов, от которых волосы встали дыбом.

– Встречи?.. – Я не был уверен, стоит ли до конца озвучивать появившееся предположение.

Впереди уже показалась знакомая зубчатая крыша. Мы дошли до конца улицы в молчании. Судя по тому, как сгорбился Самуил и как пристально смотрел себе под ноги, я угодил в цель.

– Второй ребенок был не от меня, – наконец тихо и сдавленно признался он. – Бель, к счастью, моя. Тут и взгляда достаточно. Хотя... Я бы все равно ее любил. Правда, Лазарь.

– И свечи за упокой ты ставишь.

Самуил передернул плечами.

– Почему нет? Бессмысленно винить ребенка в грехе матери. Мне вообще кажется странным, что весь род человеческий отвечает за ошибку одной глупой женщины.

Слов утешения у меня отродясь не водилось, поэтому я сказал:

– Приоры могут вещать что угодно, но я считаю, что грех предательства куда страшнее убийства или хулы Йехи. Не понимаю, что ему будет, если какой-то мясной мешок не так упомянет его имя? Ну пусть треснет по голове молнией, раз такой обидчивый...

Удивительно, но Самуил не одернул меня и не сказал помыть рот с мылом, только посмотрел пристально и оценивающе.

– Спасибо, Лазарь. Я тоже считаю предательство недопустимым, самым страшным проступком, который только можно совершить. А если предаешь по незнанию, что тогда?

– Как Ребекка могла не знать, что изменяет тебе? – не понял я.

– О, она-то все прекрасно понимала. Я про другое. Прости, что ушел от темы. Но раз уж у нас чудесно совпали взгляды на грех, мне интересно послушать твое мнение. Предположим, ты дал обещание и не выполнил. Но не со зла, а потому что... Скажем, забыл. Но тот, кому ты пообещал, не знает про это. И поэтому он думает, что ты нарочно. Что ты предал его.

От неожиданности я даже остановился и задумался. Да, время вообще-то поджимало, но вопрос был очень интересный. Из тех, которыми обожал дурить людям головы Йозеф, но не такой раздражающий своей мнимой духовностью, а с любопытным подвохом.

– Если я просто так взял и забыл о серьезном обещании, то я, конечно, сволочь, – сообщил я очевидный ответ, а затем принялся размышлять: – Но почему я не записал или не попросил напомнить? Не было ли замешано злое колдовство, заставившее меня забыть? И почему второй человек, не дождавшись обещанного, не подошел и не спросил? Не зря же Господом нам даны рот и речь. Разве не проще задать несколько вопросов и решить недоразумение? Или есть дополнительные нюансы, которые ты не озвучил?

– Нюансов великое множество, – вздохнул Самуил, – но я согласен с тобой. Пока нет доказательств, нельзя осуждать. Подвергая верность человека сомнению, думая о нем плохо и заочно разочаровываясь, есть риск самому стать предателем. Спасибо, что поделился мыслями. Наверное, я слишком много читаю... Вот и лезут в голову странные вопросы.

Я подумал о том, что в моей прошлой жизни, когда я был кем-то другим, не Лазарем Рихтером, наверняка тоже что-то кому-то обещал. Пока в один момент не исчез. Искали ли меня, чтобы узнать, почему я не сдержал слово?

– Знаешь, если бы вдруг выяснилось, что я забыл о каком-то важном обещании, я бы из кожи вывернулся, чтобы его выполнить.

– Из кожи вывернуться тебе будет проще, чем из них. – Самуил указал на оковы.

Проникнуть в дом бургомистра оказалось до обидного легко. Прислугу распустили, внутри дежурили полицейские. Конкретно сейчас – только один. И тот спал на диване в гостиной. Несколько беспокойно: то ли кошмар видел, то ли что-то болело, но я подумал, что, даже вырвись он из пут сна, скорее пойдет попить воды, чем проверять тайник.

Самуил нервничал. Пока мы тихо крались, он успел наступить мне на пятки, чуть не сшиб с каминной полки часы и испуганно замирал каждый раз, когда с дивана доносилось бессвязное бормотание. В итоге пришлось, как маленького, взять его за руку и повести, чтобы не тратить драгоценные минуты.

Один бы он не справился. Пусть скажет спасибо, что фельдфебель ушел вместе с ключами.

Задвинув за нами панель, я помог Самуилу преодолеть ступени в кромешной темноте. Обычной магией я не владел, расходовать благодать на указующие лучи не желал, а купить новые амулеты не додумался: уже привык, что у фон Латгард все схвачено. Благо я помнил, что на столе точно были несколько огарков и спички. Надеюсь, если воска чуть убавится, этого никто не заметит, а запах успеет выветриться.

К слову, о запахе: от Самуила так привычно и сладко тянуло яблоками, что хотелось уткнуться в его кудрявую макушку носом.

– Не поделишься местом, где покупал парфюм? – спросил я, оставив Самуила у входа, чтобы он не сшиб что-нибудь важное, и медленно двинулся вперед, выставив перед собой ладони, чтобы вовремя остановиться и не снести стол.

Позади раздался нервный смешок.

– Это то, что тебя сейчас интересует, Лазарь?

– Мой разбился на перевале. Да и надоел уже... За четыре десятилетия-то! Хочу вот так же яблоками пахнуть.

– Тебе не пойдет. Слишком сладко для судьи. Но можем подобрать что-нибудь похожее. Какие духи были у тебя раньше?

– Кипарис, ладан и можжевельник.

– О! – В возгласе мне послышалось удивление, и тут же Самуил пояснил: – Из-за твоей работы? Ну, ведь все эти запахи защищают от нечистой силы...

Теперь уже удивился я.

Как раз в этот момент я подошел к краю стола и очень осторожно зашарил по нему, стараясь найти коробок и свечи.

– Мне подобрала такое сочетание знакомая ведьма. Но я не замечал, чтобы запах отпугивал нечисть.

Первым я нащупал один из огарков, и рядом, к счастью, тут же под пальцы попался полупустой коробок. Я зажег только одну свечу – необходимый минимум, чтобы найти письма, – и кивнул на стеллаж.

– Давай быстрее. Заберем те, что писала Ребекка, и свалим. Мне еще ключи возвращать. Вряд ли фельдфебель прокувыркается долго.

Самуил, щурясь на жалкий огонек, поспешил к письмам. И принялся перебирать ворох конвертов, вглядываясь в почерк. На прочие экспонаты, выставленные на полках, он не смотрел, будто ни одна из запрещенных книг не вызвала в нем даже толику интереса.

– Нет, такое сочетание запахов и не должно никого отпугивать, – протянув мне несколько писем, Самуил вернулся к теме. – Это скорее что-то вроде завесы, маскирующей божественный дар. Подумай, хоть раз демоны выслеживали тебя по благодати? Или узнавали до того, как видели лицо или оковы?

Я задумался, но, действительно, сколько вспоминал, находил лишь подтверждение словам Самуила. Получается, Микаэла таким образом защищала меня? Надо же!

Стопка выбранных писем увеличивалась. Еще несколько – и их пропажа станет заметна.

– Так, может, мне не стоит подбирать что-то новое? – Однако при мысли о ладане и кипарисе затошнило.

– А смысл? – улыбнулся Самуил и вернул оставшиеся конверты на полку, поставив так, как они стояли. – Гость из инферно в Миттене один и вряд ли обознается. Не мучай себя. Даже в таком ужасном освещении я вижу, как тебя перекосило.

– Точно! Спасибо. А с Микаэлой я потом поговорю.

Я потушил свечу, и, возможно, мне показалось, но в затухающем сумраке при упоминании ведьмы Самуил скривился от злости. Или просто совпало: он ведь держал конверты, которые его покойная жена адресовала другому мужчине.

Глава 16

Встав за стенной панелью, я вслушался в жалобное бормотание полицейского. Со стороны казалось, будто скулит побитая собака, а не человек. Что бы ему ни снилось, это явно было ужасно, раз он никак не мог выпутаться из плена кошмаров.

Самуил, цепляясь за мою руку, стоял близко-близко. Яблочный запах приятно щекотал ноздри.

– Бедняга, – прошептал он, – надеюсь, напарник его скоро разбудит.

– Не скорее, чем мы вернем ключ, – одернул я Самуила.

Вообще будет чудом, если фельдфебеля хватит на несколько заходов. Однако нам может и не повезти, и тот уже обнаружил пропажу ключей и прямо сейчас перерывает дом терпимости.

– Да, прости, – тут же спохватился Самуил. – Я просто беспокоюсь, вдруг Бель проснется, а меня нет?

– Ты сам говорил – она смышленая. Думаю, Бель просто подождет тебя в лавке. Тем более с ней Фильга. Сейчас закончим, и вернешься к дочери. Я бы тебя отпустил, но вдруг понадобится другой человек, чтобы отвлечь внимание?

Пальцы Самуила на мгновение сжались чуть сильнее.

– Я бы не ушел! Ты так помог... У меня нет слов, Лазарь! Да, я беспокоюсь о Бель, но, поверь, ни за что бы не оставил тебя одного разгребать последствия неверности Ребекки.

Осторожно сдвинув панель, я боком вылез из узкого прохода. Пришлось поддержать Самуила под локоть и помочь ему не споткнуться о коварную ступень. А дальше я завозился с ключом. Из-за темноты попасть в скрытую замочную скважину удалось только с третьей попытки.

Самуил сделал несколько осторожных шагов к дивану и вытянул шею.

– А он точно спит? – шепнул Самуил, вглядевшись в искаженное мукой лицо полицейского.

Я наконец привел тайник в должный вид и тоже присмотрелся.

Теперь, когда письма фрау Фалберт не занимали все мысли, сон полицейского тоже показался мне неестественным. Я топнул, проверяя реакцию. Даже если бы он не проснулся, то должен был отреагировать сбившимся дыханием, рефлекторным подергиванием – хоть чем-нибудь.

– Спит. Только сон необычный. – Понаблюдав еще несколько мгновений за тем, как под сомкнутыми веками вращаются глазные яблоки и как искажается лицо полицейского, я понял, что происходит. – У него из родственников никто недавно не умирал?

Самуил нахмурился.

– Я не уверен.

– Думай. Миттен настолько мал, что ты наверняка что-то слышал.

– Кажется, его брат... Или племянник. Пару недель назад утонул во время рыбалки. Сильген уже неплохо схватился льдом, но что-то пошло не так. Вода холодная... Шансов на спасение не было.

– Утопленник, значит. – Я даже не удивился. – Это нахцерер ^[27]. В смысле, не сам полицейский, а то, что вытягивает из него жизнь. Такими тварями становятся покойники – самоубийцы или утопленники. Раньше еще те, кто умирал от чумы, перерождались, но теперь, чтобы найти чуму, нужно постараться. Из могилы нахцерер выбраться не может, поэтому тянет силу из ближайших родственников.

Самуил перевел растерянный взгляд с полицейского на меня.

– То есть он умирает? Вот прямо сейчас, у нас на глазах?!

– Ага.

– И мы ничего не сделаем?

– Мы, конечно, можем отправиться на кладбище, если ты знаешь, где похоронен его брат... Или племянник, – поцокал я языком. – Но тогда на затее с возвратом ключа ставим крест и, как разберемся с нахцерером, идем сдаваться фон Латгард. Готов?

Люблю смотреть, как люди оказываются перед выбором: спастись самому или спасти чужого человека.

Можно было, конечно, узнать, в каком направлении миттенский погост, и разделиться. Я бы пошел расправляться с тварью, Самуил – возвращать ключ. Но подозреваю, что ему одному вряд ли получится это провернуть.

Мне жертвовать Самуилом не хотелось. Поэтому я малодушно переложил выбор на его плечи.

Он нахмурился, поежился и виновато повесил голову. И я уже приготовился слушать доводы, почему вернуть ключ важнее, чем спасти беднягу. Самым логичным было бы сказать, что мы еще можем успеть и туда, и туда...

– Значит, сдамся рыцарю-командору, – решил Самуил и бледно улыбнулся. – Только я сам. И тебя не выдам. Ты и так очень помог. А теперь, пожалуйста, Лазарь, помоги этому человеку.

Я уже открыл рот, собираясь напомнить, что Фильга одна не справится с воспитанием Бель и Самуилу нужно думать в первую очередь о дочери. Тень, которая до того момента лежала у наших ног послушным пятном, зашевелилась и вытянулась из-под дивана, обретая плотность и глубину. Самуил, едва подавив испуганный вскрик, вцепился мне в руку и одеревенел.

Тварь улыбнулась, обнажив широкий оскал острых зубов, и протянула вперед длинную когтистую лапу. Мгновение я боролся с собой, чтобы заткнуть пробудившийся дар, а затем улыбнулся не менее жутко. Тень неуверенно всколыхнулась и отступила.

– Давно не виделись. Что-то случилось с твоим щенком?

– Тоска. Жив. Сыт, – шепнул Бутцеман и повернул лапу ладонью вверх. – Дай. Верну.

Рядом раздался очень забавный писк, будто из проколотого шара вырвался воздух. Это Самуил отмер, сообразил, что на нас никто не нападает, и подавился нервным смешком.

Думал я буквально один удар сердца, а затем вложил ключ от тайника в ладонь подкроватного монстра из детских страшилок.

– Разберешься, кому возвращать?

– Да. Долг. Закрыт.

Еще раз улыбнувшись – на этот раз я догадался, что так Бутца изображал дружелюбие, – тень втянулась под диван.

– Что ж, теперь со спокойной совестью можно прогуляться на кладбище. Веди. – Я подтолкнул Самуила к двери.

– Удобно, – сглотнув, произнес он. – Даже если полицейский заметил пропажу и ищет ключи, ему очень вовремя их подкинут. И ситуацию, как обычно, свалят на нечистого. Значит, дар судьи можно использовать вот так?

На улице Самуил несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух, успокоился и бодро зашагал к озеру.

– Сам удивлен. – Я натянул колкий неудобный шарф. Ночь выдалась ясной, но холодной, и в открытые участки кожи тут же впились сотни игл. – Признаться, иногда я отпускаю мелкую нечисть. Это не первый раз, когда выясняется, что вот такие твари куда человечнее людей. Но чтобы мне в ответ чем-нибудь помогли или отблагодарили – такого я не припомню. Нам точно сюда?

Мне казалось, устраивать кладбище в непосредственной близости от воды не самая хорошая идея. Особенно с учетом ежегодного подъема Сильгена. Но стоило пройти чуть дальше, я понял, что зря подумал плохо о способности миттенцев принимать решения. С этой стороны берег поднимался над водой на добрую пару клафтеров, да еще его укрепили обтесанными камнями и балками. Мы миновали маленький храм в романском стиле: приземистый, но мощный, с узкими щелями окон. Наверное, это его упоминал Самуил – Успения Девы-Матери. За оградой в бледном лунном свете виднелись припорошенные снегом кресты и надгробные плиты.

– Не здесь? – Я уже было направился к калитке, но понял, что Самуил и не думал останавливаться.

– Лечь в эту землю могут лишь самые родовитые или богатые горожане. Либо кто успел заранее озаботиться семейным захоронением. Земли у кирхи немного, и стоит она дороже золота, – не оборачиваясь, пояснил Самуил. – Здесь недалеко, еще пара улиц. Мы почти вышли на окраину, и там будет кладбище для простых людей. Только я не знаю, где нужная могила. Есть шанс по каким-то иным признакам найти этого... нахцерера?

– По чавканью, – сообщил я, и Самуил от удивления запнулся. – Из-за того, что мертвец не может выбраться из гроба, он пожирает сам себя. Иногда начинает с савана и одежды, потом, когда ткань заканчивается, обгладывает собственную гнилую плоть. Придется как следует походить между могилами и послушать. Хорошо, что сейчас ночь и тихо, есть шанс что-нибудь расслышать.

– Через слой мерзлой земли? – уточнил Самуил и, замедлив шаг, пошел рядом. Будто одних слов про нахцерера хватило, чтобы он испугался.

– У меня хороший слух.

Самуил прижался еще плотнее, и я, чтобы было удобнее идти, сцапал его за предплечье.

– А что ты будешь делать после того, как услышишь чавканье?

– Мы, – поправил я.

– А что будем делать мы? – послушно изменил вопрос Самуил.

Впереди показалась ограда. На ночь кладбище закрывали, но чисто символически: щеколда, если просунуть руку меж прутьев, легко сдвигалась в сторону. Рядом же нашлась будка, где горожане хранили инвентарь. Дверь просто примотали проволокой. Заглянув внутрь, я вытащил две лопаты и ту, что поменьше, вручил Самуилу.

– Мы будем копать.

Были, конечно, сомнения, что обожженные ладони Самуила готовы к такой работе, но он взял лопату без возражений и перехватил так, будто собирался отбиваться от толп кровожадных мертвецов.

Заодно в будке мы одолжили старую масляную лампу. Какой бы ясной ни была ночь, дополнительный источник света лишним не будет.

– Если не убить нахцерера, он продолжит тянуть силы из ближайшей родни. Они слягут один за другим, и вряд ли священник или врач заметит что-то подозрительное. Люди слабеют, видят кошмары, сначала плохо засыпают, а потом не могут проснуться... Бывает. Нужно раскопать могилу и отрубить ему голову.

– Звучит вроде просто, – протянул Самуил, кажется, подозревая, что где-то спряталось большое и весомое «но».

Тропы меж могилами занесло. Под снежным покрывалом уже исчезла нижняя треть надгробий. А к Нахтвайну от них и вовсе останутся одни гранитные гребни. Зима – не время для посещения кладбища. Только у свежих захоронений еще различались дорожки. Можно было ориентироваться именно по ним, но двухнедельные снегопады стерли различия между старыми и новыми могилами. Сейчас опознанию поддавались места, где хоронили совсем недавно, буквально вчера-сегодня.

Я шел первым, оставляя за собой цепочки глубоких следов, которыми с удобством пользовался Самуил. Неровный свет лампы покачивался из стороны в сторону в такт шагам, масло подтекало, распространяя вокруг прогорклый душок. Продвигались мы медленно, останавливаясь каждый клафтер и вслушиваясь в давящую тишину ночи.

Этим Миттен тоже отличался от столицы. Застать Берден тихим? Пришлось бы вырезать две трети населения, а оставшуюся запугать до обморока. Здесь же тишина была особенная: звонкая и хрусткая, какую редко где можно было ощутить.

– А как нахцерер отнесется к попытке отрубить ему голову? – в очередную остановку, убедившись, что из-под земли не доносится хлюпанья и чавканья, осторожно уточнил Самуил.

– Надеешься, что он будет послушен? – хохотнул я и тут же закашлялся от ледяного воздуха.

– Зря, да? – Самуил огорчился.

– В некоторых деревнях сохранился замечательный обычай: класть покойников в гроб лицом вниз, – начал я издалека, осматриваясь и прикидывая, что, если нам не повезет, поиски могут затянуться до рассвета. – Прием простой, но с нечистью работает.

– В Миттене такого обычая нет.

– Значит, зря.

Перехватив лопату под мышкой и едва не уронив лампу, я покопался в карманах и протянул Самуилу золотую марку. Он с любопытством покрутил монету в пальцах и поднял вверх, против лунного света, будто ожидал, что на металле проступят колдовские знаки.

– Обычная она, обычная. Если закинуть монету в рот покойнику, это его остановит. Или хотя бы замедлит, – пояснил я.

– О! – оживился Самуил и сунул марку в пальто. – Как в античных легендах, где душе, чтобы попасть на тот свет, нужно было заплатить паромщику... Поэтому родственники клали мертвецам монету под язык.

– Легенды не появляются на пустом месте.

Судя по задумчивому виду, Самуил представил, как пытается засунуть монету в раззявленную пасть нахцерера, пока тот отгрызает ему что-нибудь жизненно важное.

Утопая в снегу по колено, мы двинулись дальше. И через пару клафтеров я замер, вслушавшись в свист ветра, гоняющего по кладбищу, словно сухой песок, мелкую ледяную крупу. И даже не потребовался особенно острый слух, чтобы различить глухое чавкающее ворчание, доносящееся из-под снега.

Надгробие здесь, конечно же, еще не поставили, а крест то ли плохо закрепили, то ли потом уронили. Его мы нашли, когда бодро разбросали по сторонам часть снега и обнаружили, что промахнулись, а копать нужно левее.

– Если сложно или больно, постой рядом, – предложил я, заметив, как Самуил поправляет под перчатками бинты.

– Герра Хайта ты бы тоже пожалел?

– Даже если бы он умолял – нет.

Самуил укоряюще хмыкнул, расстегнул пальто и молча продолжил копать. Несколько минут были слышны только скрип снега и наше тяжелеющее дыхание, а затем я заметил:

– Любые физические упражнения только пойдут ему на пользу. Герр Хайт слаб и жалок сам по себе. Чужая жалость сделает только хуже.

В тусклом свете лампы взгляд Самуила стал не просто острым, а каким-то потусторонне-пронзительным. Лопата вместо снега вонзилась в промерзшую землю, и, остановившись, он стер рукавом выступившую на лбу испарину.

– Жалость – да, – согласился он. – Но капля понимания могла бы изменить все. Я не знаю, как герр Хайт жил раньше, но сейчас вижу только забитого и потерянного ребенка, который отчаянно нуждается в простом человеческом тепле. Накачать мышцы он еще успеет, а свет души, утратив однажды, не вернет никогда.

Я закатил глаза.

– С этим не ко мне. Сочувствие, поддержка – какая глупость! Множество людей переживает события куда страшнее, оказывается на дне и ломается. Весь наш чертов мир состоит из падений и потерь. И ничего ведь! Люди встают, кое-как чинятся. Живут дальше. Этому щенку еще повезло. Раз ты такой добрый – сам и понимай его. Посмотрим, что выйдет.

Самуил нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но, видимо, передумал и, опустив взгляд, продолжил отбивать краем лопаты комья земли.

– Говори уже, не стесняйся, – подначил я. – Обещаю, что не подеремся, пусть ты и назовешь меня бессердечным ублюдком.

Самуил фыркнул.

– Не наговаривай на себя, Лазарь. Ты очень даже сердечный ублюдок.

– Вот спасибо!

Работа спорилась. И чем дальше мы копали, тем громче снизу слышалось отвратительное чавканье. Его разбавляли утробное ворчание, хлюпанье и треск, с каким рвется гнилая плоть. А не прошло и пары минут, как добавился скрежет: кто-то яростно скреб изнутри по крышке гроба отросшими в посмертии когтями. Нахцерер чувствовал нас и свободу, которая с каждым отброшенным в сторону комом земли становилась ближе.

– Я хотел сказать, что люди ломаются куда быстрее и проще, чем кажется со стороны. А тебе просто деваться некуда, только вставать и идти дальше. Мне страшно представить, сколько раз ломали тебя, что теперь это кажется тебе нормальным. Некоторым достаточно упасть один раз, чтобы больше не подняться.

Следующий удар лопаты пришелся ровно по крышке гроба, так что разговор пришлось оборвать. И к лучшему – пусть бы Самуил продолжал жалеть бедного-несчастного щенка, но я не желал, чтобы он переключался на меня и строил всякие дурацкие предположения.

Самуил помог разгрести остатки земли и с моей помощью выбрался из могилы, чтобы не мешать.

– Лазарь, – позвал он, с тревогой смотря сверху вниз. – Прости за «своевременный» вопрос. Но чем ты будешь отрезать нахцереру голову? У тебя же нет оружия... Может, пока не вскрыли гроб, сбегать до будки и поискать что-то подходящее?

Я взвесил в руке лопату и присмотрелся к той, что держал Самуил.

– Давай поменяемся, у твоей кромка острее – сойдет. В крайнем случае руками оторву.

Крышка гроба ходила ходуном. У твари внутри не получалось выбраться, но она не сдавалась. Я поддел угол краем лопаты, надавил ногой на упор и, выдирая гвозди с «мясом», чуть сдвинул крышку в сторону. В нос ударила душная трупная вонь.

Большего нахцереру и не требовалось. Исчезла последняя преграда – железные гвозди, выполняющие роль слабой печати, – и от следующего удара крышка подлетела вверх, будто ничего не весила.

И я бы обеспокоился, не задело ли Самуила, но в последний момент успел перехватить лопату, отчего зубы нахцерера впились не в мое горло, а в деревянный черенок, едва не перекусив его пополам.

Гнилая плоть частью уже облезла, обнажив кости. От погребальных одежд остались обрывки – один длинный лоскут свисал из пасти твари, как язык висельника. Утробно зарычав, нахцерер выпустил черенок лопаты и, чего я никак не ожидал, мощным прыжком покинул разрытую могилу.

Лампа завалилась набок, плеснуло масло, и огонь погас, оставляя меня наедине с бледным светом луны.

Сверху раздался вопль Самуила.

Дрянь, дрянь, дрянь!

Первой наверх я выкинул лопату, чтобы она не мешала подъему. Дальше поспешил сам, едва не поскользнувшись и не укатившись обратно в гроб.

Выбрался я неудачно – в клафтере от лопаты. Не рассчитал силу броска. И увидел, что тварь почти поймала Самуила. Он хоть и попытался сбежать по оставшейся от наших поисков тропе, но проигрывал в скорости нахцереру, прыгающему за ним по надгробиям. Подобрать бы лопату я точно не успел, а потому бросился за тварью как был. В тишине кладбища все казалось каким-то нереальным: и хриплое срывающееся дыхание Самуила, и оглушающий скрип снега под сапогами, и торжествующее урчание твари.

Конечно же, Самуил запнулся. И, неловко выставив вперед перебинтованные ладони, рухнул в сугроб. Нахцерер был уже сверху, и я успел в последний момент. Перехватил тварь за ногу и дернул назад. Когти лишь мазнули по золотым кудрям.

Из-за силы рывка я не удержал равновесия и врезался спиной в надгробие. Боль ослепила, на мгновение выбив дух из тела. Сверху точно на меня приземлилась тварь. В дюйме от носа клацнули заострившиеся зубы, от смрада затошнило.

Одной рукой я уперся в морду нахцерера, не давая отгрызть себе лицо, и почувствовал, как под пальцами продавливаются и лопаются гниющие мышцы. Другой – пытался перехватить и заблокировать лапы, жаждущие располосовать мне грудь.

И черт бы с грудью! Но между ней и когтями было пальто, а я еще не оставил надежд вернуть в него огненную магию!

– Лазарь! – Самуил неловко приподнялся и, вытащив из кармана золотую марку, бросил в мою сторону.

Я заметил блеск лишь краем глаза, но это был шанс. Только вот нахцерер неожиданно, стоило выпустить его из захвата, не вгрызся в живую плоть, а сам перехватил монету.

Да твою ж!..

В следующий момент меня впечатали в надгробие с такой силой, что послышался хруст – и вряд ли гранита. Перед глазами потемнело. А тварь, почему-то решив, что из двоих теплокровных мешков Самуил будет вкуснее, вновь бросилась на него.

Тот еще даже не выбрался из сугроба. Увидев, как на него прыгает нахцерер, Самуил только неловко отшатнулся, снова завалился в снег и спиной пополз назад. В лунном свете его лицо показалось мне белее, чем у покойника, а глаза до того яркими, что никакого колдовского огня не требовалось, чтобы в них различить животный ужас и обреченность.

Все, что я смог, отлепившись от надгробия и с отстраненным удивлением заметив, что треснул все-таки гранит, – броситься наперерез нахцереру. Тупее я ничего не придумал. Смысла в этом не было никакого: моя смерть не спасет Самуила и вряд ли выиграет хоть сколько-нибудь времени.

Но в тот момент, когда когти уже вонзились мне в ключицы, всего на дюйм промазав мимо горла, откуда-то сбоку метнулся комок шерсти и с диким воплем бросился на тварь. Нечто, продолжая орать на все кладбище, повисло на нахцерере, беспорядочно полосуя когтями и пытаясь добраться до запавших белесых глаз.

Тот, хоть боли и не чувствовал, отшатнулся и затряс башкой, пытаясь избавиться от помехи. Но я вцепился ему в руки, оставив одну прямо в себе, не позволяя дотянуться до шерстяного комка и заставляя отступать от Самуила.

Позади послышался изумленный вскрик:

– Фильга?!

Осознание происходившего было настолько ошеломительным, что я едва не выпустил нахцерера.

Это действительно была кошка Фалбертов!

По снегу, не продавливая наст и не оставляя следов, к нам поспешила еще одна тонкая фигура. Больше Фильги, но не крупнее ребенка. С трудом поверив своим глазам, я различил Бель. Луна отразилась от колдовского серпа, зажатого в ее детском кулачке, и тот, впитав силу, замерцал призрачным светом.

Высоко бы Бель не дотянулась, а потому, поднырнув между ног нахцерера, двумя точными росчерками перерезала ему ахилловы сухожилия. Затем, отскочив в сторону и подобрав выпавшую марку, она перебросила ее мне.

– Фильга, хватит! – скомандовала Бель, и кошка, перестав цепляться за нахцерера, спрыгнула вниз.

Я перехватил монету и, вбивая зубы твари внутрь ее глотки, запихнул в раззявленную пасть. И тут же пнул нахцерера в грудь, чтобы он, опрокинувшись, забарахтался в снегу, не в силах подняться или уползти. Наступив ему на руки, я сжал голову мертвеца у висков и оторвал ее к чертям.

На мгновение повисла такая тишина, будто я полностью оглох. Если бы где-то в могилах прятался еще один нахцерер, его чавканье было бы слышно с другого конца кладбища.

Самуил зажмурился и помотал головой. Но Бель, в теплой ночной сорочке, с распущенными волосами и горящими призрачным огнем глазами, не была галлюцинацией и таять в воздухе не спешила.

Фильга с громким мурчанием потерлась об ее подол и, вздыбив хвост, зашипела на оторванную голову нахцерера. Этот звук словно бы вырвал Самуила из ступора. Он подскочил и бросился к дочери.

– Бель! Почему босиком?! – Самуил подхватил ее на руки и прижал к груди, пытаясь спрятать под свое пальто.

– То есть это единственное, что вызвало у тебя вопросы? – уточнил я со смешком и прицельным броском отправил голову твари обратно в могилу.

На кладбище мы, конечно, устроили ужасный бардак. И хотя бы часть его требовалось убрать. Иначе я вряд ли дождусь от миттенцев благодарностей за избавление от монстра. Они скорее где-то здесь меня и прикопают, чтобы до весны точно больше никакой самодеятельности не затеял.

– Нет! – в голосе Самуила зазвучал вызов, который плохо сочетался со страхом. – Но Бель моя дочь! Неважно, какими силами она владеет, я все равно ее люблю!

Боялся Самуил, что забавно, меня, а не мертвеца и не Бель, хотя ее дар явно оказался сюрпризом. И когда я повернулся к ним, он даже отступил.

Бель обняла отца за шею и ткнулась носом в складки размотавшегося шарфа.

– И я тебя, папа, люблю! Никому в обиду не дам!

Фильга согласно мявкнула и, вытянув заднюю лапу, принялась вылизываться.

Подойдя к Фалбертам и чуть замешкавшись, я неловко погладил девочку по голове.

– Ты молодец, Бель. И папу спасла, и меня, и герра полицейского. – Я подмигнул Самуилу. – Таким сильным, пусть и маленьким, ведьмочкам никакой холод не страшен. А ты что хотел от ребенка, зная, кто ее мать?

– Кем бы ни была Ребекка, это не значит, что Бель можно ходить босиком! – повысил голос Самуил, но расслабился и чмокнул дочь в висок. – Как ты узнала, что мы в беде?

– Фильга подсказала. – Призрачный серп в кулаке Бель погас, колдовской огонь исчез из ясных глаз, и девочка сонно зевнула.

Наклонившись, я почесал кошку меж ушей, и та благодарно боднула ладонь в ответ. Надо было убрать труп нахцерера, так что пришлось оттащить его в сторону могилы.

– Можешь возвращаться домой, – разрешил Самуилу. – А я здесь приберусь. Только письма, чур, не вскрывай без меня! Завтра приду – вместе почитаем.

Фронт работ, конечно, был огромный. Такая себе замена борделю. Однако нужно признать, что пар я выпустил и напряжение снял куда лучше, чем было бы с Ханной. Самуил обернулся на выход с кладбища и даже сделал шаг в ту сторону, крепче прижимая к груди засыпающую Бель, но затем замер и упрямо мотнул головой.

– Если Бель действительно не страшен холод, можно ведь не спешить? – предположил он и ласково убрал растрепавшиеся пряди с лица дочери. – Солнышко, давай поможем герру судье с уборкой?

Бель встрепенулась, перевела взгляд с Самуила на меня и серьезно кивнула.

– А что нужно делать?

– Тебе – посидеть. – Самуил, не выпуская дочь, наклонился и свободной рукой быстро смахнул снег с могильной плиты, постелил шарф на потрескавшийся гранит и бережно опустил свое сокровище. – Станет холодно – сразу говори.

Я уже спихнул тушу нахцерера в гроб и кинул сверху сломанную крышку. Вылетевшие гвозди искать было бессмысленно, как и изображать из останков что-то пристойное, поэтому, подобрав и отставив в сторону разбитую лампу, я принялся быстро закидывать землю обратно в могилу. Самуил потоптался на месте, потом приметил отброшенную им на бегу лопату и присоединился ко мне.

– Спасибо.

Самуил посмотрел на меня с подозрением, будто пытался найти в благодарности двойное дно. Потом весело фыркнул и качнул головой.

– Ты собираешься вернуться к прерванному занятию? – уточнил он, запнувшись и посмотрев в сторону, когда мы накидали на могилу снега и немного прибрались на соседних разоренных участках.

Я подумал, что даже если и доползу до Ханны – вырублюсь, как только тело примет горизонтальное положение. И это будет несмываемым пятном на репутации судьи Рихтера, прославившегося особой неутомимостью как на военном, так и на любовном фронте.

– Есть предложение поинтереснее?

Бель послушно ждала нас. На ее коленях развалилась, будто пушистое одеяло, Фильга. Вытянув передние лапы и громко урча, кошка пристально, как дозорный на посту, наблюдала за нами, пока наглаживали ее пышные трехцветные бока.

– Тебя нужно перевязать. – Самуил кивнул на неровные порезы у ключиц. – Мало ли какие грязь и гадость были на ногтях этой твари. И на лице рана опять разошлась...

Я провел пальцами по саднящей скуле, ощутив неровную корку замерзшей на морозе крови.

– Уговорил. А если еще и пожрать найдется...

– Дядя Лазарь, надо говорить «покушать»! – строго поправила Бель.

Наклонившись, я поднял девочку на руки. Она с готовностью обхватила меня за шею и сунула маленькие светлые ступни в карман пальто. Может, холода ведьмочка и не чувствовала, но так явно было уютнее. От Бель свежо пахло яблоками – только зелеными, с коварной кислинкой, а еще она была совсем легкой и теплой, словно я взял из прогоревшего камина уголек.

– «Кушать» мне хотелось пару часов назад, – усмехнулся я и протянул подобранный с могильной плиты шарф Самуилу. – Теперь же я банально хочу жрать. Ты не против, Бель, поехать на дяде Лазаре? Папа устал, ему будет сложно тебя нести.

Бель звонко и несколько жутко рассмеялась.

– Конечно! С тебя вид лучше!

Самуил, кажется, хотел возразить, но вместо этого укутал плечи дочери шарфом и подхватил Фильгу. Кошка лениво – исключительно для порядка – шикнула на него, но послушно обмякла лохматым валиком у него в руках.

– Даже если пожрать не найдется, я приготовлю. И на ночь оставайся. – Самуил улыбнулся.

Несмотря на темень и крепчающий мороз, мне показалось, что разом стало и светлее, и теплее.

В гарнизон я, как и собирался, вернулся до сигнала к пробуждению. И пусть в итоге спал я от силы пару часов, а то и меньше, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Да, болела спина, ныл затылок, дергало у ключиц, и вообще все тело тянуло, но к такому я был привычен. А настроение, последние дни болтающееся на нижних уровнях инферно, так улучшилось, что даже ссориться ни с кем не хотелось.

– Подъем! – рявкнул я, ввалившись в комнату и сдернув с Артизара одеяло. И, ласково оскалившись, заявил: – Умоешься и ополоснешься потом. Метнись в сортир, и через пять минут выходим.

Артизар подскочил на месте, моргая, как загнанный олененок в свете охотничьих факелов.

Отбросив одеяло на подоконник, я отошел к комоду, чтобы выбрать Артизару одежду для тренировки. Сам-то он точно не знает, как лучше для бега зимой одеваться, чтобы и не промерзнуть, и не пропотеть.

Поежившись и потерев лицо, Артизар широко зевнул, но послушно влез в тапочки и вышел из комнаты.

– Ночь удалась? – осторожно уточнил он, когда, возвратившись, пытался уложиться в оставшиеся две минуты.

– А то! И волосы перевяжи, чтобы не мешались.

Единственное, что мы вчера с Самуилом не успели, – прочитать письма. Сил и желания думать просто не осталось. Но это я надеялся сделать сегодня, тем более Самуил клятвенно обещал не открывать их до моего прихода. Кажется, не так-то ему было интересно. Куда важнее оказалось просто изъять письма из общей стопки, чтобы не навлечь беду на свою семью. И чтобы по Миттену не разлетелись свежие сплетни о неверности Ребекки и длинных рогах Самуила, который зря только убивался по изменщице и сектантке.

Артизар бросил в мою сторону острый, недовольный взгляд. Будто на глаз пытался определить степень падения: окончательно ли судья Рихтер погряз в грехе и разврате или осталось на моей пропащей душе хоть одно светлое пятнышко.

На крыльце общежития выяснилось: почему-то физподготовка у Артизара была настолько нулевая, что он не знал, как нужно разминаться перед бегом.

– Все просто, – объяснял я между движениями, следя, как он повторяет за мной, и поправляя его кривые махи. – Упражнения идут сверху вниз: от головы к ногам. Не сгибай локти! Шею не наклоняй, держи зафиксированной! Вот так, да.

Судя по тому, что я видел, Артизар рисковал свалиться сразу после разминки, не пробежав и полсотни клафтеров.

– А зачем вообще так делать? – кисло уточнил он. – Нельзя просто побежать?

– Можно. Беги, – щедро разрешил я, продолжая разминку.

Артизар с подозрением прищурился:

– Где-то подвох, да?

– Мышцы нужно прогреть, суставы и связки – подготовить, а заодно, скажем так, настроить дыхательную и нервную системы на предстоящую нагрузку. Иначе вместо пользы получишь травму. Уж насколько я тренирован и держу себя в форме, и то обязательно разминаюсь.

– Понял, – вздохнул Артизар и, как ни странно, действительно зашевелился активнее.

Я объяснил, как правильно ставить ноги и дышать, и посмотрел на пробную трусцу.

– Сойдет.

– Ты какой-то слишком добрый, Лазарь, – то ли пожаловался, то ли удивился Артизар. – Даже страшно.

Он сделал круг по площадке перед общежитием и теперь пытался правильно посчитать пульс, чтобы контролировать на бегу. Я понимал, что сразу Артизар ничего не запомнит, ничему не научится и не сможет держать в голове столько новой информации, но все равно вывалил разом все, что знал сам.

– Если тебя пнуть в сугроб или наорать, станет легче? – хохотнул я.

Артизар вздрогнул.

– Нет, спасибо. – Он почему-то скривил лицо и опустил взгляд.

Щеки у него раскраснелись от прилившей крови. Кажется, соотнес мое благодушное настроение с визитом в дом терпимости и сам себя смутил.

Надолго, как я и предполагал, Артизара не хватило. Мы даже вокруг замка не обежали, а он уже задыхался и хватался за бок, через раз запинаясь о собственные ноги.

Плана применять физические упражнения в качестве способа умерщвления у меня, конечно, не было, но не прокомментировать такое убожество я смог бы только в одном случае: если бы мне вырвали язык.

– Отвратительно, – сообщил я Артизару, когда он остановился недалеко от плаца и, согнувшись и опершись на колени, закашлялся морозным воздухом. – Ты же молодой здоровый парень, а не кусок дохлятины! Абелард в твоем возрасте мог на спор с одного конца Бердена до другого добежать! А ты даже тарелку супа на спор не съешь!

Артизар только вскинул гневный взгляд, а невидимая сила уже подсекла мне ноги.

Дрянь!

Спину пронзило болью, и лишь чудом я успел сгруппироваться, чтобы не приложиться затылком об землю.

– Лазарь!

Протянутую руку и жалобный скулеж со стандартным набором «прости!» и «это случайно!» я проигнорировал, а когда поднялся, увидел, как из носа Артизара на губы и ворот капает темная кровь.

– Все-таки интересный спусковой механизм. – Порывшись по карманам, я нашел относительно чистый платок и протянул его Артизару. – Вытрись, а то никакого склада не хватит, чтобы нас тряпками обеспечивать. Пошли мыться и завтракать, а то по виду ты вот-вот Господу душу отдашь.

Говорить, что после кладбищенских приключений полноценную тренировку не потянул бы не только он, я не стал.

– Почему же твоя сила срабатывает только на меня и только при упоминании твоего покойного папаши?

Артизар, виновато ссутулившись и так и не подняв взгляда, буркнул:

– Надеюсь, ты не ждешь, что я отвечу.

– Абелард? – на пробу позвал я, но ничего не случилось.

Пришлось слегка толкнуть мальчишку в плечо и добавить:

– Ты не похож на Абеларда! Щенок! М-м-м? Почему не работает-то?! Может, надо что-то пообиднее брякнуть? Или толкнуть сильнее...

Артизар поднял на меня взгляд до того тоскливый, будто я не на пробежку его вывел, а все утро избивал и унижал.

– Я же понимаю, что ты сейчас специально. – Он потер плечо и сделал шаг в сторону, посчитав, что я вполне могу претворить угрозу в жизнь и толкнуть сильнее. – Но ты же с утра нормально общался, объяснил все по-человечески. Вот я и расслабился, надеялся, что для первого раза не так все плохо... Что ты, может, оценишь. Я дурак, да. Наивный дурак.

– На жалость напрашиваешься? – Удивительно, как это недоразумение легко выводило меня из себя. Настроение убывало так же стремительно, как и появилось.

Артизар, сообразив, что не в те уши начал ныть, испуганно мотнул головой.

Мы поднялись в общежитие одновременно с сигналом к пробуждению. В соседних комнатах уже раздавались голоса, снизу доносился рев младенцев, побеспокоенных громким оповещением. Еще немного, и в душевых будет не протолкнуться. Так что щадить чувства Артизара я не стал – пошел в душ с ним, чтобы потом не выяснять отношения с офицерами. Еще и нагло встал в кабинку напротив, чтобы уж наверняка выбить мальчишку из зоны комфорта. Тот, что забавно, с таким интересом вытаращился на меня, что, кажется, забыл про смущение.

– А это у ключиц что такое? – Он даже шею вытянул, пытаясь разглядеть. – Неужели от...

Кажется, след от когтей нахцерера приняли за последствие любовных утех.

– Почти. – В подробности вдаваться не хотелось. Сочинять я не мастер и, если начну говорить, могу случайно выдать Самуила. Поэтому я перевел тему: – Что-то болит? Или другие неприятные ощущения? Одно дело – отложить регистрацию и не светить твоими странными способностями швырять меня в стены и снег, но совсем другое – не показать тебя медикам, если плохо.

Артизар моргнул, наконец вспомнил, что Йехи не просто так дал людям стыд, и, перестав пялиться, отвернулся к стене, чтобы быстро промыть длинные волосы. Я заметил, как забавно пунцовеют его уши, и сфокусировал внимание на тонких шрамах от плети на спине и верхней части тощих ягодиц.

– Немного голова закружилась, но уже прошло, – подумав, сознался он. – А кровь из носа у меня и до этого шла... Сказали – сосуды тонкие.

– Допустим, – нехотя согласился я, считая, что было бы слишком просто признать, мол, это лишь досадное стечение обстоятельств. – А еще что-нибудь ты ощущаешь? Ну, кроме желания размазать меня тонким слоем.

Теперь думал Артизар подольше. Мы уже в комнату вернулись, когда он наконец отмер и, развесив полотенца (мое, кинутое комом, тоже поправил), сообщил:

– Разве что само ощущение этой злости. Я вроде никогда за собой не замечал чего-то подобного. Думал, что по-настоящему злиться могу только на отца. И умом я вроде понимаю: ты говоришь гадости, потому что не можешь не говорить. Такой у тебя характер. Проще было бы смириться. Но внутри что-то выключается, остается только желание сделать больно в ответ. Хоть как-нибудь. Будто ты мой враг.

Я хмыкнул под нос. Интересно! Появилась забавная и сумасшедшая идея: либо противники Йозефа, либо мои «поклонники», зная, что рано или поздно наши с кронпринцем пути пересекутся, что-то сделали с ним. Провернули обряд или ритуал за спиной айнс-приора, чтобы Артизар неадекватно реагировал на судью Рихтера. Смысл такого выверта ускользал от меня. Ну убьет он меня. Хоть сотню раз – нестрашно. Можно подумать, его папаша этого не делал по одному только капризу или плохому настроению. Или из-за таких вспышек силы меня нельзя будет подпускать к новому императору, и это откроет... Что?

Нет, бред какой-то.

Проще предположить, что некто, зная о колдовском наследстве, запечатал Артизара еще в младенчестве. Но мой дар или просто само мое присутствие в моменты эмоциональных перепадов мальчишки нарушали блок.

Что так, что так – плохо.

– Как думаешь, Лазарь, – неуверенно позвал Артизар, – твой дар – ключ к пониманию моей силы или, наоборот, моя странная магия может помочь узнать, кто же ты такой?

Сорок лет не знал и еще бы столько же провел в незнании.

– Надеюсь, этому есть какое-то другое, более простое и логичное объяснение, – отмахнулся я. – Сейчас мы идем на завтрак, и пока тарелка не опустеет – из-за стола ты не встанешь. Понял? Не заставляй кормить тебя насильно.

Артизар посмотрел на меня так, что я даже удивился, когда не совершил очередной полет спиной вперед. Его темные глаза покраснели, но длилось это меньше мгновения, будто и вовсе привиделось. А затем он привычно ссутулился и отвернулся, не проронив ни слова.

Глава 17

В столовой двое дежурных заканчивали приготовления к завтраку. Один расставлял алюминиевые миски из высокой и опасно колышущейся стопки. Другой шел следом с огромной кастрюлей и разливал порции клейкой молочной каши. Парни не замечали нас и живо, хоть и позевывая, обсуждали неких гимназисток, с которыми познакомились в увольнительную. Пустые миски при каждом шаге громко бряцали, а со стороны кухни доносился стук. Кажется, отбивали мясо. Или почки нерадивому работнику.

От заполненных тарелок шел густой пар. Даже невооруженным глазом было видно, что к приходу солдат каша только-только успеет остыть.

На мой оклик из кухни выглянула жена коменданта. Седые, туго уложенные волосы скрывала шапочка, поверх строгого платья был повязан свежий, идеально отглаженный передник.

– Доброго утра, фрау Дачс, – первым поздоровался я. – Мы с герром Хайтом пришли раньше времени. Понимаю, что вам не очень удобно кормить нас отдельно, но в городе много дел.

– Что вы, что вы! – взволнованно перебила комендантша и засуетилась, быстрее усаживая нас за ближайший к кухне стол. – Никаких неудобств! Йехи Всеблагой, я так распереживалась, когда Юхан сказал, что в городе неспокойно. Вот ведь завелась нечисть! Вы уж защитите нас, пожалуйста, герр судья.

Перед нами с Артизаром возникли тарелки, обычные, фаянсовые, не как для солдат. На той, что поставили перед мальчишкой, даже имелась затершаяся от времени цветная роспись. Впрочем, ее тут же скрыла большая порция рисовой каши с куском сливочного масла, расплывшегося в середине подтаявшим айсбергом. К каше полагалось по ломтю ржаного хлеба, куску колбасы, вареному яйцу и стакану крепкого сладкого чая. По мне – королевский завтрак, до полудня в сторону еды даже смотреть не захочется.

– Герр Хайт, смотрю, оживился! – продолжила комендантша и ласково потрепала его по волосам. – Приятного аппетита. Захотите добавки – только скажите.

Артизар от неожиданного прикосновения сначала вздрогнул, будто решил, что его собираются бить, но потянулся за ладонью, не желая быстро расставаться с лаской, и тут же одернул себя и впился мрачным взглядом в кашу.

– Жуй, – наказал я, быстро уничтожая свою порцию. – Вкусно же.

Обмакнув ложку так, что каша едва прилипла к ободку, Артизар слизал пару рисинок и скривился.

– А можно подсластить?

– Чай сладкий, им и запивай.

Насколько я знал, не просто так сладкое считается вредным. И потакать Артизару в уничтожении собственного желудка не собирался. Станет императором – может хоть пирожными завтракать.

Стукнув яйцом об стол, я быстро очистил его в опустевшую тарелку и все-таки сдался:

– Одну ложку сахара, так уж и быть, докинь. Но если опять размажешь все по тарелке, больше навстречу не пойду.

Артизар просиял.

В итоге он съел треть порции, колбасу и хлеб, по-извращенному общипав мякиш и скатав из него шарик. Не бог весть что, но по сравнению с предыдущими днями даже это было серьезным достижением. Так что оставшееся невостребованным яйцо доел я.

А вот чай выпить мы не успели. Двери столовой с грохотом распахнулись, напугав дежурных – они едва не опрокинули кастрюлю. На пороге появилась фон Латгард. Судя по взъерошенным волосам и тому, как она на ходу поправляла перевязь со шпагой и застегивала пальто, – ее только что сорвали с места.

– Утро, – то ли поздоровалась, то ли констатировала она, кажется, не просто так опустив «доброе». – У нас новое убийство, только что прибежал посыльный от Маркуса. Идемте.

Артизар с такой скоростью подхватился с места, будто это он подстроил, чтобы нашелся повод выйти из-за стола, не доев завтрак.

– Служу империи и вам, фрайфрау, – откликнулся я, заматываясь в колкий шарф.

Шли быстро. Пытаясь поспеть за нами, Артизар несколько раз поскользнулся на схваченных льдом камнях. Я цепко схватил его под локоть. Так идти было неудобно, зато уменьшался риск, что мальчишка свернет себе шею.

Судя по молчанию, нюансов дела фон Латгард не знала и только проснулась перед появлением посыльного. Я с разговорами лезть тоже не спешил, зато Артизар, неизвестно откуда набравшись наглости и смелости, меня сдал:

– А Лазарь ночью в дом терпимости ходил!

Я едва сам не споткнулся. И дернул щенка, чтобы он стукнулся носом о мое плечо.

– Так тебе, паршивец!

– Рихтер! – одернула фон Латгард. – Что вы разозлились? Неужели нет желания похвастать любовными подвигами? Разочаровались в миттенских потаскухах? Или они – в вас?

Потаскухи как потаскухи. Не берденские, конечно, но в нужде и черт мух ест ^[28]. Однако не поддаться на явную провокацию и не ляпнуть в ответ чего-нибудь едкого я, конечно, не смог.

– А смысл перед вами хвастать? Вы такая скучная и правильная, что вряд ли сколько-нибудь разбираетесь в любовных развлечениях. Не удивлюсь, если венец ваших познаний – поза бревна.

Фон Латгард и бровью не повела.

– Рихтер, вы рассчитывали, что я примусь убеждать вас в обратном или что напомню, как общество диктует женщине «вести себя благопристойно даже на супружеском ложе, на котором надлежит ей радеть о продлении рода человеческого, а не поддаваться усладам, кои и до греха довести могут»? Или что вообще засмущаюсь и не решусь поддержать тему?

– С продлением рода человеческого вы, фрайфрау, как-то не особо преуспели, – выдал я раньше, чем успел, прикусив язык, закрыть рот.

Взгляд, которым посмотрела фон Латгард, был холоднее и острее пиков Хертвордского хребта. Губы растянулись в горькой усмешке, и шрам стал еще безобразнее.

– Знаете, куда бить, Рихтер, – признала она и, кажется, что-то хотела добавить, но вместо этого отвернулась, закурила и ускорила шаг.

Артизар, хоть и не слышал историю рыцаря-командора, которую рассказал Самуил, сообразил, что я вышел за рамки допустимого хамства. Он с силой вырвал руку из моего захвата и, смотря под ноги, поспешил за фон Латгард.

Нет, ну а как еще можно отреагировать на замечание, что я разочаровал потаскух? Да женщины мечтают влезть мне в штаны!

Пока я топал за ними, пытался вспомнить скандал при дворе, связанный с офицером фон Латгард и его смертью. В голову ничего не приходило. Но, скорее всего, по срокам – ребенок был от первого брака, а фамилия у рыцаря-командора от второго. Вряд ли девичья, хотя я не удивлюсь.

Сын вообще взял что-то от нее или пошел в отца?

Был, кажется, один наглый сероглазый мальчишка... На краю памяти царапалось что-то такое неприятное, но ничего конкретного в голову не приходило.

Мороз крепчал. Он пробирался под пальто, кусал за ноги – не помогала даже быстрая ходьба, – щипал открытые участки лица и обжигал нос на каждом коротком вдохе. Я попробовал дышать через рот, натянув повыше шарф, но тот быстро намок и стал еще более мерзким и колючим.

Мы прошли по центральной площади, обогнув фонтан со слепой Фемидой, миновали дом бургомистра с приметной крышей, продвигаясь глубже в богатый квартал. Здесь улицы были вычищены не в пример лучше, чем дорога от замка. Несколько работников у дальних владений как раз заканчивали отбивать смерзшийся за ночь снег и посыпать брусчатку песком.

Дом, оцепленный стражей, оказался больше и роскошнее, чем у бургомистра Хинрича, но все равно не выбивался из общего ансамбля. Характерные фахверковые перекладины были выкрашены в красный, который уже выцвел. У ворот нервно переминался с ноги на ногу Маркус. Встрепанный, в криво застегнутом пальто и с такими темными мешками под глазами, будто последние ночи вообще не спал. Завидев нашу компанию, он сделал несколько шагов навстречу.

– Пожелал бы всем доброго утра, но оно вовсе не доброе. – Маркус протянул мне холодную, чуть подрагивающую ладонь для рукопожатия. – Столько лет жили спокойно, а тут что ни день – сплошной кошмар!

– Воинты... – прищурилась фон Латгард. – Объяснить эту смерть магистрату будет сложнее, чем Хинрича. Если мы, конечно, не найдем еще одну потайную комнату.

– Я бы не удивился, – как от зубной боли, скривился Маркус, ведя нас по вытоптанной дорожке к дому, и пояснил мне: – Убитый – Аццо Воинт. Адвокат, взяточник и мерзавец. Туда ему и дорога!

– Маркус, пара подобных высказываний – и из главного следователя ты превратишься в главного подозреваемого, – без улыбки предупредила фон Латгард.

– Плевать, – огрызнулся Маркус. – Наши ссоры слышала половина Миттена, а другая узнавала о них из приукрашенных и додуманных сплетен. Каждая собака в курсе, что в последнюю встречу я желал Аццо скорейшей смерти. То он прикрывал всякие делишки в магистрате, то отмазывал расхищение в шахтах. А эта последняя отвратная история...

– Маркус! – повысила голос фон Латгард. – К делу. Или я отстраню тебя.

Он осекся, плечи поникли.

– Сами сейчас все увидите.

Открывшееся нам в гостиной едва ли не полностью совпадало с произошедшим в доме маркграфа. Обнаженного мужчину, стыдливо прикрыв его пах отрезом ткани, расположили по центру пентаграммы. За ладони и ступни Аццо Воинта прибили гвоздями к полу. Холеное, гладко выбритое лицо с тяжелым подбородком отражало скорее недоумение, чем боль или предсмертную агонию. Кровь из пары неровных, будто нанесенных в состоянии аффекта, ран растеклась по дорогому паркету, забившись в стыки.

Кроме самой картины преступления я также узнал и медиков, и полицейских, суетящихся у тела, и Селму, привычно зарисовывающую труп и детали убийства в распухший от листов альбом.

– Доброго утра, фрайфрау, герр Рихтер. – Она присела в книксене.

Артизар задержался в коридоре. Судя по побледневшему лицу и частому дыханию, он сдерживал рвотные позывы и не особо желал смотреть на малоаппетитную картину.

Делает успехи – в прошлый раз едва отбежать успел.

Отвратный душок, повисший в воздухе, вонзился в нос, а гул переговаривающихся на фоне голосов – в мозг. Все были, конечно, напуганы, но совсем не так, как в доме бургомистра, а потому не отказывали себе в удовольствии почесать языками и построить предположения, одно абсурднее другого.

– Интересно, чего демон добивался новым ритуалом. – Маркус бросил в мою сторону быстрый оценивающий взгляд. – Может, по Миттену гуляют уже две твари?

Я отрешился от шума, промолчал и, всматриваясь в такие знакомые детали убийства, находил все больше различий. Фон Латгард заметила мою задумчивость и, не став мешать, отошла в сторону полицейских.

Краем уха я слушал короткий отчет. Накануне в честь завершения некоего успешного дела Воинты были приглашены к друзьям в особняк на другом конце Миттена.

– Успешного, как же! – буркнул Маркус.

Однако во время торжества главу семейства попросили вернуться домой, якобы поступили важные вести. Слуг Воинты «удачно» отпустили на выходной, собираясь отойти ко сну в гостях.

Что сказать – Аццо и отошел. К вечному.

Быстро его не хватились. Дела обычно не терпели спешки, и долгое отсутствие списали на важность. Вторую часть торжества провели без главного действующего лица, а с утра, встав попить воды, фрау Воинт все-таки озаботилась отсутствием и самого супруга, и вестей от него. Даже если Аццо решил не возвращаться к друзьям, должен же был передать с посыльным хотя бы краткое сообщение? В итоге отправили слугу, и он, обнаружив труп, верещал так, что услышали даже у магистрата.

Сейчас фрау Воинт с сыном по-прежнему находились у знакомых. Для беседы с ними Маркус направил специалиста. Показания они дали и теперь ждали окончания следственных мероприятий и вывоза тела, чтобы вернуться домой.

Дальше заговорили о времени смерти, ранах, окоченении. Отчет щедро разбавили специфичными терминами и непонятными уточнениями.

Когда медики освободили место у трупа, я, стараясь ничего не задеть и не наследить, прошел вперед. Разрозненные детали: раны на груди убитого, кусок шелковой рубашки, наброшенный на бедра, неумелые мазки, изображающие пентаграмму, – все это никак не складывалось в общую картину. И особенно меня смущали сигилы на концах кровавой звезды.

– Это не демон, – сделал я единственный логичный вывод.

И полицейские, и медики, возящиеся в гостиной, посмотрели на меня с одинаковым сомнением.

– Как не демон?! Очевидно же, что демон! – возмутился Маркус.

– Подражатель? – предположила фон Латгард. – Кто-то воспользовался моментом?

Я еще пару мгновений рассматривал тело и обратился к старшему медику:

– Гвозди вбили в жертву до смерти или после?

Немолодой мужчина устало вздохнул:

– После.

Потерев бороду, я присел и уставился на руки убитого адвоката. В случае с бургомистром кровь, растекаясь от тела, исказила черты сигилов. Здесь же из пробитых ладоней натекло немного – знаки почти не затронуло. Изображение пентаграммы нарушалось только в тех местах, куда успела добраться кровь из ран на теле. Линии перевернутой звезды были выведены криво и грубо, в отличие от магических элементов на концах лучей – их выполнили тонкими и ровными росчерками.

– Рихтер, размышляйте вслух, – потребовала фон Латгард, встав у меня за спиной. – Даже если не уверены в выводах и догадках – озвучивайте. Увы, среди присутствующих вы один разбираетесь в таких делах. Мы можем не заметить что-то очевидное.

– Это и не демон, и не подражатель, решивший свалить грех на чужие плечи, – сообщил я. – У всех темных ритуалов есть принцип построения. Если зарезать курицу и нарисовать кровью солнце, Астарот вряд ли оценит подношение. Любое отклонение ведет к неудаче. Я насчитал две раны – демоны не любят четные числа. И в любом случае этого мало. Жестокость убийцы и муки жертвы являются определенным катализатором, а здесь даже гвозди использовали уже после смерти.

– Значит, ритуал – подделка? – перебил меня Маркус, которому явно не понравилось, что я зашел издалека.

– Был бы, если бы не сигилы. – Я указал на рисунки и, устав сидеть на корточках, поднялся, потирая поясницу. Колени при этом издали настолько постыдный хруст, будто я был не тренированным мужчиной в расцвете сил, а разваливающимся на части стариком. – Сигилы настоящие. Только не могу понять их значение. Точно не те, которые были у Хинрича.

– А это важно, если ритуал провели неправильно? – нахмурилась фон Латгард.

Артизар, осторожно выглянув из коридора, уточнил:

– Неужели убийца, который тщательно вырисовал символы, мог ошибиться с количеством ран?

– Именно! – одобрил я логику Артизара. – Посмотрите, как четко и со старанием изображены сигилы. А пентаграмма намалевана в спешке, абы как. Она здесь для придания схожести с прошлой жертвой. Но для чего сигилы, не могу сообразить. Ни на один из известных мне ритуалов не похоже. Нужно думать и вспоминать.

Маркус досадливо скривился:

– Домыслы, герр Рихтер, нужно подкреплять фактами. Я верю вам, но хотелось бы приложить к расследованию что-то посущественнее.

И его недовольство можно было понять. Куда проще искать одного преступника, а не черт знает сколько с неясными мотивами.

– Может, в тайнике Хинрича найдется информация для расшифровки? – Фон Латгард задумчиво потерла переносицу и сказала: – Берите Фалберта, Рихтер, и изучайте книги! Но исключительно под вашу ответственность.

«Да я как бы уже...» – едва не ляпнул вслух и, прикусив язык, поблагодарил за «своевременное» разрешение. Фон Латгард ответила сухим кивком и вдруг резко вскинула голову. Я заметил в светлых глазах нездоровый азарт.

– Новость о том, что в Миттене появился демон, увы, в город просочилась. И мы еще выясним, у кого из моих людей длинный язык... Но вот подробности убийства бургомистра точно не разглашались. А даже если где-то и прозвучали, то сторонний человек все равно не смог бы настолько похоже повторить.

Присутствующие напряглись и тревожно переглянулись.

Что ж, круг подозреваемых фон Латгард успешно сузила, но теперь искать убийцу предстояло среди своих. И ведь, кроме всего прочего, каждый из присутствующих в комнате людей, за исключением меня, рыцаря-командора и Артизара, с такой же вероятностью мог быть и демоном.

Пока Селма заканчивала зарисовывать сигилы, а медики готовили носилки, чтобы вынести труп, я из любопытства обшарил стены гостиной на предмет странных стыков и возможных секретных ходов. Едва не полез в каминную трубу, не желая так просто сдаваться. Но, увы, тайны убитого адвоката не спешили раскрываться с наскока. Или я плохо искал. Но в чем я был уверен: между Аццо Воинтом и Ойгеном Хинричем имелась связь.

Какая именно – предстояло выяснить.

Самое очевидное предположение – они оба состояли в секте. Но как это можно доказать без детских черепов и запрещенной литературы в погребе? Вряд ли безутешная вдова позволит беспочвенно чернить имя преставившегося супруга. А я, при всей своей паскудности, не желал на пустом месте наживать очередного врага, когда женщина еще могла поработать источником информации и пригодиться в дальнейшем расследовании.

Главное, чтобы фрау Воинт сама не состояла в секте.

За мной с любопытством ступал Маркус. То ли надеялся, что мне улыбнется удача, то ли следил, чтобы случайно ничего не сломал – платить-то полицейскому управлению.

Я ощупал стыки камина и стены, обитой дорогой тканью, на которой серебром были вышиты птицы и цветы, и глянул на широкую полку. На ней были несколько книг по праву и юриспруденции – зачитанные, распухшие от закладок, – массивные часы, украшенные вставками из белого золота, небрежно брошенный кружевной платок с крупным мотком ниток и блюдце с мелочью.

– Вот оно! – я так завопил, что служащие чуть не уронили носилки с телом.

Потянулся к блюдцу и лишь в последний момент отдернул руку.

– Что у вас? – Фон Латгард, придерживая шпагу, перепрыгнула пентаграмму, всмотрелась и чертыхнулась. – Что ж, так понятнее.

Артизар, оставшись на месте, с нетерпением переступил с ноги на ногу. Селма тоже отвлеклась от альбома и подняла темный недобрый взгляд.

Маркус вытянул шею и прищурился: кажется, зрение подводило его, ну так не мальчишка уже. Разглядев наконец, на что я показываю, он побледнел и нервно сглотнул.

Среди медных грошей лежал медальон с пентаграммой, в точности как те, что мы нашли в тайнике бургомистра Хинрича.

– Можно? – уточнил я. – Или пусть сначала фройляйн Гайдин зарисует?

– Берите, – вздохнула фон Латгард и повернулась к полицейским. – Дом обыскать. Лисбет Воинт пусть с сыном сидят у Горстов, раз такие друзья. Возьмите их под ненавязчивое, но пристальное наблюдение. Станет скандалить – задержать. Может, к смерти Аццо она и не причастна, в этом еще предстоит разобраться, но не заметить, что твой супруг – сектант... В это я не поверю.

Я подумал о письмах Ребекки и в очередной раз решил, что Самуилу сказочно повезло нарваться именно на меня. Фон Латгард, при всем трепетном отношении к бедному книжнику, вряд ли бы про его случай подумала иначе.

Так. Подождите-ка! У Горстов? Аццо – друг Отто? Кажется, я знаю, кто еще состоит в секте. Даже могу пару золотых поставить на это. Но с Горстом я разберусь сам. Сегодня-завтра загляну пообщаться на тему запрещенных практик.

Закончить с осмотром дома мы не успели. Обыск и обсуждение найденного медальона прервал уже знакомый посыльный. Раскрасневшийся, взмокший, запыхавшийся, он ворвался в гостиную, растолкав медиков и почти перевернув носилки.

– Фрайфрау! Фрайгерр! Кирха! Отец Реджинманд! – Отрывистые реплики ясности не вносили – лишь осознание, что беды на сегодня не закончились, а только начались.

У кирхи Вознесения Йехи собралась толпа. Мощеная улица, спускающаяся к набережной, была заполнена так, будто посреди зимы наступил Остерн. Некоторым даже пришлось подняться на ступени ближайших домов или отойти в тупик, где я познакомился с Бутцеманом. А со стороны Сильгена все шли новые зеваки, тревожно окликая знакомых. Что поделать: воскресенье, и миттенцы, встав пораньше, собрались на утреннюю службу. Быть может, не самые набожные спешили на ярмарку – сегодня она должна была работать целый день, – а тут непонятное происшествие – как пройти мимо?

Люди нервно переговаривались и вытягивали шеи, будто надеялись что-то рассмотреть сквозь стены. Двух полицейских у калитки хватило, чтобы сдержать любопытных миттенцев: никто не прорывался внутрь и не требовал немедленных объяснений.

Мне даже показалось, что если бы полицейских и вовсе забыли поставить, то толпа все равно не сдвинулась бы с места.

В Бердене такой хлипкий заслон смели бы за пять минут. Без надежного оцепления ни одно место преступления не обходилось. Говорю же, Миттен до безобразия скучен.

Перед Маркусом и фон Латгард люди послушно расступались. Я, пропустив вперед Селму и Артизара, шел замыкающим. В доме Воинтов осталось слишком много нерешенных и даже не озвученных вопросов, но состояние посыльного лучше любых слов говорило, что происшествие в кирхе отлагательств не потерпит.

Проходя между миттенцами, я поймал достаточно напряженных и неприязненных взглядов. Они кололись, как мой чертов шарф, и оставляли на коже и в душе зудящее раздражение. Хотелось вытворить что-то безумное. Прыгнуть на крайнего человека и клацнуть зубами у его носа. Или разразиться злодейским хохотом. Или громко спросить, не хотят ли те решить все имеющиеся вопросы здесь и сейчас. Но напряжение и неприязнь тянулись тонкой нитью, которая никак не рвалась. Люди просто смотрели. Да, хмуро, невзначай толкая друг друга локтями, но ничего не говорили и пропускали меня без вопросов.

Что-то явно происходило. Уж вряд ли Отто Горст успел настроить против меня весь город целиком и полностью. Он скорее разбитый нос лечил и жаловался на меня жене. Конечно, мог и отец Реджинманд что-то заявить пастве на тему порождений ада и Энтхи, но это тоже казалось мне сомнительным.

Да даже если сказал... То что? Пусть и мелькнуло мое имя в проповедях пару раз в негативном свете, но этого явно недостаточно, чтобы люди, которые еще вчера просто проходили мимо меня, сегодня смотрели как на злейшего врага.

На ступенях кирхи сидела бледная до синевы, с опухшим от слез лицом молодая женщина, одетая в дорогую светлую шубу. Вокруг нее суетились несколько человек. Судя по форме и шевронам – медики, те, кого не вызвали на место убийства Воинта. Я не сразу заметил, что тонкие руки женщины, украшенные тяжелыми золотыми браслетами, перепачканы кровью. Ее явно пытались оттереть, но на раскрасневшейся коже остались характерные разводы. В крови были и шуба, и расшитый камнями подол платья.

Маркус сбился с шага. Артизар попятился, будто желал спрятаться за мной, а Селма робко ухватилась за рукав моего пальто. Фон Латгард не медлила: разглядев плачевное состояние женщины, она поспешила к ней.

– Фрау Горст, вы целы? – Опустившись перед женщиной, она успокаивающе сжала ее ладони и повернулась к медикам. – Отчет!

При звуке фамилии я дернулся, как от пощечины, но с выводами спешить не стал.

Хотя и хотелось.

– Шок, обморок, – коротко ответил старший медик. – Дали успокоительное, послали за герром пфальцграфом, чтобы забрал супругу. В госпитализации не нуждается.

Фреджа Горст будто не расслышала адресованный ей вопрос. Она перевела пустой взгляд за плечо фон Латгард, прошлась им по лицам Маркуса и Артизара, затем увидела меня и тонко, по-птичьи, вскрикнула.

Селма рядом вздрогнула и, явно смутившись, что ее увидят держащейся за мою руку, сделала шаг в сторону.

– Что-то не так, фрау Горст? – Мне чудом хватило выдержки посмотреть равнодушно, будто ее поведение было ничуть не подозрительным. – Мы, кажется, с вами не представлены друг другу. Лазарь Рихтер, судья на службе святейшего престола. Возможно, вы слышали обо мне от супруга.

Он наверняка такого наговорил, что странно, как ее новый удар не хватил.

Фреджа Горст была красива, но какой-то неживой, кукольной красотой. Глуповатое лицо сердечком обрамляли темные, туго завитые кудри, выбивающиеся из-под меховой шапки. Светлая, почти фарфоровая кожа на контрасте с цветом волос только подчеркивала глубокую синеву больших глаз. Женщина была тонка и изящна даже в громоздкой дорогой шубе, но не вызывала и толики интереса. Если бы встал выбор между Фреджей Горст и потаскухой, я бы, не задумываясь, выбрал потаскуху.

– Да, герр судья, о знакомстве я слышала! И видела последствия! – громко и зло согласилась фрау Горст, вцепившись в фон Латгард так, словно только она могла защитить бедняжку от страшной напасти. Высокий и звенящий от недавних слез голос сорвался красиво и в нужном месте. – Оно ведь состоялось здесь? И кажется, с отцом Реджинмандом вы, Рихтер, также не нашли общего языка. На вечерней службе он жаловался на плечо. Хильда, дорогая моя, это я...

Фон Латгард обернулась и наградила меня тяжелым взглядом. Маркус тоже смотрел задумчиво. По толпе за калиткой волной прокатился шепот. Он нарастал и нарастал, точно порывы ветра в штормовой день, но все-таки в крик не переходил. Один только Артизар смотрел на фрау Горст с брезгливым удивлением.

– Пройдемте внутрь. Здесь не место и не время обсуждать, кто, как и с кем знакомился, – сказала фон Латгард и добавила полицейским: – Отправьте людей по домам. Слышите? Расходитесь. Все, что будет необходимо, мы сообщим позднее. Фрау Горст, вас отвести в тепло или выделить провожатых, если не желаете ждать супруга?

Фрау Горст встряхнула тонкими кистями и под звон золотых браслетов с явным усилием расправила плечи, посмотрев на меня уже без страха и паники, а горделиво задрав тонкий нос, как и полагается аристократке.

– Нет, Хильда. Приношу извинения за эмоции... Это было совершенно неуместно. Я пойду с вами и дам необходимые пояснения. – Она опустила взгляд на ладони, увидела следы крови, вздрогнула и поспешно спрятала подрагивающие от холода и нервов пальцы в широких рукавах шубы.

Фон Латгард ограничилась кивком и первой вошла в кирху. То, что ничего хорошего мы внутри не найдем, было очевидно. Но даже я опешил, увидев распятого на алтаре святого отца.

Обнаженное тело повисло на прибитых к дереву и вывернутых из суставов руках. Лоб был иссечен мелкими ранами, глаза – вырезаны. Грудная клетка вскрыта, среди обломков ребер было видно, что отцу Реджинманду вырвали сердце. Крови на пол натекло столько, что в теле, кажется, не осталось ни капли. В стороне от алтаря ровными линиями был изображен сигил.

Выругался Маркус. Артизар, испуганно отвернувшись, задышал рвано и глубоко, борясь с дурнотой. Фон Латгард осталась спокойна. Только смертельная бледность и заострившиеся черты лица выдавали, какие внутри нее бушуют эмоции. Селма приглушенно вскрикнула и, оглянувшись на меня, отошла к фрау Горст. Осторожно дотронувшись до плеча, она что-то шепнула ей, когда женщина склонила голову.

Полицейские осматривали все вокруг, не спеша изменять положение трупа, чтобы мы оценили картину убийства в первозданном виде. Медики, которых к отцу Реджинманду пока не допустили, заняли первый ряд скамьи и переговаривались, щедро чередуя знакомые слова с терминами на латыни.

Фрау Горст сглотнула, выдержала театральную паузу, чтобы все насладились натюрмортом, и заговорила:

– Вчера на вечерней службе я обратила внимание, что отец Реджинманд не очень хорошо себя чувствует. Он путался в словах, сбивался с мысли, держался за плечо. А за ужином Отто рассказал о драке с судьей... Надеюсь, вы, Хильда, в курсе, и герр Рихтер не утаил это безобразное происшествие!

Вот стерва!

И Маркус, и полицейские, услышавшие этот выпад, посмотрели на меня так, будто теперь точно знали, кто убийца.

Я уже открыл было рот, но меня перебила фон Латгард:

– В курсе. Мне сообщили обо всем, что здесь произошло между вашим супругом, отцом Реджинмандом и герром Рихтером. Я сделала выговор, но, как вы должны понимать, за судьей и его отвратным характером стоит сам святейший престол. На иные меры воздействия моих полномочий не хватит.

– А на это?! – Фрау Горст картинно указала на распятое тело.

Расследовать убийство? Доказывать мою вину? Для фрау Горст все было очевидно. Но намек, что фон Латгард знает про нападение на меня, про ритуал, который ее супруг собирался провести, а также про участие в заговоре против айнс-приора, она все-таки поняла. Взгляд ее тревожно забегал от меня к фон Латгард, но нужный эффект слова уже произвели. Дальше играть не требовалось.

– Впрочем... – Фрау Горст понизила голос и перевела кукольно-синий взгляд на Маркуса. – Делать выводы будут специалисты. Из-за вчерашнего происшествия я решила прийти до утренней службы и отдельно поговорить с отцом Реджинмандом. Тем более дома сейчас много посторонних людей из-за Воинтов, а я такое не люблю. Вот и сбежала, воспользовавшись моментом. Думала, предложу здесь свою помощь и, конечно, немного облегчу душу. Кажется, я даже не сразу поняла, что именно вижу и что отцу Реджинманду уже не помочь... Бросилась, попыталась вытащить гвозди, растормошить его.

Фрау Горст всхлипнула и, гордо задрав острый подбородок, виновато улыбнулась:

– Да, мои действия были глупыми, я не сразу сообразила позвать на помощь. А когда бросилась обратно к дверям, почувствовала дурноту и упала в обморок.

К нам подошел один из полицейских.

– Крики услышали дети в соседнем дворе. В кирху они не сунулись, выбежали на улицу. Благо вы, рыцарь-командор, усилили патрулирование, и мы проходили недалеко. На месте происшествия нами были обнаружены фрау Горст без сознания и труп отца Реджинманда.

– Женщина, чьи руки в крови убитого, обвиняет меня? Притом что все утро я находился на виду у множества людей. Смешно! – Я распалился, собираясь рассказать, в чем была выгода Горстов.

– Рихтер, закройте рот, – бросила фон Латгард и, поморщившись, потерла раненое плечо. – Фрау Горст, давайте начистоту. И я, и все присутствующие понимаем, какую цель вы преследуете: обвинить в смерти отца Реджинманда герра судью. И вы сами подтвердили, что у вашего супруга состоялась ссора с ним. Это, уж простите за грубость, глупо. У Рихтера нет ни единой причины, ни даже намека на мотив. А что до отвратного характера – Миттен был бы вырезан под корень к концу первого дня, если бы он убивал всех, кто ему не понравился.

Смотрела на меня фон Латгард брезгливо и устало, будто вовсе не пыталась заступиться. И тем не менее ее спокойный голос подействовал на людей, как ведро холодной воды, опрокинутое на голову. Взгляды прояснились, исчезли подозрение и тревога.

– Давайте работать, а не кидаться взаимными обвинениями, – приказала фон Латгард и первой направилась к алтарю. – Я не верю ни в вину Рихтера, ни в причастность фрау Горст.

– Благодарю, – пробормотал я и подтолкнул вперед Артизара, который вроде пришел в себя и уже не пытался расстаться с завтраком.

– Не за что. Ночь вы провели в борделе, а затем вас с герром Хайтом видели в гарнизоне на тренировке и в столовой, – отозвалась фон Латгард.

Ну почти. Есть небольшой нюанс, но не думаю, что о нем кто-то узнает.

За сорок лет меня неоднократно винили во всех грехах и бедах рода человеческого. Несколько раз, но их можно пересчитать по пальцам одной руки, и даже останутся свободные, меня спасали логика и улики. В остальных случаях не помогало ничего. Ослепленные гневом люди не слышат разума. Их не смущают ни слова свидетелей, ни шитые белыми нитками показания против меня. Виновен по умолчанию только за странный дар и мерзкий нрав. Где-то после десятой-пятнадцатой смерти я понял, насколько смешно в такие моменты что-то кому-то доказывать. Можно, конечно, драться, нападать первым или пытаться сбежать от добрых мирян. Но зачастую выход из конфликта остается только один – умереть.

Мы наконец перешли к осмотру трупа. Со стороны казалось, что ребра святому отцу выломали голыми руками. Маркус, приблизившись следом, завороженно уставился на раскуроченную грудную клетку. Он наблюдал, как по белому осколку кости скатывается капля крови, замирает на краю, набухает и тянется, прежде чем упасть в жирную, остро пахнущую лужу.

– Думаю, бессмысленно говорить, кому была выгодна смерть отца Реджинманда. Так не для выгоды убивают – для удовольствия, – сглотнув, наконец выдавил Маркус.

– Что ж, Хильда, – опустила голову фрау Горст, – я, кажется, приняла слишком близко к сердцу рассказ супруга и поспешила с выводами. Посещение дома терпимости, безусловно, дает судье Рихтеру надежное алиби, пусть подобное безнравственное времяпрепровождение не то, о чем следовало бы упоминать в приличном обществе. Тем более при женщинах.

– Тогда, может, извинитесь, фрау Горст? – нагло предложил я, не собираясь так просто закрывать глаза на попытку выставить меня чудовищем.

Вот теперь удивление на кукольном лице не было наигранным: синие глаза округлились, а крупный чувственный рот глупо приоткрылся.

– Рихтер! – зашипела фон Латгард и посмотрела на меня таким страшным взглядом, что я почти испугался.

Маркус кашлянул, и я мог поклясться, что он скрыл смешок.

– Благодарю, фрау Горст, за рассказ. Вам лучше покинуть место преступления. Если возникнут новые вопросы, вас навестит посыльный, но участвовать в следственных действиях посторонним не следует. Мы и так за пустыми обвинениями потеряли время.

– Да, конечно, фрайгерр Фридхолд, – поспешно согласилась фрау Горст и, придержав подол платья, направилась к выходу.

– Фрайфрау, – приятный голос Селмы раздался так неожиданно, что вздрогнули все. – Мне нехорошо. Могу ли я выйти на свежий воздух, а зарисовать знаки чуть позже? Это такая трагедия...

Темные глаза Селмы были совершенно сухими – ни намека на переживание или горе. Ее, кажется, вообще не тронула смерть отца Реджинманда. Но стоило фон Латгард повернуться, как та поспешно опустила взгляд в пол и сильнее прижала к груди альбом.

Выдавать ее я не стал: было бы слишком глупо, но на будущее запомнил.

– Конечно, дорогая, – смягчилась фон Латгард и, потянувшись, поправила теплую шаль на покатом плече Селмы. – Ты сегодня прекрасно поработала. Думаю, здесь мы обойдемся сами. Оставь только бумагу, чтобы кто-нибудь зарисовал символы, и иди домой, хорошенько отдохни.

Селма вытащила из конца альбома два плотных листа и протянула Артизару, посчитав, что остальным без того будет чем заняться. Следом ему в руки сунули карандаш.

– У вас тонкие и гибкие пальцы, герр Хайт. Думаю, вы справитесь. – Селма присела в книксене и поспешила за фрау Горст, замершей у дверей в ожидании... Знакомой? Подруги?

И мне категорически не понравилось, как они, покидая кирху, обменялись короткими, но довольными улыбками.

Глава 18

Сразу снимать отца Реджинманда с алтаря мы не стали, чтобы не упустить какую-нибудь важную деталь. Медикам со стороны смотреть было неудобно, и они ждали, когда полицейские все проверят и дадут доступ к телу. Но даже издали им удалось приметить, что, кроме глаз и сердца, святому отцу отрезали язык. Мне-то сначала показалось, что это гримаса нечеловеческой боли, а кровь запеклась на подбородке, потому что отец Реджинманд сильно искусал губы. Но стоило приблизиться, и стало понятно, что дело в ином. Убийца будто просунул в рот святого отца кисть целиком и с корнем вырвал язык. Теперь в застывшем оскале были видны зубы мудрости. Ну, наверное, все-таки они, я не очень разбираюсь.

– Чудовищно, – выдавил бледно-зеленый Артизар.

Я в кои-то веки был с ним согласен, хотя и мог бы выдать пару чернушных шуточек в тему.

По трупному окоченению и тому, как загустела пролившаяся на пол кровь, медики установили, что смерть наступила где-то в начале или середине ночи.

– Точнее скажем, когда сможем провести полноценные осмотр и вскрытие, – потер лоб старший медик.

– Убийца о вас позаботился и вскрытие уже провел – только посмотрите, какой аппетитный натюрморт, – все-таки ляпнул я, вызвав прицельный обстрел гневными взглядами.

Люди явно не забыли недавних слов фрау Горст, а потому остро отреагировали на мою шутку.

Надо заметить, что убийца все сделал ювелирно. На полу кирхи остались лишь отпечатки сапожек Фреджи Горст. Она же, видимо, пока в помрачении трясла отца Реджинманда, задела сигил, смазав часть линий. А убийца не оставил ни следа, ни зацепки. Конечно, полицейские собирались копать дальше, но я уже был готов поставить десяток марок на то, что не человек ответственен за это.

И как бы ни хотелось мне обвинить Горстов и провести над ними суд, я был вынужден отказаться от заманчивой идеи.

– Снова ритуал. – Фон Латгард поднялась с корточек после осмотра сигила, сделала несколько шагов в сторону, чтобы не мешать, и закурила прямо в кирхе.

Сигил нарисовали в стороне от алтаря, словно бы смерть отца Реджинманда и магический знак вовсе не были между собой связаны. Так, просто убийца совместил приятное с полезным.

Я, в задумчивости пощипывая бороду, обошел вокруг алтаря, наблюдая, как забравшиеся на него люди извлекают гвозди из тела.

– Вырезанное сердце – частый прием в жертвоприношениях.

– Звучит так, будто где-то спряталось весомое «но», – озвучил свои опасения Маркус.

– Сигил... Точнее, та его часть, которую не смазала фрау Горст, защитная. Он куда больше похож на символ из гостиной Хинрича, чем подделка у Воинтов, хотя есть и значимые различия. Например, для активации такой защиты хватило бы одной крови. И то, заметьте, не так много. Бо́льшая часть просто вылилась из отца Реджинманда и пропала впустую. Нет ни одного знака, который направил бы силу, высвободившуюся от насильственной смерти и мучений, на что-то... чего желал убийца. С точки зрения ритуалистики – напрасный перевод жертвы и времени. У кого-то были большие претензии к святому отцу.

Судя по взглядам присутствующих – у меня. И плевать они хотели на алиби, озвученное рыцарем-командором.

– Рихтер, договаривайте уже, – приказала фон Латгард. – По вашим бесстыжим глазам вижу, как вы специально вытанцовываете вокруг да около и подбираете слова, не желая делиться догадкой.

Я хмыкнул. Танцор из меня неважный.

– Вам это не понравится.

Фон Латгард ответила такой же гримасой.

– Можно подумать, до этого мы говорили на исключительно приятные темы.

– Два раза за жизнь мне довелось видеть нечто подобное. Вырезанные глаза, сердце и язык означают, что человек отвернулся от Йехи, потерял веру и осквернил его словом. Это, скажем так, разновидность казни для ступивших во тьму священнослужителей.

С алтаря отца Реджинманда снимали трое крепких мужчины. Делали они это медленно, прилагая некоторые усилия. Затащить же тело наверх и прибить за руки и ноги к кресту, венчающему алтарь, мог лишь некто с нечеловеческими силой и возможностями.

– Вот как, – только и сказала фон Латгард, потушила сигарету о спинку скамьи и крепко задумалась.

– Отец Реджинманд всегда олицетворял истинную добродетель, – не согласился один из полицейских и перекрестился. Остальные поддержали его нестройным хором реплик. – Фрайгерр, скажите?

Маркус вздохнул и почему-то замялся.

– Ганс... был человеком. Хорошим, понимающим, заботящимся о людях. И он, как все мы, безусловно, мог оступиться. Но я не поверю, что святой отец сделал нечто настолько страшное, чтобы принять такую смерть. Тем более почему сейчас? Последние дни он только ворчал и поминал недобрым словом вас, Рихтер. Вряд ли Йехи этим оскорбился.

– За нашу короткую встречу со святым отцом, – сознался я, – что-то не заметил ни понимания, ни заботы, но соглашусь, что ругань в мой адрес не тот проступок, за который стоило бы убивать. И есть еще один нюанс. Людям ведь не дано увидеть, что творится в душах других. Не дано оценить степень падения. Так казнят не смертные – ангелы.

Предполагать же, что в нашей теплой компании сектантов, бесов, демона, кронпринца и меня затесался еще и ангел... Нет, даже в мыслях звучит абсурдно!

Маркус, видимо вспомнив о нашем недавнем разговоре, при упоминании ангелов содрогнулся.

– Сигил не вписывается в идею казни, – возразила фон Латгард. – Тем более, Рихтер, по вашим словам – он защитный. От кого бы ангелу защищаться? И сомневаюсь, что между бедным Гансом и промышляющим в городе демоном небесный посланник выбрал бы именно первого.

Я малодушно с фон Латгард согласился.

Труп наконец сняли с алтаря и попытались положить на пол, чтобы дать медикам доступ к нему. Послышались изумленные возгласы: спина отца Реджинманда оказалась вся в корке свернувшейся крови.

– Его еще и секли? – поразился Маркус.

– Не похоже, – впервые подал голос Артизар. – Тогда бы следы были и на плечах, и на пояснице. И полосами.

Присутствующие были так удивлены новым открытием, что не обратили внимания, откуда он такое знает. Даже фон Латгард, проявляющая к нему заботу, и та не обернулась на голос.

Надо бы расспросить, какими проступками кронпринц заслужил порку и почему никому не пожаловался. Но мне ужасно не хотелось лезть в его жизнь и прошлое. Что бы я там ни нашел, оно лишь сделает пропасть между Артизаром и Абелардом больше и глубже.

– Как бы нам его... – озадачился старший из медиков.

Мы все посмотрели на тело с сомнением. Переложим на живот – чего доброго, и остальные внутренности вывалятся. Но на спине отца Реджинманда определенно было что-то интересное и важное.

– Держите, – приказал я, бросился к купели со святой водой и заозирался в поисках какой-нибудь, хоть половой, тряпки. – Есть кусок ткани?

Ткань, конечно, была, но она требовалась для следственных действий, а личными вещами никто делиться не желал.

– Ладно, герр Рихтер, – медик развел руками, – в покойницкой обмоем, все посмотрим и запротоколируем. Что бы там ни было изображено – оно уже никуда не денется.

Ждать я не желал. Мне было интересно сейчас. Поэтому, сорвав с шеи чертов колючий шарф, я обильно смочил его святой водой и обтер спину отцу Реджинманду.

– Надпись? – прищурилась фон Латгард.

К нам подтянулись и Маркус, и бледный – теперь уже до синевы – Артизар, и остальные следователи и медики. Только трое мужчин, удерживающих труп, ворчали, чтобы мы быстрее заканчивали, и пытались тоже рассмотреть послание, оставленное убийцей.

– Чтобы такое нацарапать, нужно не пойми как извернуться! Слабо порежешь – незаметно будет. Перестараешься – от спины одни лохмотья останутся, – покачал головой Маркус.

– Страшитесь Йехи Готте и служите Ему верно, от всего своего сердца, ведь вы видели, на какие благие дела способен Господь... – прочитал я, и благодать внутри вспыхнула. Оковы нагрелись, обжигая запястья и шею, потянуло запахами кедра и шафрана.

– «Гезец Готт»? – уточнила фон Латгард.

– Что-то из книг Царств, – отозвался Артизар и проворно отскочил в сторону, так что мой тычок пришелся в воздух. – Первая или вторая, точно не помню.

Щенок! Видел бы его Абелард, повторно сдох бы от стыда за кровь Тедериков. Столько славных правителей: дерзких, жестоких, забывающихся в пирах и войнах. А тут это богословское недоразумение. Позорище!

– «Верно», «от сердца», «видели», – выделила основное из цитаты фон Латгард. – Соответствует повреждениям. Опускайте тело.

– Думаешь, Ганс все-таки «не устрашился Йехи»? – Маркус уловил направление ее мыслей. – Серьезно? Ты же сама не согласилась, что это может быть казнью!

– Отец Реджинманд много лет был для миттенцев примером истинного пастыря, – снова высказался кто-то из полицейских.

– А Хинрич – образцовым бургомистром, – напомнил я и паскудно хохотнул.

Фон Латгард снова потянулась за портсигаром, но одернула себя.

– Что ж, с учетом отсутствия видимых улик, нужно узнать, чего натворил Ганс, раз с ним поступили настолько жестоко. Вряд ли он сделал это в одиночку и давно. Найдем причину – найдем мотив.

– Что-то я не уверен, что хочу это узнавать... – произнес Маркус и тут же натянуто рассмеялся, подчеркивая, что говорит так не всерьез.

По моему мнению, ничего «истинного» в отце Реджинманде не было. За одну жалкую встречу он показал себя трусоватым и горделивым, ведь только грех гордыни мог заставить захолустного священника считать себя умнее и прозорливее первого префекта апостольского архива и всей его армии специалистов вместе с сильнейшей огненной ведьмой. К тому же он разбрасывался пустыми обвинениями и вступил в сговор за спиной приората... Но все это точно не тянуло на подобную казнь. Или, если уж я провел параллель между Воинтом и Горстом и записал последнего в сектанты, можно было ее продолжить и предположить, что раз герр Горст хорошо общался с отцом Реджинмандом, то последний тоже был из секты. Тогда уже понятнее.

Но на данный момент абсолютно недоказуемо.

Скорее Горсты убедят город, что я прибил их обожаемого священника, чем я – что Реджинманд служил отнюдь не Йехи Готте.

– Уносите и проконтролируйте, чтобы здесь прибрались, – скомандовала фон Латгард, когда стало понятно, что больше ничего интересного обнаружить не удастся, а Артизар быстро и криво набросал для меня оставшуюся часть сигила. – Не знаю, как именно – хоть не вылезайте из архива, хоть землю ройте, хоть еще одного демона вызывайте, – но начните мне распутывать это дело!

Мы покинули кирху следом за служащими, несущими обернутый тканью труп отца Реджинманда, и остановились на крыльце. Ледяной ветер тут же этим воспользовался и задул под ворот пальто, проникая через кожу сразу в кровь. Колкого, мерзкого шарфа было не жаль, и я только упрямо и зло сжал зубы, раздумывая, где бы быстрее купить новый. На этот раз мягкий и большой.

Черт бы побрал холод!

Толпа, которую фон Латгард приказала разогнать, не только не поредела, а, наоборот, уплотнилась. В неестественной тишине, в которой было слышно, как ветки скребутся в окно кирхи и где-то за домами лает пес, миттенцы раздались в стороны. Они, крестясь и поднимая глаза к небу, пропустили медиков и следователей. И после того, как труп погрузили на подогнанную к воротам телегу, так же молча проводили ее, пока она не исчезла за углом. Затем взгляды присутствующих остановились на мне. Миттенцы не только не забыли слова фрау Горст, но, очевидно, успели додумать все несказанное до логического итога.

Артизар сопел за спиной. Судя по неловкой возне, он боролся с желанием вцепиться в меня и не отпускать.

– Молчите, Рихтер, – приказала фон Латгард, едва разомкнув губы. – Не вздумайте провоцировать людей. У вас есть алиби. Вопрос закрыт, если вы, конечно, не испортите ничего своим мерзким характером!

– Фрайфрау... – неуверенно позвал оставшийся с нами полицейский. – Не лучше ли сразу успокоить людей?

Ни я не успел открыть рот и сказать, что не нужно во всеуслышание заявлять про бордель, ни фон Латгард – отреагировать на предложение, как этот молодой безусый парень, едва ли немного старше Артизара, решил, что так будет правильнее, а потому громко прокричал:

– У герра Рихтера есть алиби! Ночью он был в доме терпимости! Так что...

В следующий момент, ослепленный гневом, я схватил его за горло и сжал, чтобы ни слова больше не вырвалось из глотки. Мальчишка захрипел, глаза закатились.

– Рихтер!

Я ожидал приказа прекратить, но никак не ударов под колени и по почкам. От второго, конечно, я увернулся, но мальчишку пришлось отпустить. Он завалился на ступени, кашляя и держась за горло, на котором быстро наливались красным отпечатки моих пальцев.

Терпение фон Латгард явно треснуло, в прозрачном, как талая вода, взгляде пылала ярость. Она положила руку на эфес и искривила губы, но я опередил ее, шагнув с лестницы.

– Мое алиби – не ваше дело, – громко заявил я людям. – Оно есть. Это все, что нужно знать.

По толпе пошел шепоток.

– Врет! – раздалось так неожиданно, что несколько впечатлительных граждан даже вскрикнули.

Расталкивая миттенцев, вперед выступил грузный мужчина, в котором я узнал владельца борделя.

Дрянь!

– Он врет! – продолжил орать мужчина, будто думал, что его плохо расслышали с первого раза. – Да, герр Рихтер приходил, но сбежал меньше чем через двадцать минут! И быстро, будто за ним черти гнались! Хотя денег действительно заплатил за всю ночь. Но ни я, ни Ханна не станем его выгораживать. Нет никакого алиби! Энтхи как есть! Зверь убил нашего отца Реджинманда!

Позади испуганно выдохнул Артизар. Выругалась фон Латгард.

– Рихтер... Как же так. – Ярость ее погасла, словно на костер плеснули ледяной водой.

О, конечно, я мог бы выдать Самуила. Рассказать и про письма, и про нахцерера, и даже про Белинду – раз уж зашла речь. Но происходящее настолько взбесило меня, что исчезло всякое желание оправдываться.

Перережь я сотню священников, столько же монашек и заверши вечер парочкой старших чинов приората, Йозеф только вздохнул бы и прочитал нудную нотацию! А этот жалкий сброд, только подумайте, собрался меня судить!

Внутри, где-то у солнечного сплетения, бесновалась злость.

Я медленно и внушительно спустился с крыльца и пошел вперед.

– Вот мое слово: не я убил вашего обожаемого Ганса. Хотя мог бы. Но вы глухи. И тупы. А даже если бы и я? – Я оскалился, и вокруг ладоней заиграли первые искры благодати. – Нападете?

Тратить силу мне не хотелось, ее и так оставалось слишком мало. Но миттенцы об этом не знали.

В первую секунду люди испуганно отпрянули, но затем, видимо, вспомнили, что их много, а я один. Раздался глухой ропот. Он быстро нарастал, уже слышались обвинения и угрозы. Я понял, что отец Реджинманд успел еще до моего появления в Миттене не в одной и даже не в двух проповедях назвать меня Энтхи, а святейший престол – завравшимися слепцами.

Сомнений в моей вине у толпы не осталось. Толпы вообще ни в чем не сомневаются. Они загораются, как сухой хворост, и горят, пока не сжигают все вокруг.

– Убийца!

– Отродье Йамму!

– Сын погибели!

Чья рука кинула камень, было непонятно. Он попал мне в плечо, и сперва я даже не почувствовал боли. Пока не полетели следующие. От нескольких, метко пущенных в голову, я увернулся, а еще пару все-таки остановил даром.

– Ты, Йехи, Господь наш, и вы, ангелы и архангелы Его, защитите и охраните! – приказал я.

Золотое сияние благодати развеяло камни пылью в дюйме от лица. Внутри, словно опухоль, разрастался удушающий гнев, застилая глаза. Разум отказывался брать эмоции под контроль, и я лишь сильнее злился.

– Вы, смертные мясные мешки, вечные жалобщики и грешники, решили, что сможете судить меня? Лазаря Рихтера?! Как, должно быть, сладко было слушать вашего приора и верить, что я – исчадие ада, что мой дар от Самаэля, а не от Господа. Ведь это бы означало, что на самом деле я не могу видеть ваши грехи, что они по-прежнему надежно спрятаны под масками добропорядочности и кротости. Вы готовы винить Самаэля во всех бедах, хотя ему не нужно и пальцем шевелить, чтобы вводить вас во грех. Вы сами радостно стремитесь в пасть Зверю и сами виновны в своих горестях. На моих руках достаточно крови – я не боюсь этого признать, но я не убивал отца Реджинманда!

Думал ли я, бросаясь такими словами, что это успокоит людей? Конечно же нет! Я знал, что лишь сильнее распаляю их, но мне было безумно интересно узнать, насколько далеко миттенцы готовы зайти.

– Лазарь! Мать твою! – Вопль, удивительно, раздался не со ступеней кирхи, хотя я ожидал, что первыми нервы не выдержат у фон Латгард. – И вы все с ума посходили?!

Через толпу, толкаясь и задевая людей локтями, пробрался встрепанный Самуил. От ветра золотистые волосы стояли дыбом. Незастегнутое пальто было наброшено поверх домашней одежды, а на ногах и вовсе оказались тапочки, уже намокшие от снега вместе с вязаными носками. Он оглядел горожан, вздрогнул, заметив камни, занесенные для новых бросков, но решительно встал между мной и миттенцами.

– Отойди, Фалберт! – посоветовал хозяин дома терпимости. – Ты все пропустил. Этот приспешник Йамму прикончил отца Реджинманда! Еще и попытался прикрыться мной!

– Не стоит, Самуил. – Я попытался отодвинуть его за спину. – Разберусь.

Удивительно, но бурлящая кипятком злость затихала. Я смотрел, как порывы ветра играются с его волосами и как в них путается бледное утреннее солнце, и почему-то улыбался.

– Думать не хочу, как ты собираешься разбираться, если завел всех до искр из глаз! – огрызнулся Самуил, дернул рукой, вырываясь из моего захвата, и не сдвинулся ни на дюйм. – Рот тебе дан не для оскорблений, а для диалога! И зачем вообще это выступление, когда очевидно, что у тебя железное алиби?! И даже не чертов притон, которым ты зачем-то пытался прикрыться! Слышите, люди? Герр судья не виновен! После того как он покинул дом терпимости, пошел ко мне. И всю ночь провел у меня. Бель подтвердит! Хотите – приведу ее, сами спросите.

Кто-то от удивления выронил камень себе на ногу.

Послышались эмоциональные восклицания и робкие предположения, что Рихтер, подлец, мог угрожать Фалбертам. Прочие шепотки, наполненные иным содержанием, я пропустил мимо ушей.

– Когда бы Лазарь успел мне угрожать, если, по вашему мнению, всю ночь издевался над отцом Реджинмандом? – неожиданно легкомысленно фыркнул Самуил. – А за дочь и я сам убью, не сомневайтесь, за любой косой взгляд! Вы не правы, ополчившись на герра Рихтера. И более того, отец Реджинманд тоже был не прав! Я прошел проверку даром судьи и вам советую. Так мы быстрее наведем в Миттене порядок и будем спать спокойно, не боясь за жизни близких людей!

Говорил Самуил эмоционально, громко и чертовски убедительно. Со стороны он совершенно не походил на умелого оратора, но его слова оказали на толпу удивительное воздействие. Камни опустились, с лиц исчезли злоба и страх, остались озадаченность и смущение. Люди неуверенно переглядывались, словно ища потерянный запал, но тот уже не возвращался.

Я испытал досаду. Не то чтобы в мои планы входило оказаться растерзанным толпой и забитым камнями до смерти, но мне было очень интересно узнать, насколько далеко готовы зайти люди. Ходить по улицам, когда в любой момент на тебя могут броситься? Постоянно ждать новых ударов в спину? Увольте. Считаю, что лучше сразу разворошить осиное гнездо, чем терпеть его над головой и молча сносить укусы.

– Слышали Фалберта? Расходитесь. Немедленно! – приказала фон Латгард и направилась к нам.

За ней спустились Артизар и Маркус. Мальчишка-полицейский за горло уже не держался, но подходить на расстояние удара не решился. Фон Латгард казалась почти спокойной. Только подрагивающие крылья носа, как у принюхивающегося к добыче хищника, выдавали, что она сдерживается из последних сил. Маркус выглядел смущенным. Я не исключал, что до пламенной речи Самуила он тоже подозревал меня. А вот лихорадочный румянец на щеках Артизара мне не понравился, как и блеск в его темных глазах. Хотелось пощупать лоб, проверить, не поднялась ли температура.

Или он так ждал моего избиения?

– Ох, Рихтер... – покачал головой Маркус, смотря, как, тихо перешептываясь, люди уходят от кирхи. Его пальцы, когда он застегивал верхние пуговицы форменного утепленного мундира, мелко дрожали. – Устроили вы! Что это было?

Вместо меня ответить поспешил Самуил:

– Это гордыня, Маркус! Очевидно, Лазарь считает себя настолько выше простых смертных, что брезгует нашей помощью! Он ведь могущественный судья, никто не сравнится с ним! Зачем ему алиби и объяснения, когда можно просто сорваться на испуганных горожанах? Когда можно во всеуслышание заявить, насколько он лучше и сильнее?! Когда можно в очередной раз продемонстрировать свой дар?! Это ведь такой соблазн! Какой бы приговор ты вынес самому себе, Лазарь?! – Яркие голубые глаза Самуила сузились от гнева. – Не отвечай! Не хочу слышать о безусловном благе, которое ты вообразил, будто принесешь мне и Бель, если не втянешь нас в разборки.

Оборвав обвинительную речь, Самуил зябко передернул плечами и пошел прочь. Я растерянно смотрел ему вслед и, пожалуй, впервые за долгое время не находил ответной колкости или оправдания. И в то же время, пусть и не желал этого признавать, эти слова попали в цель. Меня ведь поддерживает сам Господь...

– Прекрасно, Рихтер, – сухо прокомментировала фон Латгард. – Вы умудрились вывести из себя даже нашего тихого Фалберта. Что дальше по плану?

– Парочка убийств во славу Самаэля, конечно, – огрызнулся я.

– А после все-таки займитесь расследованием, – не поддалась на провокацию фон Латгард и повернулась ко мне. Взгляд у нее был нехороший. Будто узнала, что это я прикончил ее сына на дуэли. – Так это правда? Вы действительно провели ночь с Самуилом?

– Ага.

Фон Латгард закурила.

– Лучше б вы убили Ганса...

Потирая плечо, фон Латгард пошла следом за Самуилом. За ней, бросив на меня виноватый, усталый взгляд, потянулся Маркус. Мальчишка-полицейский осторожно прокрался к калитке, обойдя бешеного судью по большой дуге. Рядом остался только Артизар. Но ему без меня идти было некуда.

На каменной площадке перед кирхой Вознесения Йехи наступила тишина. Даже ветер успокоился, не скребся ветвями в окна и не шелестел снежной поземкой. Слышно было, как за пару улиц отсюда скрипят колеса телеги, везущей тело отца Реджинманда.

– Почему ты постоянно называешь Йамму Самаэлем? – вопрос Артизара оказался неожиданным. – Как-то... ласково, что ли?

– Сколько лет меня держит земля, столько вижу, как люди и без его вмешательства творят зло. – Я пожал плечами. – Зачастую куда разрушительнее и отвратнее, чем вылезающие из ада демоны. У тех и выбора-то нет – это спятившие бездушные чудовища. А люди вроде как наделены совестью, жалостью... Было такое слово умное, чтобы обобщить.

– Эмпатия? – подсказал Артизар и на всякий случай отступил на шаг.

Но тыкать его не было настроения.

– Точно! Люди, даже обладая ею, все равно творят какую-то ересь.

– Оправдываешь Йамму? – недоверчиво и расстроенно протянул Артизар.

И тут же, на этот раз не успев увернуться, получил щелчок по носу.

– Подчеркиваю, что он давно отстает по очкам. Человечество прекрасно переигрывает его. Что, речей насчет моего поведения и нападения на беззащитных миттенцев не будет?

Артизар отвел взгляд, скривил губы, несколько мгновений набирался решимости, а затем выпалил:

– Не будет! Ты сказал все правильно – люди не имеют права судить тебя! Ты действительно лучше и сильнее! А Фалберт просто завидует!

Объяснение румянцу и блеску, которые я заметил у него, оказалось неожиданным, но забавным: Артизару понравилось мое выступление. Я польщенно хмыкнул и даже приосанился.

– Завидует или нет – дело десятое. – Мы тоже наконец направились от кирхи. – Нас ждет расшифровка писем и книг, так что придется с Самуилом помириться. Иначе в расследовании далеко не продвинемся. Пойдем, заберем материалы из подвала бургомистра и отнесем в лавку. Или проводить тебя в гарнизон?

– Не нужно в гарнизон. – Артизар вжал голову в плечи. – Не хочу сидеть один. Лучше помогу с книгами. Скажи... А мне за драку наказания совсем-совсем не будет? Я вечером ждал, утром ждал. Ну не пробежку же, правда, за него считать?

Я посмотрел на Артизара с сомнением.

– А тебе хочется?

Удивительно, но он задумался.

– Как-то странно... Я нарушил правила, но ты зачем-то вылечил меня, а не избил.

– Еще не вечер. Как нарвешься – сразу побью, – мрачно пообещал я, не желая упоминать, что в нашем мире справедливость – штучный товар; только и остается уповать на милость небес, которые после воздадут всем нарушителям сторицей. – Уж не мне рассказывать, что драться плохо. Считаю, это лучший способ решить проблему. Пока слова до человека дойдут... Может, и не дойдут. Удар в печень доходчивее. Давай лучше поговорим о двух вещах. Во-первых, нарушая правила, нужно понимать, какие будут последствия. Что дозволено кронпринцу, не стоит затевать обычному мальчишке. Напомню, что ты живешь в Миттене как мой помощник и своим поведением вызываешь лишние внимание и подозрение. Во-вторых, нет никакого смысла драться из-за меня. Будет нужно – сам разберусь. Ты не дождешься ни благодарности, ни поддержки. Мог бы, наоборот, сблизиться с парнями, глядишь, услышал бы что-то полезное.

– Было бы здорово, если бы ты сразу предупредил, зачем отправляешь меня на занятия! Как бы я понял, что мне нужно слушать «полезное»? – Артизар бросил на меня обиженный взгляд. – Со стороны казалось, что ты просто избавился от балласта!

И это тоже.

– Чтобы ты вел себя еще страннее? Нормальные люди вообще-то чувствуют, когда им навязываются. От тебя требовалось просто походить на занятия. Миссия провалена. Даже не знаю, сладишь ли с книгами.

Артизар явно понимал, что я выворачиваю случившееся выгодной для себя стороной, но, как парировать или обличить злодея, не знал.

– Не буду больше за тебя заступаться, – буркнул он.

– Сделай милость.

Я уже более-менее ориентировался в городе. А потому, сообразив, как срезать до дома бургомистра, не делая крюк через ратушу, свернул на ближайшей улице. Она, как и почти весь центр Миттена, состояла из лавочек и мастерских. Здесь были и несколько кафе. За беготней и рассматриванием тел – сначала Аццо, потом отца Реджинманда – я не заметил, что время уже подходило к обеденному. Через чистые, украшенные к Нахтвайну стекла можно было увидеть, что по воскресеньям миттенцы предпочитают есть не дома – свободных столов не было.

– Герр судья! – знакомый голос раздался за спиной.

Из магазина детских игрушек, который мы миновали, вышла фрау Элк. Сегодня за ее спиной возвышался только один охранник. И то его едва было видно за большой коробкой, перевязанной красными и зелеными лентами, с большим пышным бантом сверху.

– Доброго дня, фрау, – с готовностью отозвался я и подтолкнул в спину Артизара, чтобы не зевал. – Кстати, познакомьтесь, мой питомец – герр Хайт.

Артизар вспыхнул и, кажется, едва сдержался, чтобы ничего не ляпнуть. Зато мой уничижительный тон явно понравился фрау Элк.

– Как верно сказано! – усмехнулась она, и дорогие массивные серьги, сегодня украшенные рубинами, качнулись в такт движению головы. – Бывает, эти слуги и едят за твой счет, и спят в твоем доме, и человеческого отношения хотят, а сами даже элементарной работы выполнить не могут! Мои вахтельхунды ^[29] знают куда больше команд и гораздо лучше их выполняют.

Я привычно поцеловал воздух, склонившись к кисти фрау Элк. Запахи жасмина и груши удивительно ей шли, подчеркивая статус.

– Как ваши подопечные? – спросил я с намеком.

Фрау Элк, придержав подол теплого платья, отделанный черным кружевом, спустилась по ступеням и оглянулась по сторонам, будто проверяла, не подслушивает ли кто.

– Я уверена, герр судья, что это призрак Виктории, а не буйное воображение, – деловито сообщила она. – Вчера вечером, клянусь, я слышала ее голос из детской!

– Так мне заглянуть к вам в гости?

Неожиданно фрау Элк покачала головой.

– Виктория была бесконечно грустной, но никак не злой. Давайте подождем еще несколько дней. Мне кажется, ее смерть не была естественной, как это выставил Ойген... Я попытаюсь с ней побеседовать.

– Будьте осторожны. Редкая мать причинит вред своим детям. Но по отношению к вам грусть вполне может смениться яростью.

Она поправила ленты чепца.

– Учту это, герр судья. Доброго вам и герру Хайту дня. – И, кивнув охраннику, направилась в противоположную сторону.

Я поставил в уме заметку через пару дней разузнать, все ли в порядке с фрау Элк.

– Купим что-нибудь Бель? – предложил я, плохо понимая, что может понравиться маленькой ведьме.

Ответ Артизара мне не требовался, поэтому я сразу толкнул дверь магазина. Он оказался не из дешевых: огромные игрушечные дома, в которых мог бы поместиться и сам ребенок, фарфоровые куклы в рост человека, модели железной дороги. Две такие, только настоящие, совсем недавно появились в Бердене. Одну ветку построили для предприятий, и по ней катились вагоны, груженные углем и металлом. Другая же, на пять станций уходящая от центра в сторону пригородного парка, развлекала богатеев. Стоили модели с бегающими по кругу поездами столько, что, наверное, не сильно проигрывали в цене своим прототипам.

Артизар с таким интересом крутил головой, будто в жизни игрушек не видел.

Быстро объяснив продавщице, что мне требуется, я выбрал из двух маленьких тряпичных кукол ту, у которой были светлые длинные волосы и голубые пуговичные глаза. Кукла стоила целую марку из-за бус и серег, сделанных из осколков самоцветов, и платья, вышитого золотой нитью, но мне было не жаль денег. Пусть Бель и спасала в первую очередь Самуила, все равно заслужила отдельную благодарность от судьи Рихтера.

– Ты чего застыл? – дернул я Артизара, замершего перед стендом с фарфоровыми животными. – Лучше солдатиков оцени. Вон на тех, например, точная копия формы времен императора Вильгельма Первого.

Артизар моргнул и посмотрел на меня устало.

– Здо́рово, – согласился он и, бросив короткий, но острый взгляд на куклу, которую я прятал во внутренний карман, послушно вышел из лавки.

У небольшой аптеки Артизар дернул меня за рукав.

– Тебе же дали лекарство. Уже закончилось? – Однако я без возражений свернул к двери.

– Есть, но мало, – пояснил Артизар. – И мне бы еще для глаз капли. Последний раз я кошку не трогал, но они все равно чесались. Можно?

– Нужно. – Я зашел в теплое нутро лавки и с удовольствием вдохнул запах лечебных трав и снадобий: горьковатый, полынный, с терпкими нотами душицы и успокаивающими – мяты.

На звон подвешенного над дверью колокольчика из задней комнаты вышла немолодая женщина. В руках она несла венок из еловых ветвей, остролиста и омелы с ветками рябины. Среди высушенных листьев ягоды смотрелись брызгами крови. Судя по тому, как в стороны иглами торчала проволока, а местами венок смотрелся лысым, мы отвлекли хозяйку от творчества.

Отложив украшение в сторону, женщина пригладила седые, и без того убранные в строгий пучок волосы и улыбнулась Артизару. А вот на меня перевела настороженный, неприветливый взгляд.

– Чем могу помочь, герр судья? – сухо осведомилась она.

– Этому герру нужны капли от аллергии. – Я чуть толкнул Артизара вперед, будто в лавке толпился десяток мальчишек.

– Аллергия пищевая, лекарственная, на животных? Появилась впервые? – Тут же взялась за дело женщина. – Капли необходимы в нос или глаза?

– На животных, – с запинкой выдал Артизар, будто ожидал, что кто-нибудь ответит за него, и обернулся ко мне. – С детства.

– И в нос, и в глаза давайте, – решил я. Экономить на здоровье кронпринца не следовало. Денег Йозеф выделил столько, что можно было скупить всю аптеку и еще осталось бы нормально дожить до весны. – У вас есть готовое лекарство или нужно заказывать?

– Аллергиков в Миттене мало, – хмыкнула женщина, – но, на ваше счастье, герр судья, у меня не забрали последний заказ. Уже собиралась спрашивать с этого белобрысого паршивца за потраченные средства, но, раз уж так удачно появился новый покупатель, не стану его трогать.

Она назвала сумму, на мой взгляд завышенную, но я без вопросов выгреб из кармана монеты и принялся считать. Артизар встрепенулся и даже вытянул шею, наблюдая, как женщина достает из морозильной установки два флакона.

– Вы про герра Фалберта? – уточнил он и нахмурился. – Так его жена умерла... Разве нет?

Действительно, определение «белобрысый» вполне характеризовало золотоволосого Самуила. Не согласился бы с определением «паршивец», но мне было неинтересно, какая история связывала аптекаря и книжника, что она отзывалась о нем так пренебрежительно.

Женщина нахмурилась.

– Все верно: Ребекка умерла, прости, Господи, грехи ее вольные и невольные и упокой мятежную душу. Я не совсем поняла ваш вопрос, юный герр. – Она взяла монеты, убрала в кассу и принялась деловито инструктировать: – Смотрите, эти прозрачные по одной капле в уголки глаз утром. А эти – с желтоватым осадком – по две в каждую ноздрю на ночь. Хватит до Нахтвайна. Потом сделаете перерыв на неделю и приходите за новой порцией.

– Запомнил? – Я дождался кивка Артизара и улыбнулся женщине: – Мы придем пораньше, чтобы заказать наперед. А что, фрау Фалберт грешила не только безобидным гаданием? По слухам, она была своеобразной...

Ответ я уже знал, но послушать стороннее мнение было интересно.

– Ведьмой она была! Незарегистрированной. И точно зачаровала Самуила. Мы думали, он за ней уйдет, такая любовь нездоровая была... – в сердцах выдала женщина и, спохватившись, что сплетничать нехорошо, отвела взгляд. – Впрочем, чего уж теперь. Пить он перестал, Белиндой занялся, значит, не совсем ему голову колдовство задурило.

– Спасибо, – поблагодарил я и за капли, и за интересные факты, подтолкнул хмурящегося Артизара к выходу.

Мы уже подходили к дому покойного бургомистра, когда он, устав хмуриться и обдумывать новые сведения, осторожно спросил:

– Не понимаю. Если Ребекка умерла, зачем бы Самуилу забирать капли?

– Умерла не умерла, какая разница, если лекарство уже сделали? Это сырье, материалы, время и труд мастера – их необходимо оплачивать. Впрочем, так как Самуил после смерти жены был в запое и пытался покончить с собой, неудивительно, что он забыл про аптеку. – Я снова вспомнил количество дешевого виски в кухонном шкафу.

– Может, демона вызвала Ребекка? – предположил Артизар.

– Я думал об этом, – с неохотой признался. – Было бы удобно обвинить ее, поскольку чем больше я узнаю про Ребекку, тем больше она мне не нравится. Пусть и покойной. Но по срокам не сходится. Она умерла задолго до того, как в Миттене появились бесы. Самуила тоже подозревать бессмысленно, даже если предположить, что он настолько убивался по супруге, что попытался вернуть ее с того света.

– Ты говоришь так, потому что он прошел суд? – Артизар шел, смотря себе под ноги, и, кажется, жалел, что завел разговор.

Но мне было интересно выслушать его предположения.

– В том числе. Думаешь, мой дар ошибся?

– А раньше ошибался?

Я пожал плечами.

Как бы ни хотелось заявить, что моя сила от Господа, а потому ошибка невозможна, но два раза дар действительно давал осечку. Первый – очень, очень давно. На Микаэле. Но тогда я плохо владел собой. Да и огненная ведьма уникальна. Сколько ни путешествовал, подобных ей не встречал.

Второй раз случился недавно. С Абелардом. И я осознанно желал, чтобы дар ошибся и причинил ему боль. Правда, не думал, что вместо обидного наказания убью императора.

Очень горько, оказывается, получать желаемое.

– То, что в истории Фалбертов есть темные пятна, не делает их злодеями. В аду нет столько демонов, чтобы хватило всем гадалкам и безутешным мужьям.

– Ты его просто выгораживаешь! – с неожиданной обидой заявил Артизар и остановился, не дойдя десяти клафтеров до дома Хинрича. Он ожил прямо на глазах – перестал сутулиться и смотрел прямо.

– Почему это «просто»? – хмыкнул я и патетично воскликнул: – Самуил, между прочим, как настоящий благородный рыцарь, спас меня от ужасной толпы! А теперь уже я защищаю его от твоих подозрений – эта задачка посложнее.

Артизар, сообразив, что я не собираюсь его затыкать, бить и даже своеобразно поощряю набирающую обороты пикировку, осмелел:

– Лазарь, ты ошибся. Комендант советовал тебе найти вдову. Не вдовца!

Да? Он такое советовал? Я уже забыл.

Артизар нагло ухмыльнулся и задрал нос, решив, что придумал идеальную остроту и я сейчас растеряюсь, оставив последнее слово за ним.

– Есть разница? – вместо этого фальшиво изумился я и с удовольствием понаблюдал, как усмешка сползла с лица щенка, сменившись недоумением. – Я ведь нашел.

– Черт, скажи, что ты пошутил. – Артизар неловко переступил с ноги на ногу.

– Я пошутил, – послушно повторил я.

Он скорбно поджал губы, снова съежился и дальше развивать тему не рискнул.

Я мысленно глумливо хохотнул и подумал, что тот не познакомился и с десятой частью моего поганого чувства юмора, а уже пасует. Ничего, к весне подтяну его, чтобы тоже выводил собеседника из равновесия парой фраз.

Абелард такое умел.

Глава 19

Полицейские, живые и здравствующие, нашлись в гостиной. Караулили подвал они с комфортом: заварили чаю, от которого сладко пахло пряностями, где-то добыли творожную запеканку и обсуждали предстоящий годовой отчет так пылко, что даже не сразу заметили нас.

– Да, вышка сломалась, но его все равно нужно готовить! – убеждал русоволосый мужчина, которого мы спасли от нахцерера.

Выглядел он неплохо: ни следа ночной горячки. Так и не скажешь, что был в шаге от смерти. Как вовремя Самуил подумал о письмах и как удачно столкнулся со мной! За одну ночь нахцерер, конечно, не успел бы полностью высосать из полицейского жизнь, но не факт, что дальнейшее влияние не оставило бы последствий. Бывают случаи, когда после знакомства с нечистью здоровье восстановлению не подлежит.

– Мы и подготовим, – улыбался знакомый фельдфебель, добавляя в чашку третью ложку сахара. – Просто не в нахтвайнской суете, ночуя в участке. Как нормальные люди, спокойно соберемся дома, отметим, а после праздника подобьем цифры. Куда спешить?

– Есть установленные сроки, – гнул свою линию напарник. – Сейчас в Миттене столько всего происходит, что лучше подготовить бумаги вовремя. Не хочешь помогать – сам сделаю.

– Так Нахтвайн в обнимку с бумажками и встретишь? – недоверчиво хмыкнул фельдфебель, но, убедившись, что приятель смотрит упрямо, сдался: – Помогу, конечно, куда денусь...

– Именно поэтому, Артизар, ответственные трудоголики страшнее бестолковых лентяев, – прокомментировал я.

Фельдфебель обернулся, приветливо улыбнулся, но тут же, видимо вспомнив ночную встречу, смутился и чуть не подавился чаем. Его русоволосый напарник шутки не оценил, оставшись серьезным и нахмуренным.

– Вы за книгами и материалами, герр судья? – уточнил он. – Мы с утра как раз закончили опись найденных внизу вещей. Правда, кости общим числом внесли. Если череп или ребра еще можно узнать, то в остальных один черт разберется.

Я попросил бумаги и быстро пробежал взглядом по списку. Писем явно было меньше, чем мы изначально нашли с фон Латгард: значит, считали уже сегодня, оставив на последнее, как самое скучное. Сказал бы кто, что сам их забирать буду, – вряд ли бы тогда я пошел вчера за Самуилом.

Но, как говорится, знал бы – разбогател бы.

Медальонов, считая переломленный пополам, который я по умолчанию записал на Ребекку Фалберт, действительно оказалось девять штук. И если добавить найденный в доме Воинтов – как раз похоже на правду. Сектанты, конечно, любят говорящие числа – двадцать один, сорок два... Но в крошечном Миттене еще попробуй организовать секту больше чем на десять голов.

Мы с Артизаром спустились вниз, и, пока он растерянно оглядывался по сторонам, я деловито перебрал книги. Все за раз мы бы не унесли, даже будь у нас по шесть рук, а делать несколько ходок мне было лень. Поэтому я выбрал самые интересные и зачитанные тома. А еще, конечно же, оставшиеся письма. Конверты и тонкие листы я сразу сунул во внутренний карман пальто к кукле. Подумав, забрал и медальоны. Затем нагрузил Артизара «Ключами Соломона» и несколькими вариантами «Вельтгерихта». Себя тоже не обделил: взял с десяток рукописей, за одно прикосновение к которым в прежние года можно было согреться на костре.

– Думаешь, Самуил уже остыл и пустит тебя в дом? – спросил Артизар, когда мы выбрались из подвала.

– Уверен. Он также заинтересован в нашем небольшом книжном клубе, – ухмыльнулся я. – Найти демона, убийцу и остальных сектантов важнее, чем обижаться на мой характер. Тем более о нем Самуил был предупрежден.

Артизар погрустнел.

– Лазарь, нельзя же таким гордиться.

Я поделился добрым советом:

– Можно и нужно! Если ты не собираешься провести остаток жизни в келье, забудь о смирении и удобстве окружающих. Быть удобным, конечно, проще. Таких любят. Но если дашь слабину, уже не выберешься из этого болота. Будешь прогибаться раз за разом. Есть люди, которым и так нормально, но я не поверю, что тебе нравится давить эмоции и затыкать себе рот. Рано или поздно горячая кровь предков проснется. Учись ставить людей на место.

– А если я начну с тебя? – с вызовом спросил Артизар.

– Рискни, – щедро разрешил я и ногой постучал в лавку Самуила: руки были заняты книгами.

Самуил спустился через пару минут, посмотрел исподлобья, но дверь открыл и посторонился, пропуская нас с Артизаром в тепло.

– Я варю суп, – заявил он таким тоном, будто насыпал в кастрюлю отравы.

– А лучше бы глинтвейн, – хмыкнул я, вытер ноги о коврик и пошел по уже знакомому маршруту, отметив, что в центре расклада по-прежнему лежит Дурак.

– Хочешь – готовь сам, – отозвался Самуил и, закрыв дверь на ключ, пошел следом. – Так понимаю, сегодня посиделки затянутся на весь день? Советую не только верхнюю одежду снять, но и разуться. Я у лестницы бросил тапочки, которые нашел. Что-то должно подойти.

Выбор оказался невелик: гостей дом Фалбертов явно принимал нечасто. Артизар сунул ноги в первую же пару, и она подошла ему как родная. Что у Самуила ступни оказались небольшими, не сильно крупнее женских, что у Артизара ничего еще не отросло до нормальных размеров. А вот для моих лапищ ничего подходящего не было. Единственным вариантом оказались паскудные розовые тапки с открытыми носами, за счет которых и получилось втиснуться.

Артизар уставился на меня со сложным выражением лица. Самуил же, оценив обновку, громко и звонко рассмеялся, моментально растеряв напускную сердитость. Наблюдая, как он запрокидывает голову, как кудри рассыпаются по плечам и подпрыгивают в такт смеху, я подумал, что готов круглосуточно ходить в этих чертовых тапочках. Даже по снегу.

Книги парой неопрятных стопок мы сгрузили на подоконник в кухне. На столе я оставил только «Ключи Соломона» и письма. Самуил косо посмотрел на Артизара и, выждав момент, когда тот отвлечется на булькающий, как зелье, суп, добавил к стопке стащенные вчера конверты.

Сжато я пересказал об убийствах адвоката и священника, чтобы Самуил мог также видеть полную картину творящегося в городе.

– Ты займешься расшифровкой, я – корреспонденцией? Или наоборот? – Голода я не испытывал и хотел добиться хоть небольших продвижений в расследовании, так что все мои мысли были сосредоточены на источниках информации.

Самуил снял пробу с варева, покривился, досолил и, убавив огонь, посмотрел, как я располагаюсь за столом.

– Корреспонденцией. Я разбираюсь в почерках миттенцев, может, узнаю чей, если их специально не меняли. – Он поправил бинты, придвинул к себе письма и принялся за сортировку, раскладывая их по нескольким стопкам. – А самые интересные дам тебе почитать.

– А мне чем заняться? – Артизар замер у стола.

– Когда доварится, съешь тарелку супа, – наказал я. – А так по очереди бери книги и ищи, есть ли на страницах отметки, закладки или, быть может, выделенные фрагменты, особо зачитанные листы. Любые намеки, что конкретные куски текста интересовали сектантов больше прочих. Справишься?

– С супом – не уверен, с книжками справлюсь.

Переставив стул к подоконнику, Артизар выбрал самые потрепанные тома и принялся перелистывать. Судя по выражению его лица, в текст, пусть и невольно, он вчитывался, и тот серьезно смущал неокрепший юношеский ум.

С одной стороны, допускать кронпринца к литературе подобного рода было опрометчиво. С другой... Может, он хоть чуть критичнее начнет относиться к каноничной богословской чуши?

Я же достал из кармана сложенные записи – наработки из архива, которые сделал в компании Маркуса, – разложил на свободной части стола и углубился в «Малый ключ» – «Лемегетон». По работе я неоднократно сталкивался с этой книгой, а потому первые разделы пролистал быстро. Но чем глубже забирался в дебри мудрости царя Соломона и чем больше находил подтверждений сделанным ранее выводам и предположениям, тем сильнее становилось мое недоумение.

За большим окном стемнело, началась метель. Снег, сыпавшийся мелкой крупой, быстро превратился в пушистые хлопья, сверкающие в лучах фонарей. Совсем скоро свет и вовсе перестал пробиваться через густую белую пелену. За стеклом едва различались очертания домов на другой стороне улицы, а весь остальной Миттен и вовсе исчез за стеной непогоды.

Суп манил ароматами грибов, томатов и какой-то острой, яркой приправы.

Магической лампы на потолке вроде хватало, но Самуил зажег еще с десяток свечей. С треском фитилей и перемигиванием язычков пламени сидеть стало еще уютнее. Самуил, спустившись вниз, принес коробку с карточками постоянных читателей. И, выбрав из общей кипы несколько писем с характерными почерками, сверял их с подписями в картотеке. С другого края шелестел страницами Артизар. Суп он, конечно, не съел, сделав вид, что забыл. Я же мстительно собирался запихнуть в него не один, а целых два половника.

День, плавно перетекший в вечер, был совсем неплох.

Через пару часов, когда на листах не осталось свободного места от моих каракулей и ритуальных схем, а Артизар уже не в первый раз тер глаза, прогоняя усталость, в кухню заглянула Бель. Она стояла в дверях, стесняясь войти, а затем ее бесцеремонно оттолкнула с прохода Фильга и, выкатившись на свободное пространство, издала голодный мяв.

Самуил встрепенулся, едва не смахнул размотавшимся краем бинта отложенные письма и подскочил с места.

– Проголодалась? Ох! Тут уже не обедать нужно, а ужинать!

– Фильга первая, – непреклонно заявила Бель.

– Конечно, она же с котятами. Прости, я совсем забыл про время, – виновато улыбнулся Самуил и подвинул ко мне с десяток листов. – Лазарь, почитай пока. Это то... самое.

Я потер лицо. В глазах кололо, будто в них кинули горсть песка.

– Да, спасибо. И предлагаю потом отвлечься. Голова уже от букв опухла! Столько читать вредно для здоровья.

Артизар пренебрежительно фыркнул, но не успел я пообиднее задеть щенка, как того одернул Самуил:

– Кое-кто сам украдкой зевал. Я все видел.

Мальчишка смутился:

– Простите.

Самуил быстро подогрел порцию рыбного варева для кошки и, пока та, задрав хвост и жадно урча, поглощала ужин, обеспокоенно вытянул шею:

– Как тебе, Лазарь?

Не знаю, чего он боялся. Что, увидев переписку Ребекки, я побегу закладывать ее фон Латгард? Вот уж глупости. Тем более ничего действительно ужасного или важного я не заметил. Шифр сектанты использовали такой себе – фиванский алфавит. Может, для простых людей он и казался набором таинственных закорючек, но я неплохо его знал, и трудностей с чтением не возникло. Кстати, а ведь Самуилу тоже словарь не понадобился!

Судя по письмам, фрау Фалберт была до беспамятства влюблена в Хинрича. Почти все тексты наполняли ее не совсем здоровые чувства и мечты, как бы сделать так, чтобы они с Ойгеном были вместе, – отвратительная в своем помешательстве чушь.

Что фрау Элк говорила о смерти супруги бургомистра Виктории? Нет ли шанса, что Ребекка была к ней причастна? Как, однако, она вовремя отдала душу Господу! Ведь после окончания траура препятствием между влюбленными голубками остался бы лишь бедный и, со слов Ребекки, ни на что не годный книжник. Несложно догадаться, кто бы оказался следующей жертвой. Может, Ребекка даже начала понемногу травить мужа, что и привело его к состоянию, из которого он едва выкарабкался.

Понимал ли это сам Самуил?

Кажется, он больше беспокоился о моей реакции.

Со своим положением, как и с общественным мнением, фрау Фалберт не считалась. И явно не понимала, что Хинричу она нужна исключительно как любовница и ведьма – бесплатная сила, послушная его воле и ласковому слову.

Черт! А ведь Бель бы она тоже не пожалела: тварь, называющая себя матерью и с нежностью ждущая появления второго ребенка.

Внутри поднялась волна злости, но выплескивать ее было не на кого. Да и вроде незачем. Она была тревожной и бессильной, и я не мог подобрать ей категорию и определение. Нечто похожее я испытывал над телом Абеларда... Но ведь он был уже мертв. А Самуил жив. Бель жива. И они оба здоровы. Так с чего бы мне испытывать такие эмоции?

Я отложил письма и поднялся из-за стола.

– Бель, – позвал я маленькую ведьмочку. – Мы с герром Хайтом кое-что купили для тебя.

Артизар улыбнулся криво и несчастно, словно я говорил не о подарке, а о наказании. Зато Бель, перестав внимательно смотреть, как кошка доедает вторую порцию варева, с готовностью отвлеклась.

– Ой! А что, дядя Лазарь?

– Пойдем-ка, Фильга здесь сама справится.

Кроме куклы, на дне кармана неожиданно нашлись еще какие-то бумажки. Я даже не сразу признал в них описание ритуала, которое отобрал у Отто Горста. Желания разбираться с этим сейчас не было никакого. Мелькнула мысль сжечь их, но, почесав бороду, я сунул бумаги обратно.

Подарок Бель понравился. Она запрыгала на месте и вцепилась в куклу, принявшись гладить ее по волосам и восхищенно охать.

– Спасибо, что вчера выручила. – Я присел на корточки и осторожно, стараясь не переборщить с силой, ткнул указательным пальцем в маленький нос-пуговку.

Бель рассмеялась и повисла у меня на шее.

Обернувшись на кухню и убедившись, что нас не сильно слышно, я уточнил:

– Это же ты узнала, что у твоей мамы были от папы секреты?

Она опустила взгляд и так сжала подарок, будто испугалась, что я разозлюсь и отниму его.

– Мама ругалась, что мы с папой всегда все портим, – прошептала Бель, тоже посмотрела на яркий дверной проем и добавила: – Но у меня была сила, и мама сомневалась, а папа...

– Мешал? – подсказал я.

Бель кивнула и, неожиданно уткнувшись лицом мне в грудь, тонко всхлипнула.

– Ты чего? – Я провел ладонью по спине девочки. – Все в порядке. Такие сильные ведьмочки не разводят сырость. Больше твоего папу никто не обидит.

– Да! – согласилась она. – Я его защищу. И ты, дядя Лазарь, тоже. Вдвоем мы точно справимся!

Хмыкнув, я подхватил Бель на руки и, вернувшись на кухню, усадил на высокий стул. Как раз Самуил уже разлил суп по тарелкам, нарезал хлеб и заварил пахнущий мятой и ромашкой чай. Посмотрев, как Бель осторожно сажает рядом с собой куклу и поправляет вышитый подол платья, он с сомнением уточнил:

– Выглядит ужасно дорого... Может, стоило подождать до Нахтвайна?

– На Нахтвайн еще что-нибудь подарю, – отмахнулся я.

Артизар смотрел на куклу, так скорбно поджав губы, будто деньги я забрал из его кармана. Последние. Но, поймав мой недобрый взгляд, поспешно отправил в рот ложку супа.

– Вкусно, – оценил Артизар, снова выщипывая из хлеба мякиш и скатывая в шар, – но пересолено.

– Учту, – кивнул Самуил.

Доев свою порцию первым, Самуил сходил в спальню и вернулся с корзинкой пряжи. За это время я подлил Артизару второй половник и пригрозил, что недоеденное окажется у него за шиворотом.

– Но будет грязно! В доме нельзя свинячить, – одернула меня Бель.

– Герр Хайт потом уберет. – Я паскудно ухмыльнулся. – Если, конечно, не хочет съесть всю кастрюлю целиком.

Фильга убедилась, что миска точно опустела, обошла кухню по кругу, внимательно принюхиваясь к углам, а затем облюбовала ноги Артизара, развалившись прямо на тапочках длинной колбасой. Он посмотрел под стол, поморщился, а затем осторожно, так, чтобы не потревожить кошку, попытался отсесть от меня. Видимо, в его представлении я вполне мог насильно влить в горло несколько литров супа.

– Протестую! – Самуил вытянул плотные нити трех оттенков синего, от глубокого темного до ярко-голубого, несколько раз поправил спицы, а потом, почти не опуская взгляд на руки, принялся вязать ряд за рядом. – Я вообще-то рассчитывал, что нам хватит дня на два. Переведешь напрасно еду – будешь готовить сам.

– Тебе не понравится.

– Переживу, – фыркнул он. – Я всеядный.

– Я тоже хочу попробовать, как готовит дядя Лазарь! – тут же оживилась Бель и стала водить куклу по столу.

Кажется, назревал заговор.

– Можешь не доедать, – разрешил я Артизару.

Жалкие полтора половника, конечно, не тот объем, который полагается растущему организму, но так мальчишка хотя бы не умрет от голода. А посаженный желудок в скором времени станет проблемой придворных лекарей и поваров.

Я плеснул виски на два пальца и, вернувшись за стол, предложил:

– Обменяемся найденной информацией?

Артизар с тревогой проследил, как я пью и морщусь от отвратного вкуса, затем перевел взгляд на Самуила, кажется, ожидая от него какой-то реакции. Но для бывшего пьяницы тот остался возмутительно равнодушен к расхищению своего «бара». Вместо этого он поочередно указал спицами на рассортированные стопки писем.

– Хинрич, Воинт, Реджинманд, Горсты... Оба. В одном из писем под основным текстом авторства Горста есть небольшая приписка мелким округлым почерком. Я как-то видел пригласительную карточку, заполненную Фреджей Горст, так что есть с чем сравнить. – Самуил замолчал и с сомнением посмотрел на Артизара. Невозможность называть вещи своими именами его беспокоила.

– Говори уж как есть. Он никому не скажет.

Артизар встрепенулся и заелозил на стуле, потревожив кошку. Фильга потянулась, демонстрируя длинные когти, и принялась вылизываться. Тапочки же теперь напоминали рыже-белые меховые ботинки.

– Очень надеюсь, – вздохнул Самуил, но без возражений продолжил: – Тут письма Ребекки. Еще три почерка я точно раньше видел, только не могу вспомнить у кого. Один из них, вот этот, кажется, барона Вольфа Гайдина.

Отца Селмы? Ожидаемо. В секту явно принимали по двум параметрам: либо по происхождению, либо по полезности.

Артизар сидел тихо, нахмурив брови, нервно прикусив губу и явно желая завалить нас вопросами, но, к счастью, понимал, что время неподходящее.

– А два других? – Я удивился, сообразив, что Самуил не паузу сделал, а замолчал.

– Совпадений по карточкам нет, а память молчит. Не могу сказать.

– Остается еще один сектант. – Я кивнул на последнюю, самую маленькую стопку писем – всего три-четыре, исписанных ровным и до того идеальным почерком, что впору было усомниться, могла ли смертная рука вывести такие буквы.

Порывшись в карманах, я вытащил медальоны и принялся раскладывать по листам.

– В итоге у нас четверо мертвы. – Я отложил на подоконник стопки выбывших сектантов. – Имена троих мы теперь знаем. Горстами я займусь в ближайшее время, лучше завтра же с утра. За Гайдином понаблюдаем. И еще трое пока неизвестны. Что ж... Все не так плохо.

– Возможно, Горсты, если прижать, сдадут оставшихся, – согласился Самуил и подтянул провисшие нити. – У меня все. Кто дальше? Артизар? Лазарь?

Я налил еще виски, чувствуя, как эта дрянь наконец-то проникает в кровь.

– Ничего особенно важного я не нарыл. Только подтвердил собственные догадки. Смотрите, первым убийством – Хинрича – демон создал своеобразный щит, через который в город не могут попасть иные высшие сущности. Я специально обобщаю, потому что не хочу верить, что к нам ломится кто-то из ангельской братии. Щит, кстати, отличный: когда некто попытался через него пробиться, обломал рога, ну или крылья, и оставил трещину для парочки бесов. Но в городе у этого некто есть помощник. Убийство Воинта – ритуал призыва. И, увы, в нем использовались ангельские символы. Вот, смотрите. – Я указал на свои наброски и открытую страницу «Лемегетона». – Это архаичные имена архангелов.

– И кто в центре? – полюбопытствовал Самуил, ткнув спицей в основной символ.

– Конечно Михаэль. – Бутылка опустела, и я встал за следующей.

– Это же бред! – возмутился Артизар. – Сам командор воинства Господа пытается попасть в Миттен?! Уверен, у него есть дела поважнее!

– Согласен, – поддержал я. – Скорее всего, это просто универсальная формула. Михаэль – любимчик Йехи, поэтому его имя часто в ритуалах выносят на особое место.

Самуил издал то ли смешок, то ли кашель, но возражать не стал.

Видимо устав от наших взрослых разговоров, Бель слезла со стула. Она села под окном и принялась играть с куклой, водя ею по воздуху и что-то приговаривая. Фильга, закончив с обнюхиванием углов, подошла к хозяйке и легла у спины, будто защищала от случайного сквозняка.

– В любом случае, кого бы ни пытался призвать убийца Воинта, кстати, знающий нюансы ритуала в доме Хинрича, у него не получилось. Потому что примерно в это же время, словно почувствовав беду, демон прикончил отца Реджинманда и с помощью его крови усилил защиту. Вообще странно, что два таких мощных ритуала, столкнувшись, не наделали новых трещин, а то и одну крупную.

– Фрайгерр Фридхолд сказал, – напомнил Артизар, пристально наблюдая, как я приканчиваю остатки виски из второй бутылки, – что отца Реджинманда убили не для выгоды, а для удовольствия. И ты сам упомянул, что для сигила не нужно было его так... мучить. Лазарь, может, хватит?! Ты напьешься...

Я поцокал:

– Этим? Пф!

Уже собравшись рявкнуть, чтобы щенок переставал командовать и указывать, что и сколько мне пить, я поймал напряженный взгляд Самуила и расстроенный – Бель.

– Черт с вами, нудные моралисты! Даже отдохнуть не даете. – Я отставил бутылку и раздраженно постучал пальцами по столу. – А дальше начинаются догадки. Видимо, отец Реджинманд демону успел насолить. Не знаю, чем именно и почему сейчас, но очень крепко. Так что, скорее всего, произошло совпадение. Демон пришел в кирху убивать святого отца, когда почувствовал, что его щит пытаются проломить другим ритуалом. Тогда он быстро сориентировался и кровью священника начертил сигил. Так сказать, совместил приятное с полезным.

Самуил отвлекся от вязания.

– А эта фраза, которую вырезали у него на спине, в ней нет подсказки?

Я уже и сам забыл, что на священнике накарябали.

– Страшитесь Йехи и служите верно, от всего сердца, ведь вы видели, на какие дела он способен... – по памяти зачитал Артизар и попытался отсесть еще дальше. Видимо, на всякий случай. – Только я не знаю, откуда это. Вроде из книг Царств, но я не уверен, тем более их несколько.

– Хоть что-то ты не знаешь! – лицемерно возрадовался я и кивнул на стопки из подвала Хинрича. – А в них ничего похожего не было?

Артизар мотнул головой и, покосившись на Самуила, съязвил:

– Я не знаю «что-то», а ты вообще «Гезец Готт» в руки не брал!

– Брал, – возразил я, – один раз. Чтобы прибить муху.

– Лазарь, ты действительно не читал «Гезец Готт»? – так поразился Самуил, что пропустил петлю. – Вообще? А как же святейший престол?

– Йозеф любит пенять на сей досадный факт, но не настаивает.

– Это многое объясняет, – пробормотал Самуил и, наградив меня каким-то странным взглядом, вернулся к обсуждению цитаты на спине отца Реджинманда.

– Звучит так, будто он отвернулся от Йехи, – повторил Артизар очевидное.

– Не просто отвернулся, – поправил Самуил, – а совершил против него смертный грех. Можно сказать, дал Господу пощечину.

– Еще бы понять, почему это задело демона, – вздохнул я. – Ну согрешил, ну дал пощечину, это явно не в юрисдикции ада.

Бель отвлеклась от игры:

– А демон разве не может любить Господа?

Вопрос вроде был прост, но мы почему-то задумались.

– Нет! – наконец категорично заявил Артизар. – Эти твари не способны на любовь!

– Сомнительное утверждение, – поспорил Самуил. – Она просто принимает иные, несколько извращенные формы. Хотя посмотри на людей: у них и похуже бывает. Лазарь упоминал, что ты отлично знаешь многие священные тексты... Совет: не стоит слепо им верить. Тексты писались людьми и для людей. В них много противоречий, лжи и домысливания.

Артизар открыл рот и даже не сразу нашелся с ответом. Его бледное лицо покраснело то ли от смущения, то ли от злости.

– За текстами следит святейший престол! Они неизменны!

Самуил насмешливо улыбнулся:

– И конечно же, нет ни малейшего шанса, что кто-то отвлекся за переписыванием, ошибся или даже намеренно добавил что-то новое или исказил старое. Ведь фатер-приору служит исключительно добропорядочная паства...

Кажется, Артизару очень хотелось в ответ ляпнуть что-то в духе: «А у тебя жена – ведьма!», но он держался.

– Вот банальный пример: гнев – смертный грех? – продолжил Самуил, не отвлекаясь от спиц.

Со стороны было непонятно, что же он вяжет, на свитер для Бель не похоже. Может, это пока рукав? Рядов из темно-синей и голубой пряжи набралось уже прилично.

– Конечно!

– Тогда как ты объяснишь выражение «гнев Йехи»?

– Ну-у, это легко! Когда гневается человек, его душа искажается и меняется. А Господь неизменен. И он всегда действует справедливо, и гнев его праведен...

– Говоришь как по учебнику, – перебил Самуил. – А своими словами можешь?

Артизару будто только и хотелось, чтобы кто-то завел с ним богословскую беседу, проверяя крепость веры и знание канонов. Он так легко повелся на удочку Самуила, что мне даже лезть в разговор с медяками своего мнения не захотелось.

– Дядя Лазарь. – Пока я наблюдал за набирающей обороты дискуссией, не заметил, как Бель закончила играть и подергала меня за свитер. – Спать хочу. Почитаешь сказку?

– Я?!

– А папа пусть вяжет. Пожа-алуйста!

Не то чтобы я запаниковал, но посмотрел на Самуила в надежде, что ему идея не понравится.

– Бель тебя не съест, – вместо этого улыбнулся он. – Давай, солнышко, чисти зубы и переодевайся. Лазарь, почитай ребенку сказку и не лишай меня удовольствия пообщаться с умным человеком! Артизар, в отличие от тебя, «Гезец Готт» пользовался по назначению.

– Ладно. – Я проглотил намек на свое невежество, снова поднял Бель на руки и пригрозил: – Но о моем удовольствии мы потом тоже поговорим.

– Иди уже.

Пока Бель умывалась в ванной, а затем меняла платье на рубашку и расчесывала золотые кудри, я осмотрелся в небольшой, но уютной детской и расстелил постель. Над ней так, чтобы ребенок мог дотянуться, была прибита полка, заставленная книжками. Я прошелся пальцами по шершавым, рассохшимся от времени корешкам.

Первой на кровать запрыгнула Фильга. Помяла подушку, а потом свернулась клубком у стены, наблюдая за мной внимательным желтым взглядом. За небольшим окном, на котором тускло горел ночник-звезда, валил снег. От порывов ветра тихо поскрипывала старая деревянная рама. Я поправил тяжелые шторы, перевесил платье со спинки стула в шкаф – одежды в нем нашлось не то чтобы много, – закрыл альбом для рисования на столе. С одной стороны, изображенная на листе красными карандашами пентаграмма должна была меня насторожить. С другой... А что еще взять с маленькой ведьмочки? Мы при ней какую только чертовщину не обсуждаем, вот и нахваталась. Подождав, пока Бель заберется в кровать, я подоткнул одеяло и присел в ногах.

– Какую хочешь сказку? – Я потянулся к полке.

– Расскажи что-нибудь новое, свое. Эти я наизусть знаю. Ты встречал принцесс?

– Пару раз. Они были ужасно вредными, капризными и скучными. Но я знал одного принца... Хочешь послушать, как мы с ним еще во время последнего магического восстания попали в плен к мятежникам? Те собирались торговаться за жизнь наследника. А принц тогда, кстати, был не так уж старше тебя. Лет на пять-семь.

– Колдуны в твоем рассказе плохие? – нахмурилась Бель.

Я подумал.

– Нет, не плохие. Правда, хорошими их тоже сложно назвать. Они просто сражались за тот мир, в котором хотели жить.

И проиграли.

– В сказках бывают только хорошие и плохие герои!

– Ни разу не бывал в сказке, – признался я и, поскольку возражений не последовало, начал рассказ.

Сейчас вспоминать об Абеларде было просто. Будто на этот вечер он действительно стал героем детской сказки. Ведь такие герои не умирают. Они встречают своих капризных принцесс, побеждают злых драконов и живут долго и счастливо. Слова находились сами, будто только и ждали возможности вырваться из меня и превратиться в забавную историю, растерявшую по дороге из прошлого все темные и неприглядные подробности.

С левой стороны груди ныло, словно Фильга закатила туда клубок ниток и тянула за него, потихоньку распуская. И, странное дело, с каждым новым словом, несмотря на боль, становилось легче.

Бель сначала что-то уточняла и спрашивала, но быстро успокоилась и, сонно завозившись, повернулась на бок, сунув ладонь под подушку. Только под самый конец, когда, как я думал, малышка уже задремала, она встрепенулась.

– Куклу не взяла, – расстроенно пробормотала Бель.

– Сейчас принесу, не вставай.

Глаза Бель сверкнули в темноте призрачным огнем, и подарок, забытый на комоде, поднявшись в воздух, подлетел к кровати.

– Ты не убьешь меня, как тех колдунов? – уточнила Бель, обняв куклу.

Наклонившись, я провел ладонью по мягким волосам и поправил сползший на пол конец одеяла.

– Даже если прикажут – нет.

– Инцест между ангелами невозможен! – уверенно и возмущенно воскликнул Артизар.

Я от неожиданности едва не споткнулся о собственные ноги.

– На пару минут отлучиться нельзя, вы уже черт знает что обсуждаете, – хмыкнул я. – Что за темы? Не порть мальчишку, Самуил.

– Его испортишь...

Артизар уже пересел за стол и, отпивая остывший чай, увлеченно размахивал книжкой с большим золотым крестом на темной обложке. На меня он поднял горящий взгляд, но, будто выйдя из транса, вздрогнул и ссутулился.

– «Ибо после воскресения не будут люди ни жениться, ни выходить замуж; а станут подобны ангелам Йехи Готте». Весть от Маттфьяха, – процитировал он. – И вообще, ангелы – бесплотные духи. Они не могут заниматься... Ну, этим самым. Значит, и инцест невозможен!

– Хорошо, – согласился Самуил и тут же парировал: – Но к Абрахе явились трое ангелов, которые разделили с ним трапезу. То есть принимали пищу они вполне себе как плотные. Также небесные посланники приходили к Толу в Ханаане, чтобы предупредить о грядущем, и горожане окружили дом, требуя их выдать. А в шестой главе «Гезец Готт» и вовсе говорится: «Стало на земле много людей, и появились у них прекрасные дочери, тогда сыновья Неба, восхитившись красотой дочерей, позвали их в жены». Получается, ангелы все-таки принимают человеческий облик и размножаются?

Артизар задумался.

– Все куда проще с вашими ду́хами. – Я облокотился на подоконник, сдвинув крайнюю стопку книг. – Они так же, как и демоны, могут занимать тела людей. То есть сам по себе ангел – сгусток силы. Но если захочет, легко позаимствует мясной костюмчик какого-нибудь бедняги.

– Вообще-то есть предположение, что в шестой главе говорится о потомках Шета, – перебил меня Артизар.

– В человеческой оболочке ангелы, кстати, вполне способны к размножению, – продолжил я, повысив голос. – Тогда получаются нефилимы. Семя – смертное, сила – божественная. Йехи правый, давайте о чем-нибудь другом! И еще меня называют бесстыдником! Вас послушать – любого приора сердечный удар хватит. Или дайте виски. На трезвую голову я точно не готов говорить о таком.

– Не придумывай, Лазарь. – Самуил отложил вязание и снова поставил кипятиться чайник, передвинув между книжками и письмами тарелку с печеньем. – Артизар очень уж примерный юноша, ничего не могу поделать, ужасно хочется его смутить. И спорю, ты бы еще приплатил, чтобы мы и дальше обсуждали что-то такое, а не возвышенную чушь.

– Смущай. Ему полезно посмотреть на религию под новым углом, – отмахнулся я и, чтобы не гонять Самуила, когда чайник закипел, сам поднялся и разлил кипяток по кружкам в заранее насыпанную заварку.

Свечи за прошедшее время большей частью уже догорели. Теперь от тлеющих фитилей поднимались седые струйки, разбавляя запахи мяты и ромашки нотами дыма и горячего воска. В окно тихо постукивало пригоршнями снега, будто песком. Слышались шелест метели и завывания ветра – высокие, с присвистом. В соседних домах, едва различимых за непогодой, уже давно погасли последние огни, и только дальше по улице виднелся светло-оранжевый ореол магического фонаря. На кухне было тепло, и все же сквозняк, пробегая по полу, касался ног ледяным пером.

– Итак. – Самуил погрел ладони о кружку и вернулся к вязанию. За несколько минувших часов рядов набралось так много, что кончик синего нечто касался пола. Самуил спохватился и поднял его на стол, превратив творческий беспорядок в бесповоротный бардак. – Значит, вопрос, способны ли ангелы к соитию, мы закрываем благодаря свидетельским показаниям герра Рихтера. Давай, Артизар, увиливать некуда. Возвращаемся к основной теме.

Артизар посмотрел на меня так, будто я предал империю.

– Ангелы, поддерживаемые благодатью Йехи и выбравшие служение Ему, по сути, безгрешны... – начал он, но тут же был перебит.

– Расскажи это падшим! – невесело рассмеялся Самуил. – То, что в первом восстании некий абстрактный ангел не последовал за Йамму и остался верен Йехи, не значит, что в дальнейшем он не поддастся соблазну. Вот представь, спустились двое посланников на землю, вселились в людей, встретились... И не смогли противиться чувствам. Это будет считаться инцестом?

У меня на языке вертелось множество уточняющих вопросов, но я, наблюдая, как лицо Артизара покрывается румянцем – от светло-розового на лбу и шее до бордового на щеках, – готов был Самуилу аплодировать. Вот это я понимаю – сила начитанности! Щенок, конечно, в силу возраста ведо́м и наивен, но, думалось мне, при должном интересе Самуил кого хочешь собьет с пути и завалит такими вопросами, на которые и небесный Писарь не сразу найдет ответ.

– Не будет, – наконец, с трудом сглотнув, будто в горле у него застрял камень, решил Артизар. – Инцест, в первую очередь, – это кровосмешение. Если ангелы не займут тела родственников, кровосмешения не произойдет. Мне кажется, их можно будет обвинить во множестве других грехов, но не в этом.

– Тем более, – поддержал я Артизара, – понятие ангельского братства сродни студенческому, или военному, или тому же сектантскому – некое обобщение за счет рода деятельности. Для того чтобы в полной мере называться братьями, как это делается среди людей, тем же Михаэлю и Габриэлю недостает аккурат общей крови. Они оба – сгустки силы, вылепленные одними руками. Но мы же не называем братьями и сестрами изделия одного мастера? Так что и Господь не является ангелам отцом в том смысле, который в это слово вкладывают люди. Он, скорее, кукольник.

– Мы будем гореть в аду... – с философским спокойствием подытожил Артизар, допил чай и уронил лицо в ладони.

– Весело и с треском, – согласился Самуил.

– Так он прошел твою проверку? – Мне было интересно, каков правильный ответ на вопрос Самуила.

– Прошел. Герр Хайт показал, что все-таки способен в рамках обсуждения Писаний развивать собственные мысли, а не слепо повторять слова наставников.

Артизар перестал тереть виски, поднял удивленный взгляд и, сообразив, что Самуил не издевается, а хвалит его вполне искренне, расплылся в совершенно идиотской улыбке.

– Спасибо, – пробормотал он.

Я сцедил зевок в кулак.

– Надеюсь, вы не пойдете на ночь глядя в гарнизон? – спохватился Самуил. – Оставайтесь.

– О да. Тащиться по холоду – увольте. Нас заметет еще на подъеме. – Я вытряхнул из бороды крошки печенья. – Но ложиться рано, мы пока отчет герра Хайта не выслушали. Нашел что-нибудь интересное?

Артизар, глаза которого уже сонно закрывались, встрепенулся.

– Ну...

Снизу раздался стук. Настолько громкий и настойчивый, что еще пара ударов – и Фалберты рисковали остаться без входной двери.

Глава 20

Я поднялся из-за стола и придержал за плечо подскочившего Артизара.

– Разберусь, сидите.

Перепрыгивая через ступени, я сбежал по лестнице и едва не затормозил о крайний стеллаж мордой. За дверью обнаружился смертельно-белый посыльный, так надрывно дышащий, будто за ним гнались все демоны инферно.

– Герр судья! Беда! Прорыв! Рыцарь-командор сказала, только вы поможете!

Дрянь!

– Стой! – приказал я. – Минуту.

Сначала я влез в пальто и только потом спохватился, что по-прежнему обут в паскудно-розовые тапочки, в которых особо не побегаешь и не повоюешь. На шум из кухни выглянули Артизар и Самуил – прямо со своим вязанием, будто приклеился к пряже.

– Бесы в Миттене, – пояснил я и сразу осадил бросившегося к своим вещам Артизара: – Ты остаешься тут.

– Но Лазарь!

– Что, мать твою, непонятного?! – сорвался я на паршивца и чуть не кинул в него тапкой. – Еще мне не хватает за твою задницу переживать! Самуил, привяжи его, напои до беспамятства, запри в подвале – что хочешь делай, но из дома не выпускай. И сам не выходи.

– Хорошо, – согласился Самуил и протянул мне теплый... шарф. – Держи. И береги себя.

Наспех обмотавшись, я поспешил к выходу и сообразил, что надо бы и поблагодарить за подарок. Но ноги оказались быстрее мыслей. Дверь закрылась, и, дотронувшись до ручки, я оставил на ней каплю благодати. Пусть бесы разорвут весь город, но в этот дом они не зайдут.

– Бегом!

Посыльный, чуть отдышавшийся, хотя по-прежнему напуганный, сорвался с места, как заяц, уходящий от лисы.

В окнах соседних домов один за другим загорался свет. Но миттенцы, чувствуя, что случилось нехорошее, не спешили покидать безопасные жилища. Улицы, занесенные снегом выше щиколотки, были пусты. Только где-то впереди, за густой метелью, вспыхивали красно-желтые заклинания.

Первого беса я почувствовал за квартал до места прорыва. Хлопки магических взрывов доносились совсем близко, но разгорающаяся внутри благодать дернула меня на соседнюю улицу.

– В сторону! – крикнул я и едва увернулся, когда с крыши прыгнула невидимая тварь.

Посыльный отбежал в узкий проулок. Хриплый, срывающийся голос забормотал молитву. Увы, эти слова не имели никакой силы.

Возможно, не стоило тратить время на беса, ведь неизвестно, сколько еще тварей сейчас пытались прикончить фон Латгард. Там помощь нужнее. Но как много простых людей пострадает? Как далеко тварь успеет забраться?

Хватит ли капли благодати на двери Фалбертов?

Я почти заключил сделку с совестью... Благодать жгла изнутри, но ее следовало направить на основное скопление бесов. В этот момент тварь утробно зарычала и снова прыгнула. Бросившись в сторону, за витое крыльцо, я сразу же перекатился в ближайший сугроб. И тут же со спины напало второе чудовище.

Маги и солдаты не справлялись – все больше бесов разбегалось по городу.

– Господь... – забормотал я и пропустил удар.

Невидимые когти полоснули по животу, разорвав пальто и немного – меня. Щедро плеснуло кровью, в холодном безвкусном воздухе появился острый запах железа. Я сдержал крик, судорожно прикидывая, достал ли бес до важных органов.

Вроде нет. Кишки, во всяком случае, на снег не посыпались. Жить буду.

Отломив прут от крыльца, я отбил следующий удар. Пригнулся, пропуская атаку второго беса, и удачно ткнул первого острым концом в глаз. Тот отступил, размыкая кольцо, в которое меня взяли.

Этим я и воспользовался.

Я поднырнул под его брюхо, вонзил прут и дернул вперед, вспарывая беса, как дохлую рыбу. От воя едва не заложило уши. Ослепленная болью тварь заметалась, мешая собрату.

Слова излюбленной молитвы архангелу Михаэлю почти вырвались изо рта, но я вовремя прикусил язык. Нельзя. Молитва сильна, бесов только два, и хватит ли меня на оставшихся... Риск неоправдан.

Пока раненый бес не пришел в себя, я бросился на второго. Пусть невидимость путала обычных людей, я, зная, что искать, замечал рябь в воздухе и видел, как снег останавливается в паре клафтеров над землей, вместо того чтобы падать дальше.

Разогнавшись, я подгадал момент и рухнул на колени, пропуская над головой размах когтистой лапы. И дальше, набрав приличную скорость на скользкой дорожке, едва не врезался прямо в тварь. С размаху я вонзил прут в лапу, на пару мгновений пришпилив беса ко льду. Пока тот освобождался, я запрыгнул ему на спину и, обхватив за шею, сдавил.

Теперь – держаться!

Сначала бес заметался и задергался, надеясь меня скинуть. И ему это почти удалось, когда он врезался боком в стену дома, – я едва поджал ногу. Затем бесу пришла «восхитительная» идея. Земля и небо передо мной кувыркнулись и поменялись местами. Тварь перекатилась на спину, а на меня будто опрокинули гранитную плиту. Затрещали ребра и позвоночник, но я упрямо продолжил сдавливать горло, пока бес не обмяк и не затих.

Кое-как выбравшись из-под туши, я огляделся в поисках второго. Тот, волоча лапы, пытался уползти. Вонзив прут ему в башку, я обернулся на проулок.

– Готово.

Посыльный лежал на притоптанном снегу и бессмысленно таращился на фонарь одним глазом. Второй, как и часть головы, отсутствовал. Растекшееся вокруг содержимое черепа напоминало кровавый нимб.

Когда и кто его задел в пылу схватки и, главное, зачем посыльный высунулся – осталось тайной.

Ушибленные об лед колени отказывались сгибаться. Из раны на животе сочилась кровь, отмечая мой путь темными каплями. Ребра чувствовались так остро, будто как минимум половина была сломана. В пояснице при каждом шаге что-то хрустело. Как и в шее. К этому прибавлялись еще не поджившие ключицы, спина и затылок. Так что я позволил себе крохотную передышку. Поправил шарф, едва не затянувшийся на шее петлей. Оторвал повисший на паре ниток кусок пальто. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов носом, успокаивая боль. А когда ничего не получилось и все заболело только сильнее, упрямо поковылял на шум битвы.

Удивительно, но фон Латгард была жива.

Она и ее люди с трудом сохраняли остатки щита. Впрочем, от солдат и магов, сдерживающих прорыв, на ногах держалась едва ли треть. Остальные расплылись на свежем снегу темными кляксами. Так и не поймешь: свалились ли они от истощения резерва или погибли.

Фон Латгард помогала переносить раненых от разрыва. Ее лицо и часть волос покрывала кровь из рассеченных лба и щеки. Ножны пустовали, движения были рваными и медленными.

– По пути прибил двух бесов, – отчитался я, встав перед фон Латгард.

Оттащив под мышки одного из магов на ступени дома, она подняла на меня светлый взгляд:

– Выглядите так, будто бесы – вас.

– Вы не лучше, фрайфрау. Посыльному не повезло.

– Не только ему... – вздохнула она. – Справитесь?

Я перевел взгляд на разрыв. Тот был не больше и не страшнее тех, с которыми я сталкивался раньше, но внизу живота свернулся ледяной комок, и от него по телу тянулись невидимые нити беспокойства.

Казалось, что в ночном небе над Миттеном ударила молния да так и застыла подтеками светлой, переливающейся в свете заклятий смолы – чудна́я картина, вызывающая озноб по позвоночнику. Разрыв истекал чем-то густым и омерзительным, трещал и пытался раздаться в стороны, чтобы пропустить нечто с той стороны.

Оставшиеся маги, во главе которых был лейтенант Ланзо Эккерт, раз за разом накладывали поверх разрыва щиты, стягивая его, словно рану нитками. От превосходящей силы противника они осыпались стеклянной крошкой. А сквозь бреши, пока новый слой перламутровой пленки не успевал встать, рвались бесы.

Их встречали солдаты. Амулеты искрились, и люди, не видя противника, били наугад. Но, надо отдать должное, справлялись куда лучше отряда кронпринца у Врат Святой Терезы.

Благодать уже сжигала меня изнутри, силясь вырваться на волю. Холод больше не чувствовался – только дар Господа, горячий, как дно инферно. Я тонул в нем и с каждым шагом в сторону разрыва соображал все хуже, почти не отдавая отчета в действиях. Свет срывался с пальцев, а капающая кровь вспыхивала золотистыми искрами.

Я остановился в паре клафтеров от магов:

– Не лезьте под руку!

И тут же бросившегося на меня беса сшибло огненным заклинанием Эккерта.

– Защищайте Рихтера! – Фон Латгард, подобрав обломок шпаги, поспешила прикрыть мне спину.

Воздев руки к небу, я отпустил силу на свободу, позволяя ей вытекать из меня вместе с жизнью. Пряно запахло шафраном и горько – кедром.

– Йехи Готте, предвечный и истинный, несмотря на множество грехов моих, обращаюсь к Тебе, Спасителю, и молю принять мою жертву.

Ни разу за сорок два года я не прибегал к этой молитве.

И даже не знал, откуда она. Но слова вспыхивали в голове, будто выжженные раскаленным прутом, – только успевай зачитывать. Неоднократно я вычерпывал себя до дна и доходил до черты, переступив которую рисковал не вернуться. Но никогда раньше не испытывал страха за людей, которых оставлял за спиной.

От оков вперед потянулись золотистые нити, свиваясь в защитные узоры. Невольно я повторял сигилы, нарисованные демоном. Только использовал для этого боль и кровь не случайной жертвы, а собственные.

Так надежнее.

Знаки архангелов и планет застывали в воздухе, расширяясь и превращаясь в огромную паутину. И, раскрываясь, как диковинный, сияющий в темноте цветок, тянулись лепестками к разлому.

Метель остановилась. Замерли и снег, и ветер. Город накрыло такой давящей тишиной, что можно было расслышать шум крови в венах фон Латгард. Бесы, ощутив божественную силу, застыли. Они вытаращили на меня глаза, внимая. Уродливые туши проступали на ткани мира, обретая цвета и плотность.

Я все тянул и тянул из себя силу, уже не понимая, выплескиваю остатки благодати или крови.

– ...и позволь мне отдать Тебе в жертву самого себя. Возьми, Йехи Готте, всю свободу мою; прими память, разум и волю. Все, что у меня есть, все, чем пользуюсь.

Конечно, жертва была так себе. Ведь как бы я ни называл себя громким словом «судья», был всего лишь слугой – почти рабом. Сколько у меня свободы? Еще меньше, чем памяти. Умом я никогда не блистал, как и не знал, где провести границу между волей и ослиным упрямством. Даже смешно: за сорок два года я истоптал всю империю и ее окрестности, а обернуться – ничего толком не нажил, кроме паскудного характера. Но он Господу точно без надобности.

Но стоило нитям сигила, вьющимся в золотой узор, коснуться разлома, из него плеснуло тьмой.

Истошный крик разорвал тишину в клочья.

Магам, стоящим ближе к разлому, повезло: они умерли, даже не осознав этого. Тех, кто был во второй линии защиты, черное пламя пожрало не сразу, растянув агонию на несколько мгновений и дав прочувствовать, как плавятся кости.

Вокруг разлома загорелся даже снег.

Слова оборвавшейся молитвы еще рвались с языка, но внутри все стремительно гасло вместе с последними крупицами благодати.

Цепляясь за тающие в ладонях нити, я упал на колени.

Бесы, подстегнутые силой, вышли из наваждения и снова бросились в атаку. И бороться с ними было некому.

– Рихтер, не отключайтесь! – Меня встряхнула фон Латгард и рукавом вытерла с лица кровь. – Нужно уходить в гарнизон – у замка своя защита...

Ее голос доносился через глухие удары сердца и шум в ушах. Мысли путались.

– Артизар в городе. У Фалберта.

Фон Латгард выругалась.

– Эккерт!

Маг выжал себя досуха, но еще сражался. Он вогнал меч в глазницу беса и только потом, увернувшись от броска другого, поспешил к нам. Когда сзади на него прямо из разлома выпрыгнула очередная тварь, я уже вычеркнул Эккерта из списка живых. Но тот кое-как все-таки увернулся и, вырвав из волос деревянный гребень, кинул его через плечо.

Между нами и бесами, будто в сказке, выросли темные колдовские шипы. Этот трюк был мне знаком. Правда, ведьмы из восточных племен с его помощью обычно уходили от инквизиции, а не от нечисти.

И все-таки немного времени он выиграл.

– Уведи судью в замок, – приказала фон Латгард Эккерту и, поднырнув мне под руку, попыталась поднять с колен. – Я вытащу кое-кого из города и тоже вернусь. Здесь уже ничего не сделаешь.

Голос у нее был мертвым и ровным.

Время, не без моего участия, научило рыцаря-командора проигрывать.

Разрыв, больше не сдерживаемый щитами, ширился. Сначала в узкую щель не пролезла бы и кошка. Сейчас в нее мог бы пройти ребенок. Но тому, кто так жадно рвался в Миттен, этого пока не хватало.

– Шевелитесь, Рихтер!

Вдвоем Эккерт и фон Латгард все-таки подняли меня. Ноги не слушались и не держали. Хотелось спать, но я, сжав зубы и коротко, резко дыша через нос, сопротивлялся обманчиво мягкой слабости.

Одна проигранная битва не конец света. Наступит новый день, найдутся и силы на борьбу.

Кровь продолжала течь из-под обрывков пальто, но вместо боли я чувствовал только холод. Ошейник сдавливал горло, мешая дышать. Эккерт, закинув мою руку на шею, упрямо зашагал в сторону замка. И даже ничего не съязвил. Будто наша стычка вместе с разгромленной душевой осталась за скобками случившегося. Фон Латгард, убедившись, что мы более-менее держимся и не собираемся падать в ближайший сугроб, поспешила вверх по улице.

Спину обожгло.

Новая волна силы, плеснув из разлома, расширила его почти на клафтер. Шипы заклятья вспыхнули, как пергамент. С той стороны рвались новые твари, и за ними уже можно было различить чью-то невысокую фигуру, объятую огнем.

Эккерт выругался и зашарил по карманам в поисках амулетов. А когда тварь прыгнула сверху, он, не задумываясь, оттолкнул меня, закрыв собой. Оставшись без опоры, не в силах сделать самостоятельно ни единого шага, я вновь опустился на колени.

Три беса окружили фон Латгард, отрезав путь к отступлению. Росчерк когтистой лапы выбил из ее рук обломок шпаги, и тот издевательски отлетел в мою сторону.

Закончив с Эккертом, тварь раззявила пасть и уже потянулась загрызть бесполезного судью Рихтера, но в этот момент раздался хлопок. И прокатившаяся по улице волна магии отбросила бесов обратно к разлому. Сырая и хаотичная, не сформированная в заклинание, она вонзилась в трещину, пытаясь запечатать и отбросить замершую на краю фигуру обратно, в глубины той стороны.

Бегущий к фон Латгард Самуил показался мне бредом гаснущего рассудка. Но за ним уже спешил Артизар, а еще чуть дальше и выше – на уровне второго этажа – в воздухе замерла Бель. Ее глаза закатились, из скрюченных судорогой пальцев сочилась магия, а волосы, зажив своей жизнью, развевались против ветра, и от них исходил призрачный свет.

С грозным мявом на беса передо мной прыгнула Фильга, попав когтями точно в бессмысленные глаза. Тот, взвыв, дернулся в сторону и замотал башкой, пытаясь скинуть кошку, но она продолжала нещадно полосовать морду. Удивительно: казалось бы, обычные когти оставляли такие раны, будто они принадлежали тигру. А следующий удар и вовсе пришелся в горло твари.

Туша рухнула на снег и затихла, а Фильга, задрав хвост, уже бежала обратно к хозяйке.

– Вашу мать! – выдал я вместо спасибо.

– Молись скорее! – прокричал Самуил. – Бель их долго не удержит!

Артизар, не сумев сдвинуть меня ни на дюйм, жалобно позвал:

– Лазарь, давай же...

Вот черт! Нужно было самому их связать и запереть.

– Кое-кто на просьбу остаться дома ответил «хорошо», – напомнил я Самуилу.

Тот ответил с ясным взглядом и улыбкой:

– Я соврал.

Подобрав со снега чей-то меч, Самуил неумело набросился на бесов, окруживших фон Латгард. Тех уже приложило магией Бель, а потому особого мастерства не требовалось – замахнуться со всей силы и не промазать. А потом еще раз, и еще, чтобы бес уже не собрал отрубленные конечности в одну кучу.

Разлом вспучился и затрясся, но новая волна силы, вырвавшаяся из Бель, удержала заслон, не дав прорваться яростному пламени.

Я выдохнул и отвесил себе пощечину, заставляя выйти из мертвящего оцепенения. Слова начатой молитвы еще держались на кончике языка, им лишь не хватало капли благодати.

– Ты, Йехи Готте, дал мне все, что есть у меня. И посему все возвращаю в распоряжение Твоей праведной воли. Даруй мне лишь любовь к Тебе и благодать Твою, и ничего иного более не пожелаю, – зашептал я.

Благодать молчала, внутри был только холод – ни искры божественного пламени. Только давили опустевшие оковы.

Не так-то много мне было даровано, чтобы обратно отдавать. Сила? Ну так воскрешение – сомнительное удовольствие. Йехи только единожды воскрес, и не думаю, что ему понравилось. Я же умирал сотни раз.

Судить других за грехи? Творить чудеса? Разве я просил об этом? Нет. И счастья оно мне не принесло.

Был один-единственный друг, и того не стало.

Забери, Господи, и дары свои, и любовь – от них только хуже.

Кажется, с выбором молитвы вышла ошибка, но я уже не мог остановиться. И, упрямо шепча, смотрел я вовсе не на рвано сокращающийся разлом, а на Бель, и понимал: она не справится. Кровь отлила от ее лица и сочилась из носа и ушей, из-под ногтей, все быстрее заливая снег.

Пара ударов сердца, и бесы снова прорвутся в наш мир.

Фон Латгард спешила к нам с Артизаром. Не успевала, спотыкалась, но, кажется, всерьез собиралась повторить поступок Эккерта – закрыть собой. Бессмысленно и глупо.

Еще и Артизар, вместо того чтобы спастись, кажется, решил подохнуть с нами за компанию.

Когда Самуил едва успел поймать дочь, потерявшую сознание и сорвавшуюся вниз, а огненная фигура снова замерла на границе миров, что-то изменилось.

Артизар цеплялся за меня, будто даже на коленях и полностью обессиленный я ассоциировался у него с защитой. Однако его пальцы обрели неестественную мощь. В какой-то момент хватка стала настолько сильной, что кость жалобно хрустнула.

Остатки дара, которые я уже не чувствовал, вдруг потянулись к Артизару, перетекая в него. Я едва не задохнулся от ощущения, как внутри до предела натягиваются и звенят острые струны. Это было так мерзко и неправильно, что меня затошнило.

Темные глаза Артизара сверкнули алым, лицо исказилось.

Его сила не походила на привычную магию и тем более на благодать. Забрав у меня, Артизар изменил ее, превратил во что-то новое, густое и бордовое, как запекшаяся кровь, почти осязаемое.

Не моргая, Артизар смотрел на фигуру в разломе как на злейшего врага. А может, он просто представлял, как отомстил бы мне за все издевательства. То, что пробудилось в нем, могло и восхитить, и ужаснуть, но на висках Артизара уже блестели капли пота, а дыхание сбилось, став частым и поверхностным.

Я понимал, что он продержится не дольше, чем Бель. Чудо, что Артизар вообще пробудил в себе это и поддержал щит. Но время утекало быстрее, чем оставшаяся во мне кровь.

Сознание гасло, шум в ушах становился невыносимо громким.

Потянувшись, я подобрал обломок шпаги и посмотрел вверх, словно рассчитывал увидеть наблюдателей. Ну не может же быть, что наша борьба никому не важна и не интересна?

Замершее над Миттеном небо с осколками снега безмолвствовало.

– Дева-Мать, заступница всех потерянных и сирых, проси за меня, – выдохнул я окончание молитвы, ощущая, как слова горчат на языке, – да примет Йехи Готте мою жертву и ниспошлет Свою благодать. Аминь.

Лезвие легко вошло в грудь.

Что Господу память и свобода, если они не нужны мне самому? Оставалось надеяться, что он примет единственную стоящую жертву, которую я смог принести.

Сердце слабо трепыхнулось. На краткий миг показалось, что я узнал, кто стоит по ту сторону разлома. А дальше ярчайшая, белее белого цвета, благодать, вырвавшись из раны, затопила все вокруг, стирая бесов и разрыв, будто неудачный набросок в альбоме Селмы.

Ненавижу холод!

Если бы только каждое воскрешение я не чувствовал себя куском мяса, вмерзшим в ледяную глыбу, умирать было бы куда приятнее. Хотя на этот раз, признаю, все оказалось не так плохо. Стоило смерти чуть разомкнуть объятия, я ощутил приятный жар и услышал треск огня.

Вот что странно: я вычерпал благодать до капли. Ладно бы я! Артизар, присосавшись пиявкой, умудрился и со дна соскрести, чтобы наверняка ни крупицы не осталось. Не знаю, откуда у него этот дар и может ли он так же силу из простых колдунов забирать, но дело точно нездоровое. Абелард за подобным замечен не был – он бы своего не упустил. Значит, такой подарочек Артизару достался от матери, чтоб ее черти драли.

От воспоминания о тянущем опустошении меня передернуло.

И все-таки изнутри что-то давило и рвалось сквозь опустевшие оковы. Мешалось занозой. Болело.

– Интересное решение – принести меня в крепость. – Я перестал пялиться в белый потолок и с трудом повернулся на бок.

– А куда еще? – удивился Артизар.

Он снова осунулся, будто на три дня предался аскезе. Тени усталости заострили скулы, щедро мазнув черным под блестящими от волнения глазами.

Мордой в кашу макну и буду держать, пока всю тарелку не съест. Вместе с фаянсом.

– Далеко же. Оставили бы в ближайшем доме... Ну или где-то, где не мешался бы. Мне-то без разницы.

– Рыцарь-командор решила так, – пожал плечами Артизар. – Ты не?..

– Не... что? – Я уставился на танцующее в камине пламя. – Не злюсь? Не собираюсь тебя убивать?

С чего бы мне вообще злиться? Если бы не Артизар, все закончилось бы совсем иначе. Куда печальнее. А дальше пусть Йозеф разбирается.

Судя по тому, как нервно поежился Артизар, он считал, что я, как воскресну, сразу его прибью. Стоило, конечно. Но только за то, что он не послушался и покинул безопасный дом Фалбертов. Интересно, а броситься на помощь была его идея или Самуила?

– Много погибших?

– Двадцать четыре. – Артизар убедился, что я не настроен его избивать, чуть расслабился и, спустив ноги с кровати, принялся ими болтать. – Сегодня были похороны. В Миттене объявлен траур. Рыцарь-командор с помощью оставшихся артефактов занималась укреплением границ. Она сказала, что зайдет, когда закончит с делами. Мы точно не знали, когда ты вернешься. Город все три дня как не в себе был. Фалбертам досталось – миттенцы видели Бель.

Я приподнялся на локте. Были бы силы – вскочил, но тело еще не слушалось.

– Они в порядке?

– Вроде. Точнее, Бель не очень хорошо, но это из-за колдовства. А с людьми рыцарь-командор разобралась. Говорят, кого-то даже побила.

Представив, как фон Латгард, не достучавшись до разума перепуганных горожан, объясняется по-простому – пинками и тычками, – я хмыкнул и снова завалился на подушку.

– Лазарь... – позвал Артизар, запнулся и немного помолчал, видимо подбирая слова. – Что со мной не так? Я не собирался что-то такое делать! И ничего не понял! Помню панику. Такой ужас, что я не мог даже вдохнуть! А потом начало жечь, будто внутри оказался горячий уголь. Я попытался его вытолкнуть... И появилась эта сила. Я боюсь ее! Она же была твоей?

Слова рвались из него, как вода из пробоины. Голос опасно повысился, в нем зазвенели слезы.

– Не истери – не девица! – рыкнул я.

Артизар, проглотив слова, испуганно затих и перестал болтать ногами.

– Прости, – только и проскулил он.

– Что с тобой не так, выяснит Йозеф. Но ищи во всем плюсы: если обычная магия не была проблемой посадить тебя на трон, то с этими фокусами не факт, что план останется прежним.

Артизар встрепенулся и оживился. Под таким углом на свою проблему он не смотрел.

Дверь открылась без стука, и первым в комнату прошел Юхан с заставленным тарелками подносом. За ним следовала фон Латгард. Раненый лоб блестел от мази, а на щеке виднелись светлые швы: кажется, ее можно было поздравить с новым шрамом.

– Доброй ночи! Вот как, фрайфрау, вы точно время рассчитали! – обрадовался Юхан, поставив поднос на комод. – С возвращением, судья Рихтер! Там моя супруга вам еще мармелада передала, уж не побрезгуйте угощением. Она специально не ложилась, чтобы отдельно приготовить для вас ужин и держать его горячим.

Юхан явно хотел добавить что-то еще или просто задержаться в комнате и послушать, о чем пойдет разговор, но, переставив пару тарелок и пожелав приятного аппетита, откланялся.

От подноса сочно тянуло мясом. Желудок беспокойно заворчал, пытаясь согнать меня с кровати и заставить вцепиться зубами во что-нибудь вкусное.

– Думала, вы минута в минуту на третий день воскресаете, – заметила фон Латгард, присев на мою кровать в ноги и расстегнув верхние пуговицы кителя.

– По-разному. Обычно на пару часов позже, раньше – никогда, – сообщил я, гипнотизируя ближайшую миску, но та отказывалась подплывать ко мне по воздуху.

– Учту, – кивнула фон Латгард и снова замолчала, будто зашла просто посидеть.

– Мне передали, что за приятное воскрешение стоит поблагодарить вас, фрайфрау. – Вообще-то я хотел заявить, что нечего ей учитывать. Не собираюсь я в ближайшие месяцы больше умирать. Обойдутся.

Фон Латгард бросила на меня короткий взгляд, потянулась к внутреннему карману, но отдернула руку, видимо вспомнив, что курить в комнате не стоит.

– Не знала, как правильно поступить, – призналась она. – Поэтому решила, что самое простое – думать, будто вы просто уснули на три дня. А спать лучше в своей постели.

– От вашей я бы тоже не отказался. – Я паскудно ухмыльнулся.

Фон Латгард на провокацию не поддалась, продолжив рассказ:

– Было нелегко сориентироваться. Часть бесов уцелела и разбежалась. Солдаты валялись вповалку – сразу и не разберешь, где труп, а кому еще можно помочь. Кстати! Эккерт выжил: Колман Ленз его зашил и вытащил буквально с того света. Не забудьте потом Ланзо поблагодарить. Люди кричали, собаки выли – я уже и забыла, что так бывает. Еще и Артизар, как сумасшедший, тряс ваш труп за плечи и плакал.

Мальчишка виновато вздохнул:

– Простите, фрайфрау, я испугался.

– Если бы рана не была смертельной, ты бы добил Лазаря такой тряской, – хмыкнула фон Латгард. – Сначала появилась мысль отнести ваше тело в ратушу: близко и вроде даже удобно. У меня не было понимания, нужно ли вам что-то специальное для воскрешения, но Артизар сказал, что уже видел, как это происходит, и присмотрит. А если что-то пойдет не так, сообщит.

– Столько раз все шло «так», с чего бы вдруг случиться осечке? – отмахнулся я и, кое-как скатившись с кровати, добрался до еды. – Знакомая ведьма создала несколько заклинаний, чтобы с телом за три дня ничего не случилось. Меня можно бросить и в воду, и в сугроб, и запереть в подвале или круге из соли...

Рука невольно потянулась к небольшой серьге-гвоздику.

– Мне доводилось неоднократно погибать на поле боя. Знаете ли, не самая лучшая перспектива – очнуться без глаз, которые выклевали вороны. Или без рук-ног-печени, растащенных хищниками. На, ешь. – Я впихнул тарелку с мясным рагу в руки Артизару. – Осилишь хотя бы половину тарелки – дам мармелад.

Тот вздрогнул, поморщился, словно ему сунули ведро с помоями, и уныло заскреб вилкой, счищая вареный лук с кусков говядины.

– Не завидую вам, Рихтер. Иногда не знаешь, что с одной своей жизнью делать, – отстраненно заметила фон Латгард и добавила: – К слову, я полистала «Гезец Готт». Оказывается, ваш известный тезка воскрес на четвертый день, а не на третий.

– А я говорил! – вклинился Артизар с набитым ртом.

Я оперся на комод и принялся отпивать горячий сладкий чай. Ужин провалился в желудок комом, заглушив голод.

– Понимаю, если бы я ходил по воде... Хотя давайте уже признаем, что это не самое полезное умение. Но, увы, я даже ее в вино превращать не могу – я пробовал. Так что с другим персонажем совпадений еще меньше. – Мой тон растерял веселость. – Поверьте, был бы хоть малейший шанс, что я воплощение Йехи, айнс-приор Херген узнал бы это. Меня изучали лучшие из лучших сотрудников апостольского архива. А кроме людей, были и ведьмы, и другие... существа. Я обычный человек. Просто с некоторыми способностями. Не спаситель, не мессия. И не испытываю ни малейшего желания искупать чьи-либо грехи. Я вообще не отличаюсь человеколюбием.

– Я заметила.

– И о способностях!.. – спохватился я. Как бы ни хотелось приберечь эту информацию, фон Латгард о таком знать было необходимо. – Я исчерпал запас магии в оковах. Теперь ни чудес, ни судов. Но я и без дара бесу шею сверну, а демону рога обломаю, не сомневайтесь.

Я опустил взгляд на кисти. Темный металл, лишившись последних крупиц огня Микаэлы, посерел и... Черт возьми! В одном месте я заметил крохотную трещину. Осторожно, будто от прикосновения наручник мог развалиться, я провел по гладкому металлу. Трещина была так мала, что палец даже не ощутил ее. Но раньше и такого не случалось! Никогда, с какими бы порождениями ада я ни сталкивался на кривой дорожке, ничто не оставляло даже крошечного скола. А тут трещина.

– Тогда уж, раз решили заделаться обычным человеком, возьмите у Юхана нормальное оружие, чтобы не разламывать чужое имущество. – Новость фон Латгард восприняла спокойно. – Никак не возьму в толк, как ваш дар связан с оковами. Вы что-то говорили, но, кажется, я неверно поняла. Получается, это артефакты и сила в них?

– Сила во мне. – Чай закончился быстро, поэтому я выпил и порцию Артизара. Тот не отреагировал, продолжая с выражением крайнего омерзения давиться рагу. – Как бы объяснить... Она меня сжигает. Оковы помогают держать благодать под контролем. Микаэла напитывает их силой, и мне проще пользоваться даром. Чем меньше огня, тем хуже слушается дар. Если воспользуюсь им сейчас, скорее всего, от Миттена не останется даже пепелища. И я сам сгорю.

Фон Латгард наградила меня долгим мрачным взглядом, потом посмотрела на Артизара, будто ожидала от него вопроса или поддержки, затем покачала головой.

– Звучит так, будто вы, Рихтер, сами плохо понимаете, как работают оковы. Почему дар сдерживает лишь огонь конкретной ведьмы? Почему не подойдет другая? Вот, например, Эккерт – сильный маг. Тоже, кстати, огненный. И почему колдовство сильнее благодати Господа? Зачем давать человеку дар, который без специального сдерживания лишь разрушает? Слишком много вопросов...

Я закатил глаза.

– Вот и не задавайте, раз много, – буркнул и с неохотой сознался: – Я действительно не то чтобы разбираюсь. Микаэла и Йозеф мне объяснили, конечно, но я все прослушал. Живу и живу. Какая разница, как именно?

– И за все время тебе не стало интересно?! – так удивился Артизар, что даже забыл убрать лук с очередного куска мяса. – За сорок два года?

Я пожал плечами.

– У меня много пороков. Любопытство не главный из них. И хватит уже обо мне! Как Самуил? Артизар сказал, что Бель плохо, а миттенцы отреагировали на ее силу неадекватно.

– Слабо сказано. – Фон Латгард послушно переключилась на другую тему. – Его лавку едва не сожгли. Я говорила с людьми и пыталась объяснить, что Бель не имеет к вызову демона и смертям никакого отношения. Вы ведь проверили и ее, и Самуила. Но упоминание судьи Рихтера только убедило всех, что с Фалбертами что-то нечисто. Самуил мне рассказал о письмах, и о Ребекке, и об этом... Как называется та тварь?

– Нахцерер, – подсказал я, думая, что говорить с людьми бесполезно – нужно сразу ломать кости. Так и доходит быстрее, и запоминается лучше.

– Бель до сих пор не пришла в себя. Я зашла к ним после похорон: Самуил боится выходить из дома, да и не уверен, что ему продадут нужные лекарства...

Я подорвался с места и стал натягивать сапоги.

– Рихтер! – возмутилась фон Латгард. – Вас шатает от сквозняка! Упадете по дороге в город – никому не поможете. Хотя бы немного отлежитесь.

– Упаду – значит, дальше поползу, – упрямо заявил я.

Артизар, воспользовавшись моментом, тут же отставил на кровать тарелку и поспешил за мной. А заодно сцапал и сунул за щеку мармелад.

Пальто пребывало в совершенно непотребном состоянии. Но других вариантов не имелось, куртка Артизара была мне как мышиная нора – волкодаву. Я замотался в новый шарф, подумал, как же он мягок и хорош, и остановился у двери, дожидаясь, пока мальчишка зашнурует ботинки и натянет шапку.

– Артизар... Надеюсь на тебя, – вздохнула фон Латгард и, прикрыв лицо ладонью, зевнула. – Компанию вам не составлю – умираю от усталости.

– Делайте это в своих покоях, – издевательски попросил я, – чтобы горожане не свалили вину на меня.

Фон Латгард поджала губы и первой покинула комнату.

Глава 21

Заметало. Среди густых снежных сумерек освещенные улицы Миттена прорисовывались оранжево-желтыми линиями и обрывались у черного провала озера, словно у края мира. Из общежития доносился горестный младенческий плач, впереди свистел ветер, гоня к воротам поземку.

Порванное пальто от холода не спасало вообще. Я ежился и матерился, но упрямо шел в Миттен. Аптеки в глухой ночной час, конечно, были закрыты, но я хотя бы узнаю, что нужно Бель, и сразу же с рассветом отправлюсь за этим. Уж перед судьей Рихтером никто не осмелится захлопнуть дверь.

Позади семенил Артизар. Наши скрипящие шаги разносились вокруг, нарушая оглушительную тишину.

Я злился. Без особых причин и как-то тоскливо. Виной были слова фон Латгард – вопросов у нее много! Не сходится, понимаете ли! Да что она вообще может знать о моем даре?! Раз уж у главы апостольского архива не нашлось ответов, чего требовать их от меня?

Без Йозефа и Микаэлы я бы так и остался жалкой бессмысленной размазней!

Даже думать о прошлом Лазаре, каким я впервые осознал и увидел себя, было мерзко и стыдно: ни кожи, ни рожи, ни чувства юмора. И не для того я долгие годы упорно тренировался и работал над собой, чтобы потом выслушивать, как у кого-то что-то не сошлось и остались вопросы!

Не могут и сотой части доступного мне, а зачем-то лезут и спрашивают.

Как же холодно!

– Бесов всех переловили? – уточнил я, устав вариться в котле недовольства от собственных мыслей.

– Вроде... – неуверенно отозвался Артизар, за пару шагов догнал меня, чтобы теперь идти не позади, а рядом. – Одного прикончила рыцарь-командор. Еще одного горожане загнали в шахты и сожгли. С оставшимися солдаты справились. Из миттенцев никто не пострадал, все погибшие – гарнизонные. И посыльный.

А как было бы славно, если бы на нас сейчас набросилась тварь, – я бы хоть душу отвел! Но, увы, в город мы спустились беспрепятственно.

Над головами, переливаясь перламутром и искрясь в свете фонарей, протянулся новый щит. Вроде крепкий. Но насколько его хватит в действительности?

– Нам нужен не демон, – решил я.

Артизар сбился с шага, но возражать не стал.

– В первую очередь найдем убийцу Воинта. Иначе через пару дней он снова попробует призвать неведомое нечто. – Я не стал уточнять, что ничем хорошим новый ритуал не закончится. Это и так очевидно.

– А ты правда сможешь победить демона без магии? – Артизар смешно вытянул шею, будто надеялся, что я сейчас достану из кармана мощный артефакт или расскажу, как убивать нечисть голыми руками.

– Без своей – да, ритуалы-то никто не отменял. Возьмем пару книг по экзорцизму. У Самуила наверняка такие есть. Не думаю, что там что-то сложное. Разберемся. Обычные священники ведь изгоняют этих бестий – я не хуже.

Артизар поджал губы.

Злость вроде улеглась, поэтому я коротко буркнул:

– Ты молодец. Как бы оно ни ощущалось и откуда бы ни взялось, но последние секунды мы выиграли именно благодаря тебе.

В следующий момент Артизара пришлось ловить. Запнувшись на обледенелой дорожке, он полетел носом вниз. Лишь чудом я подхватил его под локоть и дернул на себя.

– Под ноги смотри, бестолочь!

От сердитого рыка он даже не вздрогнул. Артизар вытаращился на меня круглыми глазами, будто не верил услышанному, а потом расплылся в совершенно идиотской улыбке, как если бы за секунду разум покинул его окончательно и бесповоротно. Щеки мальчишки налились румянцем, дыхание сбилось.

– Спасибо! Спасибо, Лазарь! – выдохнул он до того звенящим голосом, что мне стало противно. Хорошо, что обниматься не полез.

Сразу захотелось сказать гадость. Или даже отвесить ему подзатыльник.

– Иди давай, – рыкнул я, не желая смотреть на неоправданно счастливую рожу.

Лавка Самуила выглядела печально. Под дверь накидали гвоздей и гнилых овощей. Поперек витрины вывели несколько оскорбительных реплик и пожеланий возвратиться в ад. По стеклу, змеясь, шла длинная трещина: какой-то недоумок бросил камень. С той стороны дыру наспех заделали картонками, но от снега они уже размокли и потемнели.

Оценив масштаб бедствия, я усомнился, что Самуил будет рад встрече. Все-таки они с Бель пытались спасти меня... Пусть я и велел сидеть дома!

На стук долго никто не откликался. Прошло около десяти томительных минут, прежде чем раздались шаги и дверь приоткрылась. Самуил так осунулся, будто вместе с Артизаром три дня не ел. Ясные глаза побледнели, под ними залегли глубокие тени, на потрескавшихся и обкусанных губах запеклась кровь, а золотые волосы повисли спутанной паклей. Я даже принюхался, не тянет ли от него алкоголем. Но пахло по-прежнему сладкими яблоками.

– Тебе не нужно лежать? – спросил Самуил вместо приветствия.

– Мне нужно набить морды тем, кто напал на вас с Бель и все разрисовал, – рявкнул я, пройдя в лавку. – Чем помочь?

– Утром купишь трав для настоя. Я дам список, – не стал отнекиваться и играть в героя Самуил и с тоской посмотрел на разбитую витрину. – Даже хорошо, что у меня не нашлось сил нарядить лавку к Нахтвайну – испортили бы все украшения.

На первом этаже было холодно. Как бы ни отапливался дом, в трещину сильно дуло, отчего стекло жалобно дрожало в такт порывам ветра. Под картонками уже набралась лужа. Отраженные оскорбления, изуродовавшие витрину, с этой стороны казались проклятиями на неизвестном языке, а красная краска – подтеками крови.

– Сволочи!

– Люди... – пожал плечами Самуил, будто отвечая сразу на все непрозвучавшие оскорбления. – У них всегда виноват кто-то другой. Ведьма, сосед, Йамму... Сам Господь. Хорошо, что никто не видел Артизара, иначе ему бы тоже прохода не дали.

Тот испуганно ссутулился и, оставив верхнюю одежду и обувь, прошмыгнул на кухню. Я остался в коридоре с Самуилом, не зная, что сказать.

– Ничего, Лазарь, – вымученно улыбнулся Самуил. – Главное, чтобы Бель пришла в себя, остальное переживем. Я подозревал, что, если в городе узнают о ее колдовских способностях, это вызовет волну подозрений и недовольства. Теперь еще грехи Ребекки начнут всплывать – попробуй докажи, что я в этом не замешан.

– Поехали с нами в Берден весной, – неожиданно предложил я, хотя собирался сказать что-то дежурное и бессмысленное. – Моя знакомая ведьма возьмет Бель в ученицы. Ты откроешь новую лавку...

...А я продолжу годами пропадать на войнах и охотах за нечистью и отступниками и вряд ли вообще лишний раз вспомню, что меня кто-то ждет.

Самуил несколько долгих мгновений смотрел мне в глаза, а потом качнул головой.

Я снова влез в паскудные розовые тапки, чтобы не тащить в детскую грязь, вымыл руки и прошел в комнату.

Со стороны Бель казалась фарфоровой. Она лежала на кровати, и дыхание с трудом угадывалось по редким движениям теплого одеяла. В ногах малышки свернулась клубком Фильга. При виде меня кошка встрепенулась, открыла глаза, принюхалась и дальше продолжила охранять покой хозяйки.

– Еще не прошла инициацию, а уже истощила резерв, – вздохнул Самуил и присел рядом с Бель. Фильга чуть шикнула на него, но все-таки подпустила. – Я не особо разбираюсь в ведьминских делах... Почитал за последние дни пару книжек. Говоришь, у тебя есть знакомая? Она сталкивалась с подобным?

Ни разу не видел Микаэлу ослабленной. Она всегда пылала жизнью и силой, будто самый яркий и жадный костер. А если и случались плохие минуты, переживала их в одиночестве, без лишних глаз и пустого нытья.

– Микаэла говорила, что сушеная гвоздика помогает, – припомнил я. – И не помешает источник живого огня.

Самуил кивнул и вышел из комнаты. Я осторожно присел на освободившееся место и почесал за ухом Фильгу в благодарность за то, как она ловко расправилась с бесом. Кошка в ответ облизала и чуть прикусила мне пальцы, а потом боднула лбом ладонь. Взяв Бель за тонкое запястье, посчитал слишком редкий пульс.

В прошлый раз я не заметил, что, оказывается, стена у кровати тоже была изрисована маленькими неровными пентаграммами и магическими символами, совсем как страница в альбоме. Только эти рисунки сделали давно, еще неумелыми детскими пальчиками. Однако Бель явно обладала упорством: она пробовала снова и снова, пока линии наконец не стали плавнее и увереннее, уже больше походя на настоящий ритуал.

– Надеюсь, поможет.

Самуил поставил на тумбочку у изголовья плошку с толстой, уже на треть оплывшей свечой и посыпал вокруг и сверху сушеной гвоздикой. Добираясь до нее, пламя выстреливало вверх мелкими искрами и наполняло комнату пряным ароматом.

Фильга недовольно чихнула и прикрыла морду пушистым хвостом, но с места не сдвинулась.

– Я вычитал, что нужны тысячелистник, анис, полынь... – Самуил сбился, нахмурился и ласково провел по волосам дочери. – Что-то еще... Уже забыл, но у меня записано. Пойдем на кухню, если что, Фильга нас позовет.

За пару минут Артизар успел поставить чайник, высыпать остатки печенья в глубокую миску и перебрать оставленные книжки из тайника Хинрича.

– Холодильник совсем пустой, – сообщил он мне таким тоном, будто выдал государственную тайну.

Самуил потер затылок и, обхватив горячую чашку, замер.

– Я не голоден.

Еще один на мою голову!

– Если ты свалишься, то не поможешь Бель, – проворчал я и, не став садиться за стол, тоже сунул нос в холодильник. Несколько яиц, прокисшее молоко и треть кастрюли рыбного варева для Фильги... Не хватало только повесившейся мыши, ее хоть пожарить можно было бы. – Ладно, так уж и быть. Сегодня за повара я.

Благо в шкафу над раковиной нашлись и мука, и сахар.

Что-то похожее на оладьи точно получится.

– Ты умеешь готовить? – так поразился Артизар, будто я все-таки сознался, что хожу по воде.

– Самое простое. Иногда в дороге приходится заботиться о еде. Мы в прошлый раз остановились на том, что ты вычитал. Рассказывай, если не забыл. – Кажется, книги из тайника Хинрича были прокляты. Стоило только упомянуть их, снизу опять постучали. Это прозвучало так внезапно и зловеще, что я едва не выронил яйца. – Вашу мать! Вот я сейчас кому-то!..

– А вдруг снова прорыв? – перепугался Артизар.

Вряд ли. Убийца Воинта, не ожидая, что будет столько погибших, наверняка хорошо затаился. Гостю с той стороны предстояло пару дней зализывать раны. Мог, конечно, активизироваться загадочный демон. Зачем-то же его в Миттен принесло? Но я бы очень удивился, если бы он начал действовать, когда взбудораженный город был особенно внимателен и тревожен.

За дверью обнаружился незнакомый мужчина. Спустя еще секунду, почти послав того далеко и неприлично, я сообразил, что где-то его видел. Один из охранников фрау Элк.

– Доброй ночи, герр судья. В гарнизоне сказали, что вас следует искать здесь... – Охранник попробовал войти в лавку, но я, перегородив проход, удержал его на крыльце.

– Нашли. Что дальше? – Я был крайне недружелюбен.

– Виконтесса настаивает на срочной встрече.

Фрау Элк связалась с духом погибшей жены бургомистра? Что-то пошло не так?

– Она жива? – Я перешел к сути проблемы.

Охранник смешался из-за нелогичности вопроса. Действительно, если бы фрау Элк не была жива, вряд ли смогла бы на чем-то настаивать.

– Да, конечно.

– Дети?

– Воспитанники виконтессы также живы и здоровы.

– Отлично. Зайду завтра. После обеда.

– Но... Герр Рихтер! – Охранник дернул дверь на себя, за что едва не получил пинок в колено.

– Завтра, – настойчиво повторил я и, оттолкнув мужчину, закрыл лавку.

Вернувшись на кухню, я пожаловался на ситуацию и принялся замешивать тесто для будущих оладьев. Самуил, так и чахнувший над кружкой, свел брови к переносице.

– А если у фрау Элк что-то действительно случилось?

– И что? – грубо отозвался я. – Все живы, значит, дело подождет. Нет у меня сейчас желания бегать по городу. Утром схожу в аптеку и магазин, а потом уже подумаю. Ты, кстати, посмотрел, какие еще нужны травы?

Самуил встрепенулся и принялся перекладывать бумаги на столе в поисках списка. Нашел спустя пару минут под своей чашкой, с круглым отпечатком дна, в каплях и с уже расплывшимися чернилами.

– Да что ж такое... – Повертев бумажку на свету, он кое-как прочитал: – Мята, крапива, ромашка... Эм, вербена? Сушеные яблоки у меня есть, листья малины тоже. И еще кора дуба и розмарин.

– Вроде ничего редкого и запрещенного, – сказал я и шлепнул первую порцию теста посередине сковороды. Во все стороны полетело шипящее масло. – Так что там с книгами?

Артизар придвинул к себе проверенную стопку, будто так лучше вспоминал содержимое, и протянул:

– Я не уверен, что тут есть что-то важное. Больше всего информации и пометок касаются Вельтгерихта – очень много сносок, сравнений и трактовок. Чаще прочих встречаются числа двадцать один, сорок два... Вот из тринадцатой главы: «И говорил он гордо, и хулил Йехи. И дано ему было право и время творить беззаконие сорок два месяца». Каждый раз кажется, будто это про тебя! – хихикнул Артизар.

– Не про меня! – рявкнул я и швырнул в него прихваткой.

И конечно, попал. Прямо в лицо, но явно не больно. Артизар ее перехватил, помахал над головой, как белым флагом, и перекинул обратно – мне как раз нужно было придержать сковороду, чтобы перевернуть первую порцию оладий.

– Мы уже обсуждали «Вельтгерихт» с Маркусом, – припомнил я. – Он нашел архивное дело: в Миттене некогда действовала секта, члены которой покончили с собой, когда конец света не наступил по расписанию.

– А он должен был? – удивился Артизар.

– Конечно, – ответил ему Самуил таким тоном, будто объяснял что-то очевидное. – Сорок два года назад. Плюс-минус, конечно. Уже были сломаны печати, вострубили ангелы, и двое пророчествовали... сколько-то там дней. Процесс шел к концу, но потом, когда мир затих и приготовился войти в новую Эпоху, все оборвалось и вернулось на круги своя. Свидетельства видевших павшую звезду и иссушения вод великой реки записаны во многих книгах. Даже у меня есть несколько копий. Принести? Просто человечество таково, что минуло год-два, и уже никто не воспринимал случившиеся бедствия как знамения. Ну было, ну прошло...

– Лазарь! – так завопил Артизар, что я даже удивился, как он не разбудил Бель. – Это точно связано с тобой! И ты не сможешь мне возразить! Ты все равно ничего не помнишь! Сам рассказывал!

Самуил допил чай и поинтересовался:

– Совсем-совсем ничего?

– Я помню достаточно! – Хотел запустить в щенка половником, но подумал, что тесто запачкает книги и кухню, к тому же половник только один, а теста еще много – значит, мыть придется. Поэтому я только погрозил Артизару кулаком. – За прошедшее время у меня накопилось много новых воспоминаний, чтобы не переживать из-за утерянных.

– Ну-у, Лазарь, – заныл окончательно осмелевший Артизар. – Это не может быть случайным совпадением!

– И я с Артизаром согласен, – пакостливо улыбнулся Самуил, будто тоже желал получить в лоб половником.

– Хорошо! – Я с такой силой поставил перед ними блюдо с оладьями, что странно, как не разбил тарелку или не сломал стол. – Допустим, это не совпадение – пожалуйста, если вам спокойнее. Ну протрубил один из ангелов прямо мне в ухо. Или звезда Полынь в затылок прилетела. Или... конь Войны в лоб копытом стукнул. И что? Это не делает меня Энтхи. А если кто-то попытается убедить в обратном, тыкая в тексты Откровения, я пошлю его далеко и надолго. И по почкам настучу. Да, я ублюдок и грешник, но я честно служу Йозефу, а значит – святейшему престолу, и точно не стану плясать под дудку Самаэля, изображая лжепророка.

– А вот интересно, – задумался Самуил, взял верхнюю оладью, подул на нее и осторожно укусил. – Приорат же должен быть на стороне божьего замысла? Даже если по таковому всему пришел конец и нужно прощаться с обжитыми креслами и мирской жизнью...

– Наверное, должен. – Я, забывшись, потер половником лоб и спохватился, только когда ощутил липкие подтеки теста. Не помню, чтобы Йозеф хоть раз упоминал про несостоявшийся конец света. Может, это все-таки был не он? Обознались, всякое бывает. – Как тебе?

– Сладко. – Самуил быстро проглотил оладью и взял следующую.

Смотря на него, Артизар тоже потянулся к тарелке. Вот уж чудо чудное! Щенок ел сам, без крика и угроз, и, кажется, ему нравилось.

– В общем, секта собирала все связанное с Вельтгерихтом, – продолжил Артизар. – А еще там есть про свидетельства, где и когда в империи видели ангелов. Если верить написанному, то в последние годы они стали чаще спускаться в мир и взаимодействовать с людьми. Больше я ничего не нашел... Но книг еще много.

На последних словах он засмущался и скомканно закончил рассказ. Кажется, вспомнил, о чем в прошлые посиделки говорил с Самуилом.

Перекус мы закончили уже под утро за ничего не значащей беседой: я рассказал байки из походной жизни и пару историй поимки демонов.

Фильга вышла к нам только раз, съела порцию рыбного варева и, даже не попросив добавки, поспешила обратно к маленькой хозяйке. Та в себя, увы, не пришла, но свеча с гвоздикой немного помогла: Бель задышала ровнее, и пульс участился, поднявшись почти до нормы.

– Купим все необходимое и быстро поставим ее на ноги, – пообещал я Самуилу, пока он поправлял дочери одеяло и целовал ее в лоб. – Бель сильная и обязательно справится.

– Да, конечно, – согласился Самуил и беспомощно добавил: – Она – единственная причина, почему я сейчас стою здесь и разговариваю с тобой. Но, кроме беспокойства и страха, я также горжусь, что Бель стремится защищать и бродячих кошек, и людей, а не множить зло, как ее мать.

Артизара я отправил в гостевую комнату, злорадно представив, как он намучается, натягивая на постель свежее белье. Будет знать, как дразниться Вельтгерихтами! А сам устроился на старом продавленном диване. Не будь дивана – мне бы и пола хватило. Все равно спать я не собирался, только отдохнуть после стояния у плиты. Трех дней бесполезного лежания трупом хватило, чтобы жаждать чего-то более активного и интересного.

Утро встретило меня горой грязной посуды, которую мы поленились вымыть ночью. Я поскреб бороду, почесал голый живот, по которому к правому боку прошла длинная полоса недавней раны от когтей беса, и сразу вспомнил, почему, даже имея возможности и средства, я не спешил покупать себе жилье. Там и прибираться нужно, и следить за вещами. Или же нанимать домработницу. Проще снимать комнату в гостинице или столоваться и спать у друзей. В крайнем случае всегда можно заявиться в апостольский архив. Там, конечно, вместо хорошего обслуживания надо мной опять начнут эксперименты, зато накормят, и ничего мыть не придется.

Можно было, конечно, сделать вид, что я не заметил забитую раковину, и подождать, пока Самуил сам все вымоет. Но он до сих пор бинтует обожженные руки, а значит, возня в воде принесет ему лишнюю боль. Был еще Артизар... Но у него напрочь отсутствовали бытовые навыки. Перебьет Фалбертам всю посуду и еще сам порежется.

Потом как-нибудь приобщу его к сему нехитрому, но утомительному действию.

Я уже домывал сковородку, когда Артизар, громко зевая, сначала прошел в ванную, а потом заглянул на кухню.

– А ты все-таки к фрау Элк ходил? – спросил он обиженно вместо пожелания доброго утра.

– С чего бы?

– Когда я пару часов назад вставал, диван пустовал.

– Вышел на пробежку. – Я пожал плечами, не желая оправдываться. – Если бы я хотел – пошел бы к фрау Элк сразу, а не вышвырнул ее охранника. Не придумывай.

Артизар почти минуту буравил меня подозрительным взглядом, ища подвох, а потом оглянулся в коридор.

– Самуил еще не вставал?

– Пусть спит. Он три дня отбивался от «добрых соседей» и переживал за Бель. – Я выключил воду и вытер руки. – Сейчас схожу за травами и куплю что-нибудь на завтрак.

– Только не кашу! – тут же попросил Артизар. – И не яйца!

Я, пока никто не успел испортить утро, был благодушен и расслаблен, а потому даже не стал язвить и угрожать, что кашей и яйцами кронпринц будет теперь питаться аж до наступления весны.

– Ладно. А ты пока прибери на столе, чтобы можно было приготовить отвар для Бель и при этом не испортить материалы.

Чего не ожидала парочка малолетних вандалов, рисующих на двери неприличное слово, так это что из лавки Фалбертов появится не хрупкий и добрый Самуил, а злой судья Рихтер. Я быстро переловил всех за шкирки, как следует оттаскал за уши, а потом нарисовал остатками краски прямо у них на лицах кое-что более неприличное, чем недописанное слово.

Утро стало еще добрее.

– Ага, бегите, жалуйтесь мамочкам, – прикрикнул вслед подросткам. – Я ведь не поленюсь найти ваши адреса и прийти в гости! Чего уставился?

Владелец соседней лавки, замерший на крыльце с метлой, испуганно юркнул за дверь. С той стороны лязгнул засов.

– Узнаю, что вы причастны к порче имущества Самуила, – ушами не отделаетесь, – пригрозил я и направился в сторону аптеки.

В принципе, миттенцев можно было понять. Что такое двадцать лет для людской памяти? Еще не сменилось поколение, чтобы привыкнуть к новому порядку и перестать считать всех колдунов и ведьм врагами. Закон, защищающий магов, не изменил того, что они по-прежнему дети Лилит. И только моральный компас указывает им, на что направить силы.

Колдуны, живущие в гарнизоне, были для горожан чем-то далеким и абстрактным. И мало чем отличались от солдат. Форма-то одинаковая, и поди разберись, у кого какие обязанности. Тем более все они прошли официальную регистрацию, имели метки и контролировались фатер-приором. Чего таких бояться? А вот маленькая, но чудовищно сильная ведьмочка, живущая совсем рядом... Еще неинициированная, но уже противостоящая разрыву реальности и десятку бесов – тут любой обыватель испугается. Особенно недалекий и плохо образованный, живущий в провинции, куда новые порядки и правила докатываются с сильным опозданием.

В аптеку я зашел ту же, где мы купили Артизару капли.

Доплетенный венок уже красовался на двери, и женщина читала за стойкой потрепанный сентиментальный роман. Она быстро собрала мне травы по списку, спрятала монеты в кассу и все-таки не удержалась от комментария:

– Так и знала, что Ребекка была ведьмой! Приворожила Самуила, а ему теперь с бесовским отродьем возиться!

Я выдохнул, проглатывая оскорбления.

– Белинда – чудесная девочка. А вам бы за языком последить, пока не отсох, – посоветовал я почти спокойным тоном, но на выходе все-таки хлопнул дверью.

Новые капли Артизару придется заказывать в другой аптеке. Если к Нахтвайну, конечно, в Миттене останется хотя бы одна, с хозяином которой я не разругаюсь.

На завтрак удалось раздобыть творожный пирог и несколько кренделей с маком и сахаром. Заодно я купил продуктов, чтобы можно было приготовить и суп, и второе и не голодать еще пару дней, если вдруг травяные настои не сразу пробудят Бель и Самуил продолжит безвылазно сидеть дома. Мои мысли занимал большой кусок свинины. Сможет ли Самуил зажарить ее на ужин?

На крыльце книжной лавки меня перехватил дежурный из гарнизона.

– Потоп? Пожар? Случайно вызвали Вельзевула?

– Вернулся отряд! – завопил рядовой. – Тот, который через горы послали!

Я попытался подсчитать, сколько прошло времени, и что-то в голове не сложилось. Фон Латгард говорила, хорошо, если они к Нахтвайну вернутся, а прошло всего... Пять дней? Шесть?

– Уже? Не смогли пройти, что ли?

– Нет! Их ждали! Оказывается, после того как Святую Терезу снесло лавиной, отряд из Клайнберга сразу вышел навстречу нашим людям! Скорее, судья Рихтер, рыцарь-командор приказала найти вас и привести в гарнизон! И герра Хайта!

Смысл спешки был непонятен: все равно до весны из Миттена мы никуда не денемся. Через горы я точно не полезу, лучше тут посижу, пусть и в компании демона с сектантами. Но новости узнать, конечно, хотелось.

– Жди, через пару минут вернусь.

Самуил уже проснулся и, потирая поясницу, кормил Фильгу. Душный рыбный запах заполонил и кухню, и коридор, достав даже до нижнего зала.

– Нас ждут в гарнизоне. Артизар, шевелись: есть новости с той стороны гор. – Сумки я поставил у двери и, чтобы сильно не наследить, вернулся к лестнице.

Артизар заметался между комнатами, одеваясь и с тоской посматривая на творожный пирог, который Самуил как раз поставил на стол.

– Быстро они, – удивился Самуил и вышел нас проводить.

– Дежурный сказал, что на той стороне отряд уже ждали, – отозвался я.

Что-то в истории не клеилось. У Йозефа, конечно, есть возможность узнавать новости первым... Но чтобы настолько быстро? Кто-то из его людей должен был находиться в непосредственной близости к перевалу и видеть гибель Святой Терезы своими глазами.

Я вертел мысль и так и этак, но никак не мог ухватиться за нужную нить.

– Это просто бумажка с парой предложений, – сказал я скорее себе, чем что-то объясняя. – Вреда от нее не будет.

– Очень надеюсь, – вздохнул Самуил. – Разберетесь с новостями – возвращайтесь. Я как раз сделаю настой для Бель. И пирог вам оставлю...

Предложение было заманчивым.

– Возможно, к вечеру, – пообещал я, выходя из лавки. – После гарнизона навещу фрау Элк, узнаю, что ей потребовалось в ночи.

А ведь еще нужно прижать Горстов.

Артизар махнул Самуилу на прощание.

– Айнс-приор же никак нас отсюда не вытащит? – уточнил он, понизив голос, чтобы дежурный не расслышал.

– Мог бы – не стал бы писать.

Фон Латгард ждала нас в кабинете в компании отчетов и чашки кофе. Китель был небрежно наброшен на спинку кресла, верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, а светлые волосы пребывали в легком беспорядке, еще не прилизанные прядь к пряди для придания образу должной строгости. Пряный запах «Вирджинии», разбавленный кофейной горечью, витал под потолком.

– К чему такая спешка? – спросил я, забыв про приветствие.

Фон Латгард отложила лист в общую стопку отчетов и наградила меня испытующим взглядом.

– Дать вам денег на новое пальто, Рихтер?

Я уже собирался погреметь кошельком, но вместо этого нагло согласился:

– Давайте. И столько, чтобы хватило на нормальное.

Фон Латгард криво улыбнулась.

– Спешка оправдана. Послание может содержать вопросы, ответы на которые ждут по ту сторону Хертвордского хребта. К тому же следует доложить о последних убийствах и разломе, который мы закрыли ценой многих жизней. Нам, конечно, не помогут, зато Берден будет в курсе бедственного положения Миттена.

– «Может»? – удивился Артизар, устроившись в кресле и привычно поджав ноги. – А вы еще не прочитали?

– Не имею привычки читать чужую корреспонденцию. – Фон Латгард указала на два конверта в стороне от стопки отчетов. – Оба послания адресованы герру судье.

Неужели Микаэла тоже успела черкануть пару строк? Прекрасная новость!

– Мы же договорились, – напомнил я, – во избежание неудобных приказов от айнс-приора Хергена вы прочтете письмо первой. Я не против, фрайфрау. Дерзайте! Секреты у меня есть, но не думаю, что их раскроет клочок бумаги.

Фон Латгард кивнула и, придвинув ко мне конверт, на котором выделялся стремительный и острый почерк Микаэлы, вскрыла второй. Я подтянул поближе послание ведьмы, но открывать не спешил. Читать и слушать одновременно сложно, и для начала лучше узнать, что же написал Йозеф.

– Так... Приветствие, заверения, как его высокопреосвященство рад, что вы с Артизаром выжили. Пропускаем. Это тоже. Он молится за ваше здравие и благополучие. О, наконец-то упомянул меня. Между прочим, айнс-приор пишет, что я достойна доверия. Дальше: что новостей из Миттена столица не получала, иначе кронпринца повезли бы иным путем...

Взгляд фон Латгард бегал по строчкам и с каждой новой скучнел. Артизар, вначале вытянув шею и стараясь не пропустить ни слова, разочарованно вздохнул.

Зря только спешили, лучше бы съели пирог.

В ожидании, пока фон Латгард доберется хоть до чего-то стоящего, я сломал печать на втором конверте и зашелестел бумагой. Послание Микаэлы оказалось не больше того, что я адресовал ей. Но вот внутри почему-то почерк был не ее, а Йозефа – знакомый до последней завитушки.

Ни приветствия, ни вступления, лишь короткий приказ.

– Рихтер! Нет! – Крик фон Латгард запоздал на долю мгновения.

Рванув через стол, опрокидывая и отчеты, и трубку, она схватила клочок листа, но мои глаза уже запечатлели написанное. Оно вошло в опустевшее сознание, как брошенный камень в водную гладь.

Фон Латгард замерла, сжав в кулаке лист, а я встал и направился к заскучавшему Артизару. Он еще ничего не понял и смотрел на нас с удивлением.

– Рихтер, стойте! Это приказ! – Фон Латгард кинулась из-за стола, пытаясь меня удержать или хотя бы замедлить. – Артизар, беги! На помощь!

Он послушно скатился с кресла и тут же запутался в собственных ногах.

Я ударил фон Латгард в горло. Крик был слишком громким – кто-то мог услышать. Она захрипела, но меня не выпустила. Тогда я в ответ схватил ее за руку, резко дернул на себя, поставив подножку, и вытянул из ее ножен шпагу. Новую, без офицерского темляка на тяжелом витом эфесе. И, развернувшись, даже не прицелившись, метнул, будто копье.

Шпага вонзилась в дверь перед лицом Артизара, едва не срезав кончик носа. Будь он чуть более смел и тренирован, успел бы сбежать. Но щенок испуганно шарахнулся в сторону. Натолкнувшись спиной на книжный стеллаж, он вскрикнул и потерял равновесие. Шанс на спасение был упущен.

Я взял кронпринца за шею, легко вздернул вверх и сдавил гортань.

Все равно он меня бесил, не похожий на Абеларда сопляк!

Артизар, вцепившись в мою руку, почему-то не пытался ее разжать. И кажется, не вспомнил про свою странную силу. Он не кричал, почти не трепыхался, только смотрел, и из темных глаз катились слезы.

– Рихтер, дери вас черт! – прохрипела сзади фон Латгард.

На мой затылок обрушился удар, едва не проломивший череп. Перед глазами потемнело, к горлу подкатила тошнота, и я уронил задыхающегося Артизара на пол. По загривку за шиворот потекла кровь.

Фон Латгард вновь замахнулась массивными часами с каминной полки.

– Рихтер, вы сильнее этого, боритесь! – воззвала она, продолжая отчаянно теснить меня в сторону.

Я отступал назад, пока резкое головокружение пыталось опрокинуть меня на пол. Пальцы нащупали торчащую в двери шпагу. Выдернув ее, я вонзил лезвие в грудь фон Латгард.

И повернул.

Дрянь!

Из ее рта плеснула густая кровь. Фон Латгард захрипела и, выронив часы, осела к моим ногам. А я, даже не опустив взгляд на тело, снова направился к Артизару.

Приказ требовалось выполнить. Неважно, какой ценой.

Артизар все хватал ртом воздух и не пытался ни бежать, ни ползти.

Я смотрел на него и не понимал. Зачем Йозеф сказал мне защищать кронпринца? Зачем напомнил об Абеларде, провоцируя специально выискивать его черты?

Чтобы потом моими же руками убить?!

Не хочу!

Поводок Микаэлы натянулся, принуждая выполнить приказ.

Шея у Артизара была до того тонкой, что я сжал ее одной рукой. Еще немного, и она бы просто переломилась, как у цыпленка. Я давил и давил, но почему-то кронпринц никак не дох. Осознание пришло не сразу: второй рукой я вцепился сам в себя, силясь оторваться от Артизара.

Внутри нарастало что-то забытое и яркое. Оно билось в оковах и, раздирая душу, стремилось на свободу.

Как же больно!

– Лазарь, – прошептал Артизар, – пожалуйста.

Пожалуйста... Что? Добей? Отпусти?

Приказ мучил, выкручивал суставы, перекрывал воздух. Я буквально слышал крик Йозефа. Так близко и громко, словно он стоял за спиной. Оковы, до того холодные и пустые, раскалились, силясь не выпустить то, что пробудилось во мне.

Я чувствовал: скоро они сломаются, и благодать сожжет меня.

Ну и черт со мной.

– Это не я... Правда. Я не хочу... – Прозвучало так жалко, словно бы Артизар убивал меня, а не наоборот.

В то мгновение, когда жар оков стал невыносим, а в кабинете запахло горелой плотью, раздался хлопок – это лопнул ошейник.

Пальцы свело судорогой, хватка разжалась. Мы упали вместе с кронпринцем. И он, с передавленным горлом, вместо того чтобы потерять сознание, подполз к фон Латгард.

– Лазарь, она... – донесся хрип, прервавшийся кашлем. – Еще можно... Да?

Он сел рядом и, захлебываясь беззвучным плачем, потянулся к торчащей из ее груди шпаге.

Я не понимал, точно ли поборол приказ. И если да, почему до сих пор жив? В ушах стоял звон, череп раскалывался, а сердце, сделавшееся вдруг огромным, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Стоило встать, как меня вырвало желчью. Но, вытерев рот, я упрямо добрел до Артизара и опустился рядом.

– Спаси... бо. – Фон Латгард улыбнулась.

И умерла.

Щенок, оправдывая прозвище, жалко и тонко заскулил на одной ноте.

Потянувшись к ошейнику, я нащупал трещину – в нее легко можно было просунуть мизинец. И сквозь нее, более ничем не сдерживаемая, из меня текла благодать. Она капала расплавленным золотом на рану фон Латгард и исчезала под рубашкой, насквозь пропитавшейся кровью.

– Господи... – Слова не находились. Не существовало молитв, которые возвращали мертвых.

Казалось, вечность назад я так же сидел над телом Абеларда и, обняв его за плечи, убаюкивал. И боль была такая же: черная, безнадежная, холодная.

Как же я ненавижу холод!

Я вытащил из груди фон Латгард шпагу и отбросил в сторону, а затем зачерпнул благодати столько, сколько только мог, и просто выплеснул ее, заливая и ковер, и пол, и плачущего щенка.

– Господи, пожалуйста!

На долю секунды мне показалось, что я вот-вот вспомню нечто очень важное. Запах кедра с шафраном стал абсолютно невыносим.

И тут же наваждение прошло.

Фон Латгард захрипела. Замерший взгляд дернулся, точки зрачков сжались и снова расширились, и с коротким мучительным стоном она задышала. Артизар подавился всхлипом, а потом, разрыдавшись еще сильнее, попытался ее обнять. Та в ответ неловко похлопала его по плечу.

Нужно было что-то сказать. Для начала – объясниться.

– Я не... – Но слова вместе с извинениями застряли у меня в глотке.

– Я понимаю, – отозвался Артизар и надрывно всхлипнул. – Спасибо, что смог... что остановился. Я думал, ты меня ненавидишь и будешь рад выполнить приказ.

– А я решила, что судьба всей моей семьи – умереть от ваших рук, Лазарь, – с нервным смешком заметила фон Латгард.

Я даже не сразу понял, о чем она.

– Хильда, так вы знали? – Я снова ощупал ошейник, но трещина чудесным образом не исчезла. – Что это я вашего сына...

– Знала. Историю, конечно, замяли, но я нашла кое-каких знакомых. Почти не удивилась. И моего второго мужа тоже вы, если вдруг не помните.

Кое-как, ощупывая грудь и морщась от боли, Хильда села. Артизар поддержал ее, цепляясь так, словно думал, что стоит отпустить – и та тут же снова умрет.

– Как же вам, должно быть, тяжело терпеть меня рядом. – Я подумал, что всей ангельской братии стоит поучиться у нее истинному смирению.

– Что с того? Ваша смерть не вернет мне сына. Никого не вернет. Можно было бы, конечно, потребовать от вас ребенка в качестве сатисфакции... Так сказать, кровь за кровь.

Только спустя пару секунд и почти случившийся сердечный приступ я сообразил, что Хильда пошутила. Достойного ответа у меня не нашлось, в голове было пусто, только болел едва не проломленный череп.

Мы сидели втроем, сжавшись в жалкий окровавленный и обессиленный комок, и пытались понять, как жить дальше.

Глоссарий

Адвент (лат. adventus – пришествие) – четырехнедельный период, предшествующий Нахтвайну и посвященный духовной подготовке к празднованию рождения Йехи Готте в роли Спасителя. Аналогичен предрождественскому периоду, принятому среди христиан католической церкви и в некоторых протестантских общинах.

Айнс-приор – второй по старшинству сан после фатер-приора. Его главный помощник, участвующий в непосредственном управлении приоратом. Кроме прочих обязанностей, которые также совпадают с обязанностями триас-приоров, айнс-приор наделен почетным правом объявления нового фатер-приора.

Вельтгерихт (нем. Weltgericht) – Страшный суд, также используется в переносном смысле для обозначения суда над человечеством.

Гезец Готт (нем. gesetz – закон, Gott – Господь) – «Закон Божий». Собрание важнейших религиозных текстов данного мира, рассказывающих о Йехи Готте. Гезец Готт является священным откровением, а также фундаментальным сводом правил и учений для верующих.

Гезец Йамму – ключевой религиозный текст культа поклонения Йамму, содержащий основу его философии, отвергающий авторитет Йехи, а также описывающий запрещенные приоратом ритуалы и колдовские практики.

Йамму – олицетворение зла, главный антагонист Йехи Готте в традиции религии данного мира. Имя отсылает к угаритской мифологии, где Йамму – бог моря и воды, а также (например, в «Цикле о Баале») воплощение хаоса.

Йехи Готте – верховное существо и Cоздатель всего сущего в традиции религии данного мира. Имя «Йехи» отсылает к одному из богов древнееврейского языческого пантеона, который затем с установлением монотеизма трансформировался в Яхве. «Готте» отсылает к нем. Gott – Господь.

Конгрегация доктрины веры (лат. congregatio – собрание, союз) – старейший и главный из органов управления приората, следящий за ортодоксальностью и чистотой вероучения. Всего в приорате существует девять конгрегаций.

Нахтвайн (от нем. nacht – ночь, weihen – освящать) – ежегодное зимнее празднование в честь первого пришествия Йехи Готте в мир в качестве Спасителя. Отсылает к немецкому названию Рождества, которое буквально переводится как «Святые ночи».

Остерн (нем. Ostern) – главный праздник в традиции религии данного мира, посвященный воскрешению Йехи Готте после его первого пришествия в мир в качестве Спасителя.

Приор – служитель приората, допущенный к совершению всех таинств, кроме рукоположения в священный сан. Одновременно с этим слово «приор» используется как разговорное, иногда пренебрежительное обобщение людей, связанных с жизнью приората.

Приорат (лат. prioratus – первенство) – религиозная организация, которая объединяет всех, кто исповедует веру в Йехи Готте.

Триас-приор – третий по старшинству сан приората. На триас-приоров возложено управление ведомствами и иными постоянными службами.

Фатер-приор – высший сан приората, сосредоточение верховной власти, духовный лидер.

Энтхи – ключевая фигура учения о Вельтгерихте, лжемессия, выдающий себя за Спасителя, сын Йамму. Слово образовано от имени «Йехи» с добавлением приставки со значением противоположного действия «энт» (нем. ent), буквально «против Йехи». В концепции религии данного мира также рассматривается как «погибель Йехи».