Глава первая

Легкий ветерок, вестник оттепели в Высокогорье, пронесся над бесплодными равнинами, со свистом влетел в одинокое окно личных покоев регента, окунулся в густые клубы магии тени, переползающие с камня на камень, и растворился в них вместе с дневным светом, что теплился лишь в одном уголке, где в ореоле солнечных лучей лежал сариман, пригвожденный к столу руками в кожаных перчатках.

Птица судорожно билась, тщетно вырываясь из хватки трех пленителей. Из кривого золотистого клюва вырывался жалобный щебет. А когда к столу шагнул, ступив из тьмы в поле обнуления, четвертый заклинатель и сверкнуло холодом стальное жало шприца, глаза пленника сделались круглыми, как монеты.

Судя по виду, заклинатели Гахериса страдали не меньше саримана. Не так-то легко чувствовать, как утекает твоя магия, как в душе, на том месте, где полагается быть эфиру, вдруг возникает пустота. Дыра. Даже стоящий поодаль, на безопасном расстоянии, у отцовского трона Аларик ощутил, как по венам поползли мурашки от глубинных воспоминаний, настолько острых, что пальцы в латных перчатках дрогнули от жгучего желания открыть Врата Теней, просто чтобы проверить, получится ли.

– Проклятая тварь не умолкает ни на секунду. Поет без конца, когда не спит, – ворчание со стороны островерхого, как кинжал, трона пробилось сквозь мелодичные подвывания саримана. – Даже если за все время, проведенное в Ненаваре, не узнал, как использовать эту пташку, ты что, не мог, по крайней мере, научиться затыкать ей клюв?

Аларик подумал об усиливающем контуре, круге из проводов и стеклометаллических сосудов, выложенном на мраморных плитках Купола Небес. О жидких ядрах рубиновой крови, подвешенных в сапфировой магии дождя.

И покачал головой.

– Зачем я вообще спрашивал? – Горькое разочарование на лице Гахериса, иссеченном морщинами и шрамами, было слишком уж явным. – Ты отправился на юго-восток и ничего не выяснил. Какой же от тебя толк, император?

Игла вошла в яремную вену птицы, и трели саримана сделались еще пронзительнее. Словно горстью железных гвоздей провели по фарфору, только в семь раз громче и в десять – противнее. У Аларика аж заныло под ложечкой, но он не подал вида. Нельзя было показывать, как на него воздействует этот звук. Только не перед Гахерисом.

Регент выглядел так, будто постарел на десять лет за десять дней, что прошли с того момента, как имперская делегация Кесатха вернулась из Ненавара и командор Матхир принесла ему птицу. Регент похудел, осунулся; глубокие тени легли на морщинистую кожу под серыми, такими же, как у самого Аларика, глазами.

– Отец, если пение птицы мешает вам уснуть, – отважился высказаться Аларик, осведомленный о том, что Гахерис повсюду таскает саримана с собой, – может, ему лучше остаться здесь, а вы пока отдохнете?

– Чтобы каждая болтливая судомойка и каждый тупой подручный конюха в Цитадели судачил о бесценном преимуществе, которым мы завладели? – Гахерис стукнул по подлокотнику своего трона, и щупальца окружавшей его тени взвились еще выше, подпитываемые гневом регента. Его паранойей. – Ты несешь чушь, разглагольствуя о моем здоровье, в то время как нам следовало бы обсудить твою жену.

Напуганные вспышкой регента заклинатели торопливо завершили работу: перелили кровь саримана из шприца в пузырек, закупорили склянку, обработали место укола обеззараживающим травяным средством, вернули птицу в узорчатую медную клетку, поклонились: сначала Гахерису, затем Аларику – и быстро покинули покои. Так быстро, будто Врата Теней дышали им в затылки.

– Послушай, сын, – пророкотал Гахерис, едва они с Алариком остались наедине, – после Безлунной Тьмы магия Ткача Света послужит своей цели. И не нужно будет больше притворяться, что у нас мир с Ненаваром. Один быстрый удар – и мы вернем острова в лоно Империи Ночи. Поэтому, как только вы с женой остановите Пустопропасть, ты доставишь девку сюда – под предлогом того, что в вашем брачном договоре значится ее обязанность время от времени устраивать приемы в Цитадели.

– А что, если к этому времени вы не найдете способа лишить ее магии?

– Остается еще сариман, который удержит ее в узде.

– Вы хотите сделать из нее заложницу, – глухо произнес Аларик.

– Ненаварцы станут куда сговорчивее, зная, что их лахис'ка в нашей власти, не так ли? – Гахерис улыбнулся, мрачно растянув тонкие и сухие, точно пергамент, губы. – А если нет, что ж, тогда мы напомним, как их драконы бились с нашими пустотными пушками.

Жуткие картины пронеслись в голове Аларика. Таласин, лишившаяся Светополотна. Драконы, падающие с небес. Их гниющие трупы, тонущие в Вечном море. Тень, ложащаяся на Доминион. Кесатхские штормовики, превращающие гордую тысячелетнюю цивилизацию в руины – как поступили со всеми сардовийскими государствами.

– Мы ранили одного дракона, а их сотни, – выдавил Аларик слова, отдающие желчью. – Я не уверен, что наши пустотные заряды сумеют...

– Предоставь это мне и моим заклинателям, – фыркнул Гахерис. – Даже если мы используем при штурме все, что имеем, там найдутся другие – со свеженькими эфирными кристаллами и прочими сокровищами Ненавара. Твоя единственная задача, император, – это привести сюда жену. – Регент сделал паузу, и губы его скривились в усмешке. – Не волнуйся. Живой от нее больше пользы, чем от мертвой, да и я куда лучше смогу выносить ее присутствие, когда она перестанет быть Ткачом Света. Я не убью ее. – Последующие слова так и сочились презрением: – Я бы не поступил так с тобой.

– Именно вы настаивали на женитьбе, – ответил Аларик, стараясь не выказывать эмоций. И нерешительности. – Она ничего для меня не значит.

– Надеюсь, – сухо уронил Гахерис. – Она выросла на Континенте. Сражалась за Сардовию. Там у них тесные связи, так что ей нельзя доверять.

Аларик всегда это знал. Но услышать, как это говорит отец... В груди что-то оборвалось, и он промолчал, терпя боль.

– Когда через несколько дней она прибудет на коронацию, – продолжил Гахерис, – держи ее под замком. Мы не можем допустить, чтобы она рыскала тут повсюду и узнала о недавних беспорядках. Передай генералам, чтобы ни звука, или их языки прибьют к городским воротам.

«Недавние беспорядки», как выразился Гахерис, заключались в череде восстаний в ряде городов на территории бывшего Союза. Пока Аларик пребывал в Ненаваре, регент тушил все эти пожары, и отсутствие сына, несомненно, только усилило его раздражение. Впрочем, это были локальные бунты – слишком разрозненные и мелкие, чтобы перерасти во что-то серьезное.

– Ткач Света не станет рисковать миром из-за нескольких подпольщиков, – возразил Аларик. – Она понимает, что стоит на кону.

Разрыв должен выплеснуться меньше чем через четыре месяца, сея повсюду смерть. Единственным способом остановить его было слияние света и тени. Таласин обещала сотрудничество. Она не станет...

– Ты как-то говорил мне, – сказал Гахерис, – что неразумно рисковать будущим из-за женского сердца. Вот я и не собираюсь ставить безопасность нашего народа в зависимость от столь капризной вещицы.

Аларик вздохнул, а Гахерис как-то осел на троне, словно на него вдруг навалилась тяжесть собственного заявления. В этот миг между ними словно протянулась нить, тугая связь минувших лет. Отец и сын были соединены ею неразрывно.

– Вспомни свою мать, – пробормотал Гахерис. – Вспомни, как она бросила нас, когда дела пошли скверно. Когда то, чего она хотела, перестало совпадать с тем, что требовалось Кесатху, чтобы выжить.

«Я все равно буду работать с тобой, – сказала Таласин там, на крыше. Глаза ее горели. – Но тебе никогда не убедить меня, что Империя Ночи спасла Сардовию от самой себя... Какой бы лучший, как говоришь, мир ты ни построил, он всегда будет стоять на костях».

– Да, – хрипло выдавил Аларик. – Я помню.

– Хорошо. Во время предстоящего визита твоя жена должна постоянно находиться в поле зрения легиона, – предупредил Гахерис. – Уж она-то не упустит возможности помочь мятежникам. В этом я уверен.

Белианский хребет, вечные горы Доминиона Ненавар, нес на своих скалистых плечах начало сезона дождей. Серо-стальные тучи, отягощенные обещанием ливней, нависали над голубовато-зелеными джунглями, покрывавшими величавые пики. Но от самой высокой вершины к пепельным небесам тянулся гигантский столб золотого света, пробивший тучи, наполнивший туманный воздух на многие мили вокруг громовым звоном стеклянного колокола.

В центре лучистой колонны, среди золотого света и пульсирующей энергии, стояла женщина. Ослепительное сияние искажало ее черты, но две вещи виделись совершенно отчетливо: глиняные бусины, украшающие гладкий лоб, и рыдающий младенец на руках, завернутый в богато расшитые пеленки.

Магия полыхнула и сфокусировалась, явив очертания зданий, лестниц, мостов, сотворенных из растрескавшейся охристой глины, теснящихся друг к другу, образуя иссохший город, парящий над Великой Степью – морем высокой травы и кустов крольчатника.

Женщина спустилась по глинобитной тропе, пройдя незамеченной сквозь безразличную толпу, крепко прижимая ребенка к груди. Остановившись перед зданием, таким же унылым, серовато-желтым, будто подернутым ржавчиной, как и все здесь, она положила младенца на ступеньки крыльца.

– Все будет хорошо, – прошептала она, поглаживая чадо по голове. – Ты должна быть сильной, Алюнсина.

Таласин подалась вперед, вглядываясь в лицо женщины, но сцена была сплетена из эфира и памяти и сразу исчезла вместе со Светополотном, а Таласин отшатнулась от фонтана из песчаника, больше не окатываемого волнами ее связующей магии. Ударившись мягким местом о каменистую землю, она вскрикнула и грубо выругалась от боли, пронзившей бедро и спину. Ругательство сопровождалось зигзагом молнии, высветившей сучковатые кривые верхушки деревьев-стариков, раскатом грома и хлынувшим дождем.

Со стоном девушка поднялась на ноги. Струи текли по ее заплетенным в косу волосам, капли попадали в глаза, а Таласин все пыталась понять, что же она видела. Что показал ей эфир.

Это был день, когда ее оставили у сиротского приюта в глинобитном городе Туканова Голова. Та женщина... бусы на лбу говорили о том, что она служанка ненаварского двора. Слова, произнесенные ею, Таласин уже слышала во сне, в дупле дерева-старика.

Индуза. Так звали няньку, которая должна была сопровождать Таласин к Островам Зари, чтобы переждать гражданскую войну в Ненаваре в безопасности – с народом матери Таласин.

Однако Индуза доставила Таласин в совершенно другое место. На северо-запад, к Континенту, в самое бедное государство Сардовийского Союза.

Почему? Может, они заблудились? Таласин рассказывали, что на борт воздушного судна, которое унесло их из охваченной гражданской войной столицы Доминиона, поднялись также двое королевских гвардейцев – так где же они в этом воспоминании? И почему Индуза оставила наследницу Драконьего Престола в столь запустелом месте?

Таласин уставилась на сухой фонтан в центре заросшего двора Белианского святилища, отчаянно желая, чтобы Просвет вновь заструился из рожков-драконов, чтобы она могла ухватиться за новую ниточку в загадочном гобелене своего прошлого. Но фонтан безмолвствовал, только капли дождя пятнали светлый камень.

После того как флотилия Аларика исчезла в небесах Доминиона, Таласин, подождав пару дней, отправилась в святилище Ткачей Света, наслаждаясь новообретенной свободой, которую завоевала наперекор Урдуе. Она провела здесь почти неделю, занимаясь эфиромантией, исследованиями и отправляя обеспокоенных отцовских почтовых орлов обратно в Эскайю. Место силы разрядилось впервые с момента ее прибытия, и казалось маловероятным, что до отъезда Таласин удастся повторить опыт. Это расстраивало.

По крайней мере, Просвет показал ей что-то полезное – вместо всех тех воспоминаний, от которых она тщетно пыталась избавиться в часы бодрствования. Смутные образы и фантомные ощущения ее брачной ночи, жадные губы на обнаженной коже, отброшенная одежда, румянец, заливающий бледную шею, хриплый голос во мраке спальни, сильные руки, поднимающие ее выше, прижимающие крепче...

За спиной хрустнула ветка.

Таласин резко обернулась. Несколько месяцев назад уже случилось нечто подобное – кто-то подкрался к ней, пока она смотрела на фонтан, под покровом позднего вечера, и она, охваченная слепящей яростью, бросилась на Аларика. Они сражались, свет против тени, и его серебряные глаза сверкали в эфирных искрах.

Но сейчас император Ночи в Кесатхе. А тот мужчина, что смотрит на нее в данный момент с почтительного расстояния, – это Янмэ Рапат, офицер пограничного патруля, задержавший ее и Аларика, когда она впервые вошла в эти развалины.

Кажется, с тех пор прошла уже целая жизнь.

Рапат отсалютовал. С золоченых цветов лотоса на его медной кирасе стекали струйки дождя.

– Ваша светлость. – Он осекся и исправился: – Ваше величество.

По спине Таласин побежали мурашки, но она отмахнулась от невысказанных извинений:

– Я была лахис'кой до того, как стала императрицей Ночи.

А что, она уже императрица? Строго говоря, муж должен сначала короновать ее, не так ли?

Ее муж. О боги. Думать так об Аларике Оссинасте...

– А еще до того вы были моей пленницей. – В голосе капитана звучало раскаяние. – Я искренне...

– Ты выполнял свой долг, – поспешила заверить офицера Таласин. Лишь благодаря этому человеку она воссоединилась наконец с остатками семьи. – Но что ты здесь делаешь? – В душу закрались подозрения, а вместе с ними и старая злость на Урдую, никогда не оставлявшую ее в покое. – Это моя бабка прислала тебя?

– Не сегодня. – Рапат неопределенно махнул рукой в сторону фонтана. – Ваша мать, леди Ханан, часто приходила сюда, лахис'ка. И я иногда заглядываю – вспомнить, поскорбеть.

Хотя Таласин и было немного досадно от собственных нелестных выводов о побуждениях мужчины, огорчение стремительно сменилось кипучим нервным возбуждением.

– Ты хорошо знал мою мать? Вы были друзьями?

– Ее покойному высочеству было очень одиноко в Эскайе, – ответил Рапат. – Она ненавидела политику и терпеть не могла... все эти формальности и интриги. Я был одним из немногих ее доверенных лиц.

Таласин ловила каждое слово Рапата. При дворе ее бабушки, в Куполе Небес, само имя Ханан Ивралис, кажется, было под запретом. Всякий раз, когда Таласин пыталась заговорить о прошлом, придворные меняли тему, а слуги убегали. О беседе с Элагби не шло и речи – гражданская война и смерть жены буквально выжали отца досуха. При одном лишь упоминании о чем-то подобном в его добрых глазах отражалась такая боль, что Таласин умолкала, не в силах его огорчить. Тем более что они только-только нашли друг друга.

Возможно, Рапат наконец укажет ей ту связь, которую она искала. Однако Таласин все равно смущалась.

– Ты часто бывал тогда при дворе, капитан?

Едва вопрос сорвался с губ, Таласин вспомнила, что сказал ей принц Элагби той ночью, когда они встретились в гарнизонной камере для допросов. «Янмэ Рапат хороший человек. И отличный солдат, хотя все еще немного переживает из-за того понижения в должности девятнадцать лет назад».

Рапат слабо улыбнулся и провел ладонью по коротко стриженным волосам.

– Сейчас я капитан пограничных полков. А был генералом Хуктера, командовавшим обороной Эскайи. Моей задачей было помешать мятежникам Синтан Силима закрепиться в столице, но я потерпел неудачу.

Таласин нахмурилась.

– Однако в конечном счете мятежники все же были разбиты, не так ли?

– Благодаря вашему отцу, не мне, – ответил Рапат. – Я допустил множество тактических ошибок, которые привели к необходимости эвакуации Захия-лахис – и вашей. Именно из-за моей некомпетентности вы были потеряны для нас так надолго. И я безмерно благодарен королеве Урдуе за проявленное ею милосердие.

Последнюю фразу он произнес как-то глухо, и в глазах его не было искренности. Нет, предательства она тоже не увидела. Лишь горечь. Таласин не могла его за это винить, и не только потому, что ее собственные отношения с бабушкой стали весьма напряженными после той ссоры наутро после свадьбы.

«Плохо это – править через страх, – подумала она вдруг. – И плохо наказывать тех, кто верен тебе».

– Но я помешал вам, – проговорил Рапат. – Мне следует удалиться.

– Нет, подожди...

Таласин еще о стольком хотелось его спросить. О Ханан, о том, как ею манипулировал деверь, Синтан, заставив послать боевые корабли к Северо-Западному Континенту. Но Рапат, видимо, уже осознал, что и так разгласил слишком много информации.

– Я настаиваю, ваша светлость. Вы дочь леди Ханан. У вас куда больше прав на это место, чем у меня.

Капитан вновь отдал честь, и Таласин, с подступившим к горлу комком, осталось лишь наблюдать, как он уходит. Деревья-старики покачивались на влажном ветру.

Однако, перед тем как исчезнуть в одном из многих окаймляющих двор осыпавшихся проходов, напоминающих входы в пещеру, Рапат вдруг остановился как вкопанный и скованно обернулся. Взгляд его, обращенный на Таласин, был серьезен, проникновенен и почти горек.

– Лахис'ка... – Рапат говорил тихо, но слова его эхом отдавались среди камней, листвы и затаившейся магии, а шелест дождя и далекие раскаты грома только подчеркивали важность момента. – Я клялся Драконьему Престолу своей жизнью, службой, верностью, но не был бы другом леди Ханан, если бы не сказал вам, что между ней и королевой Урдуей не было любви. Захия-лахис негодовала из-за отказа леди Ханан именоваться ее наследницей, а леди Ханан, в свою очередь, не хотела, чтобы вас объявили таковой, пока вы не повзрослеете настолько, чтобы решать самой. Так что воспринимайте это как вам угодно.

Волоски на затылке Таласин поднялись дыбом. Слова Рапата прозвучали как предупреждение, и на языке ее вертелись десятки новых вопросов. Но капитан ушел, прежде чем она успела выпалить хоть какой-то из них.

Таласин повернулась, чтобы собрать вещи.

Внезапно мир перед глазами поплыл. Развалины Белиана растаяли...

...в глубоких синих водах, что скользили далеко внизу, словно с высоты птичьего полета...

...и рука, узловатая, огрубевшая с возрастом, цеплялась за зазубренный, заснеженный выступ...

В небесах опять пророкотал гром, и Таласин вздрогнула. Образы исчезли, каменный дворик вновь обрел четкость.

Что это было?

Видения посещали ее не впервые. Еще будучи рулевой в сардовийских войсках, Таласин видела ненаварских драконов и корону Урдуи. Задолго до того, как, повзрослев, узрела их воочию и узнала, кто она такая на самом деле, ей снились Эскайя, Индуза и прощающаяся мать.

Тогда она не представляла, что означают эти проблески. Не понимала смысла новых видений и сейчас.

Таласин посмотрела на сухой фонтан, чувствуя себя беспомощной и сбитой с толку. Ей хотелось остаться здесь – до тех пор, пока Просвет не активируется снова. Тогда она сможет поискать ответы.

Но если не уйдет сейчас, то опоздает на встречу.

Глава вторая

Тренировочный зал огласился гортанным визгом Врат Теней, вызванных из эфирного пространства и принявших форму когтей – точнее, маленьких кривых ножей, напоминающих когти хищника; ножи эти частенько были последней надеждой кесатхских солдат в ближнем бою, когда все арбалетные болты кончились, а мечи и копья были отброшены в сторону. С когтем в каждой руке Аларик и Севраим сошлись в центре зала, разя и парируя, ежесекундно выискивая слабое место в обороне противника.

По большей части поединки с Севраимом были довольно предсказуемыми – Аларик ведь дрался с ним с детства. Сегодня, однако, долговязый смуглый легионер применил новую тактику, рассчитывая вывести соперника из равновесия, а именно: начал трепаться о жене Аларика.

– Вы сбавили темп, ваше величество, – выдохнул Севраим, проскальзывая под дугой удара Аларика. – Неужто женитьба притупила смертоносное лезвие императора Ночи?

Аларик закатил глаза. Подошва его сапога впечаталась в солнечное сплетение Севраима, отбросив мужчину на пол. Севраим, крякнув, приземлился на спину и метнул в Аларика один из ножей. Но тот с легкостью уклонился от чернильной кляксы.

И шагнул к упавшему противнику, лениво постукивая когтями латных перчаток по костяшкам. Севраим валялся на полу с совершенно непочтительной ухмылкой на физиономии, не обращая никакого внимания на нависшую над ним опасность.

– Скучаете по вашей милой невесте? – предположил он. – Считаете минуты до того, как увидитесь с нею снова? Нет-нет, я вас не виню. Бесспорно, очаровательная девушка эта Таласин. Или лучше сказать – Алюнсина Ивралис? Я понимаю, почему вы...

Аларик шел убивать. Но Севраим вскочил на ноги, блокировав выпад оставшимся когтем и одновременно сотворив в свободной руке новый и попытавшись вогнать его между ребер Аларика. Однако противник ожидал этого – и, крутанувшись, провел шейный захват. Сотканный из теней меч застыл у горла Севраима.

Легионер остался невозмутим.

– Как полагаете, ваши дети будут Кованными Тенью или Ткачами Света? – весело спросил он. – Мое холодное морщинистое сердце согревается при мысли о крохотном принце, что осветит эти мрачные залы. Но, опять-таки, первенцем вашего величества может оказаться и дочь, так что нужно будет продолжать пытаться... – Серповидный конец когтя прижался к шее Севраима, и легионер на миг осекся, но тут же воскликнул: – Ладно, сдаюсь! – Плечи Севраима тряслись от беззвучного смеха. Черные ножи в его руках расплылись клубами дыма, и он оттолкнул Аларика. – Вот она, моя новая техника отвлечения.

– Я бы не стал называть это техникой.

Аларик развеял собственное оружие и направился в другой конец зала. Сдернув с ближайшего крючка тряпку, он окунул ее в бочку с дождевой водой и вытер со лба пот.

Севраим тут же присоединился.

– Ну, ты не должен винить меня за то, что я пытался вывести тебя из равновесия. Ты не в настроении с тех пор, как мы вернулись. Даже больше, чем обычно.

Пренебрегая полотенцем, он макнул в бочку голову.

На виске Аларика задергалась жилка. Теперь никуда не годилась не только вода; он сам, несомненно, был не в себе, и куда больше, чем показывал. С момента отбытия из Ненавара он не мог забыть последний взгляд на Таласин, стоящую на ступенях Купола Небес, провожая его. Сейчас она, наверное, готовится к трехдневному воздушному путешествию в Кесатх, на собственную коронацию. И перспектива вновь увидеть ее, только не в жарких джунглях Ненавара, а на Континенте, где эхо их войны все еще висит в воздухе, вызывала у него странные чувства.

И то, что Севраим поднял вопрос о потомстве, определенно не способствовало спокойствию. Когда-то эта мысль внушала Аларику отвращение, но сейчас лишь воскрешала навязчивые воспоминания об их первой брачной ночи. Как легко было бы привлечь Таласин к себе, чуть поднажать и...

«Не следовало нам этого делать», – сказала она тогда. Ее каштановые волосы были растрепаны, а губы припухли от поцелуев. Он все еще ощущал слабый пьянящий аромат ее оргазма и запах своей спермы на ее тонких пальцах.

Стиснув зубы, Аларик боролся с воспоминаниями. В этом отношении Таласин высказалась предельно ясно. Он подавил буйные эмоции, не удосуживаясь дать им название. Есть дело, которое ему необходимо уладить до того, как ее корабль приземлится.

– Нам нужно кое-что обсудить, – сказал он, когда Севраим вынырнул наконец из недр бочки.

Несмотря на всю свою бесцеремонность, Севраим прекрасно понимал, когда командир настроен серьезно. Кое-как протерев тряпкой мокрые волосы, он застыл в настороженном ожидании.

– Мой отец... – Тут Аларик резко захлопнул рот. В тренировочном зале они находились одни, но в стенах Цитадели никогда нельзя быть излишне осторожным. Аларик понизил голос: – Мой отец приобрел в Ненаваре саримана. Командор Матхир захватила птицу без моего ведома, когда мы искали на архипелаге сардовийские следы.

– Это те странные маленькие пташки, которые отрезали нас от Врат Теней? – Севраим озадаченно почесал в затылке. – Ненавижу их. И что регенту Гахерису нужно от саримана?

Аларик внимательно вглядывался в лицо Севраима. С тех пор как утром вышел из отцовских покоев, Аларик оценивал ситуацию, взвешивал опасности. Открывая секретную информацию, он практически становился изменником – и подвергал риску и себя, и Севраима. Если он недооценил степень преданности Севраима Гахерису, все пропало. Они знали друг друга буквально всю жизнь, сражались бок о бок, вместе бросали вызов смерти – но сейчас все это подвергалось проверке.

Однако у него не было выбора. Лишь двое кесатхаров были в том атриуме, когда Ишан Вайкар объясняла, как заклинатели Доминиона разбавляют кровь саримана водой Дожделива, чтобы управлять ее свойствами. И Аларик должен был убедиться, что это знание никогда не достигнет ушей Гахериса.

Он все еще верил, что Империя Ночи – путь вперед. Она восстановит порядок и стабильность на Континенте и защитит Кованных Тенью от всех, кто хочет их уничтожить. В этом Аларик и его отец сходились во взглядах.

Но Гахерис искал лучшего будущего, сидя в оковах прошлого. Он верил, что война – единственный вариант. И хотя Аларик знал, что не может доверять Таласин, он должен был придумать способ обезопасить Империю Ночи, не погубив при этом ни жену, ни Доминион.

Ему нужно было выиграть время.

С огромным трудом Аларику удалось сохранить бесстрастное выражение лица и спокойный тон.

– Регент Гахерис считает, что сариман способен лишить Таласин магии. Навсегда.

Севраим приподнял бровь, но ничего не сказал.

– Неблагоразумно восстанавливать против себя ненаварцев, – поспешно продолжил Аларик. – Торговое соглашение и договор о взаимной защите, прилагающиеся к брачному союзу, куда более выгодны Кесатху, чем выигрыш от очередного конфликта, тем более сразу после Ураганных Войн. Мой отец – мудрый человек, но в данном случае, по-моему, ненависть к Ткачам Света сделала его безрассудным. По вполне понятным причинам, но все-таки безрассудным.

– А что ты думаешь о Ткачах Света? – спросил Севраим.

Кажется, Аларик все-таки побледнел.

Однако, присмотревшись, он понял, что блеск в глазах Севраима скорее игривый, чем злобный. Тем не менее Аларик знал, что, как опытный воин, Севраим обладает даром выводить врага из себя и наносить жестокий удар в тот момент, когда противник становится слишком беспечен. Так что расслабляться пока не стоило.

– Магия света – чума для всего мира, – ответил Аларик, повторяя слова, которые столько раз слышал от отца. – Но кровная линия Таласин дает нам доступ к Ненавару, и нам нужны ее власть и сила. Пока. До Безлунной Тьмы.

Ох и тяжелы же были эти слова. Язык едва ворочался, произнося их. Аларик чувствовал, что лжет. Он не мог сказать Севраиму, что, каким бы отвратительным ни было Светополотно, ему делалось невыносимо больно от одной лишь мысли о том, что Таласин навеки потеряет связь с эфиром. Лишится магии, что зажигала ее глаза и освещала изнутри кожу, магии, что не раз едва не убила его, однако, сливаясь с его собственной, создавала нечто, чего никогда еще не видел Лир.

Нечто, что принадлежало им, и только им.

Севраим уставился на него и смотрел, изучая, слишком уж долго. Наконец пожал плечами, словно разговор был не слишком-то важным.

– Я желаю нашему досточтимому регенту удачи в его новом проекте, но понятия не имею, каким образом заклинатели справятся с этим, учитывая, что сариманы гасят эфирную магию.

Тяжесть, которую нес Аларик с тех пор, как впервые услышал мелодичное птичье пение, отдающееся эхом в темных отцовских покоях, вдруг словно сняли с его плеч. Ну, приподняли.

– Понятия не имеешь? – повторил он, не осмеливаясь верить.

– Ни в малейшей степени. – Севраим лучезарно улыбнулся. – Ненаварцы ничего не рассказывали нам об этих тварях, верно? Ничего не объясняли. Они просто держали их в клетках, как защиту от эфирных магов.

Аларик сглотнул. Им вновь было по шестнадцать, они, пошатываясь, брели к Цитадели, впервые попробовав розового мирта и рисового вина, и Севраим громко и невнятно клялся своей жизнью, обещая Аларику, что ничего не расскажет Гахерису. Сейчас вопрос был куда серьезнее пары сбежавших с занятий и напившихся школьников, но Севраим не предал его тогда, а в тренировочном зале царила сейчас та же атмосфера солидарности и взаимовыручки.

А еще пахло мятежом.

«Так будет лучше для Кесатха, – сказал себе Аларик. – Мы не можем позволить себе еще одну войну».

Это не избавило его ни от гложущего чувства вины, ни от прилива адреналина – совсем как в те редкие ночи неповиновения из детства. Но с утверждением Севраима он согласился с безмерной, копившейся все эти годы благодарностью.

– Да. Они ничего нам не объясняли.

Лидагат, самый южный из семи главных островов Доминиона, являл собой царство озер, соединенных извилистыми лентами полей, джунглей и сетью воздушных кораблей. Говорили, что озера эти образовались из слез дракона – а точнее, Бакуна, Пожирателя миров, оплакивавшего свою смертную любовь Иярам, первую Захию-лахис, когда жизнь ее подошла к концу. Излив все свои слезы, Бакун взмыл в небо и отомстил миру, причинившему ему такое горе.

Таласин вспоминала эту легенду, сидя в отдельном кабинете на верхнем этаже чайной и глядя в окно. Она находилась в Эсете, втором по величине городе Лидагата. Как и все остальные поселения на острове, Эсет вырос на берегу озера; его деревянные здания с яркими островерхими крышами высились над водой; стоящие на сваях дома соединялись величественными, изогнутыми, будто холмы, мостами. Чайная не была исключением, и из номера, снятого Таласин, открывался захватывающий дух вид на колышущиеся внизу волны, серые, как грозовое небо над головой.

Сидя, подперев рукой подбородок, не обращая внимания на чай и сладости на столе, Таласин всматривалась в озерные воды, представляя поднимающегося на крыло Бакуна, змееподобного левиафана, подхваченного вихрем ярости и горя, разинувшего огромную пасть достаточно широко, чтобы раздробить Восьмую луну Лира своими убийственно острыми зубами.

По легенде, именно так попал в Ненавар редкий драгоценный камень вулана. Тверже алмаза, ярче муассанита – говорили, что это осколки Восьмой луны, выпавшие из пасти Бакуна на острова.

Таласин подняла свободную руку, растопырила пальцы на фоне темной воды и мрачных грозовых туч и нахмурилась, разглядывая обручальное кольцо, в котором, как звезда, сорванная с небес и вставленная в золотую оправу, сверкал вулана. В кольце Аларика был такой же камень, хотя сам Аларик и не имел представления о его значении.

– Тебя не должно волновать, имеет это для него значение или нет, – вслух упрекнула себя Таласин.

Бамбуковая дверь комнаты открылась, и Таласин едва не подпрыгнула.

Задвинув щеколду, гостья в буром плаще стянула капюшон, открыв седеющие кудри и кожаную повязку поперек лица с бляшкой из стали и меди на месте левого глаза.

Таласин вскочила и отсалютовала – инстинктивным жестом, выработанным годами тренировок.

– Ни к чему это. – Идэт Вела торопливо махнула рукой, приказывая Таласин сесть на место. – Ты больше не мой солдат. В сущности, это я должна отдавать тебе честь.

– Пожалуйста, не надо, – взволнованно выпалила Таласин.

Велу она увидела впервые после свадьбы, и чувство вины, подобно удару кувалды, на миг лишило ее дыхания. Если Вела когда-нибудь узнает, что было у Таласин с Алариком...

Спокойствие. Спокойствие – это первый шаг к тому, что Вела никогда ничего не узнает. Таласин должна быть неколебима.

– Как там все? – спросила Таласин и даже возгордилась тем, как обыденно это прозвучало, ничем ее тон не напоминал голос той глупой девчонки, доведенной до предательства неукротимой похотью.

– Живы.

Амирант села напротив Таласин. Бронзовое лицо ее было сурово. Сообщение Таласин отправила вчера, и Вела, должно быть, покинула острова Сигвада глубокой ночью, избегая встречи с ненаварскими патрулями, а потом пряталась до поры где-то здесь, в Лидагате.

В подробности Вела определенно вдаваться не собиралась. Она сразу сменила тему:

– Тот молодой лорд, что принес твое послание и доставил меня сюда... Ты уверена, что ему можно доверять? По пути он был очень... – женщина презрительно скривилась, – разговорчив.

– Сураквел Мантес у меня в долгу, – объяснила Таласин. – Между ним и Империей Ночи нет любви, и он фактически умолял королеву Урдую помочь Союзу во время Ураганных Войн.

К тому же они с Алариком, едва встретившись, пытались убить друг друга...

– Мы можем ему доверять.

– Отлично. – Амирант взяла чайник и разлила по чашкам ядовито-зеленый ванильно-сосновый отвар. – Кстати, о твоей бабушке, я удивлена, что тебе удалось улизнуть от нее средь бела дня.

– Захия-лахис больше не имеет права вмешиваться в мои дела и следить, когда я прихожу и ухожу.

Боги, как же приятно оказалось озвучить сей факт. Таласин совершенно не чувствовала угрызений совести от того, что нарушила обещание Урдуе не контактировать с сардовийцами. То, о чем бабушка не узнает, не причинит ей боли.

– Я поселилась в Иантасе. И теперь веду свое хозяйство.

– Это правильно. Поскольку ты замужняя женщина... – Оставшийся глаз Велы так и сверлил Таласин. – Замужняя женщина, которая вскоре станет императрицей Ночи.

Таласин спешно принялась щедро накладывать в свою чашку мед – чтобы перебить вкус горчайшей лиственной настойки, которую она, наверное, всегда будет ненавидеть, – ну и заодно чтобы не ерзать под пристальным взглядом Велы.

Кто-то постучал в дверь. Вела и Таласин настороженно переглянулись, встали и двинулись на звук, заранее сгибая и разгибая пальцы.

Вела заняла позицию у стены, за линией прямой видимости незваного гостя, а Таласин отодвинула засов, готовя подходящие «любезности» на случай, если это служитель чайной, и магию – если ее с амирантом разоблачили. Прямоугольная бамбуковая панель скользнула в сторону...

...И на Таласин выпучились орехово-карие глаза.

– Ты должен стоять на страже! – прошипела Таласин, за ворот втаскивая в комнату Сураквела Мантеса.

Не менее раздраженная, чем Таласин, Вела вновь заперла дверь.

– Через Эсет проезжала компания мелких лордов – они заметили меня. – Сураквел направился прямиком к чайнику и налил себе чашку. – Я сказал им, что встречаюсь с другом – это не так подозрительно, как шатания по коридору в одиночку. – Из-под растрепанной каштановой челки он выжидающе уставился на двух женщин. – Так о чем мы говорили?

Вела явно была не в восторге от такого развития событий, однако времени тратить не стала и, как и Таласин, присоединилась к усевшемуся за стол Сураквелу.

– Ремонт и переоборудование наших судов здесь, в Доминионе, продвигаются медленно, – сказала она. – Соединение ненаварских и сардовийских технологий – задача не из легких, но мы над этим работаем.

– Этого недостаточно, – тихо сказала Таласин. – Нам нужен флот Хуктеры, однако двор Доминиона взбунтуется, если королева Урдуя открыто расторгнет договор с Кесатхом ради затеи со столь неопределенным исходом. Нам необходим численный перевес, чтобы убедить их. То есть больше союзников.

– Именно. Вот почему я снова начала отправлять послов в другие державы, – кивнула Вела. – Мои лучшие шпионы и политики, на которых можно положиться, проникнут, куда требуется, не привлекая внимания, и заключат сделки с нужными людьми, теми, кто не выдаст нас Кесатху. Конечно, положение у них невыгодное, поскольку мы не можем сообщить, где скрываемся, но попробовать стоит. И у них есть время, учитывая, что мы не можем сделать свой ход до Безлунной Тьмы.

– Но разве это не опасно? – спросила Таласин. – Если королева Урдуя узнает...

– Тут вообще нет ничего безопасного. – Вела экономно отхлебнула чай. – Но, думаю, ненаварцы не просто так больше не патрулируют воды к юго-западу от Ока Бога Бури. Вероятно, твоя бабка ожидает, что я использую это время, чтобы сплотить народы, сочувствующие сардовийцам, и тогда она сможет привлечь дополнительные войска в качестве рычага давления и убедить свой двор отправиться на войну. – Поверх фарфорового ободка чашки она бросила на Таласин испытующий взгляд. – И тебе нужно использовать это время с умом. Как и твою новую роль.

До сих пор Сураквел с должным почтением мужчины-ненаварца позволял женщинам говорить, не перебивая их, но при упоминании «новой роли» Таласин воскликнул:

– Как ты это терпишь, лахис'ка? Быть замужем за этим... этим... олицетворением зла...

– Именно благодаря браку Таласин с Империей Ночи мы, возможно, сумеем освободить Континент от нее, – напомнила Вела.

– И все же! – Сураквел повернулся к Таласин. – Неужто тебя никогда не подмывало всадить нож в сердце Аларика Оссинаста, когда он лежит в постели?

– В свою защиту могу сказать, что в моей постели он лежал всего раз. – «Пока я не выгнала его, после того как мы сделали то, о чем, клянусь, не расскажу ни одной живой душе». – Но однажды я дам тебе знать, как у нас обстоят дела с ножами.

Дунул ветер, всколыхнув их плащи и тонкие занавески на окне. Бесчисленные флюгеры Эсета принялись бешено вращаться под черными тучами, которые весь день осаждали небо и, выполнив наконец обещание, разродились дождем, поливая воду водой. Озеро забурлило, завихрилось вокруг свай, поддерживающих город над его поверхностью.

– Ты отправляешься в Кесатх завтра, да, лахис'ка? – спросил Саркавел.

– Да, – ответила Таласин. – Надвигается буря. В такую погоду путешествие будет нелегким.

– Воистину буря. – Вела посмотрела на озеро. И что-то, похоже, посмотрело на нее в ответ из угольного водоворота волн и молний. Что бы это ни было, амирант шумно втянула воздух. – После Безлунной Тьмы, Таласин, – напомнила она. – Будь готова.

Таласин только кивнула. Воды Эсета вскипели в своих берегах, и ледяной ветер резанул ее по сердцу.

Глава третья

Когда они встретились снова, он был в маске.

Таласин спустилась по трапу дипломатической шхуны, которая доставила ее от побережья Кесатха до столицы, и остановилась, оглядываясь. Они находились в одном из высоко расположенных доков, что, точно щупальца осьминога, тянулись длинными спиралями от контрольной башни Цитадели. Весенняя прохлада пробирала до костей, и ощущение после долгого отсутствия на Северо-Западном Континенте было непривычным.

До этого она видела Цитадель только на картах. Несколько лет назад в порыве отчаяния Идэт Вела и весь военный совет Сардовийского Союза обдумывали идею освобождения своих солдат из тюрем противника, но отказались от подобных планов, когда стало ясно, с чем придется столкнуться.

Теперь, когда прогуливалась над Цитаделью со своей бабушкой, отцом, фрейлиной Цзи и королевской стражей, лахис-дало, Таласин могла понять, почему Вела передумала.

Это была скорее огромная военная крепость, чем живой дышащий город. Ряды грубоватых каменных зданий и голых дворов прятались за толстыми стенами, изобилующими сторожевыми башнями и платформами для баллист. В отличие от ненаварских поселений, где небо было заполнено кораблями, подрезающими друг друга в погоне за лучшими местами на посадочных площадках, здесь суда с химерой Дома Оссинаст на парусах дрейфовали степенно, размеренно, по тщательно выверенным траекториям. А за стенами не было ничего, кроме бесплодных полей и ангаров для штормовиков, уходящих к самому горизонту.

– И пяти минут я тут не пробыла, а уже в депрессии, – проворчала Цзи, следуя вместе с остальной ненаварской делегацией за Таласин.

– Помолчи, – прошипела королева Урдуя.

Таласин услышала, как рядом хихикнул принц Элагби – и на него тоже шикнули.

Честно говоря, Таласин была склонна согласиться со своей фрейлиной, но высокая широкоплечая фигура Аларика, неподвижно стоящего в нескольких футах от нее в ожидании встречи, поглотила все внимание. Он был в боевом облачении: шипастые наплечники и когтистые латные перчатки, кольчужная туника и подпоясанная кираса – все в цветах черной ночи и алой крови. На бледное лицо падали непослушные пряди темных волнистых волос. Серые глаза безучастно взирали на нее поверх обсидиановой полумаски с резным изображением скалящихся волчьих зубов.

За ним застыли Севраим и еще две фигуры в одинаковых доспехах. Кованные Тенью близнецы. Та и Другая, как мысленно называла их Таласин.

Преодолевая на неверных ногах разделяющее их расстояние, Таласин даже не представляла, о чем думает Аларик. Казалось, что железные решетчатые мостки, растянувшиеся над городом, который городом не был, грозят развалиться при каждом ее шаге.

Когда же она наконец остановилась, он шагнул навстречу, замерев так близко, что Таласин вынуждена была задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Лахис'ка, – выдохнул он.

Прошло две недели с тех пор, как она в последний раз слышала этот голос – и время ничуть не ослабило его воздействия. Глубокие, насыщенные тона медовухи и дуба, чуть приглушенные и как бы дымчатые из-за маски, породили в животе непрошеный трепет.

– Император, – ответила она так спокойно, как только смогла.

Аларик на миг запрокинул голову, праздно пробежав взглядом по небесам.

– Ты привела свои боевые корабли, – заметил он, словно и вправду мог разглядеть аутригеры и кораклы-«мотыльки», зависшие над Вечным морем там, где она оставила их в Кесатхском порту – хотя о присутствии чужого флота его, несомненно, проинформировала охрана гавани. – Возможно, мне следует оскорбиться.

– Ты сам встречаешь меня в полном доспехе, – заметила Таласин.

– Мы тренировались. Ты прибыла раньше, чем ожидалось. – Поверх ее головы он бросил взгляд на спутников Таласин. – Королева Урдуя. Принц Элагби. Добро пожаловать.

– А я что, прокисший суп из козьей печенки? – возмутилась Цзи громким шепотом, и Таласин поспешно проглотила смешок.

Аларик резко развернулся и двинулся к контрольной башне. Ненаварская делегация последовала за ним – точно стайка нарядно одетых утят, неожиданно подумала Таласин и улыбнулась.

Но все веселье стремительно испарилось, когда близнецы-легионеры зашагали по обе стороны от нее, практически зажав между своими телами.

В отличие от тех, что носили большинство Кованных Тенью, в том числе и Севраим, крылатые шлемы близнецов почти не скрывали лиц. Обе девушки были светлокожими, как Аларик, с длинными, иссиня-черными волосами, собранными в пучок высоко на макушке, и желтовато-карими глазами, неприязненно щурящимися на Таласин. В последний раз она встречалась с близнецами в битве у Оплота, где они старательно пытались убить ее, а она – их. Без адреналина боя, затмевающего детали, Таласин наконец заметила почти неуловимую разницу между ними: у той, что шагала справа – которую сегодня она решила считать Той, – на щеке темнела малюсенькая родинка.

– Привет, малютка Ткач Света, – с ухмылкой сказала Та. – Или я теперь должна называть тебя принцессой?

– Она здорово отмылась, да? – подала голос Другая, слева от Таласин. – Я почти не узнала ее.

– О, этот запах я узнаю где угодно, – беззаботно бросила Та. – Воняет сардовийскими отбросами.

Цзи и Элагби гневно заклекотали, да и среди лахис-дало поднялся недовольный ропот. Но прежде, чем кто-либо из них усугубил ситуацию, встав на ее защиту, чего близнецы определенно и добивались, Таласин заговорила, высоко вскинув голову:

– Я ненаварская лахис'ка, а не принцесса. – Она смотрела прямо перед собой, в немного напрягшуюся спину Аларика. – Вы будете обращаться ко мне «ваша светлость», а потом, после моей коронации как императрицы Ночи, – «ваше величество».

Повисшее ошеломленное молчание нарушали лишь звук замедляющихся шагов да звон железных мостков. Таласин приготовилась расплачиваться. Магия в ее венах ожила, закипая. Боги, как же здесь высоко. Если ее попытаются сбросить...

Севраим фыркнул и расхохотался громче раската грома.

– Молодец, лахис'ка! – Он оглянулся через плечо и махнул рукой в латной перчатке на близнеца справа от Таласин, ту, что с родинкой. – Это Илейс. – Затем он указал на близнеца слева. – Это Нисин. И я никогда не видел никого, кто бы так быстро заткнул им рты. – Он игриво подтолкнул Аларика локтем. – Ну разве не изумительно, ваше величество?

Император Ночи проигнорировал его.

– Таласин, – произнес он, не оборачиваясь, – иди сюда.

Он давал ей удобный повод сбежать от близнецов. И все же его властное самоуправство разозлило, и она уже открыла рот, чтобы отчитать его...

– Иди со своим мужем, лахис'ка, – сказала королева Урдуя за ее спиной.

В царственном тоне бабки сквозило предупреждение: устраивать еще одну сцену Таласин не дозволено.

Таласин протиснулась мимо Илейс и Нисин, чувствуя, как их возмущенные взгляды сверлят ее затылок. Наверное, в возможности править своими бывшими врагами все-таки есть польза. Она не стала бы отрицать, что ощутила прилив удовлетворения от того, что последнее слово осталось за ней, и от напоминания о том, что легион Кованных Тенью скоро станет ее подданными. Это делало брак с Алариком почти... стоящим.

Она присоединилась к мужу и просунула руку под сгиб его подставленного локтя. Пальцы сомкнулись на чешуйчатом кожаном нарукавнике, обтягивающем твердые мускулы, и нахлынувшие воспоминания об этих обнаженных руках под ее блуждающими ладонями поглотили ее. Готовая вспыхнуть в любой момент, она, шагая по тускло освещенным коридорам Цитадели, не могла все же не бросать украдкой взгляды на его непроницаемый профиль. Как, ради всех богов и предков, он мог быть таким спокойным?

С другой стороны, они ведь договорились, что тот поцелуй в Белианском амфитеатре и все остальное, что случилось в ее постели, ничего не значит. Аларик просто оставался верен своему слову. Это ничего не значит – потому что и было ничем, вот и все. И она тоже должна так к этому относиться.

– Вы пытаетесь перекрыть мне кровообращение, ваша светлость? – Его рокочущий голос вывел Таласин из задумчивости.

– Извини. – Она разжала судорожно стискивающие его предплечье пальцы.

Аларик молчал. Взгляд серых глаз скользнул по ней, задержался на миг – и он вновь уставился куда-то в пространство. Вспоминал ли он их брачную ночь? Существовал ли и для него этот призрак, прошедший меж ними, невидимое течение, колеблемое взаимным знанием друг о друге?

«Очисти разум», – выругала себя Таласин. Она проделала весь этот путь до Кесатха не только для того, чтобы ее короновали как императрицу Ночи. Едва они останутся наедине, она намеревалась спросить Аларика, нашел ли он Каэду. Аларик обещал поискать ее подругу в тюрьмах Цитадели, и если Каэда и вправду там, Таласин не уйдет без нее.

Ей понадобятся все силы, вся смекалка, чтобы провернуть это.

В конце концов ненаварцам показали анфиладу смежных комнат, где, как предполагалось, они останутся до завтрашней коронации Таласин. Помимо спален, здесь имелись столовая и гостиная, отделанные черным камнем, с огромными каминными полками, с полированной, но простой мебелью и странными старинными гобеленами на стенах. Брови королевы Урдуи медленно поползли на лоб и почти слились с волосами, когда Аларик после короткой экскурсии по жилым помещениям, стоя в круглой гостиной, заявил, что всю еду им будут доставлять сюда слуги.

– Вы не пообедаете с нами, ваше величество? – спросила Захия-лахис.

– Расписание не позволяет, харликаан, – с сухой вежливостью ответил он. – Однако завтра, после коронации, состоится раут. Тогда мы и разделим трапезу.

Урдуя кивнула, слегка успокоенная тем, что в этом странном новом мире еще не все признаки гостеприимства утрачены.

Не сказав больше ни слова, Аларик удалился, оставив Таласин пялиться в пустоту места, которое только что занимал. При всей неоднозначности ее фантазий, касающихся их воссоединения, Таласин совершенно не ожидала, что это будет настолько... разочаровывающим. Скучным. Она нервничала – и досадовала на себя из-за этого.

Таласин подошла к столу, уставленному винами и всевозможными блюдами. Цзи и Элагби уже накладывали себе еду.

Фрейлина осторожно откусила кусочек жареной утки, пожевала на пробу и скорчила гримасу с возмущенным возгласом:

– Преснятина!

Элагби скорбно покосился на остатки овощного рулета, который держал двумя пальцами.

– Ростки фасоли сырые, и приправа совсем примитивная.

– Значит, ее светлости придется познакомить двор императора Ночи с тонкостями кулинарного искусства Доминиона, – заявила Цзи.

Таласин, моргая, посмотрела на них, держа за щекой кусок липкого рисового пирога, обмакнутого в яйцо. После чего, проглотив, пожала плечами и без малейшего намека на угрызения совести потянулась к тарелке с креветками в уксусе и морским виноградом. В конце концов, еда есть еда.

Но когда королева Урдуя поманила ее к единственному окну гостиной, жевать пришлось прекратить. Таласин нехотя подошла к бабушке; после ссоры, принесшей ей некоторую свободу в границах Ненавара, они по большей части игнорировали друг друга, но ясно было, что такое положение вещей не может продолжаться вечно.

– Я никогда раньше не покидала Доминион Ненавара, – сказала Захия-лахис, как будто это являлось предметом для гордости – хотя, вероятно, для нее так и было. Говорила она на морском всеобщем. – И пока что я не впечатлена тем, что вижу. Весьма убогое место.

Таласин хотела сказать бабушке, что до красоты остались считаные часы. Что при первом же взгляде каждому должно быть ясно, почему Высокогорье называют Хребтом Мира. Хотелось сказать, что уже весна и каньоны Центральных земель разливаются серебристо-синими реками, ущелья утопают в зелени, а луга пестреют цветами...

Но все это принадлежало Сардовии, которой больше не существовало, и она сказала только:

– Вам придется потерпеть лишь до послезавтра, харликаан.

– Воистину. – Урдуя протянула тонкую руку в шелках и драгоценных каменьях, ткнув острым, как стилет, пальцем в несколько точек. – Тебе понадобятся фонтаны, тут, тут и тут. Нелишней была бы и аллея, которая соединит здания среди, возможно, цветущих деревьев.

– Не думаю, что красота стоит на первом месте в списке приоритетов Империи Ночи, – заметила Таласин.

– А должна. Массы ценят толику вкуса. Этот город – сердце твоей империи, так? Значит, нужно, чтобы его жители были счастливы, а для этого необходимо сделать город пригодным для жизни.

– На самом деле это ведь не моя империя... – начала возражать Таласин, но Урдуя остановила ее, нетерпеливо тряхнув головой.

– Так думать больше нельзя, Алюнсина. Все расставлено по местам. Никто не знает, что принесет будущее, но пока... – Захия-лахис вновь ткнула пальцем в сторону горизонта, на сей раз поведя рукой так, словно желала охватить его целиком, – Император Ночи твой, его земля – твоя, и его власть – твоя. Пришла пора править.

– Похоже, ты полна энтузиазма. – Таласин, прищурившись, посмотрела на бабушку. – Тебе нравится мысль о том, что на трон Кесатха взойдет твоя внучка.

– А почему бы и нет? – парировала Урдуя. – Какая матриарх стала бы возражать против того, чтобы ее дом обрел больше влияния, больше престижа? «Мы станем крупным игроком на мировой арене» – ты ведь сама говорила мне это на следующий день после своей свадьбы.

«Это не навеки. Империя Ночи падет», – хотелось сказать Таласин, но в этот момент Урдуя сложила руки, и указательный палец правой с нарочитой неторопливостью принялся постукивать по костяшкам левой.

Таласин замерла, сообразив, что это предостерегающий жест. Обвела взглядом комнату, тщательно исследуя каждый дюйм.

Изогнутые стены. Сводчатый потолок. Некоторые комнаты в Куполе Небес тоже строились так, чтобы сводить звук в определенную точку...

Палец Урдуи остановился, вытянулся и лениво указал на большущий, отделанный черным деревом камин, занимающий солидную часть стены от пола до самого потолка.

Камин был достаточно большой, чтобы скрыть вход в другое помещение, где кто-нибудь мог подслушивать разговоры в гостиной.

Откуда Урдуя могла знать?..

– Я все просчитываю, – напомнила Таласин Захия-лахис, понизив голос и перейдя на всякий случай на ненаварский, повторяя слова, которые уже говорила две недели назад. – И поэтому ничто не застанет меня врасплох.

Теперь до Таласин дошло, что Урдуя старается внушить тем, кто подслушивает, ложное самодовольство, заставив их думать, что Доминион удовлетворен своим новообретенным положением и занимается мелкими делами вроде косметического ремонта – а вовсе не прячет в своих границах последний бастион Сардовийского Союза.

– От меня также не укрылось, – добавила Урдуя, – что твой муж поселил нас в этом грязном угловом крыле, изолированном от остальной Цитадели. – Она сохраняла непринужденный тон, чтобы потенциальные шпионы, даже если они не понимают ни слова на чужом языке, поверили, что тема по-прежнему несерьезна. – Это значит, что он стремится ограничить твои контакты, то есть либо существует нечто такое, о чем ты не должна узнать, либо он на самом деле не заинтересован в прочном союзе. Либо и то и другое.

У Таласин скрутило живот. Из-за сомнительного овощного рулета? Нет, это другая боль. Она разлилась по всему телу, вызывая онемение.

То, что говорила Урдуя, имело смысл, но для Таласин не должно иметь значения то, что у Аларика имеются скрытые мотивы. У нее тоже таковые имеются.

Однако осознание этого в сочетании с оказанным ей холодным приемом причиняло боль.

Она собиралась предать его. Именно таков был план – всегда. Теперь ей надо лишь опасаться и помнить о том, что и у него могут быть свои тузы в рукаве, но общей картины это не меняло. Не должно было изменить. И все же...

«Что со мной происходит? Почему мне так больно?»

Может, виной и впрямь пищевое отравление.

– Что мне делать? – спросила Таласин.

Урдуя похлопала ее по руке.

– Не высовывайся и смотри в оба. На твоей завтрашней коронации я буду предельно обаятельна и общительна и выясню все, что смогу, – или, по крайней мере, вникну в общее положение вещей.

– Если интуиция тебя не подводит, кесатхары будут не слишком разговорчивы, – заметила Таласин.

Захия-лахис усмехнулась:

– Я люблю сложные задачки.

«Неужто ты никогда не устаешь, – хотелось Таласин спросить бабушку, – не устаешь всегда быть на два шага впереди всех?»

Она не могла и представить, каково это – вечно жить так...

Что ж, пришло время начинать учиться.

Ночь в Кесатхе. Клубящаяся непроглядная тьма под покровом перемежающихся звездами туч, пронизанная резким ветром. Таласин высунулась из-за единственной стеклометаллической панели в своих покоях, вглядываясь в неосвещенную Цитадель, раскинувшуюся внизу бесконечными черными-пречерными полосами. В этот поздний час свет горел лишь в ее окне, но даже яркое сияние лампы на прикроватном столике не могло разогнать гнетущие тени.

В мыслях она летела на похожем коракле-«осе», на полосатых парусах которого трепетал феникс Союза. Она пронеслась над Цитаделью, над всеми поселениями обширных кесатхских равнин, миновала скалы и скользнула вниз, к бывшему сардовийскому Подножью. Она летела все дальше и дальше над Великой Степью, где выросла, над хребтом Высокогорья, где Каэда и Сол поженились, а несколько часов спустя Сол погиб в бою. За горами начинались Центральные земли, последняя линия обороны. Все здешние города штормовики Империи Ночи разнесли по камешку. Империи, которая теперь покрывала весь Континент.

Таласин прижала ладонь к окну, и холод стеклометалла вернул ее из развалин Сардовии обратно в комнату.

Вина, ее постоянная нынче спутница, терзала душу диким зверем. Спустя столько времени она вернулась на Континент – женой человека, послужившего орудием разрушения большей его части.

«Я должна была, – сказала она своему отражению, осуждающе глядящему из темного стекла. – Так все останутся живы».

Кроме Гахериса.

В данный момент она ничего не могла с ним сделать. Наневарцы должны заслужить симпатию Кесатха, чтобы остановить Пустопропасть. Но потом она все-таки надеялась найти способ добраться до регента, убить его – и тем помочь остаткам сардовийцев вернуть потерянное отечество.

Потом. Она верила в это «потом».

Глава четвертая

Хотя Урдуя прекрасно владела искусством держать язык за зубами, ее правая бровь, грозящая преждевременно вознестись в Небо над небом, ясно давала Таласин понять, что Захия-лахис находит более чем странным обычай подавать напитки перед коронацией.

Именно предвкушение прохладительного помогало ненаварскому двору вести себя в меру прилично во время важных церемоний; Таласин верила в это так же твердо, как в то, что кесатхцам потребуется весьма обильное количество спиртного, чтобы пережить это.

В этом похожем на пещеру зале ни один из офицеров, облаченных в черное с серебром, не хотел, чтобы она стала императрицей Ночи. Честно говоря, не хотел этого и сам император. Но Аларик, по крайней мере, не жался по углам со своими приспешниками, бормоча что-то, прикрываясь бокалом и время от времени бросая на нее подозрительные и обиженные взгляды.

Таласин потребовался весь самоконтроль, чтобы не отвечать тем же мрачно смотрящим на нее офицерам. Ураганные Войны были так же свежи в ее памяти, как и в их. Ее окружали бывшие враги, она чувствовала себя нелепой кочерыжкой в капусте непрактичного черно-красного платья с многослойными юбками, шлейфом из лент, ниспадающих с жесткого корсажа с асимметричным вырезом и рукавами до самых запястий. Такое платье совершенно не подходило ни для драки, ни для побега. Ох, с какой же радостью Таласин согласилась бы и на то и на другое.

Черный и красный. Церемониальные боевые цвета Аларика. Она не была уверена, стал ли выбор цвета простым совпадением или Урдуя с портнихой намеренно сделали такую хитрую подколку. Интересно было, что думает об этом Аларик, но прочесть что-либо на его непроницаемом, словно высеченном из гранита лице, пока они стояли рядом, потягивая вино из личи и принимая короткие поздравления и неискренние аплодисменты гостей, не представлялось возможным.

Собрание оказалось не таким уж многолюдным, как можно было ожидать от столь знаменательной церемонии. Присутствовали лишь несколько командоров и генералов, а областных правителей и того меньше, что подтверждало теорию Урдуи о том, что Аларик хотел ограничить общение между своими людьми и ненаварцами.

– Твой отец не счел нужным почтить нас своим присутствием? – спросила Таласин Аларика, после того как отошел последний поздравитель.

Не то чтобы ее особенно волновало, что именно решил Гахерис, но сам факт его отсутствия на коронации снохи был весьма подозрителен. И, если уж совсем честно, Таласин не могла не признать, что ей не терпится увидеть наконец этого человека, посмотреть, каков он во плоти, этот теневой призрак, кошмар всех детей Сардовии, разрушитель, что годами терзал ее страну.

– Он удалился от общества, – ответил Аларик. – А твоя бабушка, напротив, похоже, вполне довольна.

Таласин проследила за его взглядом, увидела Захию-лахис в окружении областных правителей, но ничего не сказала.

– Они устанавливают дипломатические отношения, – объяснил Аларик, – чтобы поспособствовать прибыльному потоку торговли.

– Хочешь сказать, что каждый из них подлизывается к ней в надежде, что она отдаст предпочтение импорту продукции из его региона?

– Не только. Каждый район борется также за весьма желанный первый прямой торговый путь в Ненавар.

– И получит его, конечно, столица?

– Возможно, и нет. – Аларик с некоторым смущением почесал подбородок. – Я над этим работаю. Для обеспечения стабильной национальной экономики требуется отклонить фокус от центра, чтобы не оставлять в стороне регионы. Я считаю, что это одна из проблем Сардовийского Союза: большинство торговых сделок приносили выгоду только Центральным землям, в то время как другие области чахли.

Таласин молчала, потрясенная. Найти работу в Тукановой Голове или где-нибудь в Великой Степи было нелегко. Большинство людей с умелыми руками и маломальским образованием шли на юг, навеки оставляя позади унылые луговые угодья.

– Теперь все будет иначе, – поклялся Аларик, похоже, безошибочно расшифровав выражение ее лица. – Я... мы изменим все к лучшему. Ты моя императрица и будешь править вместе со мной.

Шанс что-то изменить. Распределить богатства, чтобы ни одному ребенку не пришлось расти так, как она, чтобы никто не страдал, как страдала она. Аларик протягивал ей это будущее – осторожно, на пробу. Шум зала уплыл куда-то, как будто оставив их вдвоем на пороге... чего-то. Чего-то, напоминающего обещание и далекий горизонт.

Но все рухнуло, едва она подумала о цене. Будущее, которое представлял себе Аларик – Континент, полностью контролируемый Кесатхом, – было возможно лишь благодаря войне, проигранной ею и ее товарищами. Войне, в которой столько из них погибло.

А теперь он что-то скрывает, что-то потенциально угрожающее Ненавару и грядущей атаке сардовийцев, которую, в свою очередь, скрывает она.

Им нельзя доверять друг другу. И лучше никогда об этом не забывать. Пусть все вернется на круги своя, как было до Белианского амфитеатра, до брачной ночи...

– Это будет до или после того, как мы убьем всех недовольных на Континенте? – с фальшивым оживлением спросила Таласин. – Думаю, после удобнее. Так никто не сможет помешать нам делать все, что мы захотим. В любом случае это ведь во имя всеобщего блага, не так ли?

Взгляд Аларика стал тверже кремня.

– Ненаварцы определенно обучили тебя искусству сарказма. Это не красит миледи.

Она смело встретила его взгляд. Мы – клинки наших народов.

– Какая жалость, учитывая, как высоко я ценю твое мнение, – протянула она, просто чтобы позлить его, и он... умчался в бешенстве.

Нет, постороннему наблюдателю наверняка показалось бы, что император Ночи просто отошел к входу, чтобы поприветствовать только что прибывших генералов. Только Таласин знала, что задела мужа за живое и он воспользовался первым же подвернувшимся предлогом, чтобы оказаться как можно дальше от нее.

Но радовалась она своему мелкому триумфу недолго – потому что теперь ей пришлось неловко торчать на виду у всех в одиночестве. Таласин развернулась на каблуках, намереваясь поискать Элагби или Цзи, но резко остановилась и крепко стиснула ножку бокала, оказавшись лицом к лицу с подкравшимся сзади кесатхским густобородым офицером – последним человеком, кого бы ей хотелось встретить в Цитадели.

– Лахис'ка, – поприветствовал ее командор Дариус, бывший сардовийский старшина-рулевой, предавший Союз в последние месяцы Ураганных Войн. – Или мне следует называть вас «императрица»?

В последний раз Таласин слышала о Дариусе, когда поднималась к руинам святилища Ткачей Света и Аларик вскользь упомянул о новом звании этого человека. То была награда Дариуса за передачу кесатхцам информации об организации обороны Центральных земель Сардовийского Союза, а также за то, что он рассказал им о Таласин и предоставил карту дороги к Просвету в Ненаваре.

Она смотрела на него и не видела даже тени того доброго рулевого, который вывел ее, четырнадцатилетнюю, из развалин Тукановой Головы, человека, которому Идэт Вела когда-то всецело доверяла. Не видела она и того испуганного отчаявшегося ветерана, мявшегося у кабинета амиранта с новостями о капитуляции Высокогорья и бормотавшего, что все они умрут. Дариус был в безукоризненном, отлично сшитом мундире, взгляд его оставался холоден и спокоен, манеры – профессиональны. Как будто они с Таласин никогда не встречались прежде.

Что не помешало ей представить, как в его грудь вонзается сотканный из света кинжал. А может, как она отдает приказ отрубить ему голову топором...

Наконец Таласин обрела дар речи.

– Полагаю, «императрица» – это шаг вперед по сравнению с «эй, рулевой», – уронила она довольно нелюбезно, считая, однако, что имеет на это право.

– Даже несколько шагов, – согласился Дариус. – Хотя я никогда не считал, что вы из тех, кто кичится титулами, глядя на прочих свысока.

– Воистину, нельзя сказать, на что люди способны, командор.

Дариус поманил служанку, взял с ее подноса бокал сливянки и отослал девушку восвояси. Потом взболтал напиток, пристально вглядываясь в глубины кубка.

– Нельзя сказать и того, как меняет людей желание выжить, – серьезно произнес он. – Можешь ненавидеть меня, если хочешь, но у некоторых из нас нет королевского наследия в далекой земле, куда можно вернуться.

– Амирант отдала бы за тебя жизнь, – прошипела Таласин.

– Никогда не слышал ничего более нелепого. – Мужчина негромко пренебрежительно усмехнулся. – Идэт отдала бы жизнь за Сардовию, это да. Отдала бы – за гибель Империи Ночи. Но не за меня и не за тебя. Мы были пешками в ее войне, обычным расходным материалом. Иначе зачем бы ей отправлять юную девушку за море, на недружественую территорию, одну, на поиски Просвета? Но... – здесь он поднял взгляд и пожал плечами, – в конце концов у нас обоих все получилось, не так ли?

Таласин задалась мыслью, сойдет ли ей с рук, если она выплеснет сейчас едва пригубленное вино ему в рожу. Однако одного быстрого взгляда на зал хватило, чтобы передумать. Несколько кесатхских офицеров алчно следили за ней с Дариусом; ясно было, что они предвкушают сцену между новой супругой императора и человеком, предавшим ее на войне. «Как степные стервятники, кружащие над подыхающим овцебыком», – подумала она с отвращением.

Но ненаварцы подготовили Таласин к этому. Она никогда не была так благодарна за время, проведенное при дворе Доминиона, как сейчас. Расправив плечи и выпрямив спину, она одарила Дариуса загадочной ледяной улыбкой – улыбкой королевы Урдуи.

– Я вполне довольна своей судьбой.

Борода Дариуса дернулась, верхняя губа скривилась.

– И я подозреваю, что Идэт Вела еще не отдала жизнь за Сардовию, если уж на то пошло.

Таласин удалось сохранить неподвижность и непроницаемое лицо. Она совершила настоящий подвиг, не выпустила наружу панику, рванувшуюся из глубины души, парализующую каждую клеточку тела. Это была самая большая опасность, которую ни она, ни кто-либо другой из тех, что отчаянно хватались за жизнь и путь вперед, не учли. Дариус отлично знал амиранта, ее изобретательность и целеустремленность, знал все козыри, которые она могла припасти в рукаве. Он ведь десяток лет был ее правой рукой.

А еще он знал, что Вела никогда так просто не сдастся.

Рвотный позыв скрутил нутро Таласин, побуждая избавиться от тех капель вина, что она успела проглотить. Хорошо, что к ней подскочил отец, бережно подставил руку и увел от Дариуса.

– Боги, о чем только думал Оссинаст, бросив тебя в таком положении, – проворчал принц Элагби. – Самое меньшее, что он мог сделать, – это сперва отвести тебя ко мне или к твоей бабушке. Полагаю, кроме кулинарного искусства ты должна познакомить его двор и с этикетом. – Он бросил на дочь косой взгляд, полный глубокой озабоченности. – Надеюсь, я не перегнул палку, дорогая, но у тебя был такой встревоженный вид, когда ты беседовала с этим человеком. Кстати, кто он? Может, мне следует поговорить с ним по-мужски?

– Я все расскажу тебе позже, амья, – слабым голосом заверила отца Таласин.

Ее светлость Алюнсина Ивралис из Доминиона Ненавар была коронована императрицей Ночи Кесатха под легким весенним дождем, льющим с небес на столицу. Укрытая от мороси крышей, нависающей над величественным балконом Цитадели, на котором развевались черные с серебром знамена, украшенные гербом Дома Оссинаст – химерой, Таласин опустилась на колени перед мужем, и шлейф платья цвета крови и полуночи распластался по полированным обсидиановым плитам. Аларик поднял корону.

И корона эта была еще одним поводом для гнева. Выкованная из платины, добытой в бывшем сардовийском Подножье, в единственном месторождении Континента, усыпанная жемчугом Побережья и рубинами Центральных земель, по ненаварским меркам она была совершенно невзрачной, зато выступала мощным символом абсолютного завоевания Империей Ночи этого уголка Лира. Изящная вещица казалась крошечной в обтянутых черным шелком перчаток руках Аларика, когда он занес корону над головой Таласин под взглядами всех собравшихся: от Кесатхского верховного командования и представителей Доминиона на балконе до десятков солдат и легионеров, выстроившихся ровными рядами на площади, под дождем, оставляющим пятна на парадной форме и черных доспехах.

Колени уже болели. Таласин безмолвно молила Аларика не тянуть время.

– Клянешься ли ты править народом Империи Ночи в соответствии с нашими законами, обычаями и заветами наших богов? – спросил он, не отрывая взгляда от ее лица.

– Клянусь.

Ее согласие отчетливо прозвенело в воздухе, спокойное и уверенное, несмотря на то что говорила она перед теми, кто входил в число самых гнусных ее врагов. Сардовийская амирант была жива и здорова, она собирала в Ненаваре союзников. Знание того, что есть путь вперед, придавало Таласин самообладания. Она будет сотрудничать – пока что, потому что однажды Кесатх непременно падет.

– Клянешься ли ты быть верной моей короне и повиноваться моей воле до тех пор, пока мы связаны брачными узами?

Эта часть ей особенно не нравилась.

– Клянусь.

В тоне ее прозвучали воинственные нотки. Таласин едва не закатила глаза – удержалась в последний момент. «Повиноваться его воле» – ох, она ему покажет!

Уголки губ Аларика приподнялись в едва заметной ухмылке, как будто он точно знал, о чем она думает, и на долю секунды между ними промелькнуло нечто товарищеское, словно никакой ссоры не было вовсе. И голос его, когда он перешел к последним строкам клятвы, заметно смягчился:

– Встанешь ли ты рядом со мной? – спросил он. И добавил – стоя среди обсидиановых зданий, дождя и серебряных химер на развевающихся на ветру знаменах: – Встанешь ли ты рядом со мной против моих врагов, поможешь ли построить мою империю?

– Да, – произнесла Таласин с колотящимся сердцем. И ее пробрал озноб – от осознания того, что это была ложь.

Муж возложил корону на ее голову, отпустил венец, и его руки скользнули по лицу Таласин. Пальцы в шелковых перчатках огладили скулы. Мимолетное, мягкое, почти наверняка случайное прикосновение, но сердце Таласин отчего-то забилось чаще.

Она смотрела на Аларика снизу вверх, и поэтому стала одной из первых, кто увидел в небесах над его плечом появившийся из тяжелых дождевых туч штормовик. Корабль стремительно спускался к Цитадели с выдвинутыми в боевое положение грозовыми пушками, обрамляющими выпуклое днище сотнями металлических «ножек». На прозрачных стеклометаллических панелях, из которых был составлен эллиптический корпус судна, ярко сиял даже в тусклом дневном свете рыжий сардовийский феникс.

Потрясенная Таласин узнала «Хитон», один из трех штормовиков Союза, уцелевших после сражения в Оплоте, и единственный не вернувшийся в Око Бога Бури в Ненаваре. Как и все остальные, она полагала, что «Хитон» либо был уничтожен кесатхскими поисковыми отрядами, либо перенесся на другой край света. Однако вот он, здесь, ужасающий колосс над головой, движется на бешеной скорости к месту проведения коронации, превратившемуся к этому мигу в бурлящий котел.

Аларик рывком поднял Таласин на ноги и оттолкнул ее от перил балкона в сторону ненаварцев.

А потом посыпались молнии, волнами вырывающиеся из пушек «Хитона». Голубовато-белые полосы со жгучей яростью рассекали воздух, здания, тела. Пока Аларик создавал чернильно-черный щит, защищающий от атаки, Таласин, накрытая тенью штормовика, встретилась взглядом с отцом – и ринулась к нему, ни думая ни о чем, кроме того, чтобы увести его, Цзи и Урдую в безопасное место. И почти добралась до своей делегации, всего несколько шагов отделяло ее от лахис-дало, которые уже протягивали руки, чтобы втащить ее в свой защитный круг и увести всю ненаварскую знать под крышу, когда пространство перед ней взорвалось ослепительным валом молний.

Пол провалился, и Таласин полетела вниз вместе с градом расколотых камней, бывших только что балконом.

Золотой кинжал словно сам собой возник в руке, и она вонзила острие в рассыпающуюся колонну, до которой едва смогла дотянуться. Сверкающий клинок, высекая из обсидиана черные искры, прочертил в камне глубокую борозду, остановив падение Таласин, что было сил вцепившейся в рукоять, вися футах в пяти от земли.

В соседнюю колонну впился абордажный крюк, вызванный из Врат Теней. Потрескивающая полуночная веревка, прикрепленная к нему, стремительно укоротилась, и на ней, чуть ниже Таласин, закачался Аларик.

– Прыгай!

Аларик редко повышал голос, и Таласин, не раздумывая, мигом повиновалась. Она спрыгнула на площадь, Аларик последовал за ней, приземлившись рядом, и тут же еще один вал молний раздробил колонны, за которые они цеплялись считаные секунды назад.

Лежа на животе, Таласин дико огляделась по сторонам. Из ангаров штормовика вылетали кораклы-«осы», осыпая арбалетными болтами все, что движется. Большая часть окружающих площадь башен противовоздушной обороны была разрушена первым же залпом, и кесатхские солдаты и Кованные Тенью легионеры суетливо метались, пытаясь занять оборонительные позиции за колоннами, в дверных проемах или под осыпающимися секциями крыши.

Восстание. Таласин кое-как собралась с мыслями. Восстание на Континенте. Сардовийцы не сдались, принимая правление Кесатха.

Но это же самоубийство. Как только Цитадель поднимет свои воздушные корабли, сардовийцы будут разгромлены – а с ними погибнет и «Хитон», самое ценное оружие, какое только есть в их распоряжении. Какова же цель всего этого?

И с ними ли Каэда?

Таласин села. Аларик встал на колени. Свои короны они потеряли – оба.

– Моя семья, – только и смогла выдавить Таласин сквозь грохот битвы.

– Я видел, как они забежали в дом прямо перед тем, как рухнул балкон. Мои люди присмотрят за ними.

Аларик извлек из Врат Теней нож и занес клинок над ее юбками.

– Что ты делаешь? – взвизгнула Таласин, когда он полоснул по шелку, вспарывая нижние слои, кромсая края, отрезая пышный шлейф.

Она бы непременно пнула наглеца, но очень боялась нарушить изощренно-опасный танец шепчущего клинка, скользящего так близко к ее голым ногам.

– Это чтобы тебе легче было бежать.

Удовлетворенный своей работой, Аларик поднялся – как раз вовремя, чтобы встретиться лицом к лицу с наземными силами сардовийцев, высыпавшими из потрепанной ладьи, приземлившейся посреди площади под прикрытием молний «Хитона».

То была разношерстная компания без какой-либо униформы, только с оранжево-желтыми повязками на рукавах. Некоторые несли арбалеты, другие – мечи, но подавляющее большинство оказались вооружены лишь сельскохозяйственными орудиями. Таласин не могла спасти всех этих людей, но хотела попытаться. Если бы только она могла, не засвечивая свое прикрытие, сказать им, что пора отступить, нельзя жертвовать впустую кораблем, лучше дождаться амиранта...

Керамический аппарат с округлыми боками и коническим основанием влетел в пространство между ней и Алариком – и Таласин, подчиняясь инстинкту, простейшему, бездумному, в мгновение ока метнулась в сторону. Граната взорвалась, едва ударившись о землю, раздался оглушительный грохот, и мир исчез, распался на глиняные черепки, негашеную известь и серу.

Таласин не могла даже приподнять голову, чтобы проверить, как там Аларик, потому что не успела еще осесть пыль, как пикирующая коракл-«оса» выпустила в ее сторону град арбалетных болтов.

Что за...

Рулевой, угнездившийся в док-камере судна, был немного знаком Таласин, но, очевидно, не узнал ее. Она сплела щит и выставила его перед собой, надеясь, что демонстрация магии света освежит память болвана. Но корабль продолжал приближаться, и она, вскочив, побежала искать укрытие понадежней. Железные болты, не причинив вреда, отскочили от эфирного щита – и угодили в одного из забаррикадировавшихся в дверном проеме Кованных Тенью легионеров.

Человек упал с одной стрелой в груди и другой в животе. Подол располосованной юбки Таласин задел труп, когда она, перепрыгнув через тело, скорчилась за грудой обломков. Жаждущие мести товарищи убитого пустили в ход свою магию, сотворив из теней копья, и те, пронзив воздух, разорвали коракл и его рулевого в клочья.

Таласин едва подавила приступ тошноты. Разумнее всего было бы остаться на месте, с легионом. Но она не могла сидеть сложа руки и глядеть, как гибнут сардовийцы. Она торговалась и умоляла, училась политике и эфирной магии, отгородилась от всего, что знала когда-то, и поклялась в верности заклятому врагу, только чтобы никто больше не умирал.

Кроме того, она не могла допустить, чтобы погиб ее муж. Окинув взглядом площадь, она наконец увидела его, сражающегося в едином строю с Севраимом, Илейс и Нисин. Растрепанный, в перепачканной копотью нарядной одежде, он все-таки оставался цел и невредим, и это все, что имело значение, хотя и выходило за рамки договора и необходимости остановить Пустопропасть, что было чрезвычайно опасно осознавать. Однако Таласин определенно не собиралась зацикливаться на этом сейчас, потому что чуть дальше заметила Хайру.

Хайра. Молодой кадет, которого Таласин спасла от легиона в битве у Оплота. Она даже не подозревала, что он остался позади во время массового отступления. С тех пор он вырос – как сорняк. В данный момент долговязый рябой юнец занимал оборонительную позицию вместе с еще четырьмя мятежниками между двух колонн, со стеной позади.

«Хитон» обрушил на площадь новую волну молний, и Таласин, воспользовавшись возможностью, кинулась к Хайре, пока кесатхцы отвлеклись. Раскаленные добела потоки хлестали ее по ногам, пока она петляла между обломками и телами – и добралась наконец до стены, которая прикрывала группке бунтовщиков спины, и окликнула Хайру по имени...

Парень резко обернулся – вместе с четырьмя другими сардовийцами. Карие глаза под копной рыжевато-каштановых волос расширились, когда парень узнал ее. Таласин открыла рот, то ли посоветовать бежать, пока это еще возможно, то ли спросить о Каэде, она даже не знала...

...и за доли секунды ее заминки мальчишеское лицо Хайры исказила ярость.

– Вот она!

Он вскинул арбалет, целясь в голову Таласин, а его спутники бросились на нее, размахивая мотыгами и охотничьими ножами.

– Предательница! Убейте ее!

Глава пятая

Время замедлило бег, поползло червяком; щелчок спускового крючка арбалета громовым эхом отдавался между ударами сердца. В руке Таласин материализовался изогнутый меч с шипом на конце, она взмахнула им, прочертив широкую дугу, – и разрубила пополам пущенный в нее Хайрой железный болт. Прозрение снизошло на нее лихорадочным ознобом, не приносящим облегчения.

Рулевой, только что направивший на нее коракл-«осу», узнал ее. Сардовийцы, оставшиеся на Континенте, услышали о ее свадьбе с Алариком, но не ведали о сделке, заключенной Идэт Велой с Доминионом Ненавар. Они решили, что Таласин предала их.

И хотели ее смерти.

– Подождите! – крикнула Таласин накинувшимся на нее товарищам Хайры. Призвала щит, блокирующий удары охотничьих ножей, и ее световой клинок отсек наконечник одной из мотыг.

Таласин только оборонялась, приглушив эфирную магию. Она не могла, не хотела причинять вред никому из нападавших. Не помнила их имен, но все эти люди казались ей знакомыми. Они сражались бок о бок, делили казармы и трапезы, их объединяло общее дело.

– Подождите, – повторила она, прижатая к стене, пока мужчина с уцелевшей мотыгой тыкал оружием в щит, ища брешь в и без того слабой магии. – Пожалуйста, вы не понимаете...

– Что я понимаю, – человек рявкнул так, что с губ его полетела слюна, – так это то, что ты была нашим Ткачом Света, а теперь шлюха императора Ночи. И скоро вы оба будете мертвы.

Его кулак, пролетев над сверкающим краем щита, врезался в ее щеку. Удар дюжего крестьянина был силен; голову Таласин отбросило в сторону, в глазах помутилось от мучительной боли. Меч и щит, мигнув, исчезли, и она, привалившись к стене, сползла на землю. В ушах звенело, мысли туманились, защиты не осталось. Повстанцы набросились на нее со своим оружием одновременно со всех сторон, и выхода не было, кроме как...

Чтобы Светополотно приносило максимальную пользу, его нужно превратить в инструмент, отражающий намерения владельца. Разум должен быть остер, чтобы магия была еще острее, вне зависимости от того, нужно ли что-то сохранить или уничтожить. Но иногда разум ведает лишь отчаяние и стремится спасти тело.

Золотая вспышка опалила истерзанный битвой воздух, мгновенно залив сиянием четверых мятежников – так день врывается в комнату, когда раздвигаются шторы. Четыре силуэта застыли на месте. Поглощаемые выбросом света и эфира, четыре фигуры стремительно чернели.

«Это исходит от меня», – ошеломленно осознала Таласин. Магия полыхала в ее венах, собиралась вокруг – и одновременно пожирала тех, кого считала врагами. Магия кружилась и бушевала, каждым касанием вычерчивая контуры костей и гримасы скелетов. Крики повстанцев раскололи воздух, и глаза Таласин наполнились слезами. Четыре силуэта рухнули на землю, навеки впечатавшись в ее память, добавившись ко всем прочим ее грехам.

Светополотно, рассеявшись, оставило перед глазами черные пятна. Звон в черепе утих, но мир оставался слегка размытым слезами. Хайра, дрожа, неотрывно смотрел на своих павших товарищей, сожранных светом. Смотрел, как отслаивается с обугленных костей покрытая волдырями кожа.

– Почему? – В его хриплом голосе прорезались жалобные нотки. То был голос не солдата, несостоявшегося убийцы Таласин, а ребенка, которым этот парень никогда не был, мальчишки, выросшего в тени ураганов. – Ты же должна была... спасти нас...

Всхлипнув, он вновь поднял арбалет, а Таласин только и могла, что смотреть на дурака сквозь слезы, привалившись к стене на заполненной дымом и последними шипящими разрядами молний площади. «Хитон» израсходовал все боеприпасы. Это был конец, для штормовика и для нее, потому что она не могла убить Хайру, и не было ничего...

Взвизгнул эфир открывшихся Врат Теней, яростное рычание вырвалось из-за оскалившихся зубов, мелькнул изодранный в клочья парадный плащ – и грозный Аларик приземлился перед ней, боевой косой замахиваясь на арбалет Хайры.

Мальчишка панически вскрикнул, глядя на свое разрубленное пополам оружие, попытался уклониться от следующего удара Аларика, дернувшись вбок, но страх приковал его к месту. Таласин видела их обоих в профиль. Хайра трясся как лист на ветру, а в серебряных глазах императора Ночи не было ничего, кроме ледяного гнева, когда он с размаху опустил косу на голову мятежника.

– Аларик, нет! – закричала Таласин.

Муж замер. Коса исчезла, растаяв в волоске от цели. А Аларик повернулся к Таласин.

Позади него взметнулся меч повстанца.

Аларик стоял спиной к новому противнику. Сделать что-то другое она уже не успевала, а он так нужен был ей живым... И Таласин собрала последние крохи силы, сотворила из Светополотна новое копье и метнула его в подкравшегося к Аларику бунтовщика-сардовийца. Острие вонзилось в грудь человека, жизнь погасла в его глазах, и он упал на землю в тот самый миг, когда Хайру скрутили двое в черных доспехах, оттолкнув юнца с пути метательного ножа Кованного Тенью.

– Нужно оставить одного в живых для допроса! – рявкнул Севраим в ту сторону, откуда прилетел клинок, помогая Илейс прижать Хайру к земле. – Серьезно.

Стоящая в нескольких шагах от них Нисин показала ему грубый жест. В небе над ней, за корпусом «Хитона», к площади стягивались пять эскадрилий кесатхских кораклов-«волков» – вместе с мрачным призраком штормовика императора Ночи.

Хайра лежал ничком; Илейс и Севраим практически сидели на нем, скрутив парню руки за спиной.

«Я должна убить его».

Слова эти прорвались сквозь туман, затянувший разум Таласин. Хайра, несомненно, предпочел бы краткий миг агонии долгим дням в руках кесатхских следователей. Это будет добрым поступком.

«Что мне еще один?»

– Давай же, – процедил юнец сквозь стиснутые зубы, и Таласин сначала показалось, что слова эти обращены к ней.

Но Хайра повернул голову в сторону «Хитона».

– Давай же, – повторил он, не сводя горького взгляда с устрашающего силуэта, напоминающего поднявшееся к небесам морское чудовище. – За все, что мы потеряли.

Сардовийский штормовик, с его насыщенными Шквалмигом ярко пылающими ядовито-зеленым сердцами, нырнул, уносясь прочь от надвигающегося кесатхского флота, устремившись вниз, к площади. Тысячи тонн стали и стеклометалла неслись на них. Корабль был большой – достаточно большой, чтобы расплющить, сровнять с землей четверть Цитадели. Достаточно большой, чтобы уже поздно было бежать.

Наконец-то Таласин поняла план мятежников во всей его полноте. Все политическое и военное руководство Империи Ночи явилось на ее коронацию. Все, находящиеся на борту «Хитона» погибнут, да, но заодно уничтожат Дом Оссинаст, верховное командование Кесатха и легион Кованных Тенью.

И никто ничего не мог сделать, чтобы остановить идущее на таран судно. Напрягшиеся легионеры прикрыли головы чернильными щитами, а боевые офицеры и их подчиненные, бросив бой, кинулись искать укрытие в окружающих зданиях, которые скоро должны были превратиться в пыль. Таласин поднялась – слишком медленно и неуверенно. Аларик с дикими глазами уже бежал к ней.

Она хотела окликнуть мужа, сказать, чтобы он либо сотворил щит, либо укрылся в помещении, но слова застряли в горле, растворились в криках толпы, в неизбежности смерти, в меркнущем дневном свете, заслоненном тушей пикирующего «Хитона».

На северо-востоке разверзлась тьма. Несколько башен в той стороне рухнули под ударами молний, так что Таласин прекрасно видела одно из желтовато-коричневых зданий Цитадели, содрогнувшееся до самого основания, когда из дыр в его крыше хлынули Врата Теней.

Магия была так густа, что поначалу казалось, будто здание охвачено пожаром. Но тут же весь черный дым полуночной волной устремилась навстречу падающему кораблю, приняв смутные очертания химер, тех существ с императорской печати Кесатха, что давно исчезли с земель Континента, но сегодня вернулись к фантомной жизни. Обсидиановая энергия эфирного пространства скручивалась телами угрей с львиными гривами и копытами антилоп, несущихся ввысь под гортанный вой Врат Теней. Химеры заполнили небеса черным дымом, ночным кошмаром, подвигом эфиромантии, в который Таласин никогда бы не поверила, если бы не увидела своими глазами.

Аларик подскочил к ней в тот самый момент, когда стая чернильно-черных химер поглотила сардовийский штормовик. Муж прижал Таласин к стене, прикрыв своим телом от рухнувшего на площадь града стеклометалла и стали. Врата Теней разорвали «Хитон» в клочья.

Аларик с облегчением уперся лбом в стену, не видя ничего, кроме грубого камня, пока магия его отца бушевала над столицей. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, что происходит. Он знал, что химеры, окружив штормовик, раздирают обшивку и пожирают все – и всех – внутри. Высвобождение такой мощи давалось высокой ценой, но жертва того стоила. Сегодня Цитадель не падет.

Аларик почувствовал, как судорожно выдохнула рядом с ним Таласин, и сгорбился еще больше, прижавшись к ней, движимый инстинктом защитить, уберечь – это было все, что он мог дать ей сейчас. Его ошеломило то, как близка она была к смерти – представить только, ее едва не прикончили ее недавние соратники. С трудом Аларик осознавал, что Таласин спасла ему жизнь, убив ради этого бывшего товарища. А еще ему было мучительно больно из-за того, что он и его люди оказались легкой добычей, совершенно неподготовленные к появлению уцелевшего сардовийского корабля.

Точно так же, как не была подготовлена Цитадель к атаке Ткачей Света Солнцеворота столько лет назад.

Заслоняя Таласин, держа ее в кольце рук, как держала его самого мать, когда отец истекал кровью, а дед умирал где-то за запертой дверью, в том самом городе, где вновь бушевали война и разруха, Аларик смотрел, как струится по стене пыль. «Вот почему мы должны продолжать сражаться, – думал он под какофонию визга корежащейся стали, звона бьющегося стеклометалла и взрывов эфирных сердец. – Все может быть уничтожено в мгновение ока. Это никогда не закончится. Кругом враги».

Душераздирающие всхлипы звучали приглушенно, словно доносились издалека, несмотря на то что гостиная, в которой забаррикадировались ненаварцы, была не такой уж и большой.

Таласин забеспокоилась – смутно, где-то глубоко-глубоко под слоями оцепенения и отливающего адреналина, – что звуки эти, возможно, исходят от нее, однако, осмотревшись, увидела, как бурно рыдает, скорчившись в кресле, Цзи, а Элагби похлопывает девушку по спине в неловкой попытке утешить. И все время поглядывает на Таласин, словно не веря, что та осталась жива. Когда Аларик привел ее к Элагби и принц Доминиона обнял дочь и заплакал, уткнувшись ей в шею... это было ужасно. А теперь вот сорвалась Цзи.

– Ну что это за страна? – выла бедняжка, трясясь с головы до ног. – Предки, я хочу домой!

В прежней жизни Таласин наверняка была бы сбита с толку и, вполне возможно, откровенно раздражена подобным поведением, но теперь знала кое-что о людях, выросших в роскоши, а не на войне. Кроме того, Цзи было всего шестнадцать. Трудно, вероятно, будучи такой молодой, имея такое высокое происхождение, настолько резко столкнуться с подобной взрывной жестокостью за пределами гармоничных островов Доминиона.

А вот Урдуя видела войну – и быстро взяла дела в свои руки.

– Выше нос, леди Цзи. Это как придворная политика в Ненаваре, когда разные фракции соперничают за власть – только пользуются тут куда более варварскими методами. Ты фрейлина императрицы Ночи. И если хочешь выжить в этой новой игре, должна быть сильной.

Цзи изящно высморкалась в шелковый платочек.

– Я... – Она икнула. Из покрасневших глаз продолжали катиться слезы. – Я постараюсь, харликаан.

Наверное, Таласин обиделась бы на то, как бессердечно ее бабка списала со счетов усилия Союза вернуть свою родину, но сейчас почти ничего не чувствовала и только смутно осознавала, что это последствия шока. Все звуки казались приглушенными, а она не могла оторвать взгляда от собственных рук и перестать думать о том, что ими сделала. Сколько людей убила.

– Леди Цзи недалека от истины, – заметил Элагби. – Мы должны поднять паруса и отправиться в Доминион как можно скорее. Здесь оставаться нельзя. Кто знает, что и когда тут еще вспыхнет?

– Я твердо намерена отправиться в течение часа, – ответила Урдуя. – Хотя и я верю, что повстанцы рискнули всем ради авантюры, которая не принесла результата, нельзя сказать, что еще может случиться на этих странных берегах. Однако у сей кошмарной ситуации есть и один плюс – она развеяла все опасения кесатхцев насчет того, остались ли какие-то связи между Алюнсиной и Союзом.

«Это не мое имя», – подумала Таласин, хотя уголек ее возмущения еле тлел. Алюнсина Ивралис была императрицей Ночи, предательницей. Она не хотела быть ею. Она хотела вернуться в те дни, когда Хайра рассказывал смешные байки у лесных костров.

Боги, Хайра... Его утащили, едва улеглась пыль. Сейчас он, наверное, в недрах темницы Цитадели, ждет своей участи вместе с другими уцелевшими бунтовщиками. А он ведь немногим старше Цзи.

За дверью зазвучали голоса и лязгнул отодвигаемый засов. Лахис-дало в комнате напряглись, потянувшись к оружию, и лишь слегка расслабились при появлении Аларика.

– А, это вы, ваше величество, – сказала Урдуя. – Если вы любезно разрешите нам отплыть, мы хотели бы сделать это как можно скорее. Уверена, вы понимаете, с учетом ситуации...

– Которая урегулирована, – резко перебил ее Аларик. – Торжественные мероприятия по поводу коронации перенесены на вечер, но они будут проведены, и мне необходимо присутствие Таласин. Вы можете уехать завтра утром.

– Абсурд! – громыхнул Элагби. – Чтобы мою дочь выставляли напоказ через считаные часы после жестокого, смертоносного нападения? Я не позволю!

– В противном случае, – парировал Аларик, – моя жена отправится в доки в тот момент, когда наши следователи еще не получили никакой полезной информации о передвижениях повстанцев, а небесные патрули не закончили поиски других вражеских кораблей. Я предпочел бы не давать сардовийцам возможности устроить засаду на ваш конвой. Сейчас в Кесатхе нет места безопаснее Цитадели.

– Тогда я, верно, ошибся, – фыркнул Элагби, – и это центр какого-то другого города лежит в руинах.

Выслушав саркастическое замечание, Аларик выразительно глянул на Таласин.

– Теперь я понимаю, откуда это в тебе.

Объяснить другим, что он имел в виду, император не удосужился, а просто продолжил опровергать доводы принца Доминиона:

– Уничтожен только комплекс площади, и вы видели, как эффективно мы разобрались с теми, кто это сделал. Вы видели мощь моего отца. Нет причин отменять торжества.

– Значит, таков план, да? – Урдуя фыркнула, угадав намерения Аларика и, как всегда, видя все наперед. – Вы хотите отпраздновать не только обретение новой императрицы, но и свою победу над мятежниками и падение сардовийского штормовика?

– Когда почетные гости, поджав хвосты, бегут домой, это несколько снижает положительное впечатление, – ответил Аларик в качестве подтверждения. – В интересах Ненавара показать Континенту, что они с Кесатхом объединились перед лицом всех опасностей.

Он подошел к сидящей Таласин. Только теперь она заметила, что в затянутой в черную перчатку руке Аларика покачивалась ее корона. Платиновый ободок выглядел слегка поцарапанным, на одном из рубинов виднелась едва заметная трещинка. Аларик протянул Таласин венец, и она непонимающе уставилась на него. Тогда Аларик, нахмурившись, осторожно положил корону ей на колени.

И сам опустился рядом, так что их глаза оказались почти на одном уровне. Его пристальный – напряженный, полный гнева и собственничества – взгляд впился в синяк на ее щеке. Губы Аларика сжались в тонкую линию, пальцы стиснули подлокотник кресла, задев локоть Таласин. Губы, которые она целовала. Пальцы, которые были внутри нее...

Сардовийцы, которых она убила, чтобы спасти себя.

Сардовийцы, которых она убила, чтобы спасти его.

«Я шлюха императора Ночи», – отстраненно подумала она. Так ее назвал бывший товарищ – перед тем как умер, – и это была правда. Она предательница.

– Почему ты побежала к ним? – тихо спросил Аларик. – Нисин сказала, что видела тебя.

«Думай». Нужно подумать. Таласин заставила свой вялый мозг работать, изобретая приемлемое оправдание, и прошли, кажется, целые века, прежде чем она заговорила.

– Никакой логики в этом не было. Я просто... узнала их. Мы были знакомы, раньше. И хотела заставить их остановиться. Не могла поверить, когда они напали на меня. Я действовала безрассудно.

Лабиринт полуправды, ведущий ко лжи. Но она по примеру Цзи едва не разрыдалась от облегчения, когда Аларик, кажется, принял ее объяснения.

– И теперь мы знаем, – сказал он, – что Сардовия не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить нас обоих. Но вместе с моей рукой ты получила и мою защиту, так что бояться нечего. Вечером состоится празднество. Ты будешь в безопасности.

Таласин медленно кивнула. Что еще она могла сделать? Это помогало ей создавать прикрытие.

– Это вы от нас и скрывали? – спросила она. – Восстание?

На скулах его дрогнули желваки.

– Да. На Континенте вспыхнуло несколько разрозненных очагов мятежа, но все они были быстро подавлены. Однако до сегодняшнего дня мы не знали, что подпольщики организованы. И что у них есть штормовик.

Что должна ответить на это ненаварская лахис'ка? Рожденная, чтобы править, не нуждающаяся в том, чтобы развеивать подозрения мужа?

– Это угроза безопасности, – выдавила она. Горло казалось набитым колючими плетьми ежевики. – И вы держали это в тайне от моей делегации, потому что...

– Мой отец не доверял тебе. – Аларик на миг отвел взгляд. – И я тоже. Но сегодня ты спасла мне жизнь. – Он снова посмотрел ей в глаза, на этот раз прямо и открыто. – Все видели, как ты использовала магию света, чтобы убить нападающих, а также повстанца, который подкрадывался ко мне.

– Он не смог бы подкрасться, если бы я не отвлекла тебя.

Зачем она спорила, зачем возражала? Может, потому что чувствовала себя чуть лучше, когда он гневался, потому что это возвращало их в ситуацию, которую она понимала. А может потому, что не было ничего хуже, чем завоевать его доверие – ценой отнятых ею сардовийских жизней.

Аларик пожал плечами.

– Ты сама сказала, что узнала их и действовала безрассудно. Но это не меняет того, что продемонстрировали нам сегодняшние события. – Он говорил серьезно и искренне. – Вместе мы сильнее, Таласин.

«Ты не должен доверять мне!» – хотелось закричать ей.

Но, если он не будет доверять, получится, что множество людей погибло впустую.

И если бы он не был так стремителен, если бы не владел так хорошо магией, если бы промедлил хоть долю секунды, если бы молния или арбалетный болт попали в цель, если бы она запоздала, ударив по тому мятежнику с мечом, Аларик вошел бы в число погибших сегодня Кованных Тенью. Несбывшееся заставило Таласин задуматься над вопросом, которого она избегала.

Если в конце концов он должен умереть, чтобы Союз восторжествовал, могла ли она позволить этому случиться? Могла ли стать той, кто нанесет смертельный удар, если дойдет до этого?

Ответ должен был быть очевиден. И был очевиден несколько месяцев назад, до всего, что произошло с тех пор. Но теперь, глядя сверху вниз на мужа, на его бледное лицо, покрытое грязью сражения, смягченное торжественностью обещания, Таласин осознала, что уже ни в чем не уверена. И что у нее мало времени, чтобы разобраться в этом.

– Каэда... – Она уцепилась за имя, будто за спасательный круг. Оно горело на языке, как проклятье. – Ты нашел ее? Или она была...

...на штормовике, или на одном из кораклов, или на земле...

– Я продолжу поиски, – ответил Аларик.

Только когда он был уже у двери, собираясь покинуть комнату, Таласин удалось кое-как стряхнуть оцепенение. Она поспешила к мужу, не обращая внимания на ошарашенные лица Цзи и своего семейства. Один вопрос упрямо жег ее разум. И ей нужно было узнать ответ.

– Аларик. – Таласин схватила его за руку. Он непонимающе оглянулся. – Мятежник с арбалетом – почему ты не убил его?

Взгляд Аларика задержался на ее пальцах, стискивающих его рукав, а потом посмотрел в лицо Таласин.

– Потому что ты сказала мне не делать этого.

Глава шестая

К вечеру шок Таласин более-менее прошел, и в сознании начали формироваться следующие шаги – в пределах возможностей. Она узнает, где именно содержат Хайру и остальных повстанцев и какие меры безопасности при этом соблюдаются. По возвращении в Ненавар встретится с Велой, вооруженная всей информацией, необходимой для координации спасательной операции. Потом отправится в Белианское святилище и останется там как можно дольше, не упуская возможности причаститься Просвету, едва тот активируется.

Ее эфиромантия – единственное, что может противостоять Вратам Теней Гахериса. Таласин понятия не имела, с чего хотя бы начать учиться, чтобы обрести такое же мастерство, но знала, что обязательно научится. Справится, как справлялась всегда.

Но сначала нужно пережить торжественный прием.

Коронационное платье было безнадежно испорчено, так что Цзи напялила на нее другое хитроумное ненаварское изделие из жесткой льдисто-голубой абаки, расшитое серебром и усыпанное жемчужинами под стать помятой короне. Вырез на спине был ужасно глубоким, но Таласин утешалась тем, что большую часть вечера будет сидеть – пускай даже рядом с Алариком, во главе одного из длинных банкетных столов, вместе с его офицерами.

Настроение вокруг было праздничное. Ну, во всяком случае, настолько, насколько это возможно в Кесатхе. Генералы поздравляли друг друга с успешным удержанием площади. Пели дифирамбы императору Ночи и регенту, снова и снова восхваляя мощь магии тени. Поднимали тосты за уничтожение «Хитона». Усилием воли Таласин сохраняла самое нейтральное выражение лица, но внутри у нее все кипело, и еда во рту казалась абсолютно безвкусной.

Заметила она также, что кесатхцы не скорбят о своих погибших. Они словно молча соглашались с тем, что все, павшие в битве, просто выполняли свой долг. Что ж, она не могла сказать, что подобное отношение не свойственно Союзу. Они ведь добровольно пожертвовали кораблем и всеми, кто был на борту. И раньше, в разгар войны...

Таласин вспомнила Сола, как уходила из его темно-синих глаз жизнь, и залитую его кровью палубу «Летнего бриза». Они бежали, и у нее не было времени оплакать его, эта смерть стала всего лишь одной из многих, едва заметной в общей грандиозной картине.

Мысли о Соле естественным образом привели к Каэде, которую так и не нашел Аларик. Даже непонятно было, мертва она или нет. Если нет, то сейчас она, наверное, уже родила ребенка Сола, если, конечно, не потеряла его. Каэда могла где-то обитать, живая и здоровая, со своим малышом – а могла быть одной из тех, кого раздавило сегодня обломками. А может, ее корабль сбили при отступлении Сардовии с Континента, и обитатели глубин дочиста обглодали ее кости. Таласин не знала, и сейчас ей казалось все более и более вероятным, что не узнает никогда.

Каэда не стала короткой сноской; она была историей – историей без конца.

Таласин пыталась смотреть вечернее представление, просто чтобы отвлечься от крутящихся по спирали мыслей. В северном конце зала играл оркестр: бронзовые гонги, свирели, похожие на лодки ксилофоны из розового дерева. Под их раскатистый, зажигательный ритм в проходах между столами скакали, кувыркались, выкидывали коленца плясуны в одеждах из звенящих цепочек. Они жонглировали горящими факелами и выдыхали клубы пламени. Искусная имитация эфирной магии достигалась использованием горючих паров и четкостью исполнения трюков. Все это веселье в городе, где Врата Теней только утром растерзали целый корабль с людьми, казалось Таласин ужасным и отвратительным.

Взгляд ее наткнулся на сидящего за соседним столом Дариуса. Тот кивнул и коротко, с намеком на извинение поклонился. Таласин постаралась не скривиться в сердитой гримасе и вдруг осознала: а ведь он действительно думает, что они стали союзниками. Теперь, когда сардовийцы пытались убить ее, а кесатхары видели, как она убивала бывших соратников.

Очевидно, это мнение разделяли и сидящие за столом Таласин офицеры. Командор Матхир, неизменно строгая и грозная во время брачных переговоров, с почтительнейшей улыбкой уговаривала Таласин отведать квашеных слив. И когда Таласин съела ложечку – всего одну, исключительно из вежливости, – командор сочувственно поцокала языком.

– Да, эти сардовийцы любому отобьют аппетит. Не бойтесь, императрица. Они никогда вас больше не побеспокоят.

Один из генералов хохотнул:

– А если и побеспокоят, ее величество легко поставит их на место.

– Несомненно, – в мерцающем свете пламени улыбка Матхир сделалась почти волчьей. – Тень и свет враждуют давно, и не без причины, но сегодняшний день показал, что, работая сообща, достичь можно многого.

– Довольно, – сидящий рядом с Таласин Аларик прервал свое угрюмое молчание. – У моей супруги был тяжелый день. Дайте ей спокойно поужинать.

Он смотрел на Матхир с чем-то вроде гнева, и гнев этот, совершенно непропорциональный поводу, сильно озадачил Таласин.

– Конечно, император Аларик.

Улыбка Матхир слегка поблекла, но так и не исчезла совсем.

Прежде чем Таласин успела удивиться столь странному разговору, красно-золотой поток танцующих всколыхнул черный вихрь. Один из Кованных Тенью легионеров стремительно пересек зал, подскочил к Аларику и зашептал что-то ему на ухо. Таласин сидела достаточно близко, чтобы расслышать:

– Ваше величество, регент желает вас видеть.

Аларик подождал, когда легионер уйдет, потом его рука в черной перчатке мимолетно, легче перышка, тронула плечо Таласин.

– С тобой все будет в порядке? – спросил он.

Она чуть не прикусила язык, чтобы не начать умолять – нет, приказывать! – не бросать ее тут одну с волками, но едва ли в мыслях Аларика она когда-либо превзойдет по важности Гахериса. Кроме того, возможно, его уход будет той неприятностью, что обернется благом: если муж перестанет дышать ей в затылок, возможно, она сумеет привести в действие свой план по добыче информации.

– Со мной все будет в порядке, – подтвердила она. – Конечно, ты должен пойти к отцу, раз он зовет.

Легкий румянец тронул щеки Аларика. Однажды Таласин назвала его отцовским цепным псом и сейчас даже сама сомневалась, являлись ли ее последние слова случайным намеком или нет. Возможно, она взбрыкнула, чтобы хоть на миг почувствовать себя не такой беспомощной. Возможно, он это заслужил. И, возможно, она смотрела ему вслед слишком уж долго, когда он встал и ушел.

Хотя личные покои Гахериса размещались всего в нескольких зданиях от них – в десяти минутах спокойной ходьбы, – с тем же успехом они могли находиться на другом конце света. Безмолвие и сумрак царили здесь. Сариман в клетке спал на своем шестке, исполосованный лунным светом, спрятав голову с золотым хохолком под радужное крыло, уже утратившее пару перьев.

Этим вечером теней не было. Гахерис обычно наполнял покои магией, чтобы приглушить секретные разговоры, что велись в этом помещении, но даже ему требовалось время, чтобы оправиться после призыва эфирной магии, превратившей в пыль целый штормовик.

Аларик преклонил колено перед троном-кинжалом, ожидая приговора.

– Ты знаешь, что все это значит, не так ли? – Голос Гахериса звучал болезненно-хрипло, одышливо. У Аларика защемило сердце при виде столь ослабевшего – из-за него – отца. Это его вина. – Либо Идэт Вела жива и где-то на Континенте, либо активизировался кто-то еще. У нас тут полноценный мятеж.

– Да, отец, – промолвил Аларик.

– Мне любопытно, – протянул Гахерис, – что бы ты делал, если бы меня вдруг не оказалось рядом?

Аларик сглотнул.

– Было необычайно облачно, и повстанцы воспользовались этим, прикрывая свое приближение. Подобная тактика способна сработать лишь один раз, потому что в будущем мы будем более бдительны...

– Если бы не я, не было бы никакого будущего. Ты оказался поразительно некомпетентен. – Гахерис сел чуть прямее, словно ярость влила в него новые силы. – Настолько, что Ткачу Света пришлось спасать твою шкуру, после того как твоя магия дала сбой, не сразив врага. И это вдобавок ко всем твоим промахам в этой заварушке с Ненаваром. Что с тобой происходит в последнее время?

– Прошу прощения, – автоматически пробормотал Аларик.

На поле боя было полно легионеров, и не имело смысла гадать, кто доложил отцу. Это мог быть кто угодно, кроме Севраима, Илейс и Нисин – хотя насчет близнецов он не был абсолютно уверен.

«Тогда кто же ты? – всплыл из глубин памяти насмешливый голос Таласин. – Не император, а одно название?»

Но, кто бы ни донес отцу, он явно не заметил, что это Таласин остановила руку Аларика – поскольку Гахерис не упомянул об этом.

Так и начинаются бунты. Появляются трещинки, через которые просачиваются несогласные.

Мысль, выползшая из потаенного уголка разума Аларика, была опасна и в то же время странно соблазнительна. Казалось, если поддаться ей, неудачи потеряют значение.

– И теперь мнение наших людей о Ткаче Света смягчилось, – проворчал Гахерис. – Наихудший из возможных исходов кризиса.

– Сегодня она убила несколько своих прежних товарищей, – сказал Аларик. – Они угрожали ей и ее семье. Она поставила мою жизнь над жизнью мятежника...

– Гордиться тут нечем. Если Ткач Света пришла тебе на подмогу, лучше бы тебе было просто умереть.

Конечно, эти слова причинили боль. Словно нож, вылетевший из ниоткуда, вонзился между ребер. Но Аларик не отступил.

– Даже если и так, разве это не доказывает, что лахис'ка больше не предана Союзу? Возможно, она действительно хочет работать с Кесатхом.

– Возможно, – нехотя согласился Гахерис.

– Значит... может, и нет больше необходимости продолжать эксперименты с сариманом...

Аларик понял, что совершил ошибку, едва слова сорвались с губ. Глаза регента потемнели, потом сверкнули серебром.

Опустилась тень.

Невозможно, немыслимо! После всей магии, которую выплеснул Гахерис сегодня...

Но гнев – мощное топливо.

– Как быстро мой сын забывает уроки прошлого, – прорычал регент. – Ты хочешь, чтобы Кесатх работал с той магией, которая однажды едва не уничтожила его. Ты готов довериться той же породе магов, которые когда-то убили твоего деда. Вместо того чтобы бить первым, ты ставишь нашу землю в зависимость от прихотей королевы драконов.

Аларик опустил голову.

– Ты оказался не готов. Стыд и позор. Какой могла бы стать Империя Ночи, будь у нее способный правитель... – Гахерис умолк, скривившись от отвращения.

«Так почему бы тебе вновь не взять власть в свои руки, если я так плохо справляюсь? – подумал Аларик в порыве внезапного неповиновения. – О, верно, ты никогда этого не сделаешь, потому что не хочешь, чтобы народ знал, как сильно тебя состарили Врата Теней и что тебе повсюду мерещатся убийцы».

Застигнутый врасплох собственной дерзостью, пускай и мысленной, тайной, он уткнулся взглядом в пол.

– Я слишком долго чрезмерно много тебе позволял, – заключил регент. – Твоей жене придется вести банкет по случаю ее коронации без тебя. А теперь... поднимись и посмотри на меня, мальчик.

Аларик встал, готовясь к тому, что сейчас будет. Глубочайшее отчаяние охватило его, когда он осознал, что именно поэтому ему сначала спустили все с рук – когда он две недели назад вернулся из Ненавара. Гахерис приберег наказание до самого унизительного момента – когда новая императрица Аларика и ее семья находились в Цитадели, гадая вместе с его офицерами, куда он мог подеваться во время столь важного торжества. В ночь, знаменующую триумф, поворотный момент в правлении, он приплетется в свои покои один, истерзанный и изломанный, как уличный пес, попавший под телегу.

Отец решил напомнить, где его место. И объятый тенями Аларик ничего не мог с этим поделать.

Ничего, кроме как стоять не сгибаясь и из одной лишь гордости сдерживать крики под волнами изнуряющей боли, среди хлещущих тело щупалец магии, видя перед собой лишь тьму в эфирных хлопьях, напоминающих призраки звезд в непроглядной ночи. Ничего, кроме как переждать, перетерпеть, выдыхая каждый приступ агонии, прожигающей его до мозга костей.

И все же какая-то часть его словно смотрела на все это издалека. Крохотная часть, покинувшая тело, окутанная солнечным светом, укрытая в коконе памяти, где-то там, где пальцы Таласин перебирали его волосы, а он лежал на ней, не ведая прикосновений нежнее.

По мере того как боль усиливалась, этот залитый солнечным светом пятачок становился все больше...

...и когда следующий удар хлыста-тени обжег свежую рану на спине...

...когда колени стали подгибаться под бешеным натиском...

...Аларик перехватил контроль над отцовской магией и, взмахнув руками, направил ревущие тени в сторону трона.

Он даже не представлял, как это сделал. И вообще не был уверен, что сделал что-то, пока не осела пыль и волны атакующей тьмы не разделились, продемонстрировав, что регент, прежде чем тени поглотили его, все-таки успел сотворить щит.

Сквозь пелену мучительной боли, ножами вонзающейся в нервные сплетения, Аларик смутно различил улыбку извращенного восторга на лице Гахериса.

– Боль поучительна, – прошептал регент. – Теперь ты понимаешь, как она раскрывает все лучшее в тебе? Даже я не могу подчинить чужой эфир своей воле. Ты полон дикой мощи, дитя тьмы. И я позабочусь о том, чтобы ты научился обуздывать эту силу и правильно править, чтобы ты всегда мог обезопасить наш народ.

Что-то теплое и влажное ползло по щеке Аларика. Сначала он решил, что расплакался от физического истощения, но, моргнув, обнаружил, что в ресницах запуталось что-то слишком липкое, чтобы быть слезами. Это кровоточила рана на голове. Перед глазами все расплывалось.

– От-тец, – услышал он собственный заикающийся голос, – я не могу...

– Ты сможешь, – ответил Гахерис. Черные клубы магической энергии снова сгущались вокруг него, готовясь к следующему удару. – Ты мой сын. Твои предки наблюдают за тобой с ив. Ты выдержишь это и докажешь, что достоин нашего семейного наследия.

И Врата Теней опять накрыли Аларика, а он уже не мог больше сдерживать крик. Пытка возобновилась.

Глава седьмая

Ураганные Войны сформировали Таласин во многих смыслах и планах. И самым очевидным из них, по ее мнению, была склонность проявлять крайнюю подозрительность, когда все идет хорошо.

Потому что это было бы слишком просто, не так ли? И благодарить за это нужно было ее спутников-ненаварцев, знали они о том или нет.

Поначалу после ухода Аларика ей было жутко страшно и неловко. То и дело недоуменные взгляды офицеров Кесатха скользили по пустому месту рядом с ней, не находя лидера, с которого можно было бы брать пример. Из случившегося следовал очевидный вывод: мнение императора Ночи о его политическом браке настолько невысоко, что он без малейших угрызений совести бросил жену на пиру, устроенном якобы в ее честь.

Конечно, это было исключительно мучительное унижение, но Таласин скорее выковыряла бы серу из ушей Отца Мира, чем позволила бы показать кому-то свое состояние. Она сидела с прямой спиной, высоко держа голову под тяжестью новой короны, и Урдуя, Элагби и Цзи наконец пришли ей на помощь. Ненаварцам нет равных в искусстве очаровывать, и когда эта троица заработала сообща, вовлекая даже самых молчаливых в легкую, непринужденную, вполне уместную за столом беседу, напряжение пошло на спад. После этого оставалось лишь ждать, когда офицеры расслабятся и выпивка развяжет им языки.

Таласин ничего не предпринимала, пока Матхир не отвлеклась. Хотя знать Доминиона и затмила командора во время переговоров, ясно дав понять, что талант женщины – грубая политическая сила, а вовсе не хитрость, Таласин все еще не доверяла этой ее загадочной улыбочке. Какой-то инстинкт, выработавшийся за месяцы под опекой Урдуи, предостерегал ее от игр с Матхир. Поэтому, как только командор увлеклась беседой с другими командирами, Таласин повернулась к сидящему рядом генералу.

– Вы не можете представить мое облегчение, генерал Вим, – напустив на себя самый высокомерный вид лахис'ки, Таласин молилась о том, чтобы мужчина не расколол ее, – когда я узнала, что все мятежники, уцелевшие после сегодняшнего нападения, были задержаны. В такой чрезвычайной ситуации ваши люди действовали столь быстро и храбро, что это достойно поощрения.

Глядя, как генерал горделиво выпячивает грудь, Таласин слышала в голове голос Урдуи: «Если на доске у тебя нет сильных фигур, сыграй на слабостях противника. Эгоизм обычно самый надежный путь к поражению».

То была одна из многих премудростей, которые излагала Захия-лахис во время долгих томительных уроков в своем салоне в Куполе Небес. И Таласин радовалась, что в тот день ей все-таки удалось сосредоточиться и что-то запомнить.

– Воистину, звезды над Империей Ночи никогда не погаснут, – провозгласил генерал Вим, сделав еще глоток бренди. Раскрасневшийся, широко ухмыляющийся, он определенно расслабился. – Союз атаковал Цитадель, полагая, что одержит верх, а теперь они чахнут в наших камерах.

Пальцы Таласин под столом вцепились в подол юбки, комкая ткань с такой силой, что одна из жемчужин оторвалась. Таласин наклонилась ближе к Виму, пошире открыв глаза, изображая наивность.

– И мы абсолютно уверены, что они там и останутся, не так ли?

Голос ее чуть дрожал от предвкушения, но надменный пьяный генерал наверняка примет это за страх.

– Не волнуйтесь, императрица Алюнсина. – Вим схватил со стола салфетку и стряхнул крошки со своих моржовых усов. – Восточное крыло тюрьмы отлично укреплено, снабжено платформами для баллист и сторожевыми башнями, патрулировать которые легиону даже не нужно. Кроме того, там рядом столовая, так что при малейших признаках беспорядков десятки лучших солдат Империи Ночи тут же прибегут к месту происшествия.

Таласин улыбнулась:

– Счастлива это слышать, генерал.

Развязать собеседникам языки оказалось даже слишком легко, но смутный страх, угнездившийся в животе Таласин, не растаял, пока тягостное мероприятие не завершилось и она со своей делегацией не покинула зал в сопровождении лишь личной охраны и Нордая, адъютанта Аларика. Она узнала его – он был одним из тех, кто разливал вино на борту штормовика во время рейда Кесатха на Ненавар.

Бесшумно шагая во главе группы, Нордай, в отсутствие Аларика, проводил императрицу в покои. Адъютант был невысок и тощ, с подстриженными «под горшок» каштановыми волосами и вечно кислым, затюканным выражением физиономии. Он был самым невзрачным молодым человеком из всех, с кем когда-либо сталкивалась Таласин, – что, очевидно, делало его в глазах Урдуи шпионом, поскольку Захия-лахис, идущая за ним, держа под руки Таласин и Элагби, старалась говорить как можно тише.

– Странно, что регент не показывается, – проворчала она на ненаварском наречии. – То, что ты удалился от дел правления, не лишает тебя возможности поприветствовать новую семью. Хотя бы в частном порядке. Мне кажется, ему должно очень хотеться отпраздновать победу над мятежниками вместе со своим народом.

– Думаю, он болен, – заметил Элагби. – Я слышал, как офицеры расспрашивали друг друга о его здоровье. Никто, похоже, не в курсе истинного положения вещей, а подобная секретность нужна обычно, чтобы предотвратить панику.

– Может, поэтому Аларик и занял трон, – предположила Таласин. – Нация в послевоенный период особенно уязвима – особенно если ее лидер нездоров.

– Ты учишься. – Урдуя стиснула руку внучки. – Но простейший ответ чаще всего уловка, подвох, не так ли? Или всего лишь поверхность, под которой скрыта обширная корневая система.

Таласин прикусила губу, размышляя.

– Даже если Гахерис болен, его влияние отнюдь не ослаблено. Мы все видели, как быстро Аларик откликнулся на его зов. Думаю, регент нашел способ подавить страхи кесатхцев насчет физического состояния своего правителя и продолжает править из тени.

«А это значит, что я была права, назвав Аларика отцовской марионеткой и сказав Веле, что Гахерис – настоящая сила Империи Ночи».

– Я бы определенно умаялась, если бы мое правление не было всецело моим, – уронила Урдуя вроде бы небрежно, однако очевидно намеренно. – Можно лишь восхищаться сыновней почтительностью императора Аларика.

У Таласин не хватало терпения разбираться в мотивах бабушки. Она знала лишь, что хочет поговорить с Алариком. Потребовать ответа на вопрос, куда он ушел и почему не вернулся.

Впереди раздался мелодичный смешок. Нордай багровел, как спелый помидор, от основания шеи до корней волос. Цзи, которая, похоже, полностью оправилась от недавнего потрясения, шествовала рядом с ним, хлопала ресницами и была, кажется, очень довольна плодами своих трудов.

– Леди Цзи, перестаньте мучить бедного мальчика! – рявкнула Урдуя. – Подойдите сюда, глупая гусыня!

Нордай, который довольно быстро пришел в себя, отвел их в предназначенное им крыло здания. Пожелав доброй ночи Урдуе, Элагби и Цзи, оставшись наедине с Нордаем у двери своих покоев, Таласин привела наконец намеченный план в действие.

Она пронзила Нордая стальным взглядом, которому научилась у Урдуи, и адъютант мелко затрясся всем телом.

– Отведи меня к мужу, – приказала Таласин.

Этот вялый цветок, Нордай, конечно, не смог воспротивиться. Он проводил ее в глубь крепости, а потом исчез – стремительно, словно призрак. А вот Севраим... Севраим – это совсем другая история.

– Ни в коем случае, императрица. – Легионер в маске стоял, скрестив на груди руки и слегка расставив ноги, под аркой, ведущей в покои Аларика.

– Да кто ты такой? – язвительно прошипела Таласин.

Возмущенное фырканье вырвалось из-под обсидианового шлема:

– Это я! Севраим!

Конечно, она и так это знала, но не смогла удержаться.

– Что ж, тогда пропусти меня.

– Не могу. Его величество еще даже не вернулся.

– Что ж, я подожду.

– Вы не можете просто взять и ворваться в спальню императора Ночи без сопровождения...

Таласин протиснулась мимо него.

– Можешь оставить свой пост, чтобы присматривать за мной в его покоях – где, как его жена, я имею полное право находиться – или можешь попытаться остановить меня, подняв клинок на свою новую императрицу. Выбирай.

– Будь по-вашему, – раздраженно пробурчал Севраим. – Но предупреждаю, если его величество потребует за это мою голову, я попрошу политического убежища в Ненаваре!

– Я готова рискнуть, – парировала Таласин.

В прихожую, куда Таласин ворвалась, выходило пять дверей. Она замялась.

– Дверь посередине, – буркнул Севраим.

И Таласин шагнула в скромно обставленную спальню, принадлежавшую, несомненно, Аларику.

Здесь пахло им.

У нее никогда не было привычки связывать определенные запахи с людьми. В Тукановой Голове все пахли Великой Степью, пылью и солнцем. Сардовийские полки пользовались одним и тем же стандартным мылом. А разобраться в приторной мешанине различных духов и масел при дворе Ненавара просто не представлялось возможным – иногда Таласин беспрерывно чихала в переполненном зале.

Аларик был другим. Таласин просто не осознавала насколько, пока не вошла в комнату, в которой никогда не была раньше, и не поняла, что спальня эта его – по витавшим тут запахам. Теплое благоухание сладкой мирры его мыла смешивалось здесь с ароматами ягод можжевельника и сандаловой воды, которой он пользовался после бритья, а также медовыми нотками его помады для волос. Все это подчеркивалось кисловатым привкусом кофе, землистым духом кожи и слабыми запахами чернил и пергамента.

Кажется, целую вечность простояла она посреди комнаты, мучительно размышляя, что будет правильнее – присесть за стол мужа или остаться на ногах в ожидании его прихода. Кроме того, она не знала, зачем пришла – отругать его за то, что бросил ее на рауте, или выудить новую информацию. Она еще не решила, какой тактики придерживаться, когда Аларик ввалился в комнату.

Глаза их встретились – и синхронно расширились. Дверь захлопнулась. На лбу Аларика багровела глубокая рана. Плечи его поникли, а тело качнулось вперед, медленно и страшно, точно император собирался упасть в обморок.

Таласин подскочила к Аларику и подхватила, не дав удариться об пол.

– Ты ранен!

– Твоя наблюдательность весьма...

Оборвав фразу, он с резким шипением прижал руку в перчатке к ребрам.

Пышное платье и туфли на каблуках жутко мешали, но Таласин все же удалось подвести Аларика к кровати и уложить. Лицо его на фоне черных простыней выглядело ужасающе серым. Нарядная туника насквозь пропиталась... кровью?

Таласин стащила с мужа рубашку и парадные перчатки. Сердце ее сжималось от жалости, когда он кряхтел при каждом резком движении. Потом она присела рядышком с распростертым телом, обнаженным по пояс, но смущению сейчас не было места; все внимание Таласин было приковано к синякам и рваным ранам, испещрявшим бледную кожу, превращавшим ее в какую-то чудовищную звездную карту.

– Что случилось? – требовательно спросила она, уловив в своем голосе ярость.

Это не боевые раны. Судя по расположению и сосредоточению, когда их наносили, он оставался неподвижен. И она узнала характерные рваные края, оставляемые Вратами Теней.

– Кто это с тобой сделал?

Аларик отвернулся, избегая ее взгляда, и крепко стиснул губы.

– Скажи мне. – Таласин положила руку на щеку мужа, повернула к себе его голову. – Или я пойду к твоей страже и спрошу у них.

– Не надо. – В глубине его зрачков вспыхнули серебряные искры эфира. Но этот всплеск магии, вызванный резким приливом эмоций, исчез так же быстро, как и появился. Обладатель магии слишком ослаб, и его гордость разбилась об ее упрямство. – Это был мой отец, – хрипло выдавил Аларик. Каждое слово давалось ему с трудом. – В наказание за мои промахи... – Он содрогнулся в новом приступе боли, зажмурился, и тени длинных ресниц затрепетали на бледных щеках. – Урок.

Конечно, Таласин знала, что Гахерис жесток, но и представить не могла, что жестокость эта распространяется и на сына. «Так вот как он держит его на цепи». Прозрение вызвало у нее приступ тошноты. То, что предводитель легиона Кованных Тенью не сопротивлялся, говорило о том, что все это началось давно и продолжается долго. Непротивление укоренилось в нем.

Она протянула руку, чтобы подушечкой большого пальца стереть с лица мужа каплю крови, и когда Аларик вздрогнул от прикосновения, внутри у Таласин все сжалось. Она подумала о воспитателях приюта, о том, как они превратили в развлечение избиение ее и других детей, о том, как она сбежала оттуда, как только смогла.

Мать Аларика ушла. А ему некуда было бежать.

– Я скажу Севраиму, чтобы позвал лекаря. – Таласин поспешно вскочила.

– Он уже предлагал. Я велел проваливать. – Пальцы Аларика сомкнулись на ее тонком запястье, потянув Таласин обратно. – Никто больше не должен этого видеть.

Таласин замешкалась, не убежденная и очень встревоженная, и тогда Аларик добавил сбивчиво, крепче сжав ее руку:

– Не надо, Таласин.

Его неприкрытая паника сделала бессмысленными все возражения. Лидер не может предстать перед своим народом уязвимым. Не так скоро после войны. Большим пальцем он нервно поглаживал ее кожу, и свободная рука Таласин будто по своей воле ободряюще сжала его ладонь.

– Может, у тебя есть какие-нибудь бинты? – спросила она. – Я могла бы...

– Брось, – процедил сквозь стиснутые зубы Аларик. – Я сам позабочусь о себе.

– Ты не в том состоянии...

– Я справлюсь...

– Нет, не справишься!

Он вздрогнул от ее крика. Сильное тело дернулось, словно желая свернуться калачиком, защищаясь. Укрощенная этим его движением, Таласин погладила щеку мужа, и стены, которые она так тщательно возводила, отгораживаясь от него, рухнули.

– Аларик, – взмолилась она, – позволь помочь тебе.

– Тебя вообще не должно быть здесь.

Несмотря на грубый, напряженный тон, он подался к ней, откликаясь на прикосновение с таким безмолвным отчаянием, что она приняла решение за него.

– Но я здесь, – парировала Таласин, – и ты так легко от меня не избавишься.

Аларик открыл глаза. Их жидкое серебро словно остекленело от ужаса и муки. Лоб императора усыпали капли пота. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил снова. Таласин видела, что он перебирает решения, больше всего желая сейчас покоя. Облегчения страданий.

– Хуже всего спина, – признался он наконец.

Таласин прикусила язык, чтобы не отругать его за то, что он так долго молчал. Она помогла ему перекатиться на бок – и едва не охнула от открывшегося перед ней зрелища. Магия Гахериса исхлестала Аларика шипастыми плетьми жара. Глубокие, сочащиеся алым опаленные борозды расчертили широкую спину. Как Аларик пережил такое? Как вообще кто-то мог это пережить? Какой отец мог сотворить подобное с сыном?

«Позже», – подумала она. Вопросы она сможет задать и позже. А пока нужно сосредоточиться на предстоящей нелегкой задаче.

Глава восьмая

На столе стоял чайный сервиз, и Таласин заварила немного корня валерианы, который выудила из ящичка с травами. Конечно, Аларик чуток потеряет связь с реальностью, зато отвар поможет ему справиться с болью. Видимо, понимая это, он довольно охотно отпил из поднесенной к его губам чашки, хотя и скорчил недовольную гримасу, красноречиво говорившую о ее способностях заваривать чай – точнее, об их отсутствии. Кроме того, Таласин нашла в ванной бинты, ветошь и жутко вонючий горшочек с травяной мазью и принесла все это в покои вместе с ведром горячей мыльной воды.

Следующий час прошел в основном в молчании и неподвижности, которые прерывали лишь слабые всплески воды в ведре, куда Таласин макала тряпки, промывая Аларику раны, да его сдавленное шипение под ее руками, осторожно наносящими мазь.

Во время войны ей нередко доводилось заниматься этим. Таласин ухаживала за многими ранеными в грязных окопах и разоренных лесах, когда целители погибали или находились слишком далеко, но с Алариком... с Алариком все казалось иначе. Это было почти откровением – иметь возможность вот так медленно, а не в яростной лихорадке прикосновений их брачной ночи, исследовать его тело. Ее пальцы ощупывали широкую спину, узнавая силу мышц и определяя источник боли.

Перевернув Аларика, чтобы осмотреть раны на груди и животе, она обнаружила старый шрам – розоватую бугристую полосу прямо над ключицей. Все, что осталось от того удара, который она нанесла ему в ночь знакомства.

Аларик был не настолько одурманен, чтобы не заметить, на что переключилось ее внимание.

– Только не говори, что все это время ты терзалась виной, – сказал он ровным голосом, в котором, однако, все же чувствовалась слабая горечь.

Таласин видела, как он напрягся – совсем как она, когда рассказала ему о детстве, проведенном в трущобах. Когда подумала, что он жалеет ее. «То, что я испытываю, вовсе не жалость, – сказал он тогда. – Скорее уж, это злость на твоих обидчиков».

Как же хотелось повторить эти слова гордому разбитому человеку, лежащему перед ней. Но сделать это означало бы признать то, что он не произнес вслух. Таласин даже не представляла, как бы он отреагировал, если бы она озвучила неудобную правду, заявив, что в бремени своем они похожи куда больше, чем разумно было бы признать.

Но похожи они были и в другом. На ее левой руке виднелась длинная белая полоса – след единственной глубокой раны в череде мелких порезов, нанесенных его боевой косой во время их первого боя. Шрам был едва заметен – и различим, только если знать, что искать, – но он служил Таласин постоянным напоминанием о той ночи.

– Конечно, я не терзалась виной из-за того, что защищалась от тебя, – пробормотала Таласин, намочила очередную тряпку в уже чуть теплой воде и продолжила процесс обтирания.

И это было... по-другому, сейчас, когда он смотрел, как она работает. Опаснее. Его рельефная грудь вздымалась и опадала, когда она вытирала кровь и накладывала повязки, осторожно пробираясь по лабиринту лиловых синяков на поцелованной луной коже. И стало еще хуже, когда необходимость заставила ее опуститься ниже, и впалый живот стал слегка напрягаться под каждым прикосновением.

Сразу ожили воспоминания о том, как ее пальцы нырнули под его рубаху, как скользили по этим самым мышцам, пока он целовал ее шею. И воспоминания о том, что Таласин найдет, если опустится еще чуть-чуть ниже, миновав завитки темных волос...

«Ты ужасная девчонка, – упрекнул ее ошеломленный внутренний голос. – Человек весь в бинтах, а ты думаешь о его...»

Поморщившись, Таласин украдкой бросила взгляд на лицо Аларика, и сердце ее бешено заколотилось о ребра, когда она увидела, что он наблюдает за ней из-под полуприкрытых век.

Однако, присмотревшись, она убедилась, что взгляд его расфокусирован, наверное, от корня валерианы. Таласин мысленно выругалась, сообразив, что в первую очередь нужно было обработать рану на голове. Передвинувшись, она промокнула тряпкой порез на лбу.

– Рана не такая глубокая, как я боялась, – сказала она, возясь с бинтом, – но, если в ближайшие дни заболит голова или вдруг почувствуешь слабость, лучше все-таки обратиться к лекарю.

Темно-серыми глазами он сонно следил за осторожными движениями ее руки.

– Это приказ, императрица?

Таласин упрямо вздернула подбородок, хотя и покраснела, услышав свой новый титул. Или от того, каким хрипловатым, дразнящим голосом он был произнесен?

– Да, приказ. Без тебя я не удержу Пустопропасть.

– Я переживал и худшее.

Она стерла кровь с острых скул, с длинного носа, убрала коросту, запекшуюся в уголке рта. Живот скрутило.

– Почему твой отец это сделал?

– Я разочаровал его. – Это был прямой, честный ответ. Ответ, который Аларик никогда бы не дал по собственной воле, если бы не был одурманен обезболивающим чаем и потерей крови. Губы его, шевелясь, легонько касались большого пальца Таласин. – Нападение мятежников почти увенчалось успехом, потому что я оказался неподготовлен. Слаб. Тот бунтовщик, которого я не убил... Кто-то заметил это и донес отцу.

Таласин слушала, потрясенная. Он пощадил Хайру только потому, что она умоляла об этом. Что бы она ни делала – кто-то всегда страдал. Таласин казалось, что она застряла в лабиринте. Заблудилась – и не видела выхода.

Аларик вздохнул, отбросив последнюю защиту. Грудь его слабо вздымалась.

– Я... устал. Полагаю, наивно было надеяться, что все закончится после Оплота...

«Война не окончена. – Пальцы Таласин судорожно скомкали окровавленную тряпицу. – Не окончена, пока есть то, за что бороться, и люди, которые будут сражаться. Против твоего отца. Против тебя».

Чувство неправильности глодало ее из-за того, что она лелеяла мысли о своем неизбежном предательстве здесь, среди шелковых простыней и тусклого света лампы, когда Аларик смотрит так нежно, когда он так уязвим, когда лежит, забинтованный, а из его обычно сурового рта вырываются такие признания.

Не зная, как реагировать, Таласин ухватилась за прозаические действия. Поднялась, чтобы убрать использованную ветошь и ведро, но Аларик, от которого волнами катилось отчаяние, стиснул ее локоть, привлекая жену к себе. Таласин возмущенно взвизгнула, обнаружив вдруг, что лежит на его голой груди и нос ее находится в дюйме от его лица. Она замерла, стараясь не смять повязки, а его рука переползла с ее локтя на поясницу, выставленную напоказ вырезом голубого платья. Под его теплыми пальцами по позвоночнику Таласин побежали колючие мурашки. Она и не подозревала, что у нее такая чувствительная спина...

– Не уходи, – пробормотал он хрипло, сбивчиво, точно в горячке. – Я не буду больше говорить о мятежниках. Не произнесу ни слова. Только... не оставляй меня, Тала. – Имя, которым он впервые назвал ее в их брачную ночь, пробудило в Таласин бурю воспоминаний, от которых перехватило горло. А он еще и добавил: – Пожалуйста.

Страдание, опустошение, полное поражение видела Таласин в серых глазах Аларика. Она хорошо знала это одиночество. И понимала его до мозга костей.

– Я только хотела прибраться, – прошептала она. – Я не ухожу. Просто... ведро и...

– Забудь о ведре. – Сквозь валерьяновый туман пробился намек на его привычную властность. – Останься здесь.

– Ладно. – Как все-таки трудно думать, когда ты прижата к крепкому телу и горячая рука лежит на твоей пояснице. – Останусь.

Вид у Аларика был такой, словно он не поверил, и это ранило Таласин в самое сердце. Неужели для Аларика это обычное дело: доползти до своих покоев после отцовского наказания, залечивать раны и мечтать о том, чтобы не быть одному?

Внезапно Таласин больше всего на свете захотелось убедить Аларика в своем присутствии. Она прижалась к нему всем телом, придавив его, наверное, собственным весом, и уткнулась лицом в его шею в целомудренной имитации того, что он делал однажды в совсем другой постели.

– Я здесь, – поклялась она, касаясь губами гладкой горячей кожи. – И никуда не уйду.

Нечто среднее между стоном и вздохом вырвалось из его горла. Рука Аларика непроизвольно поглаживала спину Таласин, скользя по изгибам позвоночника, а пальцы другой погрузились в ее волосы.

– Я не мог убить этого мятежника, – раздался растерянный глухой шепот у самого ее уха. – Одно твое слово отрезало все инстинкты. И я не мог убить тебя, столько раз... Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?

Вообще-то его слова не имели значения, потому что валерьяна основательно помутила сознание Аларика. Но в гнетущих вопросах было зерно правды. На сей раз голос, закравшийся в голову Таласин, не принадлежал Урдуе, хотя говорил определенно то, что сказала бы бабка.

«Ему небезразлично, что ты думаешь. – Это был собственный внутренний голос Таласин, зов какой-то темной ее части. – Этим можно воспользоваться».

Она поспешно отгородилась от этого, сосредоточившись лишь на Аларике, на его словах, напомнивших о сиротском приюте в Тукановой Голове, о жестоких кулаках воспитателей, об их презрительных заявлениях, что ни она, ни другие дети никогда ничего не добьются, оставшись теми, кем родились – уличным отребьем, обитателями дна. Тело вопреки ее воле плавилось в руках Аларика. Вся рациональность отступала перед желанием пожалеть, утешить. Сделать для кого-то нечто такое, чего никто и никогда не делал для нее.

– Ты не просто оружие, – пробормотала она, не отстраняясь. – Ты сладкоежка и иногда умеешь рассмешить. Я рассказываю тебе то, о чем никогда не рассказала бы никому другому. – Сам воздух, казалось, наливался золотом с каждым приливом воспоминаний. И эфир между их телами тихонько гудел. – Ты помог мне с магией. Оттолкнул, спасая от выстрела. Сегодня ты позаботился о том, чтобы я могла бежать и сражаться. Разве оружие на такое способно? Ты куда больше, чем оружие. И можешь быть чем-то большим.

Она говорила то, что думала. Говорила искренне. Все их прошлые взаимоотношения размылись, сливаясь. В глубине души Таласин чувствовала, что это капитуляция.

Пальцы Аларика, запутавшиеся в ее волосах, сжались, нежно потянув, отрывая ее голову от изгиба его шеи. Таласин моргнула, увидев перед собой бледное измученное лицо, и сердце ее забилось быстрее, подхваченное штормовым течением, затаившимся в глубине затуманенных темных глаз.

– Будь добра ко мне, жена, – выдохнул он.

То была отчаянная мольба, облаченная в голос-дым, голос-щебень, голос-валерьяну. Мольба на полпути между желанием, тоской и безумием. Таласин застыла от того, как он назвал ее; но потом не сказать чтобы неприятная дрожь пробежала по ее венам – когда его ладонь, скользнув по ее волосам, легла на затылок, слегка надавив, заставляя опуститься чуть ниже.

Таласин не противилась, позволяя направить себя, совсем как в Куполе Небес, под солнцем и белоснежными плюмериями. Только здесь и сейчас не было Севраима, который мог помешать им, когда ее губы коснулись его губ, и мир... мир стал теплым и мягким, как летний дождь.

Это была плохая идея. И всегда будет плохой идеей. Но жаждущие губы Аларика прижимались к ее губам, и руки его на ее руках были тяжелы и горячи, а мозолистые пальцы лежали на ее шее, рисуя незамысловатые узоры на позвоночнике. Аларик пах травами и потом, и грудь его была широка и уютна, даря ощущение, что одиночество отступило. И Таласин сдалась, расслабилась в этих сильных руках, бездумно отдавшись поцелую.

А он вдруг замер.

«Я что-то не так делаю?» В приступе паники Таласин резко отстранилась, чтобы осторожно проверить Аларика. Глаза его были закрыты, дыхание ровно, линия рта расслаблена.

Он спал.

– Ну ты и сволочь. – Ругательство эхом разнеслось по тихой, освещенной одинокой лампой комнате, но Аларик даже не пошевелился.

Несмотря на досаду Таласин, в том, как она, протянув руку, убрала с перевязанного лба мужа прядь волнистых черных волос, была нежность. Она позволила себе этот маленький жест, потому что никто никогда ничего об этом не узнает. Особенно он.

Таласин проснулась от звука Затемнения – слабого скрежета, точно при ледопаде.

Она резко села на кровати Аларика и увидела в открытом окне клубы дыма Врат Теней над серыми стенами Цитадели.

Окна покоев Аларика выходили на здание, из которого накануне вырвалась стая чернильных химер. Сейчас от крыши дома оторвался черный корабль и заскользил в направлении активизировавшегося прорыва. Среди легионеров на палубе Таласин различила сутулую фигуру в черном балахоне с бледными и хрупкими, как сухие ветки, пальцами, сжимающими поручни.

Гахерис.

Наверняка. Кованные Тенью окружали его, бдительно обозревая пространство. И прежде чем Таласин смогла присмотреться внимательнее, они накрыли корабль куполом обсидиановой магии, скрыв из виду палубу.

Но изможденный силуэт оставался в памяти еще долго, после того как корабль превратился в точку, проплывшую над стенами Цитадели. Таласин видела эфирографы Гахериса еще до Ураганных Войн, а вот после – уже нет, и теперь понимала почему. Превращение того величественного императора Ночи в этого подобного призраку регента вызывало тревогу. Мощь эфирной магии Гахериса и хрупкость его физической формы казались несовместимыми.

Лежащий рядом Аларик пошевелился.

Даже во сне он хмурился – значит, ему было очень больно. От одного взгляда на множество собственноручно наложенных ею бинтов в душе Таласин вспыхнула ярость. Она даже стиснула кулаки. Ей нужно было метнуть сотканный из света кинжал в грудь его отца, когда был шанс. Нужно было...

...уйти немедленно.

Взгляд скользнул по часам на тумбочке – и мигом вернулся к ним. Их делегация уже через два часа должна была отплывать в Ненавар, и в любую минуту Цзи могла зайти в ее комнату, чтобы помочь собраться. Если Цзи обнаружит, что лахис'ки нет в кровати – да что там, увидит, что в кровати вообще не спали! – на следующий день после кошмарного нападения...

С постели Аларика Таласин вскочила так стремительно, как никогда в жизни. Но при этом никогда в жизни ее и не останавливали так стремительно.

– Куда ты? – пробормотал Аларик, уткнувшись в подушку, не открывая глаз, и в дремотной ласке провел большим пальцем по ее запястью.

Это что, ее сердце застучало так неистово? Щеки жарко вспыхнули, желудок отправился в свободное падение, точно пикирующий коракл? Тут уж никак не обвинишь вчерашний овощной рулет...

– Назад, в Ненавар, – прошептала Таласин. Кажется, ей в жизни не приходилось произносить ничего труднее. Она высвободила руку – так нежно, как только смогла. – Я... мы ведь увидимся там?

– Ладно. – Голос его прозвучал тоненько, совсем по-детски. Одиночество было в нем и покорность судьбе, и Таласин не понимала, спит Аларик или нет. И вспомнит ли он этот разговор, когда проснется. – Увидимся.

Таласин тихонько вышла из комнаты. Она не оглядывалась, боясь, что то, что увидит, заставит ее остаться.

Глава девятая

– Простите, император Аларик, но я не понимаю.

От этого елейного, гнусавого голоса в затылок Аларика точно иголки впились, грозя головной болью куда худшей, чем вызвал бы любой из отцовских уроков. Оторвавшись от карты бывших сардовийских территорий Континента, которую они изучали с верховным командованием Кесатха, Аларик хмуро взглянул на заговорившего офицера.

– И какие же нюансы распределения риса кажутся вам столь загадочными, командор Лису? – резко спросил он.

Худощавый, остролицый, со стоящими торчком короткими черными волосами, кожей цвета цикуты и глазами, подобными темному янтарю, Лису был самым молодым членом верховного командования, заняв этот пост благодаря удачному сочетанию собственной изворотливости и влияния богатой семьи.

В прошлом Аларик испытывал к Лису разве что мимолетное презрение. Однако теперь, взойдя на трон и будучи вынужденным постоянно тесно сотрудничать с ним, обрел твердую уверенность в том, что ненавидит этого человека.

Если чувство и было взаимным, Лису этого не показывал. Командор коротко поклонился:

– Я просто хотел уяснить, ваше величество, почему мы распределяем рис, если должны сосредоточиться на вопросах государственной безопасности. Повстанцев...

– Можно выследить и разобраться с ними, одновременно обеспечивая пропитанием наших людей, – отрезал Аларик. – Одно из многих преимуществ наличия тысяч солдат – возможность делегировать задачи, командор. Не говоря уже о том, что голодающее население с большей вероятностью встанет на сторону мятежников.

Выговор Аларика ничуть не смутил Лису. Слабая примиренческая улыбка растянула его тонкие губы:

– Я, конечно, полагаюсь на мнение вашего величества, просто в рамках своего долга хочу убедиться, что мнение это не замутнено его... последними пристрастиями.

Аларик обвел взглядом стол. Девять остальных членов верховного командования сидели смирно, почтительно потупившись. Интересно, кто из них подначил Лису проверить императора подобным образом? Взгляд, понятное дело, остановился на командоре Матхир; именно она привезла Гахерису саримана за спиной Аларика, а во время раута без зазрения совести заявляла, что тень и свет будут работать вместе, отлично зная, что Гахерис и его заклинатели замышляют лишить Таласин магии.

Хотя вообще-то никого из присутствующих офицеров нельзя было сбрасывать со счетов. У каждого из них имелись свои амбиции, и Аларик знал, что они сомневаются в его способности вести Кесатх в новый век. А его выбор жены лишь усугубил ситуацию.

Он чуть не вздрогнул, когда заговорил еще один офицер – вступившись, подумать только, за Таласин!

– Чертовски жаль, что здравый смысл так и не взял верх над твоим предательским языком! – рявкнул генерал Вим на командора Лису. – Или ты забился в какую-нибудь щель во время атаки? Потому что все мы, остальные, видели ясно как день, что императрица Алюнсина истребила бунтовщиков своей магией!

Хотя Вим даже в лучшие дни был надменным хамом, сейчас Аларик почувствовал к нему симпатию. Тем более что многие офицеры, судя по виду, были согласны с заявлением генерала.

И Аларик поспешил усилить свое преимущество:

– Императрица Ночи, как и я, связана условиями брачного договора, – сказал он всем собравшимся. – Пускай когда-то и сражалась за Союз, теперь она отреклась от прошлого, вернув себе то, что ей, лахис'ке Ненавара, принадлежит по праву рождения. И я верю, что все ее прежние привязанности исчезли, когда бывшие соратники попытались убить ее. Кроме того, она поклялась перед всеми вами, что встанет рядом со мной против моих врагов, прекрасно понимая, что произойдет с Доминионом, если она нарушит клятву. Вы можете положиться на ее здравый смысл.

Ему было неловко обсуждать Таласин столь черство, бездушно, как шахматную фигуру, зато это возымело действие. Некоторые офицеры закивали, и Вим – особо усердно. Лису, кажется, возмутило то, что он стал объектом насмешек, но Аларик счел это приятным бонусом.

Император Ночи вновь вернул совет к обсуждению снабжения рисом тех территорий, поля на которых разорили во время войны, но вскоре его опять прервали. На этот раз виновником стал Нордай, робко, с испуганным видом протиснувшийся в зал заседаний.

– Я строго-настрого приказал нас не беспокоить, – холодно уронил Аларик.

– Да, ваше величество. Прошу прощения, ваше величество. – Голос адъютанта слегка дрожал, но в остальном он, сущий комок нервов, вроде пока держался. – Однако вы велели считать все сообщения из Доминиона Ненавар, а также касающиеся его непосредственно, первоочередными, вне зависимости от обстоятельств. Так вот, только что прибыл почтовый орел, сэр.

Аларик быстрым шагом вышел из комнаты, убеждая себя, что просто спешит вернуться к своим делам. В каком-то смысле это было правдой, поскольку он не хотел давать верховному командованию возможности сплетничать и интриговать ни секундой дольше необходимого, но ему также не терпелось получить весточку от Таласин, единственного человека на всем Лире, который действительно мог прислать ему письмо с ненаварской почтовой птицей.

Ну как «не терпелось»... было любопытно. Да, именно. Любопытно. Интересно узнать, чего она хочет. Вот и все. И только.

Несколько дней назад он проснулся и обнаружил, что она исчезла, вместе со своей свитой. Благодаря корню валерианы у Аларика сохранились лишь смутные воспоминания о том, как Таласин перевязывала его раны. Но он много болтал, это точно; помнил, как легко слетали с его губ слова при каждом прикосновении ее нежных рук. И Аларик не сомневался, что в какой-то момент, прежде чем ночь канула в забвение, сообщил ей, за что его наказал отец.

Вдруг страшная мысль пришла Аларику в голову. А что, если послание вовсе не от Таласин? Что, если во время путешествия на юго-восток с ней что-то случилось? Еще одно нападение мятежников...

Он зашагал еще быстрее. Сердце бешено колотилось.

Гнездовье Цитадели представляло собой башню, примыкающую к зданию верховного командования. Увенчанная куполом, она была испещрена отверстиями, пропускающими воздух и солнечный свет, через которые поморники кесатхских полков и вороны Дома Оссинаст могли влетать и вылетать, когда им вздумается – или когда того требовали их почтовые обязанности. Внутри стены усеивали скальные уступы с десятками гнезд, и большую часть пространства от пола до потолка занимали перекрещенные балки, служащие птицам насестами.

Вошедшего Аларика встретил редкостный шум и гам. За долгую историю башни вороны и поморники кое-как притерпелись к совместному существованию, но сегодня пух и перья так и летели. Ненаварский орел приземлился прямо среди птиц; его кривые страшные когти обхватывали нижнюю балку, а к ноге был привязан свиток пергамента. Несколько воронов и поморников кружили возле чужака вихрем черного и темно-коричневого оперения, каркая, хрипло крича и угрожающе хлопая крыльями.

Одинокий орел был готов к бою. Размером с небольшой челн, он затмевал всех противников. Белые перья, венчающие его голову, трепетали языками пламени, когда он по-змеиному вертел шеей. И шипел он тоже как змея, усугубляя оглушительную какофонию, разносимую эхом среди камня и дерева. Голубовато-серыми глазами орел взирал на остальных птиц со смертоносной хищной уверенностью.

Нордай метнулся вперед, шикая и размахивая руками. Вороны и поморники разлетелись в стороны, заняв уступы, но орел – с убийственной яростью, свойственной всем зверям Ненавара, от драконов до проклятых коров, – ринулся в атаку.

Нордай отпрянул с пронзительным криком, едва не выпотрошенный ударом кривого мощного клюва. Орел захлопал огромными крыльями, словно собираясь взлететь, спикировать на адъютанта и заклевать его до смерти, но Аларик благоразумно выбрал именно этот момент, чтобы приблизиться. И птица застыла, наклонив гривастую голову и глядя на него. Серебряные нити эфира вспыхнули в черных зрачках, точно молнии в ночи.

Потом орел вытянул ногу, с весьма нетерпеливым видом ожидая, когда Аларик снимает с нее послание, которое он, орел, принес из-за Вечного моря.

«Ваше величество, – нацарапала на пергаменте Таласин на грубом морском всеобщем, явно не привыкшая переписываться при помощи этого алфавита. В процессе взросления ей выпадало не так уж много возможностей писать – возможно, ровно столько, чтобы едва-едва научиться. – Я пишу, потому что в следующем месяце будет три затмения, одно за другим. Подходящее время для его величества, чтобы прибыть в Ненавар и задержаться здесь, пока мы готовимся к Безлунной Тьме. Я поселилась в замке в Иантасе, он прекрасно обустроен и готов принять вас и ваших домочадцев. – Далее чернело несколько клякс, словно она слишком долго держала перо над пергаментом, раздумывая, что начертать дальше. А потом следовало: – Надеюсь, вам уже лучше».

Подписалась она именем, данным ей при рождении. Алюнсина Ивралис. Аларик, хмурясь, изучал непривычные слова. Словно какая-то ширма, скользнув между ними, скрыла от него Таласин – совсем как тогда, когда он встретил ее как лахис'ку в тронном зале Купола Небес после Ураганных Войн.

Письмо ее было неестественным, высокопарным. Официальным. Может, это ее бабка диктовала, что писать? Рассказала ли она своей семье, что сотворил с ним Гахерис? Принц Элагби выглядел достаточно безобидным, но королева Урдуя непременно отложила бы в памяти важные сведения, чтобы использовать впоследствии как оружие.

В любом случае Таласин не стала бы скрывать случившееся от своей бабушки и отца, даже если бы Аларик попросил об этом. Их брак был чисто стратегическим маневром, и оба их двора с радостью ухватились бы за любую возможность одержать верх. Даже сам Аларик не нуждался в том, чтобы их союз стал чем-то большим.

Только вот хотелось бы ему не чувствовать себя таким уязвимым. Таким... опустошенным.

– Напиши ответ императрице Ночи, – велел он Нордаю. – Сообщи, что я присоединюсь к ней в Иантасе через месяц. – Аларик заметил, что теперь острый взгляд орла сосредоточен на гнездах поморников наверху, гнездах, где сидели пухлые, пушистые, весело щебечущие желтенькие птенцы, – и добавил: – Только лучше тебе сперва накормить гонца.

Нордай, сглотнув, побелел как полотно.

Из ветхих пальмовых лачуг время превратило сардовийский лагерь в Оке Бога Бури в подобие настоящего города. В центре, где паслись животные и был Общий дом, теперь располагалось большинство жилищ власть имущих. Но громоздкий корпус «Наутилуса» по-прежнему властвовал безраздельно, в лунном свете бросая тень на все прочие здания.

Таласин была слишком нетерпелива, чтобы организовать тайную встречу, подобную той, что состоялась в Лидагате. Она приплыла в Око Бога Бури на яхте Сураквела почти сразу после того, как вернулась в Ненавар и связалась с ним. Потом она приказала молодому лорду ждать на берегу, пока она бродит в одиночестве по мангровым зарослям. Ей нужно было поговорить с Велой – наедине.

Впереди яхты она отправила одного из орлов замка. Вела ждала на окраине поселения. При приближении Таласин амирант приветствовала ее коротким кивком.

Не вдаваясь в подробности, Таласин рассказала, как видела Гахериса – а также упомянула о своей встрече с Дариусом и о движении сопротивления. Известие о Дариусе Вела восприняла со своим обычным стоицизмом, а вот описать выражение ее лица, когда она услышала о сопротивлении, было бы трудновато. То была усталость человека, последние месяцы скрывавшегося в мангровых болотах Ока Бога Бури. И облегчение того, кто узнал, что оставшиеся не забыли о нем самом и его деле.

Таласин было неприятно наблюдать, как вся мягкость женщины исчезает, но выбора у нее не оставалось. И откладывать она больше не могла.

– Есть еще кое-что, что ты должна знать, амирант. Сопротивление нанесло удар во время моей коронации.

Лицо Велы застыло, и Таласин, потупившись, рассказала всю прискорбную историю, снедаемая стыдом и страхом. Один из трех уцелевших сардовийских штормовиков утрачен. Десятки повстанцев погибли, причем пятеро – от ее собственной руки, а Хайра и остальные взяты в плен. Слишком мучительные потери, чтобы описать их простыми словами.

– Но мы можем освободить пленных, – торопливо продолжила Таласин, когда Вела промолчала. – Я выяснила, что их держат в восточном крыле. Тюрьма строго охраняется, но патрулей Кованных Тенью внутри нет, а рядом – столовая, так что, думаю, мы могли бы проникнуть через кухонные подвалы...

– Таласин. – Амирант подняла руку. – Это не твоя вина. Ты ничего не могла сделать, тебе пришлось спасаться самой. И если бы ты позволила Аларику Оссинасту погибнуть в тот день, мы все были бы мертвы и воцарилась бы Безлунная Тьма.

– Я могу что-то исправить, – в отчаянии выпалила Таласин. – Присоединиться к спасательной операции...

– Не будет никакой спасательной операции, – отрезала Вела. – С моей стороны – не будет. Нам нужно беречь ресурсы, а Кесатх не должен узнать, что я жива и здорова в Ненаваре, пока мы не сделаем свой ход.

Таласин не поверила своим ушам.

– Но Хайра и остальные, их же пытают, даже сейчас, когда мы с тобой говорим! Мы не можем позволить...

– Увы, у нас связаны руки. Наверняка в глубине души ты и сама это понимаешь. – Поразительно, насколько Вела напоминала сейчас Урдую. Холодная. Решительная. Непоколебимая. – Их страдания не будут напрасны, как и все смерти на площади, потому что каждый павший повстанец помог тебе завоевать доверие императора Ночи. Они будут отомщены, когда мы отвоюем Континент.

«Мы пешки в ее войне, – вспомнила Таласин слова Дариуса. – Просто расходный материал».

Но она ведь понимала точку зрения Велы, не так ли? Организация побега из тюрьмы стала бы логистическим и стратегическим кошмаром. Таласин настаивала на спасательной операции, только чтобы почувствовать себя лучше. Она не задумывалась о том, чего это потребует от Велы, насколько серьезен риск выживания Сардовии.

Так что она проглотила возражения и мольбы спасти Хайру и других пленных, прекрасно понимая, что своим молчанием обрекает их на гибель и это бремя ей придется нести до конца своих дней.

Но было еще кое-что, о чем ей требовалось поговорить с Велой.

– Амирант, – робко начала Таласин, – насчет Аларика...

От того, как сверкнул правый глаз Велы, любого солдата бросило бы в дрожь. Но Таласин не была больше солдатом – Вела сама так сказала, – а потому продолжила:

– Он собирался убить Хайру, но я закричала, умоляя не делать этого, и он не убил. За это отец мучил его. Магией тени. – Она никому еще этого не рассказывала. И сейчас казалось неправильным раскрывать тайну Аларика. Но Вела могла что-то понять. – Все его тело покрыто шрамами. Гахерис жесток даже с ним, и...

Она сбилась, потому что амирант отнюдь не выглядела удивленной.

– Я знаю, что делает с ним отец, – сказала Вела, и Таласин пошатнулась, как от удара. – Помимо прорывов, именно боль помогает кесатхским Кованным Тенью получить доступ к эфирной магии и стать сильнее. Когда-то ты спрашивала меня, почему я не присоединилась к Кованному Тенью легиону, и я сказала, что не захотела стать человеком, способным на это. Потому держала свои способности в тайне. – На ошарашенный кивок Таласин женщина ответила тяжелым вздохом. – Но вся правда такова: я была рулевым почти год, когда с кончиков моих пальцев впервые сорвались Врата Теней. И я отправилась в Цитадель доложить легиону, как требовал закон Кесатха. Гахерис и Аларик вели тренировочный бой в одном из внутренних дворов, и я остановилась посмотреть. Это было за несколько лет до Ураганных Войн. Аларику едва ли было больше десяти. Ребенок сражался с императором Ночи, властелином в самом расцвете сил. Я видела, как магия Гахериса скрутила его сына. Слышала, как Гахерис кричал на мальчика, чтобы тот вставал и дрался, как мужчина. И наследный принц так и сделал. Кровь пропитала его рубашку, и, кажется, у него была сломана рука, но он не плакал. Наоборот, он собрался, готовясь продолжать.

Вела уже говорила почти шепотом, словно даже после стольких лет ужасаясь воспоминаниям.

Таласин видела это – маленького мальчика, еще не обретшего знакомые ей резкие черты, мальчика, которого снова и снова безжалостно избивал отец посреди унылого серого города из равнодушного камня. Она думала о том, кем стал этот мальчик – о своем муже с его угрюмым молчанием и редкими насмешливыми замечаниями, с моментами нежности, которые так и не смог искоренить Гахерис. Думала о его холодном гневе, о том, как он никогда не повышал голоса, даже будучи раздражен, – раньше это казалось ей странным, но теперь она понимала причину.

«Будь добра ко мне», – сказал Аларик. Он был в ее власти, избитый, изломанный, одурманенный валерианой, лишенный возможности защищаться – и именно об этом просил.

«Будь добра ко мне».

– Именно там и тогда я решила, что не хочу быть частью всего этого, – с мрачной торжественностью заключила Вела. – Я покинула Цитадель, вернулась на свой пост и занималась эфиромантией тайно, никому не говоря о том, что и я Кованная Тенью – пока не дезертировала, использовав свою магию против преследовавших меня солдат.

– Почему ты не рассказывала этого раньше? – Голос Таласин невольно прозвучал обвиняюще.

Слишком остры были воспоминания о том, как Элагби и Урдуя скрывали от нее информацию о Пустопропасти; и вот – словно свежий порез по старому шраму...

– А что бы это дало? – возразила Вела. – Тот мальчик вырос, став предводителем легиона Кованных Тенью, победив всех остальных в многодневных испытаниях. Без малейших угрызений совести он закончил войну, начатую его отцом – ну, или, по крайней мере, он так полагает. Независимо от того, как ужасно с ним обращались, он стал таким, каким сделал его Гахерис. Какой смысл испытывать сочувствие к... – Увидев выражение лица Таласин, Вела резко умолкла. – Так ты сочувствуешь ему?

– Н-нет, – выдавила Таласин. Ее внутренний голос, надрываясь, кричал, что это ложь, опустошая ее изнутри. – Но учитывая то, что он не убил Хайру, и то, как обошелся с ним Гахерис, я подумала, что, может... может, его можно переубедить, перетащить на нашу сторону.

Она даже не задумывалась о том, насколько нелепо прозвучит подобное заявление. Обнаженная тайная надежда Таласин неловко повисла между ней и Велой. Настолько тайная, что до сего мига она не признавалась в этом даже себе.

Вела уставилась на нее едва ли не с ужасом.

– Ты правда веришь, что секундное проявление человечности способно перевесить целую – уже сформированную – жизнь? Что император Ночи предпочтет нас Кесатху?

Разочарование амиранта было для Таласин невыносимо. Разочарование женщины, которая приютила ее, которая так долго удерживала Сардовию от распада. Которая давала надежду на выживание страны. Та ночь в спальне Аларика казалась сейчас такой далекой. Ее заслонили суровая реальность, бульканье мангровых болот и вспышки эфира.

Но она должна хотя бы попытаться изложить свои доводы.

– Он... ему небезразлично то, что я думаю, – сказала Таласин. – Он ищет Каэду – по моей просьбе. Рассказывал мне о своих планах... улучшить экономику... – Ой, не то. Вела моргнула. Таласин никогда еще не чувствовала себя такой глупой. – Если бы я только могла, не знаю, убедить его...

– Послушай меня. – Вела крепко, до боли стиснула руку Таласин. – Неважно, что говорит Аларик Оссинаст, неважно, какого взаимопонимания вы достигли – или можете достигнуть в будущем, – он никогда не пойдет против воли отца. Он предан Кесатху – как и ты должна быть предана Сардовии. Как только узнает, что ты – что мы – морочим ему голову, держим за дурака, он без колебаний убьет тебя, как уже пытался при первой встрече и еще пару раз после. Но он никогда этого не узнает, по крайней мере до последнего часа, когда станет уже поздно что-либо делать, иначе последствия будут катастрофичными для всех нас. Таласин, пожалуйста, будь осторожна.

Глава десятая

Месяц спустя

– Каковы шансы, – протянул Севраим, – что тут готовится какая-нибудь засада, а?

Легионер стоял, прислонившись к перилам, на палубе черной кесатхской ладьи, скользящей над островами Ненавара на парах изумрудно-зеленой магии ветра. Севраим грозил закатить скандал, если Аларик заставит его надеть шлем в такую сырость, так что сейчас его лицо было подставлено лучам тропического солнца, а глаза полуприкрыты в томной неге.

Со своего места на носу воздушного судна Аларик бросил на Севраима весьма красноречивый предостерегающий взгляд, но Севраим остался невозмутим.

– Ты подумай, подумай, – продолжил он. – Мы должны были встретиться с лахис'кой в Иантасе, но кораклы Доминиона перехватили нас, и теперь мы следуем за ними незнамо куда, в то время как наш штормовик находится в их власти, пришвартованный в их порту. Это подозрительно.

Дразнящая ухмылка легионера противоречила его словам, и Аларик не удержался:

– Если твои подозрения оправдаются, это, знаешь ли, будет твоей проблемой.

– Работа телохранителя не заканчивается никогда, – согласился Севраим. – Его величеству следовало бы даровать мне титул.

– Вдобавок ко всем остальным именам, которыми я тебя называю?

Севраим запрокинул голову и расхохотался еще вдохновеннее обычного. Аларик не мог винить ни его, ни команду ладьи, глазеющую на них, явно развлекаясь, чего эти люди никогда не позволили бы себе в пределах Империи Ночи. Пребывание здесь, в Ненаваре, среди хрустких синих небес и ласковых ветров, сверкающих песков, золотых городов и тропических лесов, густых, как грозовые тучи, после холода и сырости кесатхской весны вселяло в душу какую-то непривычную легкость.

Все это было бы весьма живописно, если бы не... зрители.

В прошлые разы, когда Аларик пролетал над этим архипелагом, либо стояла глухая ночь, либо гражданские корабли сажали на землю из соображений безопасности. Но сейчас был день, и Доминион, похоже, пришел к заключению, что Аларик не станет совершать ничего неподобающего – вроде сбивания случайных ненаварских судов – после женитьбы на их лахис'ке.

Конечно, Иантасской эскадрильи кораклов-«мотыльков» с их переливчатыми корпусами, похожими на крылья парусами и бронзовыми пушками было достаточно, чтобы другие корабли не подплывали слишком близко. Но это не мешало народу на различных лодках, прогулочных яхтах и грузовых судах пялиться на Аларика, даже держась поодаль. Он видел, как зеваки перешептываются, пока их корабли с парусами всех цветов радуги и трепыхающимися на ветру вымпелами совершенно неорганизованно снуют туда-сюда без смысла и цели, то и дело подрезая друг друга.

Аларик радовался, что лицо его скрывает волчья маска, даруя иллюзию защиты от сплетен ненаварцев, однако задавался вопросом, не лучше ли было бы без нее. Его нетрудно заметить даже издалека. Любопытство и опасения отражались на лицах простых людей, пытающихся увязать чудовищную личину с супругом их лахис'ки.

Кстати, о Таласин...

Ее образ ворвался в его мысли, как солнечный свет в окно. Аларик нахмурился, прислушиваясь к трепету в груди. В последний месяц такое случалось каждый раз, когда он думал о ней, но ощущение все равно казалось странным.

Свое беспокойство Аларик списывал на нервы. Конечно, планы отца тревожили его. Время отговорить Гахериса еще было, тем более что кесатхские эксперименты с сариманом не принесли пока никаких многообещающих результатов, но Аларика волновало, какова будет реакция Таласин, если она когда-нибудь узнает об этом.

Она никогда не поверит, что он не имел никакого отношения к экспериментам. И пускай, благоволение богов, он сумел скрыть от жены происходящее, все равно это было страшным предательством – похитить саримана с его родных берегов и подвергать птицу жестоким опытам. Но есть ведь способ загладить вину. Должен быть. Просто его нужно найти.

Столько всего висело в воздухе. Столько возможных путей развития событий в будущем – и большинство из них катастрофические. А в центре всего этого – настоящее, нервозность в ожидании новой встречи с Таласин. С бывшим врагом, которая спасла его на поле боя. С первым человеком, который позаботился о нем после «уроков» отца. С женой, о которой он грезит, преследуемый смутными видениями веснушек, золотистых глаз и нежных рук.

Спустя какое-то время – после еще нескольких испуганных взглядов с пролетающих мимо кораблей – Аларик пришел к решению. Сняв маску, он передал ее кому-то из членов экипажа, велев отнести в кладовку к остальным личным вещам императора. Маска была смертоносным обещанием Сардовийскому Союзу, но истинный союз с ненаварцами не может проистекать из страха.

Кроме того, свежий воздух, обдувающий обнажившееся лицо, нес несказанное облегчение и избавление от жуткой жары, хотя Аларик никогда бы не признался в этом Севраиму.

Кораклы-«мотыльки» в авангарде начали наконец быстро снижаться, и остальной конвой последовал за ними к Васиасу, центральному из семи главных островов, тому самому, на котором размещался Разрыв. Мурашки дурных предчувствий медленно поползли по спине Аларика. Пустопропасть полыхнула утром, озарив рассвет своим аметистовым сиянием – как раз когда штормовик приближался к ненаварским водам. Вдруг с Таласин что-то случилось? Вдруг она оказалась в зоне выброса? Не поэтому ли его кораблю изменили маршрут?

К тому моменту как конвой пришвартовался у густой рощи кокосовых пальм на окраине небольшой деревушки, Аларик совсем оцепенел. На посадочной площадке уже стояло несколько кораклов-«мотыльков», но большую ее часть занимал боевой аутригер, по сравнению с которым кесатхская ладья казалась совсем крохотной. На земле ждала воин королевской гвардии Таласин – отличающаяся от других слоняющихся вокруг солдат громоздкими доспехами, отлитыми в форме драконьих костей. Как только Аларик высадился, женщина отсалютовала, как принято в Доминионе, прижав к груди кулак в шипастой латной перчатке.

– Где она? – резко спросил Аларик, чувствуя, как страх сжимает ему сердце.

Женщина приподняла бровь, явно недовольная его тоном, тонко напоминая, что для ненаварцев с их матриархальным порядком Аларик в первую очередь супруг их владычицы, и только потом уж император Ночи. Стражница была почти с него ростом, ее темные волосы были убраны назад, открывая угловатое квадратное лицо.

– Лахис'ка повелела мне привести вас к ней, ваше величество. Я Налам Гао, капитан лахис-дало ее светлости, к вашим услугам.

Аларик и Севраим последовали за Гао – мимо кокосовых пальм, в деревню, представляющую собой убогое скопление лачуг с высокими крутыми соломенными крышами и стенами из сплетенных друг с другом бамбуковых циновок. С посадочной площадки деревня выглядела вполне заурядной, но, когда они углубились в нее, миновав первые дома, стало совершенно очевидно, что тут произошло нечто страшное.

В ноздри сразу ударил запах. Всепроникающая вонь серы и заразы с тошнотворно-сладковатыми нотками тления. Он узнал этот запах сразу – смрад летнего поля боя, где разлагаются на жаре мертвые. А влажность Ненавара делала ситуацию много, много хуже.

Однако в этой маленькой деревне никаких сражений не было. Обитатели ее пытались уйти. Останки их устилали грязную дорогу, петляющую между хижинами. Курицы, свиньи, козы, люди, иссохшие оболочки прежних сущностей, почерневшие настолько, словно гнили тут много недель, валялись друг на друге, красноречиво свидетельствуя о страшных последствиях безуспешного панического бегства. Ни единой зеленой травинки не осталось здесь – ни на обочинах, ни на обнесенных изгородями задних дворах, где еще висели на деревьях съежившиеся плоды и чернели увядшие цветы на клумбах.

Вдалеке кто-то выл.

– Кратер Пустопропасти находится всего в нескольких километрах к северу отсюда, – тихо объяснила Гао. – Пустопропасть активировалась незадолго до рассвета и с ревом пронеслась по полям, а потом и по домам местных жителей. Лахис'ка прибыла из Иантаса, как только мы об этом услышали. Никто ничего подобного не ожидал. Масштабы извержения, притом что до семилунного затмения так далеко, беспрецедентны. Боюсь, это предзнаменование. Грядет нечто страшное.

«Этот год обещает быть худшим за всю историю», – сказала королева Урдуя Аларику всего два месяца назад, а Разрыв меж тем становился все более и более нестабильным, захватывая все большую территорию. Похоже, скоро он пересечет Вечное море, и Континент постигнет судьба этой деревни.

Следуя за Гао, за поворотом дороги Аларик наконец увидел свою жену. Окруженные лахис-дало и другими солдатами Доминиона, создавшими безопасный периметр, выжившие жители деревни собрались на центральной площади, и Таласин была среди них, тихо разговаривала с плачущими, заламывающими руки, тщетно пытающимися успокоить своих ревущих детей селянами. В простой хлопковой блузе и бриджах, с перекинутой через плечо каштановой косой Таласин едва ли походила на королевскую особу, но нельзя было не заметить, как такие же оборванные люди толпятся вокруг нее, ловя каждое слово, следя за каждым жестом девушки с отчаянием и надеждой.

Те, кто стоял с краю толпы, увидели Аларика первыми. Весть о его появлении покатилась, подобно волне. Поворачивались головы, расширялись глаза, учащалось дыхание. Он хотел заверить людей... в чем? Что не причинит им вреда? Но разве его флот не натворил бы тут бед куда более страшных, если бы Урдуя Силим не предложила наследницу своего трона ему в жены? Разве корабли его отца не принесли смерть и разрушения многим гражданским поселениям Континента?

Имеет ли Аларик право обещать этим людям, что рядом с ним они будут в безопасности?

Но когда Таласин заметила его поверх моря голов жителей деревни, на лице ее не отразилось ни гнева, ни страха. Напротив, что-то мягкое, робкое промелькнуло в ее чертах, и Аларик, сам того не осознавая, словно во сне, двинулся навстречу, смутно осознавая, что ненаварцы шарахаются в стороны, оттаскивая друг друга с дороги, словно он нес чуму. Аларик же видел лишь Таласин.

Он остановился перед ней, понятия не имея, что делать дальше. А жена посмотрела на него так, словно они не виделись много лет.

– Как... – начал он.

– Я подумала... – произнесла она одновременно.

Оба замолчали. Кончики ушей Аларика пылали. Он жестом предложил Таласин продолжать.

– Я подумала, будет лучше, если тебя приведут сюда, – пробормотала она, – чтобы тебе не пришлось ждать у Иантаса, подозревая, что где-то тут устроена засада.

Аларик решил, что никогда не допустит, чтобы Таласин узнала о недавней шутке Севраима – и просто кивнул.

Таласин, хмурясь, обвела взглядом настороженные лица деревенских, потом расправила плечи и взяла Аларика под руку. «Демонстрация единства», – понял он, несколько ошарашенный внезапным прикосновением, ощущением ее пальцев, прижавшихся к его боку.

А Таласин обратилась к местным на языке Доминиона, текучем, напевном. Аларик уловил свое имя, еще слово «Иантас», но и только. Зато, по мере того как Таласин говорила, опасливость людей постепенно сменялась осторожным оптимизмом. Некоторые даже заулыбались.

– Что ты им сказала? – спросил Аларик, почти не шевеля губами.

– Сказала, что мы, – Таласин крепче стиснула его руку, – настаиваем на том, чтобы они перебрались вместе с нами в Иантас, где они не будут ни в чем нуждаться, пока их поля не станут вновь пригодны для возделывания. Еще я пообещала, что мы с тобой сделаем все, что в наших силах, чтобы остановить Пустопропасть в судную ночь.

Таласин приставила солдат к работе. Лахис-дало, рулевые кораклов и экипаж военного корабля Иантаса отправились помогать жителям деревни собирать вещи и хоронить павших. О трупах животных можно было позаботиться и позже, когда прибудет батальон расчистки, но погибло больше двадцати человек, и Таласин не хотела, чтобы их скорбящие семьи эвакуировались, не проведя надлежащих ритуалов.

Однако действовать требовалось быстро. Никто ведь не скажет, когда Пустопропасть полыхнет снова.

У капитана Гао имелось немало сомнений по поводу переселения выживших в Иантас.

– Ваша светлость, не следует ли сперва посоветоваться с Захия-лахис? – спросила она пробегающую мимо с лопатой Таласин.

– Зачем? – выпалила в ответ Таласин, почти не сбившись с шага. – Замок перешел моему мужу в качестве моего приданого, так что он наш и мы вправе делать с ним все, что пожелаем.

Кроме того, она уже отправила эфирное сообщение в Купол Небес, но никто оттуда к ней не присоединился. Молчание, вероятно, означало благословение бабушки справляться с ситуацией самостоятельно.

Аларик и Севраим удалились на северный край деревни. Подойдя к ним, Таласин обнаружила, что они молча изучают расстилающиеся перед ними коричнево-черные останки загнивших полей сахарного тростника. На горизонте, окутанный облаками, маячил конусообразный силуэт Актамасока – Драконьего Клыка, древнего вулкана, извергающего вместо лавы и пепла магию пустоты. На его неровных, угольно-черных склонах не было ни следа густой зелени, покрывающей прочие пики Ненавара.

И теперь эта безжизненность распространялась, опустошив землю, бывшую основным источником дохода селян, погубив людей и домашний скот.

– Вот. – Таласин сунула лопату Севраиму. – Все копают могилы. Иди и ты помоги.

В кои-то веки легионер воздержался от острот. Взяв лопату, он отправился делать то, что велено, а Таласин заняла его место рядом с Алариком.

– Сердишься? – спросила она. – Ну, что я позвала деревенских в замок?

В конце концов, формально это все-таки его замок.

Взгляд Аларика скользнул по ней. Радужки в солнечных лучах блеснули серебром.

– Не сержусь.

– Ну, раздражен.

– Нет. Ты все сделала правильно. По справедливости. – Он кивнул в сторону разоренных полей, словно подчеркивая правдивость сказанного. – По сравнению с тем, что они пережили, то, что нам будет тесновато в замке, совершенно несущественно.

До этого момента она даже не осознавала, как сильно надеялась на то, что он поддержит ее решение.

«Где-то там у него все-таки есть сердце, – размышляла Таласин, чувствуя, как ее собственное сердце скручивает щемящая боль. – Может, амирант ошиблась. Может, он все еще способен...»

– Чем я могу быть полезен? – Пронзительная серьезность звучала в голосе Аларика. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

«Будь на моей стороне в самом конце».

Таласин сглотнула, усилием воли возвращая себя в настоящее, в море смерти, в тень Драконьего Клыка.

– Идем. – Она отвернулась от мужа, забыв про то, чего никогда не сможет сказать, и переключившись на насущные задачи. – Нужно помочь с погрузкой.

Хотя сотня уцелевших жителей деревни и могла теоретически втиснуться в военный корабль Иантаса, требовалось еще позаботиться об их корзинах и набитых мешках, а также о скотине, которой удалось пережить гнев Пустопропасти.

Таласин решила проблему, заявив, что половина багажа и несколько животных отправятся в путь на ладье императора Ночи.

– Мы перевернемся, – высказал свое мнение Севраим, стоявший на посадочной площадке и с глубочайшим скептицизмом наблюдавший, как кесатхский матрос ведет по трапу солнечного буйвола. – Не уверен, что мы вообще сумеем отчалить.

– Все будет в порядке. – Аларик тоже не испытывал особой уверенности, но с корзиной с сырым бельем в одной руке и недовольной курицей под мышкой другой был как-то не склонен развеивать страхи Севраима. – Прекрати ныть и помоги мне с... этим.

Севраим забрал у него рябую, рыжую с белым курицу и покосился наверх, где Таласин на палубе ненаварского боевого судна таскала мешки в грузовой трюм и на одном дыхании раздавала своим людям приказы.

– Наша новая императрица – весьма властная особа для такой коротышки.

Кровь отлила от лица Аларика. Воспоминания о первой брачной ночи ворвались в сознание с силой пинка в живот. Он точно знал, какой властной может быть Таласин; изведал на личном опыте...

– Ну вот, на меня только что нагадили, – проворчал Севраим.

Курица, угнездившаяся на сгибе его локтя, довольно закудахтала.

Следом за Севраимом Аларик поднялся по трапу на палубу ладьи и осторожно двинулся меж вещами и животными, пока не нашел место, где можно было присесть – на груде корзин возле стреноженного солнечного буйвола. Таласин присоединилась к нему через несколько минут, с усталым вздохом плюхнувшись рядом.

– Мой корабль полон, – сказала она в ответ на его вопросительный взгляд. При звуке ее голоса солнечный буйвол тихонько замычал, и Таласин рассмеялась. – Ну, это мне знакомо.

Солнечный буйвол был вдвое меньше своего дикого родича, земноводного болотного буйвола, в ярости преследовавшего Аларика с Таласин в Белианских джунглях. Да и, в отличие от колоссальных серповидных рогов гиганта, рога солнечного буйвола походили на скошенные кинжалы, прижимающиеся к широкому черепу. Красные глаза болотного буйвола с дикой злобой впивались в жертву, а его одомашненный родственник взирал на окружение довольно приветливо, с удовольствием пережевывая свою жвачку, пока ладья поднималась в воздух.

Следующие полчаса Аларик разглядывал собственные сапоги. Молчание, повисшее между ним и Таласин, сделалось удушающим. Нарушали его лишь гудение магического ветра, шаги и короткие реплики членов экипажа, степенное кудахтанье кучи куриц да временами случайное козье блеяние. Аларику очень хотелось поговорить с Таласин, но что он мог сказать о политических удобствах своей жене, с которой уже испытал весьма неудобный оргазм? Жене, которая с его попущения перевязала ему раны, которой он открыл самые сокровенные тайны, хотя должен был держать ее на почтительном расстоянии?

Он даже не мог воспользоваться подсказками Севраима; куда более искушенный в вопросах общения легионер находился на другом конце палубе в состоянии полнейшего, абсолютнейшего уныния, исклеванный и изгаженный курами и утками.

– Я рада, что шрама не осталось, – выпалила вдруг Таласин.

Она сидела, скрестив руки со сжатыми кулаками на коленях и, когда Аларик повернулся, подняла одну руку и постучала себя пальцем по лбу, указывая на то место, где ее мужа порезала отцовская магия.

Напоминание о том, в каком униженном состоянии она его видела, больно задело Аларика. Он подумал обо всех остальных шрамах на своем теле, обо всех тех случаях, когда его неудачи оставляли-таки неизгладимый след. Испытала ли она отвращение при виде этих отметин в ту ночь в его покоях? А кто бы не испытал?

– Да, муж, покрытый боевыми шрамами, возможно, и является на Континенте предметом гордости, но здесь, в Доминионе, это не очень-то популярно. – Саркастические слова, вырвавшиеся из темных глубин его души, показались Аларику совершенно неуместными здесь, под залитыми солнцем небесами, рядом с девушкой, светящейся изнутри.

Таласин моргнула. Ее розовые губы в замешательстве приоткрылись. Очевидно, подобные соображения никогда не приходили ей в голову, и Аларик, подавив сожаление, приготовился к ее гневу, к еще одной жаркой ссоре.

Она снова скрестила руки и... посмотрела на него.

– Это были не боевые раны.

Он поморщился. Таласин не позволяла ему погрязнуть в жалости к себе, но и не освобождала от ответственности за то, что он так плохо думал о ней. Аларик мог оценить это и даже почувствовать благодарность, но выдавить из себя полузадушенное «извини» все равно оказалось чертовски сложно.

– Спасибо, – напряженно произнесла Таласин.

– Тебе спасибо, – поспешно выпалил он, отчаянно рассчитывая, что она забудет его недавнюю неприветливость, – за то, что ты сделала в Цитадели. Надеюсь, я был не слишком трудным пациентом. Если я сказал или сделал что-нибудь глупое...

– Ты не помнишь?

– После валерианы – немногое, – признался он. Таласин поморщилась, и он продолжил с некоторой тревогой: – Я ведь не сделал ничего неподобающего?

Вид у нее стал совсем возмущенный, и Аларик запаниковал, боясь, что сделал все только хуже, но, наверное, это были всего лишь игры света, потому что лицо ее быстро разгладилось, и жена покачала головой.

– Нет. Вредным ты был не больше обычного.

Губы Аларика непроизвольно дрогнули.

– То, что ты сделала, – повторил он, охваченный тем смутным чувством расположения, которое испытывал только к ней, – это куда больше, чем кто-либо другой когда-либо...

Она прикусила губу. Глубокая печаль отразилась на лице Таласин, хотя, казалось бы, она почти ничего не знала о жизни мужа. Потом она коснулась его руки, лежащей на плетеной корзине, и Аларик онемел от нежности этого жеста. Тонкие пальчики Таласин, казалось, насквозь прожигали кожу перчатки.

– Аларик, – начала она, и сердце его воспарило от звуков собственного имени, произнесенного ее устами.

«Да что же это? – вопрошала каждая капля его крови, и один палец словно сам собой приподнялся, чтобы обвить ее пальцы. – Что это, если не...»

Кто-то из команды ударил в гонг, установленный на квартердеке у штурвала, и железный рев, сигнализирующий о начале снижения, бесповоротно испортил момент.

Таласин встала. Аларик тоже – после того как привел бешено вертящиеся в голове мысли в какое-то подобие порядка. Схватившись за поручни, чтобы не потерять равновесия, они смотрели, как ладья, идущая впереди боевого корабля, снижается, направляясь к небольшому острову у побережья Васийяса. Пляжи Иантаса, покрытые кварцевым и коралловым песком, сверкали белизной на фоне лазурных вод Вечного моря. В центре острова, в окружении статных кокосовых пальм, высился замок из пронизанного розовыми прожилками гранита, щетинящийся шпилями, островерхими арками и летящими контрфорсами. Пышный фасад был инкрустирован множеством колючих раковин мурексов и украшен резьбой, изображающей танцующих духов природы. Окна отливали перламутром.

Таласин коротко, с надеждой улыбнулась Аларику:

– Красиво, не правда ли?

Пряди каштановых волос, выбившиеся из ее косы, развевались на ветру. Солнце вызолотило ее глаза, плясало на веснушках, подчеркивало мягкую округлость щек. И когда Аларик ответил «да», смотрел он на Таласин.

Глава одиннадцатая

Свет, преломляясь в витражных окнах длинных и узких коридоров и залов Иантаса, рассыпал драгоценные искры по сверкающим прожилкам гранитных стен, увешанных гобеленами в золотых, фиолетовых и кобальтовых тонах и картинами со штормовыми морскими пейзажами и затаившимися в потоках драконами.

Таласин предпочитала это место чрезмерной пышности Купола Небес, но не могла отрицать, что в компании одной лишь Цзи, лахис-дало и сравнительно небольшого числа слуг тут было довольно одиноко. Впрочем, сейчас дело обстояло совсем иначе. С прибытием беженцев замок наполнился шагами и голосами. Даже в наружных садиках и огородах царила суматоха: служители пытались разместить там десятки животных.

Она сама занялась обустройством деревенских, поручив слугам показать кесатхцам их комнаты. Вести свое хозяйство оказалось не так сложно, как она поначалу боялась; просто нужно было думать о доме как об армии, где у каждого есть свое место.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Таласин наконец удалилась в свои покои – или, если точнее, покои, которые теперь делила с мужем. Мужем, который даже не помнил, как целовал ее месяц назад. Рука ее, легшая на окованную бронзой дверь спальни, слегка дрожала, однако Таласин решительно толкнула створку.

Аларик обернулся. Он, уже без доспехов, стоял у раздвижных стеклянных панелей балкона. Перчатки он тоже снял, и камень вулана в кольце, точно такой же, как и у нее, сверкал в лучах вечернего солнца.

– Ты уж извини, – сказала Таласин чуть громче, чем следовало. – Здесь, в Ненаваре, все по-другому. Люди начнут судачить, если мы разместимся в разных покоях. Но если тебе неловко...

– А тебе? – спросил он этим своим низким торжественным голосом, от которого у нее всегда по спине бежали такие мурашки, что хотелось буквально вылезти из кожи – по не столь уж неведомым причинам.

– Да ничего, нормально. – Во имя всех богов и предков, почему она едва выдавливает слова и задыхается, словно вот-вот сомлеет? – Кровать достаточно широкая.

Оба они уставились на предмет, о котором зашла речь. Эта постель с балдахином, горой подушек из гагачьего пуха, шелковыми простынями винного цвета и отороченными золотом покрывалами легко могла вместить человек пять. Таласин тут же потупилась, чувствуя, что краснеет. Сколько ночей она провела на этой кровати одна, без сна, вспоминая их с Алариком поцелуи и то, как его руки блуждали по ее телу...

– Значит, мне не придется спать на полу? – Он насмешливо вздернул бровь.

И смущение Таласин тут же сменилось чувством вины. С учетом того, что она знала теперь о его прошлом, было бы верхом жестокости заставить его страдать без удобств ночью, в то время как сама она далеко не безгрешна. «Это твой дом, – хотелось сказать ей. – Тихая гавань, где ты в безопасности, вдали от своего отца. Никто не причинит тебе здесь вреда». Но выпалила она первое, что более-менее сложилось в океане взбаламученных мыслей:

– В этой постели тебе всегда рады.

И только после резкого вдоха Аларика Таласин осознала двусмысленность своего заявления. Нет, нужно убираться отсюда, пока не выставила себя полной дурой. Она...

Она осталась на месте, потому что Аларик шагнул навстречу. Осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядь. И лицо его утратило большую часть привычной настороженности.

– Я так и не спросил, – пробормотал он. – Как у тебя дела?

– Ты не ответил на мое письмо, – выпалила Таласин.

И едва не пнула себя. Из всех тем, которые можно было обсудить, выбрать...

Аларик нахмурился.

– Ты что, не получила...

– Я получила письмо, написанное твоим адъютантом, – выдавила она, умирая тысячью смертей разом. Ну да, весь прошлый месяц ее это беспокоило – время от времени, – но волнение по большому счету было ребяческим.

Это все из-за него. Он виноват. Стоит слишком близко. Не дает думать.

Пальцы Аларика легли на ее щеку. Большой погладил кожу, в точности так, как гладил ее запястье в то утро в его спальне.

– Я отвечу лично. В следующий раз.

– Кто сказал, что следующий раз будет? – фыркнула она. – Ненавижу писать письма, мне никогда не приходилось этого делать, пока меня не провозгласили лахис'кой, и они всегда получаются такими корявыми...

Он ласково погладил ее подбородок – как в Белианском святилище. Все в эту минуту несло в себе отголоски прошлого, только представало в новом свете.

– Я думал, что, может, королева Урдуя сказала тебе, что написать, – признался Аларик. – Думал, ты рассказала ей о... о том, что мой отец...

– Нет, – выпалила Таласин.

Но она рассказала Веле.

И снова ее захлестнули волны вины.

Таласин попыталась отступить. Отстраниться от Аларика, выбраться из этого спутанного клубка – лабиринта! – эмоций. Но при виде облегчения, смягчившего его черты, унесшего годы, не смогла сделать ни шагу. Уголок его рта – в считаных дюймах от ее губ – приподнялся почти в улыбке.

– Напиши мне еще, Тала, – попросил он, поддразнивая. – Я отвечу. Обещаю. Переживем твою корявость вместе.

Вспыхнувшая искра раздражения сразу погасла, так близко он стоял, так близко, что его можно было поцеловать. Возможно, ей даже нужно было его поцеловать, чтобы стереть эту самоуверенность...

Когти скрежетнули по стеклу, и они отпрянули друг от друга.

Почтовый орел завис над балконом, пытаясь как-то проникнуть внутрь. Таласин сдвинула панели, впустив в комнату запах океана и хищную птицу, тут же усевшуюся ей на руку.

К ноге орла был привязан свиток, скрепленный печатью с драконом.

– Это письмо от бабушки.

Аларик отступил от орла подальше – насколько позволяла комната.

– Один из этих ваших гонцов едва не пообедал целым поколением связных поморников Кесатха.

– Это была моя личная птица, и вам следовало накормить его сразу по прибытии, – сообщила Таласин, распутывая узлы на веревке, удерживающей свиток. – Пакван летел всю ночь, чтобы доставить мое послание. Он, наверное, умирал с голоду.

– Пакван...

Непривычные ненаварские слоги Аларик произносил с сильным континентальным акцентом, тем самым, от которого Таласин так старалась избавиться, поэтому едва удержалась от ухмылки.

– Это значит «арбуз».

Она начала разворачивать пергамент, размышляя, что нужно Урдуе.

– Ты назвала смертоносную хищную птицу Арбузом, – невозмутимо констатировал Аларик.

– Я была голодна, когда сокольничий сказал, что я могу дать птенцу имя... – Таласин умолкла, читая строки, начертанные изящным летящим почерком Захии-лахис. Потом подняла на Аларика расширившиеся глаза. – Бабушка и отец присоединятся к нам сегодня за ужином.

Дипломатическая шхуна Купола Небес, трепеща сине-золотыми парусами в такт с колышущимися на ветру верхушками кокосовых пальм, приземлилась на Иантас одновременно с пурпурной пеленой сумерек. Королева Урдуя и принц Элагби сошли с корабля и, шествуя рука об руку по белому песку, смешались с жителями деревни, явившимися на посадочную площадку, чтобы встретить владык. Королева и принц расспрашивали людей о делах и выражали соболезнования их потерям.

Таласин наблюдала за всем этим, стоя рядом с Алариком у входа в замок. Если и было что-то, в чем она не могла упрекнуть бабку, так это в отношении к народу. Захия-лахис никогда не была и не будет сердечной – это компенсировал ее сын, – но она всегда прислушивалась к заботам простых людей и без устали искала решение их проблем. И ненаварцы уважали ее за это.

Но даже если бы Урдуя была жестокой или равнодушной правительницей, ненаварцы все равно почитали бы ее. Ибо она была благословлена предками, что наблюдают за Доминионом со своих великих кораблей с Небес над Небесами.

Таласин выросла не в Ненаваре. И хотя у нее и вошло в привычку в трудную минуту или просто в сердцах призывать предков, она не чувствовала с ними духовной связи. И даже почти не верила в богов Континента; в трущобах и сточных канавах Тукановой Головы места для веры, считай, и не было.

Однако царственная осанка Урдуи, ее белые волосы, серебряное платье, драгоценные камни, сверкающие и переливающиеся под неярким светом звезд на фоне грохочущего прибоя, – все это создавало иллюзию божественности. А Элагби в своих золотых одеждах с золотым венцом-драконом на челе был солнцем при луне-матери. Вместе прошествовали они по каменной тропке к ожидающим Аларику с Таласин.

– Сколько времени потребовалось этой парочке, чтобы собраться? – поинтересовался Аларик еле слышным шепотом. – Спорю, твой отец одевался дольше Захии-лахис.

И из-за этих его слов, приветствуя семью и приглашая родных проследовать в их с мужем жилище, императрица Ночи едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Легкое замешательство Элагби и ледяное возмущение Урдуи по поводу недостатка самообладания у внучки никоим образом не помогли Таласин взять себя в руки. Шествуя в обеденный зал Иантаса под руку с Алариком, Таласин впилась ногтями в предплечье мужа, пытаясь успокоиться, и он предостерегающе пихнул ее локтем.

– Будь добра, не щипайся, лахис'ка.

– Это все ты виноват, – парировала она, давясь хохотом. – Не заставляй меня натравливать на тебя орла.

– О нет, пожалуйста. – Губы его дрогнули. – Что угодно, только не Арбуз.

Таласин прыснула. Но тут же почувствовала взгляд Урдуи, прожигающий дырки в ее спине, и этого оказалось достаточно, чтобы отрезвить.

В столовой уже была разложена еда – на общих блюдах из банановых листьев, выстланных на гладком темно-бордовом столе, и слуги застыли наготове. Цзи и Севраим держались поодаль, не желая влезать в формально семейную трапезу, так что за стол уселись лишь четыре царствующие особы: Урдуя и Элагби бок о бок и Аларик с Таласин напротив них.

В комнате повисло напряженное молчание, только плеск наливаемых слугами в кубки воды и вина разносился эхом по напоминающему пещеру залу, взмывая к высокому сводчатому потолку.

– Хорошо, что вы двое поладили, – заговорила наконец Урдуя, накладывая себе на тарелку бледные кубики свежевыловленной макрели в пальмовом уксусе. – Этот союз, безусловно, только выиграет от дружбы двух его ключевых элементов.

Таласин достаточно разбиралась в двусмысленности речей ненаварцев, чтобы понять, что Урдуя – как и Вела – тонко предупреждает ее. Напоминает о том, что стоит на кону, о том, что ее брак должен носить лишь стратегический характер – и не более.

Это задело, хотя она и не слишком старалась разобраться почему. Только сердито смотрела на каждую ложку риса, ложащуюся на тарелку.

Аларик, в свою очередь, тоже как-то не торопился отвечать. Лишь когда они начали есть, Элагби сделал еще одну попытку завязать разговор:

– Сегодня ночью будет затмение, не так ли? Собираются ли их величества тренироваться здесь, в Иантасе?

– Да, на пляже, – сказала Таласин. – Дайя Вайкар и ее заклинатели тоже будут присутствовать. Им не терпится испытать новый усилитель.

– Мне бы очень хотелось понаблюдать. – Элагби бросил на Урдую умоляющий взгляд. – Как ты относишься к тому, чтобы отправиться назад в Седек-Ве послезавтра, харликаан?

– У меня, – заявила Захия-лахис, – намечено несколько совещаний в Эскайе. Было бы, конечно, лучше, если бы ты тоже в них поучаствовал, но... ты волен делать, что пожелаешь.

– Отлично! – Элагби просиял. – Тогда я гость их величеств на ближайшие два дня.

Таласин подавила смешок: очень уж забавно Элагби не заметил прямого намека Урдуи. Аларик же выглядел несколько шокированным тем, как его тесть напросился в гости в чужой дом. Но в ненаварских семьях такое считалось нормальным, а он и принц Доминиона были семьей, нравилось это кому-то или нет. Таласин под столом пихнула мужа коленом, и черты его лица разгладились, превратившись в вежливую маску.

– Принимать вас – большая честь для нас, ваше высочество, – сказал Аларик Элагби. – Если вам понадобится что-то, что сделает ваше пребывание у нас более комфортабельным, прошу не стесняться и сообщить об этом без промедления.

– Я образец невзыскательного гостя, – провозгласил Элагби. – Лахис'ка может подтвердить.

– Это правда.

Таласин улыбнулась отцу. Его редкие визиты в те моменты, когда он мог оторваться от своих обязанностей, скрашивали ее одиночество в этот месяц, и Таласин радовалась возможности провести вместе больше времени.

Урдуя перехватила взгляд Таласин.

– Раз уж у тебя дел невпроворот, Алюнсина, я велю портному не заглядывать раньше следующей недели.

– Портному? – повторил Аларик, и Таласин поежилась, сообразив, что из-за всего, что случилось, совершенно забыла его предупредить.

– Мы даем бал, здесь, в Иантасе, после Безлунной Тьмы, – сказала она. – Бал-маскарад. Чтобы отпраздновать поражение Пустопропасти. Придет портной, чтобы снять с его величества мерки и обсудить варианты.

Аларик побледнел. Череда пестрых, увешанных драгоценностями нарядов, которые носят ненаварские мужчины, пронеслась перед его мысленным взором парадом ужаса.

– У меня есть одежда.

– Но ничего подходящего для костюмированного мероприятия, – отрезала Урдуя. – Вы супруг лахис'ки, и ваш наряд должен дополнять ее. Боюсь, это традиция, император.

Аларик сердито покосился на Таласин. Та потупилась. Она сочувствовала ему, но получить признание Доминиона – дело нелегкое, и этот крутой путь придется пройти.

– На маскараде нельзя носить черное и другие темные цвета, – пробормотала она. – Иначе двор подумает, что ты недоволен тем, что мы остановили Мертвый Сезон, и не разделяешь их радости. Получается, весь твой гардероб не подходит.

Она затаила дыхание, опасаясь, что Аларик начнет спорить – и тем сразу развеет мнение королевы Драконов насчет того, что они «поладили», но Аларик только пожал плечами.

– Я далек от того, чтобы идти против воли моей императрицы. – Он поднял кубок, отсалютовав ей в шутливой манере, все еще пытаясь – как это на него похоже! – поддразнить, даже соглашаясь. – Что ж, пускай тогда ваш портной постарается.

Еще долго, после того как ужин закончился и Аларик удалился наверх, в свои покои, чтобы дать Таласин больше времени пообщаться наедине с семьей, он размышлял о том, стоит ли спасать мир ценой облачения в костюм, сшитый кем-то из этих чрезмерно любящих пышность ненаварцев.

Оставалось только надеяться, что неотъемлемой частью наряда не станут перья.

Он уже лежал в кровати, более чем внимательно подойдя к тому, чтобы занять лишь ее половину, когда в королевские покои вошла – ну, если точнее, ворвалась – Таласин. Она дулась, и выглядело это на удивление мило, однако он вовсе не собирался об этом говорить.

– К чему она вообще клонит, намекая, что я не знаю, что делаю?! – выпалила Таласин.

– Насколько я понимаю, у королевы Урдуи имеются возражения против того, что мы приютили беженцев из деревни? – рискнул предположить Аларик.

– Да, прямо перед тем, как уйти, она заявила, что было бы куда проще отправить их на временные участки в Деланепе, выделенные специально для таких целей. – Таласин, топая, подошла к трюмо и принялась расплетать косу, дергая волосы с такой яростью, что Аларик поморщился. – Но в этом-то что сложного? В Иантасе достаточно и места, и припасов!

– Да, – спокойно сказал Аларик.

– Ей просто досадно, что я проявила инициативу, вместо того чтобы посоветоваться с ней... – Таласин осеклась, словно только сейчас заметив, что Аларик лежит в постели. Щеки ее вспыхнули, залившись ярким румянцем. – Мне нужно умыться.

И она почти бегом бросилась в гардеробную, а он остался смотреть на захлопнувшуюся дверь.

Закрыв глаза, Аларик откинулся на спинку кровати – в отчаянии, постыдном для предводителя легиона Кованных Тенью. Жить с Таласин, постоянно видеть ее – как ему пережить этот визит, оставшись целым и невредимым? Они либо убьют друг друга, либо опять начнут целоваться, и в любом случае все обернется катастрофой. Их союз со всеми его туманностями достаточно сложен и запутан и без обременяющих его свиданий.

«Решение простое, – подсказал ехидный внутренний голос. – Просто не целуй ее».

Конечно, он мог это сделать. Он не целовал ее после первой брачной ночи и недавно, в тот напряженный момент, не поцеловал, так что он определенно способен проявить чуточку самоконтроля.

Аларик открыл глаза, увидел перед собой дверь ее гардеробной, и в голову ему пришла ужасающая мысль. Что, если она выйдет оттуда в такой же почти прозрачной сорочке, как та, что была на ней в прошлый раз? Да он тогда спрыгнет с балкона. Правда спрыгнет.

Однако страхи Аларика, как оказалось, были необоснованными. Таласин появилась из-за двери в мешковатой ночной рубахе и широких пижамных штанах, так что Аларик едва не лишился чувств от несказанного облегчения.

Однако, когда она погасила лампы и осторожно заползла под одеяло со своей стороны кровати, в подернутой лунным светом темноте до него донесся аромат цветочного мыла, задержавшийся на чистой теплой коже, пробудивший инстинктивный трепет внизу живота.

– Спокойной ночи, – пропищала Таласин сквозь шелковые простыни.

– Спокойной ночи, – эхом отозвался Аларик, подумав при этом: «Сомневаюсь».

Глава двенадцатая

Таласин проснулась. Она знала, что не спит. Глаза ее были открыты, и спальню заливал утренний свет.

Но она не могла пошевелиться. Лежала на спине на своем матрасе, не в силах сдвинуть с места оцепеневшие конечности.

Химеры пожирали ее заживо.

Существа из серебристого эфира и черного, как полночь, дыма вгрызались в плоть черными-черными зубами, их змеиные тела обвивали ее руки и ноги. Они содрали кожу с костей и обгладывали их, кусок за куском.

Таласин закричала – ну, или попыталась. Ни единого звука не вырвалось из лопающихся легких, хотя она напрягалась что было сил. Она не могла пошевелиться, не могла заорать, не могла призвать магию.

В углу маячила какая-то фигура, источающая тьму, волны тьмы. Взгляд Таласин поднялся к лицу чужака. Она ожидала увидеть иссохшие черты Гахериса, подозревая, что регент прокрался в ее комнату под покровом ночи.

Но серые глаза принадлежали Аларику. Он улыбался, глядя, как пожирает Таласин его магия.

Она опять закричала. Пересохшее от страха горло выдавило сиплый хрип. И вдруг, освободившись от оков паралича, от кошмара наяву, Таласин резко вскочила. В углу не осталось ни следа теней, которые она так отчетливо видела и чувствовала, и ни следа фигуры, призвавшей эти тени.

Сквозь бешеный стук сердца и медленно отступающий ужас она осознала еще кое-что: мочевой пузырь настойчиво требовал облегчения.

Босые ступни зашлепали по холодному полу. На негнущихся, точно налитых свинцом ногах Таласин побрела в ванную. В голове стоял густой туман; и это служило единственным оправданием тому, что она не вспомнила, что больше не одна ночует в королевских покоях Иантаса, пока буквально не наткнулась на Аларика в своей – отныне их – ванной комнате.

Он склонился над раковиной, облаченный в одно лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Черные волосы были влажными, а щеки и подбородок покрывали кремово-белые хлопья пены для бритья.

– Почему ты не запер дверь? – возмутилась Таласин, окончательно вдруг проснувшись.

Однако, несмотря на раздражение, она невольно уставилась на голую грудь Аларика. На капельки воды во впадинах под ключицами, на бледную кожу и рельефные мускулы, иссеченные серебристыми шрамами. На волнующую дорожку темных волос, бегущую от пупка к тому, что скрывалось под полотенцем...

– Забыл, – буркнул Аларик, отводя от щеки стальное лезвие бритвы.

Лицо его было таким же холодным и надменным, как обычно, но Таласин, отыскав на нем тени жестокости из своего кошмара, едва не шарахнулась прочь.

Взгляд Аларика, скользнувший по ней, потемнел, и ее осенило, что ткань ночной рубахи, вероятно, слишком тонка. Таласин поспешно скрестила на груди руки, пытаясь, чтобы это выглядело непринужденно, но было уже, конечно, слишком поздно. Взаимное смущение повисло в воздухе.

– Я... Это... зов природы, – пролепетала она.

– Сделай одолжение.

Осторожно, тщательно следя, чтобы их тела не соприкоснулись, он обогнул Таласин и закрыл за собой дверь. И какая-то порочная часть ее застонала от сожаления.

Утро Таласин провела с отцом на поросшем травой холме к западу от замка. Оттуда открывался вид на пляж, и кроме того, там имелось дополнительное преимущество – отсутствие поблизости Аларика. В рассеянных тенях листвы кокосовых пальм дочь и отец устроили пикник и поиграли в касонгу, игру «сосчитай и поймай». Играли фишками в форме крохотных раковин каури на длинной деревянной доске с двумя рядами чашечек-отверстий, зовущихся «домиками», расположенных в пазах побольше, служащих каждому игроку «полем». Цель игры заключалась в том, чтобы разместить на своем поле больше фишек, чем у противника, собрав все раковины каури в одном домике и постепенно распределив их по другим, поочередно перемещая фишки по часовой стрелке. Ход переходил к другому игроку, когда последняя раковина занимала пустое отверстие. А игра заканчивалась, когда все домики пустели.

Касонга требовала точного расчета и внимательного наблюдения – совсем как при дворе Доминиона, подумалось Таласин. Она совершенно не разбиралась в игре и догадывалась, что Элагби не раз смошенничал, но была благодарна за возможность сосредоточиться на чем-то еще, помимо полуобнаженного мужа, даже не помнящего, как целовал ее. Мужа, чья магия пожирала ее в ночном кошмаре. В том, что касалось Аларика, ее страх и желание смешивались, сплетались в чудовищную порочную паутину.

Элагби одержал очередную победу, и Таласин яростно запротестовала, когда их внимание привлекли возбужденные крики вдалеке. Несколько деревенских детей резвились на пляже – и в этот момент из волн Вечного моря вынырнул дракон.

Ящер был стар, с мутными голубыми глазами и седой рогатой головой. Огненно-рыжую, поросшую ракушками чешую покрывало множество шрамов от сражений с саблезубыми акулами, гигантскими головоногими и прочими тварями, которых скрывает океан. Дети радостно визжали и хлопали в ладоши, пока дракон брел по бирюзовому мелководью на неуклюжих лапах, прижав к скользким бокам подобные парусам крылья и поднимая при каждом шаге фонтаны песка и соленой воды.

Добравшись до берега, дракон лег и закрыл глаза. И если бы вода не бурлила от его дыхания, Таласин заподозрила бы, что он умер. Нижняя половина тела дракона колыхалась и подергивалась в такт приливу.

– Большую часть жизни они проводят на глубине, но любят иногда погреться на солнышке, – сказал Элагби. – Наверное, он проспит так много часов.

– Несмотря на этих озорников? – Таласин кивнула на детей, которые окружили дракона и уже карабкались по его многочисленным кольцам и сложенным крыльям.

Элагби рассмеялся.

– Что эти поденки левиафану? Кроме того, детишки ненаварцы, и он никогда не причинит им вреда.

Действительно, дракон не выказывал, что его хоть как-то беспокоят шалости маленьких человечков. Он дремал, и Таласин уже собралась спуститься с холма, чтобы посмотреть на гиганта поближе, когда ее отец вздохнул.

– Во время гражданской войны они все пропали, – сказал он. – Скрылись под волнами. За все эти долгие месяцы не было замечено ни одного дракона, греющегося на берегу или парящего в небесах. Их исчезновение – дурное знамение. Мы думали, они покинули нас навсегда. И мы это заслужили, расколов нацию.

Раньше Таласин воздерживалась от расспросов по поводу гражданской войны в Ненаваре, помня о боли Элагби и стараясь не раздувать пламя гнева Урдуи. Но здесь, в Иантасе, в двух часах полета от Купола Небес и пристального взгляда Захии-лахис, под ярким солнцем, сжигающим все секреты, на свежем солоноватом ветру, смягчающем боль, она ощутила свободу.

Когда восстание было подавлено, после того как Элагби убил предводителя мятежников, своего старшего брата Синтана, Урдуя приказала искоренить все воспоминания о своем первенце-предателе. Однако неделю назад, исследуя библиотеку Иантаса, Таласин наткнулась на спрятанную в ящике стола миниатюру – портрет Элагби и Синтана, еще подростков, скованных напряженными позами и неудобными официальными костюмами. В отличие от темных кудрей юного Элагби, волосы Синтана были светлого каштанового оттенка, а глаза его казались глазами Урдуи – черными как смоль и оценивающими.

Леденящая тревога охватила Таласин при виде этой молодой версии дяди, мальчика, который вырос и пожелал ей смерти. А еще у нее возникло смутное подозрение, что именно Элагби спрятал миниатюру в ящике, сохранив от гнева Урдуи.

– Амья. – Таласин наклонилась над доской для касонги. – Почему Синтан это сделал?

Лицо Элагби словно осунулось, и Таласин тут же пожалела о своем вопросе. Но брать его назад было уже поздно. Вопрос тяжело повис в воздухе.

– Ты должна понять, дорогая, – хриплым шепотом произнес Элагби, глядя вдаль, – мы с братом в детстве были очень близки. Никого, кроме друг друга, у нас не было. Он был ужасно умный и обладал сильнейшим чувством справедливости. Может, он и казался немного отчужденным, но всегда защищал меня и рассказывал мне сказки на ночь, когда мы были маленькие. Но в конце он сделался совсем другим человеком. Став старше, он узнал о землях за морем, где правят мужчины, и ядовитое семя пустило корни в его сознании. Синтан пришел к убеждению, что это он должен стать законным наследником Доминиона. Используя свой блестящий интеллект, он привлек сторонников из наиболее жадных до власти благородных домов, чувствующих, что они не пользуются благосклонностью королевы Урдуи, интриговал и строил козни...

– И манипулировал моей матерью, – глухо уронила Таласин.

Из уголков глаз Элагби потекли слезы.

– Моя бедная Ханан. Что она знала о таких играх? Синтан рассказал ей о бедственном положении Ткачей Света на Континенте, и, конечно, она согласилась помочь. Я не должен был... – Трясущейся рукой он вытер мокрые щеки. – Я не должен был привозить ее сюда. Она не была счастлива. Отказалась именоваться лахис'кой, потому что не интересовалась политикой, однако все равно стала пешкой.

Жгучие слезы подступили к горлу Таласин. Синтан действовал хитро, создав впечатление, что Ханан Ивралис отправила флотилию на Континент по собственной воле. И когда ни один корабль не вернулся, Синтан и его союзники воспользовались их гибелью как предлогом для свержения Урдуи. Ханан скончалась от болезни позже, запертая в своей комнате в осажденной столице, а три дня спустя Таласин тайно вывезли из Ненавара.

Ей не удалось отомстить за мать. Это сделал Элагби, вонзив меч в сердце Синтана на белых известняковых утесах Купола Небес, в последней битве гражданской войны. Элагби исполнил свой долг перед страной и памятью покойной жены, но то, что он сохранил портрет вопреки воле Урдуи, означало, что он все-таки любил брата.

– Чего я так и не понял, – сказал Элагби, немного успокоившись, – это чем Синтан подкупил Индузу.

Таласин с любопытством взглянула на отца, склонившегося над доской для касонги, собирая с полей раковины каури и возвращая их в домики, чтобы начать игру заново.

– То, что ты увидела в прошлом месяце в Просвете... Я думал об этом с тех пор, как ты рассказала мне. Полагаю, твоя нянька сочувствовала делу Синтана, сумела ускользнуть от лахис-дало и доставить тебя на Континент. Это единственное возможное объяснение, отчего она оставила тебя у приюта. Лишила Доминион Ненавар наследницы.

– Она могла просто убить меня. Так было бы быстрее. Для нее. – При словах Таласин Элагби застыл. Казалось, он вот-вот разрыдается, так что она поспешно добавила: – Хотя я очень рада, что она этого не сделала.

– Как и я. – Последняя фишка с глухим стуком упала с ладони Элагби на доску. – Я пытался обсудить это с королевой Урдуей, но она велела мне заткнуться. По словам ее величества, ни к чему нам волноваться о прошлом – когда люди, у которых были ответы, либо мертвы, либо исчезли. Подозреваю, она предпочла бы забыть о случившемся, если бы могла. И, честно говоря, не могу ее за это винить.

«Зато я могу», – с негодованием подумала Таласин. Пускай Урдую и ранило предательство первенца, она определенно не испытывала подобной скорби из-за кончины своей невестки. Между ней и Ханан не было любви, как сказал капитан Рапат в святилище Ткачей Света.

Однако, как бы ни было горько, Таласин понимала, что решение Захии-лахис смотреть только в будущее, вполне разумно. У них и без прошлого забот полон рот.

– О, – сказал, помолчав, Элагби, – вижу, наш дракон продолжает собирать любопытствующих зрителей.

– Если ты нарочно отвлекаешь меня, чтобы опять выиграть... – Проследив за взглядом отца, Таласин прикусила язык.

На пляже, не отрывая взглядов от дракона, хотя и держась от него на почтительном расстоянии, стояли Аларик и Севраим. Дети давно разбежались, наверное, напуганные появлением двоих Кованных Тенью.

По молчаливому согласию Элагби и Таласин, бросив игру, спустились на пляж. Никто ведь не мог сказать, как отреагирует дракон на двух чужаков, принадлежащих к той нации, что ранила одного из его собратьев несколько месяцев назад.

Севраим подскочил к ним.

– Ваше высочество! Хотите матч-реванш?

– Доска на холме, – ответил Элагби. – Но я не хочу отрывать вас от осмотра достопримечательностей, мастер Севраим.

Таласин подняла брови, глядя на легионера:

– Ты играешь в касонгу?

– Научился вчера после ужина. – Севраим кивнул на Элагби. – И, смею добавить, нанес этому человеку сокрушительное поражение.

– Потому что начал устанавливать собственные правила! – обиженно воскликнул принц.

Элагби и Севраим принялись препираться, почти забыв о Таласин. Воспользовавшись этим, она рискнула приблизиться к Аларику.

Он смотрел на дракона, а она – на мужа, чувствуя отголоски ночного кошмара. Было в его профиле что-то такое... Может, острые скулы и длинный нос, унаследованные от отца? И такие же надменные серые глаза. Сходства оказалось достаточно, чтобы она вросла в песок, парализованная, как и сегодня утром.

Внезапно, сверкнув оранжевой чешуей, старый дракон перекатился на спину. Горы влажного песка выросли и опали. Кожистые крылья расправились, ненароком направив приливные волны Вечного моря на четверых людей на берегу – и окатив их водой с головы до ног.

Все произошло очень быстро. Таласин и опомниться не успела, как ее одежда прилипла к коже, в глаза плеснуло соленой водой, и фигура Аларика начала расплываться. Где-то за спиной покатывались со смеху Севраим с Элагби, но Таласин видела только мужа, даже когда зрение прояснилось. Его намокшие черные волосы распластались по лбу, а потрясение смягчило черты лица.

Таласин вспомнила грязь, точно так же растекавшуюся по его волосам, и то, каким оскорбленным он выглядел, когда, отплевываясь, вылез из пруда. Как раз перед тем, как болотный буйвол погнал их по джунглям.

И свинцовый ком в груди растаял, а ночной кошмар улетучился вместе с вырвавшимся из горла смешком. Аларик бросил на Таласин укоризненный взгляд, от чего она захихикала лишь громче.

– Ты сейчас выглядишь ничуть не менее потешно, знаешь ли, – сухо сообщил он.

– Поверь мне, – выдавила она, – ты точно смешнее.

Аларик закатил глаза. А потом они снова, словно понукаемые кем-то, двинулись к дракону. Зверь продолжал блаженно дремать, не замечая зрителей, подставив брюхо солнечным лучам.

Таласин запоздало сообразила, что Аларик никогда не видел дракона так близко. И сейчас на его непривычно открытом лице ясно читалось удивление с толикой сожаления.

– В тот день это не я отдал приказ стрелять, – тихо произнес он. – Матхир запаниковала.

Воспоминание о том, как меднокожий дракон рухнул в Вечное море под кесатхским флотом, крича от боли в разъедаемом черной гнилью Пустопропасти левом крыле, повисло меж ними. И Таласин почувствовала, как поднимается в ней старый гнев.

– Не знаю, имеет ли значение то, что не я отдал приказ, – продолжил Аларик, – но это больше не повторится. Клянусь.

Если бы Матхир не выстрелила из пустотной пушки в дракона, подумала Таласин, вполне возможно, произошла бы схватка кесатхской флотилии и боевых кораблей Доминиона, размещенных у Порт-Самоута. Все драконы поднялись бы из океана на защиту ненаварцев, и ничто не остановило бы их, пока они не уничтожили бы все суда Империи Ночи – или не погибли бы сами.

Так или иначе, была бы кровавая бойня.

Выходит, хорошо, что все обернулось именно так. Драконы остались невидимы, а Кесатх ничего не заметил, полагая, что одержал победу.

Таласин волей-неволей пришлось научиться видеть общую картину, как умели Вела и Урдуя. Глубоко вздохнув, она усмирила свой гнев.

Кажется, Аларик ждал от нее какого-то ответа. Таласин не могла простить его и сомневалась, имеет ли значение, кто именно приказал открыть огонь, зато она могла переменить тему.

– Хочешь его погладить? – спросила она, кивнув на дракона.

Ответ последовал незамедлительно:

– Нет, спасибо.

– Боишься?

– Скорее, благоразумен, – коротко поправил он.

Таласин усмехнулась:

– А если я брошу тебе вызов?

Аларик вздохнул. Между бровями его залегла морщина, сулящая скорую мигрень – если та уже не началась.

Ничуть не смущенная, Таласин схватила мужа за руку и потащила к дракону. Честно говоря, эта идея могла оказаться худшей из всех, что когда-либо приходили ей в голову, но ей хотелось встряхнуть его, чтобы хоть как-то отомстить. А еще было любопытно, что получится. Если заклинатели Ахимсы могут проводить эксперименты над императором Ночи, наверняка на это способна и его жена.

И все же...

– Лучше я пойду первой, – заявила она.

Аларик нахмурился сильнее, и губы его скривились.

– Таласин, если с тобой что-то случится...

Ее ладонь легла на бок зверя.

Спорить, конечно, не о чем: драконы воняют. Воняют тем, что едят – рыбой и моллюсками, ворванью и падалью, с острыми нотками гниющих водорослей и мускусом горящих полей. Вблизи вонь была так сильна, что Таласин непременно вывернуло бы, если бы не ощущение этого гигантского тела под рукой...

Твердая оранжевая чешуя была удивительно гладкой на ощупь, если не считать гребня посередине каждой пластины да треугольных швов в тех местах, где чешуйки накладывались друг на друга. Жар, исходящий от дракона, был почти невыносим; доля секунды, требующаяся человеку, чтобы отдернуть пальцы от кипящей кастрюли, растягивалась тут в бесконечность. Сонный дракон словно привалился к ладони Таласин, шкура его колебалась с каждым мерным вздохом. Эфир тек из его тела, вливаясь в нее, потом возвращался обратно пульсирующим бесконечным приливом магии. Огонь, дарующий свет; свет, разжигающий пожар.

Свободной рукой Таласин молча потянула запястье Аларика к дракону. Его ладонь легла на чешуйчатый бок рептилии рядом с ее ладонью, их пальцы коснулись друг друга. И эфир потек в обе стороны. Тени под солнцем, лава, бушующая в недрах земли...

Все взаимосвязано. Их сердца и сердце левиафана бились в унисон с волнами. Свет вечного лета, дрожащий в уголках губ Аларика, плеснул в глаза Таласин.

Дракон всхрапнул, протяжно и глухо, подергивая усиками на морде.

Таласин рассмеялась. Взгляд Аларика потеплел.

– Он храпит почти так же громко, как ты, – заявил он.

– Как ты смеешь, я не храплю...

– Ага, скажи это моим бессонным ночам.

Голос его был так сух, что она опять засмеялась. И вновь робкая надежда заворочалась под солнцем, радуясь тому единственному отличию, в котором Таласин была уверена. Аларик не его отец.

Муж протянул руку, стряхнув с ее плеча песчинки. Таласин притворно отмахнулась, но пальцы ее остались на его руке. Она окинула взглядом берег, задержавшись на отступивших Элагби с Севраимом.

Элагби смотрел на нее с Алариком. И выглядел он... обеспокоенным.

Глава тринадцатая

Аларик чувствовал запах дракона еще долго после того, как сам ящер скрылся в Вечном море. И когда на Ненавар опустилась ночь, драконий огонь по-прежнему жег его кожу – вместе с прикосновением Таласин.

Через несколько минут ночь принесет первое в этом месяце затмение. Берега крохотного острова буквально кипели деятельностью.

В Кесатхе практика эфиромантии на свежем воздухе обычно собирала немало зрителей. Но все они, оказывая должное уважение легиону Кованных Тенью, наблюдали тихо, соблюдали дистанцию и воздерживались от действий, которые могли бы быть сочтены отвлекающими.

В Иантасе, как, к своему большому неудовольствию, выяснил Аларик, все обстояло иначе. Жители деревни и персонал замка высыпали на пляж в полном составе. Разожгли костры. Передавали друг другу бутылки с очищенным перегонкой кокосовым ликером, а для детей и трезвенников – сами кокосы, с которых срезались верхушки, обнажая кремово-белую мякоть и сладкий прозрачный сок, который можно было пить через бамбуковую соломинку.

Сначала любопытствующая толпа сгрудилась вокруг заклинателей Ахимсы, расставляющих на залитом лунным светом песке сосуды и растягивающих провода, но после нескольких веселых слов Таласин народ добродушно отступил подальше. Это было совсем не похоже на то, чего боялся двор Доминиона всего несколько месяцев назад. Не было взглядов, устремленных, точно на защитные талисманы, на клетки сариманов, не было панических криков, сопровождавших призыв Алариком Врат Теней на банкете.

– Люди боятся того, чего не знают, – сказала Таласин, заметив его недоумение. – Нас они теперь знают. И понимают, что наша магия остановит Пустопропасть. Поэтому, полагаю, они и приняли нас.

У Аларика создалось ощущение, что дело не только в этом. В мерцающем свете костров и семи лун было видно, с какой нежностью люди взирают на свою лахис'ку. И неудивительно. Таласин не только без раздумий распахнула двери своего дома для тех, кто нуждался в крыше над головой. За те два дня, что провел на острове, Аларик убедился, что она обращается со слугами как с равными. Да, такую, как она, принять нетрудно.

– Ваши величества! – Несколько нетвердой походкой, протягивая бутылку, к ним подошел Севраим. – Может, соблазнитесь?

– Почему ты пьешь на посту? – прорычал Аларик.

Легионер надулся.

– Здесь тебя не от чего защищать, а предполагать обратное было бы оскорбительно для гостеприимства лахис'ки. – Он помахал бутылкой под носом вышеупомянутой лахис'ки, и Аларик даже со своего места уловил сильный запах перебродившего кокосового сока.

Таласин, слегка побледнев, попятилась. Даже не задумываясь о странности своей реакции, повинуясь какому-то смутному первобытному инстинкту, Аларик, оскалившись, шагнул вперед, встав между ней и Севраимом.

И легионер бежал. Может, потому, что был пьян, а может, потому, что впервые за долгое-долгое время Аларик ответил на его фиглярство чем-то большим, чем скупая терпимость. Так или иначе, легионер, постоянно спотыкаясь, поспешно отступил к безопасному костру.

Когда Аларик повернулся к жене, та тревога, что внезапно охватила ее, будто прошла, но ему нужно было убедиться.

– С тобой...

– Все в порядке, – перебила его Таласин. – Просто... просто мне не нравится запах этого напитка.

Ее слова имели смысл, но только сейчас Аларик осознал, что никогда не видел, чтобы она пила больше пары глотков вина – и ни разу не осушила бокал до дна. Вчера за ужином она пила лишь воду. Однако, прежде чем он задумался об этом всерьез, Ишан Вайкар подозвала их к усиливающему контуру.

– Воистину, я довольна! – Подтверждая свои слова, дайя радостно подпрыгивала – насколько позволяли протез и мягкий песок. – У нас возникла идея увеличить радиус действия, добавив к эфирным ядрам несколько нитей Громпути. Это сулит многообещающие результаты – благодаря способности молний и грома перемещаться. Если мы добьемся успеха, магия затмения их величеств сумеет полностью окружить бездну, из которой вырывается Пустопропасть! Но, – она лучезарно улыбнулась, – давайте начнем с этой полоски пляжа.

Аларик с сомнением посмотрел на сосуды, содержащие сияющую смесь крови саримана и дождевой магии, впервые увиденную им в атриуме Купола Небес. Но на сей раз что-то было иначе. Сапфировые ядра с рубиновыми вкраплениями рассекали прожилки белого жара Громпути, нервно потрескивающие в своих клетках-кристаллах.

Похоже, их с Таласин мысли текли в одном направлении.

– Это безопасно? – спросила она Ишан.

– Сперва было небезопасно, – с воодушевлением ответила дайя. – Моей помощнице чуть не оторвало пальцы. Хуже шутих! Однако, полагаю, мы подобрали правильные пропорции.

Таласин с кривоватой улыбкой взглянула на Аларика:

– Приятно было познакомиться.

– Взаимно, – съязвил он.

Заклинатели Ахимсы хотели сначала проверить, сможет ли Таласин призвать магию затмения с кем-то из других Кованных Тенью. Поэтому, когда Седьмая луна Лира сделалась кроваво-красной, Севраим храбро метнул в нее нож.

Нож, выкованный из тени, тонкий, смертоносный, невесомый, как рассекаемый им воздух. Клинок несся к Таласин по неровной траектории, и серебряные нити эфира мерцали на его черном лезвии.

Но вместо того, чтобы закрыться щитом, Таласин сотворила пылающий меч и рубанула по ножу, когда тот был уже в считаных дюймах от ее груди. Под ударом света тень раскололась пополам и исчезла. А Таласин, не поглощенная черно-золотой сферой объединенной магии, застыла с сияющим клинком наперевес, глядя поверх огненной дымки в глаза Севраиму.

Барьера не было. Несмотря на затмение.

Легионер добродушно развел руками:

– Похоже, создавать щит света-и-тени у твоей жены получается только с тобой, – сказал он, пристально глядя на Аларика.

– Весьма любопытно, – пробормотала Ишан. – Тут, несомненно, дело в крови. Не знаю только, Дома Оссинаст или Ивралис.

Таласин тоже не знала. Но когда Аларик выступил вперед, оказавшись лицом к лицу с ней в усиливающем контуре, она слишком почувствовала охватившее ее странное облегчение. Облегчение от того, что щит остался чем-то, принадлежащим лишь им двоим.

Потом Таласин будет часто гадать, как это выглядело со стороны: завеса Светополотна и Врат Теней, разворачивающаяся от кромки воды, растягивающаяся и изгибающаяся, заключающая пляж и всех, стоящих на нем, в мерцающую сферу. Эфирные ядра вспыхивали и потрескивали в своих сосудах, луны Лира плясали в небесах, а половинка их седьмой сестры подернулась багрянцем.

– Чудесно, чудесно! – Ишан вместе с другими заклинателями вскинула руки, тщательно контролируя энергию, текущую по раскаленной проволоке, соединяющей сосуды. – Посмотрим, долго ли мы сможем продолжать в том же духе!

Впервые кто-то, кроме Аларика, оказался вместе с Таласин в сфере света-и-тени. Ишан стояла достаточно близко, чтобы рев магии не заглушал ее указаний, но разобрать, что говорили зрители, находящиеся чуть дальше от воды, не представлялось возможным. Из-за того, что барьер приглушал лунные лучи, а пряди Врат Теней заслоняли костер, Таласин видела других ненаварцев, с благоговением озирающихся по сторонам, лишь при коротких сполохах эфира. Мельком она заметила мальчишеское восхищение на лице Элагби, потом Светополотно сместилось, и отец исчез из вида.

Аларик, однако, стоял совсем рядом. Она видела его даже слишком ясно. Глаза его сверкали ледяным серебром, фигуру окутывали сети резких светотеней, эфемерных, как сон, который, возможно, она видела когда-то.

– Таласин, ты не сосредотачиваешься! – рявкнул он, разрушая иллюзию.

Она нахмурилась, вновь разозлившись, но послушно постаралась не отвлекаться. Магия, льющаяся из кончиков ее пальцев, сгустилась и воспарила сквозь дымку на гребни усилителей. Песок вокруг ног завихрился, подстегиваемый сверхъестественным ветром.

В последний раз Таласин создавала барьер вместе с Алариком в усиливающем контуре в атриуме Купола Небес, и тогда она почувствовала, как магия ее встает на крыло, взлетает, становясь чем-то бо́льшим. Здесь и сейчас, на пляже Иантаса, с эфирными ядрами, модифицированными для проецирования барьера на большее расстояние, это было почти так же, но... иначе. Чем дольше Таласин работала, тем острее чувствовала, как внутри нее, под сердцем, вдоль позвоночника, что-то открывается.

Она не имела права подвести людей; у нее не было выбора, кроме как претерпеть это ощущение то ли страха, то ли трепета, то ли пробуждения чего-то. Капли пота выступили на висках, а быстрый взгляд на Аларика – побледневшего, сжавшего зубы – показал, что и он справляется не лучше.

Вскоре, похоже, была достигнута некая критическая точка, и сосуды лопнули. Провода коротили один за другим, мир расплывался, утонув в стеклянных осколках, дожде и молниях. Ошеломленная Таласин утратила концентрацию, и барьер света-и-тени осел, провалившись сам в себя, разлетелся стремительно тающими клубами, когда заклинатели перенаправили массу взорвавшихся эфирных ядер в океан, пока кто-нибудь не пострадал.

– Не настолько стабилен, как я думала, – проворчала Ишан. – Но полчаса продержался, так что кое-чего мы добились. Нескольких мелких поправок... – Она резко замолчала, встревожившись. – Ваша светлость? Вы дрожите...

Таласин вся горела. Неужели действительно прошло всего тридцать минут? Ей казалось, гораздо больше. Горло пересохло, каждая клеточка тела пылала словно в огне. «Солнечный удар», – пронеслось в голове. Как безжалостным летом в Великой Степи. Слишком много света, слишком много тепла. Она сделала шаг к воде со смутным желанием утопиться в Вечном море. Она сделала бы что угодно ради секундного облегчения, но предательский песок поехал под ногой, и она, не удержавшись, упала...

Нет, не упала. Аларик подхватил. Сильные руки поймали Таласин, прижали к широкой крепкой груди. Облегчение наступило мгновенно, повсюду, где соприкоснулась их кожа. Пылающий лоб прижался ко впадинке между его ключицами, одна его ладонь лежала на ее плече, другая – на пояснице. Прохлада растекалась по телу. Рев света сделался глуше.

Аларик тоже дрожал. Нет, трясся. Зубы его клацали. Он был холоден, как лед. Таласин крепче прижалась к его груди, обнимая, без единой мысли в голове, только с желанием принести ему хоть какое-то утешение. Ее левая рука скользнула под его рубашку, распластавшись по ходящим ходуном мышцам живота. Его дрожь постепенно затихала, а дыхание выравнивалось – вместе с ее собственным.

Моргая, Таласин смотрела поверх плеча Аларика на затмение, не зная, как объяснить произошедшее. Мир вновь обрушился на нее суматохой – вокруг толпились люди, звенели озабоченные голоса... заклинатели Ахимсы кричали, чтобы все опасались битого стекла, усеявшего пляж, отражающего своими зазубренными краями звездный свет... Волны бились о берег.

Элагби протолкался сквозь толпу, схватил Таласин за руку, осторожно вырвал ее из рук Аларика.

– Дорогая моя, что случилось? – Придерживая дочь за плечи, он осматривал ее с головы до ног. – Тебе плохо?

– Жарко, – прохрипела Таласин. – Слишком жарко.

Она взглянула на Аларика.

– А мне холодно, – сказал он. – Как... как зимой в горах.

Если его ощущения были такими же неистовыми, как ее, и при этом он нашел в себе силы поддержать...

Но Кованные Тенью привычны к боли. Вела рассказывала. Таласин вдруг страшно захотелось снова обнять Аларика, и на одну ужасную секунду она дико разозлилась на своего отца за то, что он оттащил ее.

Ишан откровенно почесывала затылок, и Таласин ощутила знакомый укол вины – за то, что была вечным источником всех проблем дайи, сколько они знали друг друга.

– Магия затмения, усилители – все это совершенно новые области. Литературы по ним не существует, – сказала наконец Ишан. – Возможно, разработанные нами контуры изменили эфирную магию их величеств на каком-то внутреннем уровне.

– И никто не счел нужным сообщить мне о риске? – В голосе Аларика звучала тихая неприкрытая ярость, заставившая Таласин вспомнить морскую воду, бурлившую сегодня днем у морды дракона. Рябь на ее поверхности служила слабым намеком на породившее эту рябь пекло. – За все то время, что я подвергаюсь экспериментам, никто не счел разумным предупредить о том, что моя магия будет изменена?

Ишан, явно озадаченная тем, что ее отчитывает мужчина, быстро опомнилась и расправила плечи:

– Я не могла предупредить вас о рисках, о которых сама не знала, император Аларик. Как и сказала, эта область совершенно нова и для нас.

– Однако у вас хватило смелости действовать так, словно вы знаете, что делаете, – прошипел он. – Магия тени – вот то, что стоит между моим народом и нависшими над ним угрозами. Если что-то ослабит или нарушит мою магию, я не смогу защитить людей. Если бы эти ваши хитроумные приспособления убили нас с лахис'кой, все наши планы пошли бы прахом. Мы по глупости вверили все...

– Ваше величество. – Таласин вцепилась в его рукав, пока он не назвал одну из самых могущественных аристократок Доминиона шарлатанкой или еще кем похуже.

И когда Аларик перевел на нее свирепый взгляд, она разглядела скрывающийся за злобой страх – и поняла его причину. Но взрывоопасную обстановку требовалось разрядить, и Таласин лихорадочно думала, что бы такое сказать, не выдав при этом своего беспокойства.

Но, прежде чем она выдавила хоть что-то, муж стряхнул ее руку и стремительно зашагал прочь.

Аларик быстро взбежал по широкой гранитной лестнице. Врата Теней, потрескивая, срывались с кончиков его пальцев, выбивая щербины на мраморных перилах. По крайней мере, на это он еще способен.

Он понятия не имел, каков был план. Знал только, что больше никогда, никогда в жизни не хотел бы испытать ничего подобного.

И дело вовсе не в холоде, заставившем поверить, что он умирает, и не в прикосновении Таласин, влившем, точно спасение, тепло в его вены.

Потому что она не была спасением, она была обладательницей древней опасной магии, едва не уничтожившей его страну, и о чем он только думал, позволяя Таласин и ее приспешникам манипулировать самой тканью его эфирной магии, пусть даже якобы неумышленно?

Он слишком расслабился, был слишком благодушен. Подпустил ее чересчур близко. Она станет его погибелью. Свет и тень не могут существовать вместе, не уничтожая друг друга.

– Аларик!

Таласин бежала за ним, перепрыгивая через две ступеньки зараз. Он неохотно остановился и подождал. Таласин, отдуваясь, остановилась ступенью ниже.

– Послушай. – Она сглотнула.

Аларик смотрел, как крыльями бабочки бьется жилка на ее шее, и думал о том, что на этой лестнице они совсем одни.

– Что бы усиливающий контур ни сделал с твоей эфирной магией, знаю, тебя это тревожит...

– Мягко сказано.

– ...но он повлиял и на мою эфирную магию тоже. Мы должны продолжать. Это наш лучший шанс остановить Пустопропасть...

– Мы – лучший шанс остановить Пустопропасть, – ответил он. – Вот почему мы не можем рисковать своими жизнями преждевременно.

– Но все же прошло. Мы оба в порядке, – возразила она. Потом заметила высеченные тенью трещины на перилах и сжала кулаки. – Ты не можешь просто так разрушать все вокруг! Кому-то теперь придется чинить...

Аларик разрывался между горьким смехом и скептическим стоном. «Она никогда не уймется, никогда». Независимо от ситуации, рано или поздно его жена неизменно выпускала когти.

Но, может, это как раз то, что ему сейчас нужно.

А нужно ему унять тревогу и разочарование, нарастающие в душе, убедиться, что его магии не причинен вред.

Потому что кто он без Врат Теней? Как он сможет вести и защищать Империю Ночи без магии?

«Ты не просто оружие, – сказала ему как-то Таласин. Он смутно помнил ее слова, тихо произнесенные при мягком свете лампы. Кажется, она обнимала его. – Ты можешь быть чем-то большим».

Он подавил дрожь, не имеющую ничего общего с недавним странным ознобом. Новые струйки магии вытекли из стискивающих перила пальцев, и мрамор раскололся, не выдержав натиска.

– И что ты собираешься с этим делать? – тихо спросил Аларик.

Глаза Таласин сузились. В знак признания – и вызова.

– Я, – заявил Севраим, – слишком пьян для этого. – И пнул озаренный луной песок. – Слишком пьян.

– Заткнись, Севраим, – хором зашипели на него Аларик с Таласин.

Они стояли в нескольких футах друг от друга, защищенные от любопытных глаз стеной кокосовых пальм. Лунное затмение закончилось, и остальные обитатели Иантаса разошлись спать. Островерхий силуэт замка усеивали квадраты темных окон.

– Лахис'ке нужно поработать над концентрацией, – заявил Аларик. – Она по-прежнему слишком легко отвлекается. Никакими усиливающими контурами этого не исправить.

– А с императора Ночи нужно сбить спесь разок-другой, – выплюнула Таласин.

– Вы оба говорите так, будто обращаетесь ко мне, но продолжаете при этом смотреть друг на друга. Это сильно сбивает с толку, – скорбно вздохнул Севраим и, шаркая, подошел к Аларику.

Миг – и ночной воздух озарила магия. Постоянно меняющееся оружие, сотканное из тени, с ошеломительной яростью врезалось в сплетенный из света щит. Ноги троих бойцов вздымали тучи белого песка.

Таласин была твердо уверена, что дела у нее пошли бы лучше, если бы она могла дать сдачи. Но ей не позволяли. Смысл был в том, чтобы удержать щит, несмотря ни на что.

Поэтому Аларик и Севраим атаковали ее поочередно, каждый раз используя разное оружие, и она ничего не могла, кроме как, зарывшись босыми ногами в песок, не давать разрушить свою единственную защиту, хотя зубы ее клацали при каждом ударе.

– Славное представление, лахис'ка! – с ухмылкой воскликнул Севраим, после того как Таласин отбила его теневой меч. – По-моему, его величество просто слишком уж мнительный.

– Тебя никто не спрашивал, – огрызнулся Аларик. – Не болтай!

И он метнул в Таласин черное копье. Она без труда укрылась за щитом, тень рассеялась, едва коснувшись золотистого барьера, но Аларик внезапно подскочил слева, сотворил второе копье и метнул его в незащищенный бок девушки.

В последний момент, крутанувшись, она подставила щит, не дав копью пронзить себя насквозь, но тут оба ее противника ринулись в атаку с разных сторон. Таласин инстинктивно оттолкнула Севраима с топором, тот пошатнулся, да только вот этот толчок не оставил ей возможности приготовиться к удару Аларика. Щит, мигнув, исчез, приняв на себя удар обоюдоострого пламенеющего клинка-калиса. Серебристые глаза Таласин расширились, она попыталась отдернуть руку, но было уже слишком поздно. От ледяного укуса калиса в бедро она вскрикнула. Клинок был так холоден, что обжигал.

Аларик убрал оружие, не отрывая взгляда от крови на коже Таласин. Он шагнул вперед, потянулся к ней, но, кажется, передумал – и лишь тяжело сглотнул.

– Приведи лекаря, – велел он Севраиму.

– Все не так уж и плохо, – запротестовала Таласин, останавливая легионера, покорно двинувшегося к замку. – Если мы будем останавливаться из-за каждой царапины, никогда ничего не добьемся.

Аларик на нее сердито уставился, а она на него в крайнем замешательстве. Они сражались друг с другом во время войны, и оба получили свою долю синяков и порезов. Ну и разве что-то изменилось? Кроме того, это была его идея устроить спарринг.

– Хорошо! – рявкнул он наконец. – В следующий раз предоставь эту работу своей эфиромантии. В затруднительном положении модифицируй щит, а не блокируй и не уворачивайся физически.

Таласин кивнула. Это она могла. Они возобновили тренировку, причем атаки двоих Кованных Тенью стали более синхронными, а она сосредоточилась на изменении щита, по необходимости то придавая ему каплевидную форму боевых щитов Континента, то превращая в раздвоенный прямоугольник Ненавара, подстраиваясь под разные углы нападения и виды оружия. Процесс был довольно мучителен, Аларик и Севраим не давали ей пощады, но постепенно, на ночном берегу под семью лунами, она вошла в ритм.

Чувствуя при этом облегчение от того, что ее эфирная магия все еще работает как надо. То же облегчение отражалось и на лице Аларика.

Все будет хорошо. Тот эффект был временным. Какая-то особенность усилителей...

Наконец Севраим отступил, а Аларик с Таласин сошлись в четко выверенном смертоносном танце кружащейся тьмы и дробящегося света. Он оттеснил ее к воде, и, когда она блокировала его яростные удары, океан плескался у их ног. Аларик был неутомим, он заставлял Таласин двигаться все быстрей и быстрей, пока у нее не заболели руки, дыхание не стало прерывистым и она не перестала видеть что-либо, кроме его развеваемых ветром черных волос, широких плеч и теней на сверкающем белизной песке и в пронизанной лунным светом соленой воде.

С учетом их близости она не могла не заметить вспыхнувшего в глубине серебристых глаз лукавого огонька. Меч в его руках в мгновение ока обернулся крюком на цепи. Легкий поворот запястья Аларика – и темные потрескивающие кольца обвили ее щит, обездвижив Таласин, а смертоносное острие крюка полетело ей прямо в лицо.

Отчаяние Таласин отразилось в магии. Щит увеличился вдвое, разрывая чернильную цепь. Рука со щитом взметнулась, и край его врезался в щеку Аларика.

Он отпрянул. Врата Теней растаяли. Песок окропила кровь.

Хриплый крик взвился над пляжем. Не сразу Таласин поняла, что это кричит она; слишком была занята, изгоняя Светополотно и спеша по мелководью к Аларику, охваченная тревогой, словно лесным пожаром.

– Ты... – Она обхватила его за шею, заставляя повернуться, и сердце ее упало при виде глубокой багровой раны под самой скулой.

Но они ведь воевали друг с другом. Почему на этот раз все иначе? Откуда эта жалость, это желание поскорей позвать лекаря – как едва не сделал он, зацепив ее бедро?

«Если мы не хотим причинять друг другу боль, – подумала она, – тогда что же нам остается? Куда идти дальше?»

От ее прикосновения Аларик нахмурился. Рука его легла на ладонь жены, все еще придерживающую его шею. И в этот миг пульс Таласин участился.

Аларик сжал ее запястье, и у Таласин создалось впечатление, что в этом жесте было нечто маниакальное, неконтролируемое, страстное – но потом он оттолкнул ее руку с таким пылом, что стало ясно: нежность, почудившаяся ей секунду назад, не более чем случайность.

– Затейливый прием, – сказал он, – но смысл нашей тренировки не в этом.

Она задрала нос, хотя Аларик все равно возвышался над ней на несколько дюймов.

– Ты жульничал.

Тыльной стороной левой руки Аларик вытер щеку, испачкав бледные костяшки красным, но Таласин, к своему глубокому облегчению, увидела, что кровотечение почти прекратилось.

– Я проверял тебя, – проворчал он. – И взял бы на себя смелость заявить, что на самом деле это ты жульничала – если и впрямь не планировала прихлопнуть Пустопропасть щитом.

Таласин с радостью продолжила бы препираться, если бы не заметила наконец, что Аларик так и не отпустил ее руки. Их пальцы по-прежнему были переплетены. Он осознал это с секундным опозданием и на миг, кажется, разозлился. На нее? На себя? И попытался вырвать руку.

Но Таласин крепче сжала пальцы, не отпуская. Затянувшийся контакт словно прорвал оборону, обнажив усталость, которая в конце концов все-таки настигла его. Нет, их обоих. Дух борьбы улетучился, плечи Аларика поникли, и в ответ что-то вроде трепета капитуляции пробежало и по телу Таласин. Под этими семью лунами они словно стали зеркалами друг друга.

– Ты горела, – прошептал он вдруг. – Когда я потянулся к тебе, мне на миг показалось, что ты дракон. Меня опалило пламя.

И она увидела страх, страх, который Аларик старался скрыть – не за себя, за нее. Таласин подняла руку, коснулась его плеча – и испуг растаял, словно она и правда была огнем. Голова мужа склонилась к ее руке.

– Со мной все в порядке. Благодаря тебе. – Таласин провела пальцами по напряженным мускулам на обнаженном предплечье Аларика. – Твое прикосновение остудило жар. Это было...

Как будто кто-то остановил падение. Как прибытие домой после долгого путешествия. Она не знала, как облечь в слова эмоции, которые были куда больше ее тела, куда глубже магии, которые воспаряли выше Небес над Небесами.

– Я тоже почувствовал. – Аларик потянулся к ее пальцам, не дав Таласин отвести руку. – Свет, что горел в тебе, влился в меня. Изгнал холод.

Теперь он держал обе ее руки. А она видела только его – силуэтом на фоне озаренного луной прибоя.

– Не знаю, что это значит для нас. Для нашей магии, – пробормотала Таласин. – Но, думаю... думаю, возможно, мы можем защитить друг друга.

Аларик на миг прикрыл глаза, словно ее слова причинили ему боль.

– Ты даже не представляешь, как сильно я хочу в это поверить, Таласин. Но мы не может убежать от того, кто мы есть. Наша история – история вечной войны, начавшейся задолго до нашей с тобой встречи. Посмотри, что случилось сегодня, каковы последствия совместной работы света и тени. – Он отвел взгляд, как будто даже видеть ее ему было невыносимо. – Цена слишком высока.

Она хотела поспорить, напомнить об испытанном ими ощущении единства с драконом, о том, что зверь показал им, что слиться могут даже противоборствующие силы. И о том, что именно он сказал, что вместе они сильнее.

Но на горизонте маячила еще одна война, о которой Аларик не ведал. Его сомнения возродили и ее собственные, и Таласин до сих пор пробирала дрожь при мысли о недавнем аде – о том, как их объединившаяся магия едва не уничтожила их обоих.

Нужно смотреть на ситуацию в целом. Когда придет время, ей придется отдать его Союзу. Иной конец невозможен.

Они не могут защитить друг друга. То говорила Таласин из Великой Степи, приютская крыса, жившая мечтами о том, как могло бы быть. Теперь она Алюнсина Ивралис, и на кону стоят миллионы жизней.

«Отпусти его», – взывало здравомыслие.

Однако она не убрала рук. И он не отстранился. Таласин не могла пошевелиться. Она была беспомощна перед этим томлением, названия которому не могла даже подобрать.

«Я не знаю, чего хочу. Знаю, чего хотят Вела и Урдуя. Знаю, что лучше для Сардовии и Ненавара. Но я не знала – и никто мне не сказал, – что это будет так трудно».

Если Аларик просто посмотрит на нее... если он скажет хоть что-то... возможно, все обретет смысл.

Но он молчал, избегая встречаться с ней взглядом, и сердце Таласин упало. Он никогда не предпочтет ее Кесатху. А она недостаточно сильна, чтобы бороться за это в одиночку.

Слабый стон нарушил тишину. В нескольких шагах от них, лицом в песок, лежал Севраим. Они совсем забыли о нем.

– Не обращайте на меня внимания, ваши величества, – неразборчиво пробормотал легионер. – Я просто пытаюсь остановить кружение мира, пока вы разбираетесь с... тем, с чем вы разбираетесь, что бы это ни было.

Глава четырнадцатая

– Ты уверена, что мне не нужно остаться?

На утро следующего дня Элагби, стоя на занесенной песком посадочной площадке Иантаса, с нескрываемым беспокойством смотрел на Таласин, накрытую тенью дипломатической шхуны, которая должна была унести его назад в Эскайю.

– Я могу, ты же знаешь. Твоя бабушка поймет.

– Сомневаюсь. – Таласин улыбнулась, смягчая язвительность. – Но со мной все будет в порядке, амья. Тебе не нужно пренебрегать своими обязанностями в столице из-за этого.

– Я просто беспокоюсь. Когда твой муж в таком скверном настроении...

Взгляд Элагби скользнул по окнам замка, словно он ожидал, что в одном из них в любой момент может мрачным призраком возникнуть Аларик.

Таласин фыркнула.

– Император Ночи всегда в скверном настроении. Я справлюсь, обещаю.

Только после того, как Элагби, попрощавшись, поднялся на борт, после того, как шхуна превратилась в темное пятнышко над горизонтом, которое можно заслонить ладонью, Таласин позволила себе повесить нос. Теперь, когда Элагби улетел, все станет совсем невыносимо. Прошлой ночью Аларик спал в кабинете, да и сегодня большую часть дня провел, забаррикадировавшись, появляясь только чтобы поесть, но и в столовой смотрел лишь в тарелку, не говоря ни слова.

И Таласин даже не могла его винить. Когда они находились рядом, ситуация становилась все тревожнее и тревожнее. Она боялась тех чувств, которые он вызывал, а ему, очевидно, не очень-то нравилось заботиться о ее благополучии и мнении. Необходимо было также учитывать новый аспект их магии: свет и тень подпитывали друг друга, даже оставаясь диаметрально противоположными, штопая прорехи, которые проделывали друг в друге.

Как же все запутано. Возможно, сейчас им действительно лучше держаться друг от друга подальше.

В начале новой недели в Иантас явился королевский портной. Звали его Белрок, и было ему за сорок. Стройный, с кожей цвета какао, он был облачен в самый, пожалуй, броский и пышный наряд из всех, что Аларик когда-либо видел. Помимо розовой с голубым отделки на рукавах, его темно-зеленая, цвета мха, туника была расшита узором в виде серебряных гекконов, могущим посрамить даже самое роскошное платье Урдуи. А усыпанный кристаллами золотой пояс на талии портного сверкал так ярко, что Аларик не мог даже смотреть на него под прямыми солнечными лучами, боясь ослепнуть.

Как и все ненаварские мужчины, Белрок любил драгоценности. На пальцах его, барабанящих по подлокотникам кресла – после того как Аларик смирился с унизительным процессом снятия мерок парой помощников портного, которые, суетясь вокруг, делали беглые пометки на пергаменте, – блестело несколько перстней с крупными камнями.

– Прошу прощения, император Аларик, но обычный парадный пиджак тут не годится, – говорил Белрок, без всяких угрызений совести выплескивая свое раздражение. – Портниха лахис'ки любезно прислала мне свои наброски платья для вашей супруги, и оно воистину бесподобно. Вы, ваше величество, будете выглядеть рядом со своей женой дворецким. Боюсь, я просто не могу этого допустить.

У Аларика задергался левый глаз.

– Ладно, – сухо согласился он, – но только если это останется в рамках хорошего вкуса.

– Естественно! – Кажется, портной оскорбился. – Что ж, теперь давайте обсудим концепцию. Ваш маскарадный костюм должен обеспечить тонкий баланс, одновременно дополняя наряд лахис'ки и, так сказать, не воруя ее лавры, не затмевая ее. Предпочтете ли вы олицетворять великолепие павлина, необузданную мощь тигра, мужественность оленя...

– Это была ошибка.

– А может, злонравие болотного буйвола? – парировал Белрок. – Или упрямство осла обыкновенного?

Аларик ухмыльнулся.

– От двух последних вариантов я воздержусь, Белрок. Не хочу украсть лавры у тебя.

И двое мужчин продолжили спорить, огрызаться и сверлить друг друга сердитыми взглядами. К тому времени, когда они все-таки определились с выбором и Белрок, обуянный ледяным раздражением, удалился со своими помощниками, Аларик пребывал в мрачнейшем настроении. Он заметался по замку в поисках Таласин, готовый высказать ей все, что думает о портном; после всех уступок, на которые он пошел за время их проклятого знакомства, она могла бы по крайней мере выслушать его жалобы!

Слуга, говорящий кое-как на корявом морском всеобщем, направил императора в сад, и вскоре Аларик уже шагал среди яркого света и соцветий гибискуса. Но вдруг остановился как вкопанный. У Таласин были гости.

Под изящной сводчатой крышей выложенного ракушками павильона его жена пила чай с Цзи и кучкой аристократок Доминиона. Аларик узнал Ниаму Лансун, дайю Катандука, которая несколько месяцев назад взяла на абордаж его корабль, вооруженная предложением вступить в брак с ненаварской лахис'кой. Имен и титулов остальных он не припоминал, но их искусно разрисованные лица были достаточно знакомы, чтобы понять, что эти дамы либо были гостьями на свадьбе, либо зрительницами на поединке с Сураквелом Мантесом. А скорее всего, присутствовали и там, и там.

Когда дамы заметили его, поток жеманного хихиканья и болтовни иссяк. Аристократки поднялись, сделали реверанс, а потом принялись перешептываться и коситься на Таласин, поспешившую к мужу, застывшему у входа в сад и чувствующему себя весьма неловко под столь пристальными женскими взорами.

– Да, что такое? – спросила она довольно вежливо, с учетом того, что после затмения они по возможности избегали друг друга, не считая приемов пищи и тренировок.

Аларик в замешательстве уставился на нее. Сейчас определенно был не лучший момент, чтобы жаловаться на портного. Лихорадочно перебрав несколько вариантов, он нашел подходящее оправдание.

– Я тут подумал: можем ли мы с Севраимом воспользоваться внутренним двором? С твоего позволения.

– Спарринг? Мое позволение для этого не требуется, – ответила Таласин. – Это твоя резиденция – в той же степени, что и моя.

– И все же. Я подумал, что должен спросить. – Он откашлялся, прочищая горло. – Спасибо.

Вид у Таласин сделался озадаченный, однако она сменила тему:

– Пока ты не ушел... Дайя Вайкар прислала сообщение, что она и ее заклинатели еще не закончили доработку новых усилителей. Так что во время сегодняшнего затмения нам с тобой придется обойтись своими силами.

– Отлично, – кивнул Аларик. – Я не дам Ненавару повода обвинить Кесатх в нарушении договора, несмотря на их недавнюю некомпетентность.

– Твое великодушие просто безгранично, – фыркнула Таласин.

Аларик резко развернулся и ушел. Севраима он отыскал в кухне – и едва ли не выволок его во двор.

– Но, ваше величество, зачем? – заныл легионер. – Я помогал чистить эти вкусные маленькие орешки-пили, и повара обещали мне славный перекус. Кроме того, сейчас слишком жарко для поединка. С чего вдруг...

– Заткнись, Севраим.

Четверо аристократок явились, якобы чтобы засвидетельствовать свое почтение, но Таласин прожила в Доминионе достаточно долго, чтобы понимать, что к чему. Новости о том, что император Ночи наконец обосновался в резиденции Иантаса, распространились, и этот визит вежливости был всего лишь завуалированным поводом для сплетен. Так что гости Таласин, не тратя зря времени, сразу после ухода Аларика вернулись к своей болтовне.

– Черный цвет сейчас в моде на Континенте, ваша светлость? – поинтересовалась Байранг Матоно, чью бронзовую кожу по традиции ее острова покрывали бутылочно-зеленые татуировки. – Гардероб императора Аларика несколько... тускловат.

– За пределами ненаварских вод не все цивилизации уделяют первостепенное внимание эстетике, леди Байранг, – осторожно ответила Таласин.

– Если отбросить чувство стиля или его отсутствие, – заметила Харъянти из Сабтана, чья пухленькая фигурка были задрапирована ярко-оранжевой тканью, расшитой переплетенными серебряными ромбами, – его величество не так уж и плохо выглядит – для чужака.

Цзи взвизгнула от смеха, игриво толкнув свою кузину. Та совсем по-девчоночьи ответила ей тем же, что не очень-то соответствовало их нарядным одеяниям и высокому статусу.

– Вы и ваш супруг должны посетить Шелковые земли, лахис'ка! – с энтузиазмом воскликнула Орьял, единственная дочь Ито Вемпука, раджана, доставившего Аларику столько неприятностей во время банкета по случаю помолвки. – Огненные деревья в самом муссонном цвету. Для меня будет честью принять вас.

Унаследовавшая густые темно-каштановые отцовские волосы, остриженные до плеч, Орьял была настолько же худа, насколько Вемпук – дороден, настолько же тиха, насколько он громогласен, и, очевидно, настолько же радушна в отношении императора Ночи, насколько ее отец – недоброжелателен. Таласин неопределенно улыбнулась:

– Это было бы чудесно, если время позволит.

– Положа руку на сердце, Орьял, – Ниама Лансун закатила глаза, – тебе не приходило в голову, что ее светлость и его величество, возможно, хотят побыть немного наедине? Они ведь только что поженились.

Она всегда была хорошей союзницей и сейчас хитро предлагала Таласин возможность уклониться от любых обязательств, но от подоплеки ее слов Таласин захотелось броситься со скалы.

Орьял фыркнула.

– Это всего лишь предложение, дайя Лансун. Слишком долгое пребывание наедине может стать губительным для мужа и жены. Мы все не можем быть Харъянти и Прасетом.

Знатные дамы захихикали, а Харъянти задохнулась от притворного возмущения. Откровенная привязанность друг к другу дайи Сабтана и ее супруга служила источником насмешек для всего двора Доминиона, где браки обычно являлись стратегическими альянсами, а не естественным следствием чего-то настолько немодного, как чувства. Таласин, однако, не могла не вспомнить, какими счастливыми и гармоничными выглядели Харъянти и Прасет на банкете в честь ее помолвки и как они совместными усилиями старались сгладить неловкую ситуацию.

– Влюбить в себя мужчину не такая уж трудная задача. Включая мужей, – беззаботно уронила Байранг. – Дайя Лансун, покажите лахис'ке свой излюбленный прием.

Цзи, Орьял и Харъянти завизжали. Ниама погрозила Байранг изящным кулачком, но тут же расправила плечи и с достоинством откашлялась. Веселье достигло апогея. А у Таласин разболелась голова.

– Это довольно просто, ваша светлость, – сказала Ниама. – Сперва легкая улыбка, как будто у вас есть какой-то секрет, затем взгляд на него сквозь ресницы, ни в коем случае не прямо в глаза, – она продемонстрировала, – а потом медленно-медленно моргните, и он уже тает у ваших ног...

Остальные согнулись пополам, хватаясь друг за друга от смеха. Таласин же, напротив, была в отчаянии.

– Прошу прощения, миледи, но зачем вы учите меня флиртовать? – выпалила она.

– Потому что мужчины делаются куда более податливыми, когда следуют зову крови, – спокойно ответила Ниама. – Вовсе не нужно разжигать вожделение во всех подряд, но удивительно, чего можно добиться, капельку пококетничав. – Она усмехнулась. – Как знать, возможно, вам удастся убедить его величество прекратить носить черное.

Последнее замечание прозвучало как шутка, и остальные аристократки так к этому и отнеслись, но Ниама достаточно долго удерживала взгляд Таласин, чтобы дать понять, что это не что иное как урок. Им нужно было, чтобы Аларик Оссинаст стал настолько податливым, насколько это возможно. В свете грядущих событий.

Однако Таласин не собиралась соблазнять императора Ночи в ближайшее время.

– И в чем же вам удалось убедить лорда Сураквела, дайя Лансун? – осведомилась она, отплатив Ниаме ее же монетой.

При упоминании Сураквела Мантеса Ниама побледнела, а все остальные откровенно покатились со смеха.

Орьял пришла в себя первой. Вытирая с глаз слезы, она протянула:

– Ах, Сураквел. Единственный мужчина, неуязвимый для чар Ниамы.

Однако Таласин не была так уж в этом уверена. Свою яхту Сураквел назвал в честь Ниамы. И выражение его лица в тот момент, когда Таласин спросила об этом на пути к Оку Бога Бури, говорило о многом.

Давным-давно, когда Таласин боролась за выживание в Тукановой Голове, а потом сражалась на войне, у нее было чертовски мало времени на размышления о романтике. Но теперь жизнь стала мягче, легче, и она куда чаще замечала то, чего никогда не имела. Никогда она не была причиной такого выражения лица, как у Сураквела, и никто никогда не смотрел на нее так, как Прасет на Харъянти. Волны тоски омыли сердце.

Отголоски этого чувства не покидали ее еще долго после того, как гости разошлись, а Цзи убежала отправлять письма домой. И когда слуга доложил Таласин, что Аларик и Севраим все еще тренируются, смесь любопытства и беспокойства погнала ее наверх, в укромную комнату в башне, окна которой выходили во внутренний двор.

Она осторожно выглянула наружу. Дворик, угнездившийся в гранитных стенах Иантаса, полыхал, наполненный Вратами Теней. Аларик и Севраим наскакивали друг на друга снова и снова, без всяких усилий переключаясь с мечей на кинжалы, а с кинжалов на копья. Тяжелую верхнюю одежду оба сбросили; Аларик остался в черной поддеве без рукавов, своих обычных брюках и сапогах. Таласин видела его и куда более обнаженным, но тогда была слишком занята, обрабатывая раны, чтобы обращать на это внимание.

Сейчас, однако, ничто не мешало ей смотреть сколько душе угодно.

В Аларике не было ни капли мягкости, которую можно было бы увидеть – или почувствовать, напомнил предательский внутренний голос. Каждый раз, когда он прижимался к ней, то были сплошные мускулы. Каждый дюйм его тела превращался в оружие. Оружие, которым он сейчас с успехом отбивался от Севраима, ныряя под замахи легионера и с убийственной грацией нанося ответные удары.

Только теперь Таласин поняла, как сильно сдерживался Аларик, когда дрался с ней. Этот бой не имел ничего общего с их тренировками. Двое Кованных Тенью не давали друг другу пощады, сражаясь так, словно собирались убивать. Мокрые от пота пряди темных волос Аларика прилипли к шее, щеки раскраснелись, а в серебряных глазах пылало неистовство. Напряженные сухожилия бледных рук двигались при каждом ударе и выпаде, зубы оскалились в почти зверином рычании, когда он едва не снес голову Севраима с плеч.

Таласин сглотнула. Ее муж – опасный человек. Если наблюдать за ним вот таким, нетрудно вернуться к старым привычкам – и снова воспринимать его как чудовище.

Но что скажет о ней этот знакомый жар, разливающийся внизу живота, просачивающийся между ног?

Воспоминания об их брачной ночи нахлынули на Таласин, и каждое было настолько сильным, что по коже поползли мурашки призрачных ощущений. Губы Аларика, впивающиеся в ее рот, широкая ладонь, сжимающая грудь, то твердое, что терлось о ее бедро... и жгучий взгляд, сиплый голос...

«Моя маленькая мокрая женушка».

Таласин отступила от окна. Ноги ее дрожали, стукаясь под юбками коленями. Медленно, пошатываясь, добралась она до шезлонга в углу и поспешно плюхнулась на него, не в силах больше стоять. Жарко. Слишком жарко – от мыслей об Аларике, от этих призрачных прикосновений. Все нервные окончания словно обнажились. Таласин закрыла глаза в попытке успокоиться и собраться, но темнота лишь обострила ощущения. Казалось, она ощущает запах сандалового дерева, можжевельника и дыма. Слышит хриплое неровное дыхание. Как будто он был здесь, рядом.

Ее задранные юбки стали актом капитуляции. Таласин поверить не могла в то, что собирается сделать. Но тело было на пределе, требовало облегчения, и лучше было вообще ни о чем не думать. Она так устала думать. И жить под вечный рефрен «не могу» в страхе за будущее.

«Мне так одиноко», – прошептала она в тайной вселенной разума, там, где никто никогда ничего не услышит. Таласин сморгнула слезинку жгучего стыда, выкатившуюся из уголка глаза. Пальцы ее скользнули под поясок нижнего белья. И начали двигаться.

Наступило затмение, и над Вечным морем поднялся щит света-и-тени. Это была блестящая идея Севраима – чтобы боевой корабль Иантаса палил в Аларика с Таласин, стоящих на палубе одного из малых судов замка, из пустотных пушек. В данный момент прогулочная яхта была заключена в мерцающую черно-золотую сферу, в которую тщетно били аметистовые молнии. Сфера парила в воздухе, и яркие сполохи огнями фейерверка отражались с темных беспокойных водах внизу.

Хорошая была тренировка. Угроза угодить под удар магии смерти – вот все, что требовалось Таласин, чтобы не терять концентрацию, даже призывая эфирную магию рядом с человеком, мечтам о котором она предавалась, лаская себя утром.

Однако работа все равно была тяжела, особенно без помощи усилителей. Когда был отражен выстрел последней пустотной пушки, ноги отказались держать Таласин, и она рухнула навзничь на холодное твердое ложе из тиковых досок.

Аларик со стоном растянулся рядом. Они лежали, задыхаясь, купаясь в поту. Затмение Третьей наполняло глаза Таласин алым сиянием.

Начавшееся жжение она встретила со страхом, но без удивления. Тело ожидало этого, хотя разум и надеялся, что обойдется. Жар разливался, вонзаясь в плоть, точно иглы, и Таласин твердо знала, что именно так чувствовали себя умирающие – все, кого она когда-либо убила. Это ее наказание. Расплата.

Она потянулась к Аларику – потому что была трусихой. Его ледяные пальцы переплелись с ее, унимая огненный ад. А его кожа меж тем постепенно согревалась.

– Это случилось снова. И без всяких усилителей, – выдохнула Таласин, когда вновь обрела дар речи. – Это... значит ли это, что отныне так будет всегда?

– Не знаю, – голос Аларика тоже звучал растерянно. Сломленно. Устало. – Возможно, это происходит только после вызова щита света-и-тени. А может, дело в затмении. Так или иначе, это определенно эффект усилителей. И если он долговременный...

– Надеюсь, нет. Не можем же мы быть рядом друг с другом каждое затмение.

«И после моего предательства ты, вероятно, скорее умрешь, чем вновь прикоснешься ко мне», – безмолвно добавила Таласин с болью в сердце.

Боевой корабль отправился в доки, оставив их одних над открытым морем. Таласин не хотела никого больше подвергать риску, поэтому сама отвела яхту от острова. Теперь пришла пора возвращаться.

Она села, твердо намереваясь править к берегу, но что-то в выражении лица глядящего на нее Аларика остановило. Даже если муж все еще обижен на Доминион – а следовательно, и на нее – за то, что они полезли в его магию...

«Его заботит, что ты думаешь».

Ну вот опять. Темный внутренний голос. И сейчас она не могла отмахнуться, как делала раньше. Возможно, им никогда больше не представится такая возможность, никогда больше они не будут одни, там, где никто не может отвлечь или помешать.

Она не могла освободить Хайру и других пленных, но могла хотя бы попытаться помочь.

– Насчет мятежников, которые были захвачены после нападения на Цитадель... – Тема была настолько рискованная, что она едва не потеряла самообладание, увидев, как Аларик стиснул зубы. – У вас получилось вытянуть из них какую-то информацию?

– Ничего особо полезного. – Аларик настороженно смотрел на нее. – Все они простые солдаты-пехотинцы, что, полагаю, было преднамеренной стратегией, поскольку предполагалось, что никому из них не удастся уйти. Это партизанская война, в которой участвует много разных, постоянно перемещающихся групп.

– Тогда, может, лучше прекратить допросы? – сказала Таласин, имея в виду, конечно же, пытки.

– Они пытались тебя убить. – Аларик произнес это медленно, чуть ли не по слогам, словно она была совсем дурочкой.

Жар прилил к щекам Таласин.

– Для меня не секрет, что они сделали, я ведь была там! – рявкнула она. – Но ты сам сказал: это простые пехотинцы, которые не могут сообщить ничего важного. Принуждать выдать информацию, которой они не обладают, – это лишь причинять этим людям ненужные страдания.

Аларик поднялся, подошел к перилам и стиснул их обеими руками так, что Таласин заподозрила, что муж воображает, как берет ее за плечи и хорошенько встряхивает.

– Почему тебя все еще заботит, что с ними будет? Возможно, в прошлом они и были твоими товарищами, но это не оправдывает их нынешних действий.

– Потому что они лишь выполняли приказы, как и я когда-то, – ответила Таласин. – Месть – это не правосудие, я уже говорила тебе, верно?

– Помню. – Аларик мрачно взирал на воду внизу, рябящую в лунном свете, отражающую изумрудно-зеленые клубы Шквалмига.

– Кроме того, – добавила она во внезапном порыве вдохновения, – ты можешь завоевать расположение своих подданных. Не секрет, что Кесатх делает с сардовийскими пленными, но сейчас выпала возможность показать, что твое правление отличается от правления отца, что ты способен проявить милосердие.

Аларик фыркнул:

– Если не будет наказания, из ниоткуда появятся новые амбициозные мятежники. Если я смягчу позицию в вопросе национальной безопасности, люди увидят только то, что я не так силен, как отец, и не могу защитить нашу родину, как он.

– Как отец, который причиняет тебе боль?

Едва эти слова сорвались с языка, Таласин зажала рот ладонью, но, конечно, брать их назад было уже слишком поздно. Она не хотела, чтобы это прозвучало так... бессердечно. Не хотела, чтобы плечи мужа напряглись, словно от внезапного удара ниже пояса.

– Аларик, я со...

– Не надо меня жалеть, – прошипел он, не дав извиниться. – Я не собираюсь служить козлом отпущения для вашего незнания дел Кесатха. Боль поучительна, а то, что ты называешь милосердием, не более чем слабость. И выставление моего отца в таком свете равнозначно предательству...

– П-предательству? Кого? Ты император Ночи. – Таласин шагнула к нему почти вплотную, заставляя Аларика опустить взгляд. – Ты император Ночи, – повторила Таласин, и плеск волн вторил ее словам, – и сказал на моей коронации, что хочешь изменить все к лучшему. Так когда ты начнешь?

Он сглотнул, на миг уподобившись загнанному в угол зверю. Кажется, сейчас муж боялся ее. Или того, что она может заставить его сделать.

– Отлично, – отрывисто произнес он наконец. – Я отправлю в Цитадель сообщение, чтобы они приостановили процесс дознания. – Аларик помрачнел, показывая, что и у загнанного в угол зверя есть зубы. – Однако если это решение каким-то образом поставит под угрозу Кесатх...

– Да-да, знаю. Я займу место бывших товарищей в камере пыток.

Таласин ехидничала, хотя... Существовала вполне реальная возможность, что так и будет.

Но Аларик моргнул.

– Не неси чушь! – рявкнул он. – Я никогда не допущу...

Осекшись, он отвел глаза. При этом резко дернул шеей, охнул, выругался и застыл.

Аларик почти никогда не бранился. Таласин пристально посмотрел на него. Кончики его ушей рдели, словно от смущения.

И она сложила два и два. Все это время он спал в кабинете, в комнате, где не было даже дивана...

– Не мог бы ты, пожалуйста, провести эту ночь в кровати? – требовательно спросила она.

Аларик покачал головой – медленно, но решительно, явно преодолевая боль в мышцах.

– Нам нужно хорошо отдохнуть и быть в наилучшей форме к третьему в этом месяце затмению, – продолжила Таласин. – Последнему перед Безлунной Тьмой. Возможности настроить усилители больше не будет. Представь, что ты подставишь все под удар из-за затекшей шеи...

– Ладно.

– И кроме того... ой. – Она резко умолкла. – Не привыкла, что ты соглашаешься.

– А я не привык, чтобы кто-то пилил меня, пока не сдамся, – пробормотал Аларик. – Но все мы должны чем-то жертвовать.

Он настоял на том, что сам поведет яхту к берегу, и у Таласин создалось ощущение, что это гордость потребовала доказать его состоятельность. Доказать, что негнущаяся шея не вывела его из строя.

Она бы, наверное, запротестовала, но с Алариком, как и с ненаварским двором, все сводилось к возможности самостоятельно принимать решения. Однако, едва он отвернулся, чтобы направить корабль к дому, Таласин, не сдержавшись, показала мужу язык.

Глава пятнадцатая

Ему снилась она.

Вообще-то, по правде говоря, это мог быть кто угодно, поскольку лица он не видел, только чувствовал тело, но то, что он чувствовал, было похоже на нее – нежная кожа, обтянувшая крепкие мускулы, расплавленный солнечный свет в его руках. Она снова и снова повторяла его имя, каждое прикосновение было утешительным, как тихая гавань во время шторма, и нежным, как прощение. Она страстно отвечала на поцелуи, словно они жили в мире, никогда не ведавшем войны, где он был желанным и обожаемым, – и именно поэтому стало понятно, что это он.

Аларик открыл глаза навстречу бледному утру, просачивающемуся сквозь щели между занавесками. Реальность возвращалась постепенно, складываясь по кусочкам из образов и ощущений. В какой-то момент ночью, а может, в предрассветные часы, они с Таласин встретились посреди кровати. Аларик притянул жену к себе, так что ее спина прильнула к его груди, и свернулся калачиком, обняв одной рукой, а другой сжимая сквозь ночную сорочку ее грудь. В какой-то момент сон просочился в явь, и он, прижимаясь набухшей плотью к ее ягодицам, бестолково тыкался в нее.

Аларик знал, что должен остановиться. Должен отлепиться от Таласин и перебраться на свою половину кровати. Но был слишком заторможен, чтобы мыслить здраво, слишком расстроен из-за незавершенного сна, слишком переполнен чувствами.

И Таласин тоже двигалась. Двигалась вместе с ним, виляла бедрами, добиваясь лучшего угла соприкосновения. Тихонько застонав, она пробормотала что-то бессмысленное, и звуки эти пронзили сердце, возвратив при этом рассудок. Это неправильно. Она же, несомненно, все еще спит, грезя о ком-то, кто куда добрее его. Аларик хотел отпустить, но едва попытался отвести руку от ее талии, Таласин вцепилась в него, вонзив тупые ногти в бицепс, удерживая на месте. И вытянула шею, чтобы посмотреть на него, достаточно, чтобы он убедился, что веки ее не сомкнуты и губы приоткрыты. Потом вновь отвернулась, пряча лицо в подушку, и потерлась о него всем телом.

Как зачарованный, он наклонил голову, коснувшись губами изгиба шеи. Таласин выгнулась на его груди, протянула руку, зарыв пальцы в волосы. Твердый сосок ткнулся сквозь тонкую ткань сорочки в подушечку его большого пальца, и кровь взревела в ушах Аларика. Он сделал это, она позволила, и солнце уже взошло, залив занавески янтарным светом, золотистые лучи вторглись в комнату, упав на кровать, на которой они с Таласин раскачивались в неуклюжей имитации соития. Но, какой бы нелепой ни была их возня, как бы ни надрывались остатки здравого смысла, крича, что он не должен этого делать, все равно это было удивительно и ново, и он уже почти...

Аларик оторвал руку от пояса жены и положил ладонь на ее шею. Раскрасневшаяся кожа согрела прохладный металл обручального кольца на пальце.

– Если бы ты всегда была такой покорной, – прорычал он.

Таласин пихнула его локтем в живот. Сильно пихнула.

– Да пошел ты.

И хотя она – буквально – вышибла из него дух, Аларик не сдержал ухмылки. В отместку он ущипнул Таласин за грудь, и она взвизгнула, извиваясь в крепких объятиях – именно так, как нужно. Лучше не бывает. Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая аромат манго и многообещающего жасмина, а бедрами продолжал шлепаться о ноги, подводя себя все ближе и ближе...

– Стой, – застонала она в подушку, растрепанная, ошеломленная. – Аларик, мы должны остановиться.

Его руки тут же упали. Остальные части тела реагировали чуть медленнее, но в конце концов он все-таки откатился к краю кровати. Внезапная утрата Таласин ввергла Аларика в некое подобие бодрствования.

Таласин содрогнулась, и ее спина затряслась от тяжелого дыхания. Кажется, она плакала. А Аларик только и мог, что молча смотреть, пока туман похоти не рассеялся, сменившись холодным осознанием.

Его гордая сильная жена, свернувшаяся калачиком на простынях, выглядела такой маленькой и сломленной. Воздух колебался при каждом ее паническом вздохе. Замешательство Таласин было почти осязаемым – и ранило так же глубоко, как отчаяние.

Это его вина. Это он обрушивал на нее гнев и оказывал холодный прием – чтобы в итоге распустить руки, отлично зная, что этого делать не стоит. Потому что украденный сариман пел в Цитадели. Потому что флот Кесатха готовился к вторжению в Ненавар.

Таласин сказала, что они могут защитить друг друга. Сказала так искренне, так наивно. А на самом деле ей следовало защищаться от него.

Он губит все, к чему прикасается.

Отвращение к себе грызло Аларика. Он встал с кровати и заперся в ванной, чтобы собраться самому и дать Таласин возможность побыть одной. Плеснув в лицо холодной водой, он задумался о том, как лучше всего обсудить случившееся. Если вообще стоит это обсуждать.

Да и что он может сказать?

«Это была очередная ошибка. Мы должны прекратить это делать». Возможно.

«Ты спасла меня от одиночества, пускай даже ненадолго». Нет.

«Вот почему я не хотел делить с тобой постель. Вообще-то это ты виновата, потому что настаивала». Плохая идея. Он не хотел умереть.

В комнату Аларик вернулся, так и не придумав ничего дельного. И решил, что позволит Таласин взять инициативу в свои руки – и будет отталкиваться от этого.

Но размышлять на сию скользкую тему оказалось бессмысленно. Ее сторона кровати была пуста. Аларик не слышал, как жена возится в гардеробной, но дверь осталась нараспашку, как будто Таласин юркнула туда в спешке.

Сначала Аларик не придал этому значения, даже когда единственным, кто разделил с ним в трапезу в столовой, оказался Севраим. Понятно было, что после случившегося Таласин хочется побыть одной. Но потом ни жена, ни ее фрейлина не явились на ленч, и вот тогда его сдержанность дала трещину.

– Где твоя госпожа? – рявкнул Аларик на обслуживающего его и Севраима лакея в сине-золотой ливрее.

Вздрогнув от столь неожиданного обращения, человек едва не уронил блюдо с омлетом с козлятиной и зеленым луком.

– Я... не знаю, ваше величество. Ее светлость отплыла на рассвете.

– Уехала?

От ледяного тона императора Ночи слуга нервно сглотнул.

– Возможно, леди Цзи представляет, куда отправилась лахис'ка. Я немедленно приведу ее.

Севраим тем временем набивал рот только что выловленными устрицами, поданными в половинках раковин и посыпанными горошинами черного перца из первой доставленной из Кесатха партии. К жуткому раздражению Аларика, легионер все еще продолжал это делать, когда пятнадцать минут спустя в комнату вошла Цзи.

– Император Аларик. – Фрейлина присела в небрежном реверансе. – Лахис'ка отправилась на Белиан в святилище Ткачей Света. Она вернется через неделю, к следующему затмению.

– И никто даже не подумал уведомить меня об этом? – процедил Аларик сквозь зубы.

Севраим перестал жевать, уставившись на него расширившимися глазами, а Цзи вновь присела, не из уважения, а раздраженно и вызывающе.

– Ну вот, уведомляю его величество сейчас, – пробормотала она.

Никто в Кесатхе не посмел бы так себя вести. Аларику пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы потом ответить спокойно:

– Леди Цзи, этот замок передан мне в качестве приданого лахис'ки, не так ли? – Он удостоился угрюмого кивка. – Следовательно, это мой дом, несмотря на то что находится он на ненаварской земле, так что вполне уместно, чтобы мне докладывали обо всех приездах и отъездах, особенно когда дело касается моей супруги. Наверняка это не слишком обременительное требование.

К его глубокому изумлению, дерзкая девчонка-подросток тоже глубоко вздохнула, словно это она считала его невыносимым и пыталась контролировать свой гнев.

– Понимаю, император Аларик, – пропела она с улыбкой столь же бодрой, сколь и фальшивой. – С этого момента постараюсь держать вас в курсе событий.

И выскочила из комнаты, гордо задрав нос.

Аларик поднял вилку и яростно ткнул ею в омлет.

– Я тоскую по Континенту.

– А я нет, – откликнулся Севраим. – Здесь жутко забавно.

В обычной ситуации Аларик одернул бы Севраима или, по крайней мере, пронзил бы укоризненным взглядом, но сегодня он не был расположен к подобному. Он медленно ел, все время чувствуя, что Севраим пристально наблюдает.

– Если тебе тяжело, что она ушла, ничего не сказав, – нерешительно произнес наконец легионер, – если это напоминает о...

– Дело не в том.

Сорвавшиеся с языка Аларика слова прозвучали ложью, хотя обстоятельства были совершенно другими – и куда больше, чем кто-либо мог представить. Никто – ни Гахерис, ни Севраим – не знал, что Аларик разговаривал с матерью в ту ночь, когда она бежала из Кесатха. Никто не знал, что Санция Оссинаст умоляла пойти с ней, а он отказался.

Отказался, а она все равно ушла. И хотя это было не одно и то же, внезапный отъезд Таласин, после того как он сделал что-то не так, заставил Аларика вновь почувствовать себя мальчишкой, бегущим за тем, кто никогда не оглянется и не вернется.

В сумерках в окно кабинета Аларика влетел поморник с посланием с его штормовика, стоящего в ненаварской гавани: фрегат Лису вошел в порт, и Лису направляется в Иантас.

Аларик принял командора в кабинете, получив несколько извращенное удовольствие от того, как плохо повлияла на этого типа тропическая жара за время короткого путешествия ладьи из Порт-Самоута и прогулки от доков Иантаса к замку. На взъерошенных волосах Лису поблескивали капельки пота, мокрые пятна расплывались на дорожном камзоле, и даже неизменно вежливое выражение лица отсалютовавшего императору командора не могло скрыть его дискомфорта.

– Вольно, командор, – протянул Аларик. – Чему обязан удовольствием лицезреть вас?

– Я здесь, чтобы сопроводить торговую партию Ненавара в Кесатх, ваше величество. На случай столкновения с пиратами, понимаете? Регент попросил меня заглянуть в ваш прекрасный дом и передать привет.

«Значит, ты здесь, чтобы разнюхать что-нибудь для моего отца», – с отвращением подумал Аларик.

– Напомните, неужто мы совсем не верим в способность Ненавара защитить собственные грузовые суда?

– Скорее, мы не хотим ничего оставлять на волю случая, когда речь идет о новых эфирных сердцах для Империи Ночи, – ответил Лису. – И о манго, конечно. Наш народ просто не может насытиться этими сладкими плодами.

Несколько дней назад Урдуя прислала Аларику цифры. С манго она была куда щедрее, чем с эфирными кристаллами, и он не мог понять, что чувствует по этому поводу. С одной стороны, Кесатх больше нуждался в кристаллах, чтобы защитить себя. С другой – нехватка кристаллов непременно задержит реализацию планов отца в отношении Ненавара.

– Я также узнал, – продолжил Лису, – о вашем интересе к некоей сардовийской рулевой, император Аларик. Подруге вашей жены, несомненно.

Аларик стиснул зубы. У Лису имелось немало информаторов, так что его осведомленность была лишь вопросом времени.

– Это был один из пунктов нашего соглашения о сотрудничестве: я обещал узнать, содержится ли вышеупомянутая мятежница в одной из наших тюрем. Но мои люди не нашли ничего в архивах.

– Потому что эта Каэда успела сбежать раньше, чем попала в списки. Она и еще несколько солдат Союза ускользнули из лагеря для военнопленных через несколько часов после битвы у Оплота. Им удалось захватить несколько кораклов, но во время погони она оторвалась от остальных, и товарищи ее больше не видели. Остальные сбежавшие в конце концов добрались до гор и примкнули там к как раз зарождавшемуся в то время сопротивлению. Один из тех, кто бы осведомлен об этой истории, участвовал в нападении на Цитадель и был взят в плен. – Лису скупо улыбнулся. – Видите ли, ваше величество, когда вы две недели назад отправились в Ненавар, я решил попытать свои силы в допросах. А так как уже знал, что вы кое-кого ищете, искренне хотел помочь. Как удачно, что мне удалось раздобыть информацию.

– Спасибо за помощь, – процедил Аларик сквозь стиснутые зубы. – Не погрешу ли я против истины, предположив, что вы удовлетворитесь тем, что оказали неоценимую услугу трону?

– Конечно, это честь для меня, – мигом ответил Лису, – но полагаю, я оказал бы еще более неоценимую услугу его величеству, если бы мне было поручено командование пустотным броненосцем, когда мы будем производить их больше.

Другими словами, как только Империя Ночи обретет контроль над Разрывом. Когда Таласин лишится силы и Тень падет на Доминион Ненавар.

Аларик едва сдержал внезапный приступ тошноты.

– Отлично, – сказал он Лису. – Следующий изготовленный пустотный броненосец будет ваш.

У командора хватило совести выглядеть благодарным, а не торжествующим.

– Мудрое решение, ваше величество, уверяю.

– Будем надеяться. – Аларик взглянул в окно, за которым уже взошли луны, и звезды мерцали над темным Вечным морем. – Приказать слугам приготовить вам комнату?

Лису покачал головой:

– Я вернусь в порт, император Аларик. Не хочу доставлять хлопоты вашим домочадцам.

«Спасибо богам за маленькие милости».

Аларик отделался наконец от Лису, но, оставшись один в кабинете, не мог спокойно сидеть, сосредоточиться на работе или на чтении.

Таласин не будет еще шесть дней. Он мог бы использовать это время, чтобы привести в порядок мысли и обдумать следующие шаги, но при этом чувствовал, что не в силах находиться здесь, где так остро ощущается ее отсутствие. Где его постоянно терзает чувство брошенности.

Аларик отложил стилос, который вот уже несколько минут бесцельно вертел в руках над грудой документов. В голову пришла одна идея.

Он понял, куда идти. Где найти силу, спокойствие и решимость, которых так не хватало в последнее время.

Ему нужно Затемнение.

Глава шестнадцатая

Среди спиралей каменных руин Белиана, в объятиях густой зелени джунглей, человек обрел форму, сплелся из золотых нитей Просвета. У него были черные как смоль глаза Урдуи Силим. Проницательные, целеустремленные, сверкали они под обручем-драконом, лежащим на густых каштановых волосах. Он вошел в комнату, сотканную из эфира и памяти, и коротко поклонился женщине, которая уже была внутри, качая золоченую колыбель.

– Завтра боевые корабли отплывают к Северо-Западному Континенту. На рассвете, как ты и приказывала, – сказал он. – Ты действительно сможешь оторваться от преследователей?

– Да.

Несмотря на внешнее сходство, женщина говорила с такой уверенностью, какой сама Таласин не испытывала никогда в жизни. Ее ненаварский был груб и изуродован сильным акцентом. Глаза женщины вспыхнули золотом, и хотя это было всего лишь воспоминание, нити Просвета собрались вокруг нее, узнавая.

– Заря – мое время. Я могу задержать флотилию гранд-Магиндама в Порт-Самоуте.

– Если ты причинишь кому-нибудь вред, даже случайно, – предостерег мужчина, – драконы могут напасть.

– Ты просветил меня насчет рисков, еще когда впервые приблизился. – Женщина опустила взгляд на колыбель. – Все, о чем я прошу, Синтан: если со мной что-то случится, спаси мою дочь.

Глаза принца Синтана смягчились.

– Я жизнь положу за Алюнсину. Клянусь, сестра. – Он ненадолго замолчал. – Конечно, она была бы в большей безопасности, если бы ее официально объявили наследницей королевы Урдуи.

– Пусть выбирает сама, – ответила Ханан Ивралис с таким знакомым упрямством.

Таласин смотрела, как ее мать наклоняется к колыбели. И сквозь завесу лет почувствовала руку, погладившую ее по щеке.

Сцена изменилась. Это была та же комната, но за окнами, в аметистовых вспышках и клубах дыма, бушевала война. Ханан лежала на кровати, куда более худая, чем в прошлом воспоминании, с мокрым от пота землистым лицом.

– Дай мне подержать ее, – прохрипела она.

Нянька с глиняными бусами на лбу – Индуза – молча протянула женщине извивающийся сверток. Ханан взяла дочь на руки, прижалась лбом к ее лобику.

– Я всегда буду рядом, – с жаром прошептала она. Те самые слова, которые Таласин слышала как-то во сне. – Мы обязательно отыщем друг друга.

Просвет исчез так же стремительно, как и появился. Таласин что было сил цеплялась за золотые нити, отчаянно желая увидеть еще что-нибудь из прошлого, но в конце концов осталась одна, на коленях, в центре пустого фонтана, с катящимися по лицу слезами.

Полдень застал Таласин в амфитеатре. С пальцев ее руки, простертой к серо-стальным небесам, стекали ленты магии света.

Она уже не плакала, постаравшись справиться со слезами как можно быстрее. Где-то в глубине души Таласин подозревала, что было бы неплохо хоть раз нарыдаться вволю, выплескивая горе, но эту роскошь могут позволить себе те, кто не держит в руках чужие судьбы. Теперь она вновь целиком сконцентрировалась на эфирной магии.

Просвет полыхнул и прошлой ночью. На самом деле в этот месяц он активировался довольно часто, как будто само эфирное пространство волновалось в преддверии великого прорыва Пустопропасти. Таласин приобщалась к нему несколько раз до прибытия Аларика в Иантас; она усовершенствовала защиту – если уж не концентрацию – и даже ухитрилась создать сплетенную из света версию черных хлыстов, которые так часто использовал в бою Аларик. После этого перешла к попыткам скопировать технику других Кованных Тенью, но здесь добилась куда меньших успехов.

На следующий день после того, как в панике покинула Иантас, она стояла в низине, посреди древней площадки для спаррингов, размышляя о химерах Гахериса. О том, как они заполнили мир. В тысячный, кажется, раз Таласин пыталась сотворить хоть какое-то средство противодействия.

Но, как всегда, ее магия истончалась, мерцала и была неустойчивой. Магия не понимала, чего хочет Таласин, как и она сама. Огромная волна? Высоченная стена, подобная тем, которыми Ханан Ивралис, по слухам, окружила флотилию Доминиона и держала, пока оторвавшиеся корабли не скрылись из вида? Но каждый раз, когда подстегивала себя и создавала вал света выше своего роста, Таласин теряла контроль.

Совершенно не помогало и то, что тренировалась она на том самом месте, где они с Алариком впервые поцеловались. Таласин отправилась в амфитеатр, чтобы сменить обстановку, но, очевидно, это была плохая идея. Мысли о мрачном муже вторгались в голову при каждом вдохе. Ведь именно он научил ее дышать, как того требуют медитация и эфиромантия, так что даже это, самое естественное, действие неизменно напоминало о нем.

Но сейчас, по крайней мере, его не было рядом, что давало шанс не наделать глупостей. Как минимум еще несколько дней.

Таласин опустила руку и начала подниматься по каменным ступеням, выводящим из амфитеатра. Она собиралась отступить во внутренний двор, к Просвету, под сень деревьев-стариков. Однако на полпути резко остановилась, услышав хлопанье крыльев.

Почтовый орел приземлился чуть выше ее головы, протянул ногу с привязанным свитком пергамента и пронзительно, с присвистом заклекотал.

– Ага, и тебе привет.

Таласин почесала Паквану макушку – маленькую лысинку среди буро-белых перьев. На клюве хищника краснела кровь добычи, которой орел, несомненно, отобедал по пути к Таласин, но на прикосновение птица отозвалась со щенячьей нежностью, наслаждаясь лаской, пока хозяйка не отвела руку, чтобы отвязать послание.

Эти каракули Цзи нацарапала в явной спешке. Таласин, не веря своим глазам, прочла сообщение.

Рано утром Аларик отправился на своем ладье к единственному Затемнению на территории Доминиона на Чале, оставив в замке и Севраима, и всю команду. Прибыв на место, он отослал провожавших его кораклов-«мотыльков». А теперь на северо-западе собирается шторм.

«Я пыталась предупредить, лахис'ка, – писала Цзи, – но он не стал меня слушать».

Мысленно проклиная императора Ночи за то, что он такой дурак, Таласин сунула пергамент в карман.

– Увила, – сказала она Паквану, приказывая лететь домой.

Орел издал хриплый крик, прощаясь, и взлетел, а Таласин уже бежала к лагерю. Там она собрала вещи и поспешила прочь из святилища, вниз по крутому склону Белиана. В этот раз она пришвартовала коракл-«мотылек» к утесу, на котором несколько недель назад молния устроила пожар, уничтожив все деревья. Скала была ближе к развалинам, чем традиционная посадочная площадка гарнизона Рапат, но добраться туда быстро все равно не получилось, и Таласин, залезая в люк корабля и застегивая кожаные ремни на кресле рулевого, едва дышала.

Повозившись с эфирным приемопередатчиком, пощелкав рычажками и покрутив диски, Таласин настроилась на коммуникационную башню Иантаса и отправила инструкции: сообщила, что собирается отыскать супруга, и приказала выслать спасательную команду, если они не вернутся через два дня. По ее расчетам, этого времени было достаточно, чтобы погода успокоилась. Таласин не хотела никого больше подвергать опасности.

Чал, один из семи главных островов Ненаварского архипелага, принимал на себя всю тяжесть бурь, приходящих с северо-запада во время сезона дождей. Гряда известняковых утесов, вмещающая Затемнение, была обращена непосредственно к Вечному морю, горы не заслоняли ее. Эта гряда сама была щитом – и худшим местом, где только можно оказаться, когда муссон дает волю ярости.

Аларик – идиот. И скоро будет мертвым идиотом, если Таласин не доберется до него вовремя.

Она отключилась, прежде чем дежурный офицер Иантаса успел вставить хоть слово, зная, что это лучший способ заставить людей сделать то, что нужно. Подняв коракл над верхушками деревьев, Таласин попыталась поймать эфирную волну кесатхской ладьи, но не слишком удивилась, когда ответа не последовало. Это было бы слишком просто.

Тридцать минут скольжения – и перед Таласин открылось Вечное море и столбы черных туч, сгущающиеся над далеким горизонтом. Других воздушных кораблей в небе не наблюдалось; все в Доминионе сейчас попряталось, готовясь к худшему. Вокруг царила зловещая тишина. Ни ветерка, ни птичьего пения, словно сам мир затаил дыхание.

Эфирные сердца коракла взвыли и зарычали, выплевывая изумрудно-зеленые клубы, когда Таласин прибавила скорость. Радужно переливающийся корабль с сине-золотыми парусами-плавниками рассекал воздух, проносясь над джунглями, реками, деревнями, крыши домов которых казались с высоты пестрым лоскутным одеялом. А столб туч меж тем приближался, становясь все толще, все чернее, все чаще озаряясь молниями.

Таласин мчалась навстречу шторму, надеясь добраться до Аларика, прежде чем буря обрушится на сушу, но все ее усилия были тщетны. Когда она пересекла канал между Седек-Ве и Чалом, уже моросило. Она поспешно убрала паруса, но порыв ветра все равно едва не сбил коракл с курса. Подплыв к узкой, похожей на меч полосе зелени, которая и была Чалом, Таласин начала снижение, напоминающее погружение в серебристый туман; дождь барабанил по деревянному корпусу, стеклометаллическим бортовым иллюминаторам, сложенным холщовым плавникам. Впереди черные тучи уже заволокли береговую линию. Мир погрузился во тьму – с воем, проникающим в кровь и в сердце, пробирающим до костей, до кончиков пальцев ног.

Дождь и ветер. Вокруг хлестал косой ливень и ревел жестокий ураган. Но ненаварские алиндари созданы для погодных условий куда более суровых, чем даже те, что способна вызвать магия Континента, так что корабль рвался вперед вместе с потоками, проскальзывая в более-менее безопасные промежутки меж ними. Таласин зажгла фонари, чтобы осветить себе путь в тумане; видела она лишь несколько смутных силуэтов на пляже внизу, но это было лучше, чем ничего. Наконец она вырвалась из низких туч, и перед нею раскинулись белые пески, поросшие лесом утесы и бьющиеся о берег волны Вечного моря.

Заметив кесатхскую ладью, пришвартованную в нескольких футах от поднимающейся воды, Таласин закатила глаза. По крайней мере, у Аларика хватило ума воспользоваться швартовыми, зато ему явно не пришло в голову задуматься о том, почему его корабль – единственный в порту.

Честно говоря, она поступила ненамного умнее, погнавшись за ним, хотя Таласин и находила некоторое утешение в том, она поставила коракл у вершины утеса, привязав к толстому дереву крепким тросом.

Уже вымокшая насквозь, с мотающейся под пронизывающим ветром косой, Таласин взвалила на плечи мешок с припасами и сделала медленный вдох. Сейчас усовершенствования ее эфирной магии подвергнутся еще одной проверке. Она тренировалась в развалинах Белиана, на гранитно-ракушечных стенах Иантаса, но на такой большой высоте – никогда. Таласин побежала – и сиганула прямо с края утеса, навстречу, казалось бы, неминуемой страшной смерти в кипящих водах Вечного моря.

Падая, Таласин первым делом сплела якорь в форме лилии с «лепестками»-крючьями. И метнула этот якорь, прикрепленный к руке, послушно удлиняющейся цепью из света. Золотистые крюки впились в скалу, кольца смотались, и Таласин подтянуло к неровному известняковому откосу, где она быстро нашла опору, довольно сносно скопировав действия Аларика, остановившего падение с разрушившегося под ними балкона – там, в Цитадели. Она тщательно изучила свои воспоминания об этом и попросила Просвет показать, как это сделать, но отчасти все равно не могла поверить, что получилось.

Пока она спускалась со скалы, шторм продолжал набирать силу. Магия пела в ее руках, но коварный известняк совершенно не способствовал сосредоточенности. Каждый раз, когда колени, локти или подошвы соскальзывали с мокрого камня, сердце Таласин подпрыгивало, застревая в горле.

Наконец она спустилась – и сразу по щиколотку погрузилась в сырой потемневший песок западного берега Чала. Серые небеса изрыгали гром, плюясь нескончаемым ливнем. Волны качались, как шипы на спине дракона, вздымались взгромоздившимися на качели башнями, подхлестываемые все тем же пронизывающим ветром, что гнул кокосовые пальмы на пляже и пытался сдуть Таласин, карабкающуюся по камням к пещере Затемнения.

Буканг-наби, как называли ее ненаварцы. Зев Ночи, где прорываются из эфирного пространства Врата Теней – в виде клубов пара, валящих из трещин в земле, а не выбросов дыма, взмывающего в небеса Континента.

Подтверждая свое название, вход в Зев напоминал зубастую пасть у подножия утеса, выдолбленную за века неутомимым океаном. Вечное море, бурля, вливалось в пещеру, захлестывая попадающиеся на пути валуны и сталагмиты, и Таласин, пробираясь по предательской тропинке внутри, пытаясь уцепиться за слишком скользкие стены, тысячу раз прокляла мужа. А бурные волны снова и снова разбивались о скалы, обдавая ее, и без того промокшую под дождем, солеными брызгами, словно желая усугубить оскорбление.

Хотя внутреннее пространство Зева и было защищено от гнева небес, условия там оказались немногим лучше, чем снаружи. Из-за наводнения поток разлился, и Таласин приходилось выверять каждый шаг, ступая по узким каменным выступам, служившим реке берегами. Порыв ветра со свистом пронесся по туннелю, обдирая спину. И без того скудный дневной свет в глубине пещеры совсем померк.

– Аларик!

Подхваченный эхом крик заметался во мраке, но плеск воды и вой ветра быстро поглотили его. Таласин позвала мужа снова, и снова, и снова, но ответа все не было.

Подземная река непредсказуема, особенно во время муссонов. В основном именно поэтому Таласин так спешила добраться до Зева. Что, если Аларик уже утонул? От одной лишь мысли об этом внутри все сжалось. Медленно-медленно пробираясь вдоль края воды, она не могла избавиться от мелькающих где-то в черноте за глазами картинок: посиневшая бледная кожа, черные локоны с запутавшимися в них водорослями, неподвижное, раздувшееся, бьющееся о камни сильное тело воина, которое никогда больше не окажется в ее комнате.

Что-то подкатило к горлу Таласин, что-то такое, отчего защипало переносицу. Что-то, опасно похожее на слезы. Боги. Надо же, до чего она докатилась – плакать по своему кесатхскому мужу. Таласин тряхнула головой, чтобы избавиться от этого чувства, и тут случилось немыслимое.

Она поскользнулась.

Левая нога поехала, и Таласин рухнула в ледяную реку. Вода доходила лишь до груди, но прежде, чем девушка успела выпрямиться, по пещере прокатилась очередная волна, подхватила ее – и унесла прочь.

Глава семнадцатая

Соленая вода хлынула в легкие, обожгла глаза. Таласин не умела плавать. В Великой Степи даже прудов не было. Она оказалась беспомощна перед течением, увлекающим ее все глубже и глубже в Зев. Мир превратился в бурлящий поток воды, льда и угасающих искр магии. Таласин пыталась сотворить еще один якорь, крюк или хоть что-нибудь, что помогло бы бороться с приливом.

Но эфиромантия не справлялась ни с охватившей ее паникой, ни с быстрым и яростным потоком. Таласин проволокло по всем изгибам и поворотам пещеры и в конце концов швырнуло в куцый водопад, выбросивший в глубокое черное озеро, где она отчаянно и бестолково забарахталась. Тщетно. Она дышала водой, тонула, угасала, она...

...была схвачена за руку, больно, до синяков, и вытащена на мокрую землю.

Среди пятнистых от дождя столбов блеклого дневного света, пробивающегося сквозь трещины в известняковом потолке высоко над головой, Таласин едва успела разглядеть разгневанное лицо Аларика, прежде чем, согнувшись пополам, извергнуть из легких соленый океан. Грот, в котором она оказалась, усиливал каждый звук, каждый кашель. Прошла целая вечность, прежде чем Таласин смогла наконец вновь нормально дышать, но к этому моменту она уже лежала, скорчившись, на земле, а Аларик стоял рядом на коленях, по-прежнему держа ее руку. Но тут же поспешно отпустил, едва заметив, как Таласин взгляд скользнул по его обнаженной коже.

И не менее поспешно начал браниться.

– Это, – серебристый блеск его глаз свидетельствовал о гневе, скрытом за резким холодным тоном, – сама большая глупость, которую ты когда-либо делала.

– Я? – выдавила Таласин, садясь. – Это же ты улетел сюда, хотя Цзи и предупреждала, что надвигается буря! Здешние шторма совсем не такие, как на Континенте – природные, по крайней мере, – и ты мог погибнуть...

– И это говорит девушка, которую я выудил из озера. Или выживание под водой является одним из твоих многочисленных талантов?

Таласин скривилась. Аларик разбил на каменном уступе довольно уютный лагерь, но... Она покосилась на неуклонно поднимающуюся воду: Вечное море продолжало подступать.

– Если подумать, утонуть можем мы оба.

– Таким образом, это самая большая глупость, которую ты когда-либо делала, – повторил он с досадливым нетерпением, от которого у Таласин заныли зубы.

Хотя, вообще-то, зубы ныли оттого, что стучали. Весь адреналин выветрился, и место его занял пробирающий до костей озноб.

В тщетной попытке согреться Таласин скрестила на груди руки. В сапогах хлюпало, одежда промокла насквозь, и девушка дрожала всем телом. Аларик, шаркая, обошел ее сзади, Таласин попыталась спросить, что он затеял, но тряслась так сильно, что не могла говорить. И когда муж обнял ее, притянув к себе, единственный звук, который смогла издать Таласин – это сдавленный писк. Ну почему он всегда так делает – просто хватает, когда вздумается? И почему она всегда это позволяет?

Они прижимались друг к другу спинами и бедрами, и постепенно Таласин осознала, что даже верный кожаный рюкзак не разделяет их тела. Мешок потерялся в реке – вместе с едой, принадлежностями для розжига огня и прочими необходимыми припасами. Однако сейчас это не слишком волновало. Таласин жадно привалилась к Аларику, наслаждаясь источаемым им теплом, несмотря на все неприятные воспоминания, воскрешенные этой близостью.

Воспоминания о том, как они растворялись друг в друге вчера утром почти в такой же позе, только в кровати.

Воспоминания о том, как она ласкала себя, в одиночестве думая о муже в башне, после того как следила за его тренировочным боем. О том, как быстро тогда достигла вершины, как это было не похоже на те неловкие, неуклюжие и в конечном счете не очень-то и удовлетворяющие разрядки, к которым привыкла за те редкие разы, когда брала дело в свои руки еще до встречи с Алариком.

Таласин продолжала дрожать, и его большие ладони быстро прошлись по ее запястьям, предплечьям, животу, груди, бедрам, неся тепло всюду, куда могли дотянуться. Это тепло было совсем не похоже на то жжение, которое вливало в вены Светополотно, когда она творила эфирную магию; это было уютное тепло весело потрескивающих в очаге ароматных яблоневых дров в разгар сардовийской зимы. Таласин боролась с искушением закрыть глаза, потому что тогда эти ощущения стали бы слишком реальными. Она погрузилась бы в наслаждение. И тот комфорт, который давал Аларик, стал бы столь же пугающим, сколь и желанным. И столь же запретным.

– Ты простудишься. – Голос звучал так сердито, что ее сердце предательски сжалось. – Нужно снять мокрую одежду.

Оба застыли. Неудачно выбранные слова повисли между ними грозовыми тучами в надземном мире, и Таласин окатил совсем иной жар. На ее щеках, пожалуй, сейчас вполне можно было бы пожарить яичницу. И это не стало бы для нее большим потрясением.

Аларик осторожно отпустил ее, встал и отошел туда, где скальный уступ соединялся со стеной грота. Порывшись в рюкзаке, нашел чистую черную рубашку и бросил в сторону Таласин. Она поймала. А муж не сдвинулся ни на дюйм, тщательно отводя взгляд, словно это было самым важным делом в жизни.

Кто-то, сделанный из материала попрочнее, наверное, прыгнул бы обратно в озеро, только бы не разоблачаться при Аларике Оссинасте. Однако мокрой до нитки Таласин было слишком худо, ткань липла к телу, и она не могла переодеться достаточно быстро.

Край туники почти прикрыл колени. Она тонула в мужской рубахе, но ткань была восхитительно мягкой, а главное – сухой. Таласин закатала рукава до локтей – потому что в противном случае широкие, обшитые серебром манжеты свисали бы куда ниже кончиков пальцев – и стянула сапоги, чтобы вылить из них воду. Потом занялась волосами – хорошенько отжала растрепанную мокрую косу.

– Теперь можешь повернуться.

Аларик не спешил, но, даже повернувшись, избегал смотреть прямо. Освещение тут было отвратительным, однако Таласин могла бы поклясться, что его острые скулы и кончики ушей потемнели от прилившей крови.

Впрочем, верный себе, он язвительно осведомился, приведя Таласин в бешенство:

– Итак, каков же твой план, о великая спасительница?

– Можно для начала не вести себя как полный ушлепок? – прошипела она. – Только, боюсь, это выходит за пределы твоих возможностей.

Он пожал плечами:

– Для тебя это, полагаю, тоже недостижимо.

Она тряхнула косой, и капли полетели в его сторону – как самые бесполезные метательные ножи в истории Лира. Аларик, ухмыльнувшись, отступил, уворачиваясь от брызг.

– Ну а каков был твой план до того, как я появилась? – проворчала Таласин.

– Переждать. – Он кивнул на озеро. – Еще утром тут было сухо, я видел проходы в другие пещеры. Как раз причащался Затемнению, когда хлынула вода. Через несколько часов, когда начнется отлив, она должна отступить.

Таласин покачала головой:

– Это шторм, а не прилив. Нагон волны может продолжаться много дней. И нет никаких гарантий, что вода не продолжит подниматься.

Аларик промолчал, и она раздраженно повторила:

– Цзи говорила, что это опасно, но ты не слушал.

– Как и ты, и теперь мы оба тут.

Пока Таласин мысленно возмущалась ответом, Аларик сел, окинув скептическим взглядом окружающее пространство.

– Неудивительно, что древние Кованные Тенью покинули Ненавар, если их единственное место силы затопляет каждый раз, когда погода портится.

– А еще из-за сариманов.

Таласин села как можно дальше от мужа, насколько позволил каменный уступ. При упоминании сариманов черты лица Аларика затвердели, что Таласин списала на то же общее беспокойство при мысли об этих птицах, которое испытывала и она сама.

Глядя на изобилующий сталактитами потолок грота, сквозь трещины в котором пробивался слабый дневной свет, Аларик переменил тему:

– Мы можем призвать магию, проломить крышу и выбраться наружу, если наводнение продолжится. Или если у нас кончится еда и вода.

– А у тебя достаточно еды и воды? Я рюкзак потеряла.

Соизволит ли он вообще поделиться? Таласин подавила панику, пережиток раннего детства. Наверняка муж не позволит ей умереть с голоду, она нужна, чтобы противостоять Пустопропасти и удержать позиции Кесатха в Ненаваре. Но что, если...

В животе Таласин заурчало, отзываясь, видимо, на страдания. Аларик прикрыл ладонью рот, глуша невольный смешок, и к ее унижению добавилось тайное сожаление – потому что Таласин так и не увидела, как он улыбается, и терзалась страшным любопытством.

Аларик подтолкнул к ней рюкзак:

– Угощайся.

Таласин внимательно изучила припасы, разложенные по соломенным плетенкам, прикрытым листьями банана. Рисовые лепешки, кремово-белые ломти сыра из буйволиного молока, копченая оленина, засоленные целиком утиные яйца, скорлупу которых красили в пурпур, чтобы кухни по всему Ненавару могли отличить готовые от свежих, не вялившихся неделями в глине и угольной пасте. По прикидкам Таласин, они с Алариком могли продержаться на этом дня три. Примерно столько же привезла в Белиан она сама.

– Ты и впрямь настроился провести тут какое-то время.

– Общение с Затемнением показалось мне гораздо лучшим способом провести время, чем сидеть и ждать твоего возвращения.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, в тоне его прозвучали обвиняющие нотки. Не желая объясняться, Таласин принялась чистить засоленное яйцо, пачкая пальцы в ярком красителе.

Молчание Таласин, кажется, сильно раздражало мужа. Он откинулся назад, скрестив на груди руки.

– Ты всегда была из тех, кто убегает, – протянул он. – Сбежала от меня во льдах Высокогорья. И тогда, в покоях, когда мы спорили в Куполе Небес. Оглядываясь назад, не понимаю, с чего я решил, что мы сможем обсудить вчерашнюю ситуацию как взрослые люди.

– Тут нечего обсуждать! – рявкнула Таласин. – Мы оба полуспали, вот и все! Можно просто забыть!

– Как и во все прошлые разы?

– Да.

– Не понимаю, почему ты не могла сказать мне это в лицо...

– Ну так говорю сейчас, тупой ты...

– ...вместо того чтобы отправляться после случившегося на другой конец страны, как трусливая...

– О, я задела чувства его величества?

Таласин брякнула это рефлекторно, не думая. Злобная месть, еще один выстрел в бесконечной войне, которую они вели друг против друга с первой же встречи.

Но от того, как напряглись плечи Аларика – словно от удара, – внутри у нее все сжалось.

– Если твои чувства действительно... – начала Таласин, но муж перебил.

– Это мужская гордость, – холодно заявил он. – Наше эго страдает, когда дама бежит после свидания.

Таласин прищурилась. Скорлупка яйца хрустнула в кулаке. «А сколько же дам задержалось в твоей постели?» – едва не спросила она, но вовремя прикусила язык. Ее не должно это заботить!

– Твое эго можно малость и поумерить, – фыркнула она, – так что, по-моему, я оказала человечеству услугу.

– Как скажешь. – Равнодушный и безучастный, Аларик небрежно наклонился, чтобы тоже взять из рюкзака яйцо.

Таласин ненавидела себя – за то, что хотела, чтобы их встреча что-то значила для мужа, хотя такое безразличие, конечно, к лучшему. Ненавидела гадкие когти ревности, больно сдавившие сердце, когда она подумала о женщинах, что были до нее. Прошлое Аларика не должно иметь значения; даже он сам не должен иметь значения. Мужу уготовала лишь одна роль в ее эндшпиле.

И все же Таласин продолжала возвращаться мыслями к той ночи, когда он, сломленный, попросил ее быть доброй. Как нежно он поцеловал тогда...

Но Аларик даже не помнит этого поцелуя – а если бы и помнил, это все равно не имело бы никакого значения, как и все, что они творили друг с другом.

Это лишь физическое влечение. Им обоим одиноко – и только.

После перекуса Аларик предложил ей один из четырех бурдюков с водой, прихваченных из Иантаса. Таласин сделала большой глоток, потом подставила бурдюк под одну из трещин в известняковом потолке, чтобы пополнить запасы дождевой водой.

Теперь оставалось только ждать.

Скальный выступ, на котором устроились Аларик с Таласин, был единственным пятачком относительно сухой земли, оставшимся в гроте. Казалось бы, за это следовало быть благодарным, но следующие несколько часов Аларик провел, проклиная само существование дурацкого выступа.

Он был слишком мал. Чуть больше кровати в Иантасе. Отвлечься от присутствия Таласин на этом пятачке никак не получалось.

Если подумать, для этого было бы мало даже всего острова. А все из-за этой туники.

Аларик заранее знал, что такое зрелище не пойдет ему на пользу, вот почему сперва избегал задерживать на жене взгляд. Поначалу она выглядела взъерошенной и умилительно-очаровательной, но потом, по прошествии времени, Аларик начал замечать в тусклом свете грота мелкие подробности: рукав, соскальзывающий с ее плеча при определенном движении, открывая изящную ключицу, задирающийся ненароком подол, обнажающий стройные бедра и длинные, длинные ноги, которые однажды станут его погибелью.

Теперь она была скорее опасна, чем умилительна, и Аларик не знал, сколько еще продержится, разрываясь между желанием хорошенько встряхнуть ее – за то, что подвергла себя опасности из-за глупейшего, безрассудного желания спасти его, – и жаждой зацеловать до бесчувствия за то... за то, что это она. Несносная жена, так сногсшибательно выглядящая в его рубахе.

Жена, которую, согласно воле отца, он должен предать после Безлунной Тьмы.

– Я должен что-то тебе сказать, – выдавил он.

Лучше сейчас, прежде чем они снова забудут, кем должны быть друг для друга.

Таласин повернулась, сосредоточив на нем внимание. Было бы проще отвести взгляд, передавая то, что сообщил ему о Каэде Лису, но так поступают лишь трусы. А он – император Ночи, и в ответе за все, что происходит в Империи. В военное время приходилось принимать трудные решения, и он не был бы законным правителем, если бы отрекся хоть от одного из них.

Аларик заставил себя смотреть ей прямо в глаза и увидел, как спокойное выражение лица Таласин сменяется потрясенным, а потом – гневным. Видел, как она сделала медленный вдох, и в радужках – как, наверное, и под кожей – закружилось Светополотно, ища цель.

Он приготовился защищаться от ее магии. Приготовился к тому, что Таласин заорет.

А она разрыдалась.

В этом не было никакой степенности, никакой утонченности. Таласин плакала так же, как делала все остальное – отдаваясь занятию всем сердцем. Половинчатость – это не для нее. Прижав колени к груди, она ревела, сотрясаясь всем своим худеньким телом, и прежде, чем осознал, что творит, Аларик уже оказался рядом и обнял.

«Сострадание погубит тебя», – прошептал в голове отцовский голос.

Она приподняла голову, блеснув в полумраке мокрыми веснушками. Таласин выглядела сейчас такой уязвимой, что Аларика охватило отвращение к себе – внезапное и острое. В этот момент он отчетливо вспомнил, как она молода. Слишком молода, чтобы проиграть войну, чтобы нести ответственность за судьбу целой цивилизации и волочь бремя ее обломков.

Не в силах сдержаться, он коснулся ее подбородка и смахнул слезы, капающие будто дождинки. Аларик был без перчаток и чувствовал все очень остро – жар слез, шелковистость кожи, хрупкость скрытых под этой кожей костей...

Внезапно пальцы ее впились в его запястье, и до Аларика дошло, что плачет Таласин не от горя, а от чистейшего, сокрушительного облегчения.

– Каэда жива, – всхлипнула Таласин. – Она... во время войны не было лучшего рулевого. Если она нашла коракл, то наверняка улетела от твоих людей и сейчас жива. И ребенок ее жив.

Аларик не смог заставить себя сказать, что шансы на это минимальны. А если она права... Он не знал, как к этому относиться. Если Каэда жива – это делает ее одним их многих врагов государства, еще остающихся на свободе.

Раздирающие его чувства, должно быть, отразились на лице. А может, Таласин просто слишком хорошо научилась его понимать. Она вцепилась в рукав Аларика, будто собиралась притянуть к себе, но вместо этого оттолкнула.

– Вот только не надо притворяться, что тебя это заботит, – выпалила она, все еще плача. – Как ты смеешь обнимать меня, размышляя о том, как это неудобно, что моя подруга выжила...

– Конечно, заботит! – рявкнул он. – Я отдал за эту информацию должность командира одного из непобедимых боевых кораблей нового поколения, так что, очевидно, отчасти меня все же это беспокоит, Таласин...

Она высморкалась в рукав позаимствованной у Аларика туники, не дав ему продолжить.

– Если она когда-нибудь объявится, – угрюмо проговорила девушка, – я хочу, чтобы все оставалось в силе. Она и ее ребенок будут жить здесь, в Ненаваре, под моей защитой.

– Это уже решено. Но я рад, что в последнее время ты не стесняешься предъявлять требования.

Таласин икнула.

– Могу я потребовать, чтобы ты заткнулся?

Аларик нахмурился:

– Если только перестанешь плакать.

Она не послушалась. Жена и раньше слушалась редко, и сейчас определенно не собиралась превращать это в привычку.

Таласин рыдала на разрыв сердца над зыбью черного озера, и соль ее слез смешивалась с дождем, льющим с известнякового потолка. В какой-то момент после войны она заперла мысли о Каэде в дальний уголок разума, заглядывая туда лишь изредка; то был защитный механизм, позволяющий сконцентрироваться и не сойти с ума, прокручивая в голове всевозможные – наихудшие – сценарии.

А теперь дверь в тайную каморку распахнулась настежь, и Таласин выплеснула все, что там хранилось, наружу. Всю вину, весь ужас, всю надежду. Начав плакать, она, похоже, уже не могла остановиться. Захлебываясь слезами, утопая и упиваясь ими. То был переломный момент, достичь которого она так боялась.

Если бы Аларик попытался прикоснуться снова, она бы выцарапала ему глаза. Но он, видно, знал ее достаточно хорошо, чтобы не пытаться – и разве это не печально? Разве это не еще один повод для слез: ведь никто в этой новой жизни не понимает ее так, как заклятый враг. Он был призраком на краю затуманенного поля зрения, неловко стоящим поблизости, пока Таласин заливала одолженную им тунику слезами и соплями. Пока наконец не привалилась к стене, измученная и странно умиротворенная.

Он мигом оказался рядом – поднося бурдюк к ее пересохшим губам. Таласин неохотно хлебнула несколько раз, потом закрыла саднящие глаза. В наступившей темноте она почувствовала, как Аларик, опустив бурдюк, провел костяшками по ее запястью.

То было робкое предложение утешения. Возможно, даже совершенно случайное. Но сердце все равно споткнулось.

«Я очень устала». Эта мысль поразила ее своей простотой. Не открывая глаз, Таласин вслушивалась в свои ощущения. Пальцы его задержались на миг, потом исчезли. И ей на секунду подумалось о том, каково было бы жить в мире, где ей дозволено брать мужа за руку.

Глава восемнадцатая

Едва Таласин справилась с эмоциями, они снова разошлись по разным концам скального выступа. Заняться в затопленном гроте было нечем. Аларик следил за уровнем воды и предавался мрачным мыслям. Время от времени он замечал, как Таласин крутит обручальное кольцо на безымянном пальце. Да, возможно, от скуки, но, может, и желая освободиться от него. И ее не в чем было винить. Таласин бы не оказалась в такой ситуации, если бы не он. Если бы в своем стремлении убраться из замка, который вдруг показался таким пустым, Аларик не проигнорировал предостережения Цзи.

И без того тусклый дневной свет совсем померк, а в трещины на потолке потоками хлынул дождь, сопровождаемый приглушенным толщей камня рокотом грома. Озеро устрашающе заплескалось, захлюпало в своих берегах. Каскад на входе в грот забурлил и запенился. Аларик, прищурившись, покосился на потолок, их единственный путь к спасению.

– Если я обрушу его, ты сможешь заслонить нас обоих от обломков?

– Да, – без колебаний ответила Таласин. – Полагаю, ты используешь тот же прием, что и Гахерис, когда он уничтожил штормовик бунтовщиков.

– На самом деле я никогда не пробовал, – признался Аларик. – Если озеро разольется, посмотрим, сын ли я своего отца.

– Нет, не сын.

Она сказала это тихо, почти неслышно за воем бури в мире наверху. И когда Аларик повернулся, прикусила губу, словно сожалея о своих словах, но, помолчав, все же ринулась в атаку – с упрямством, так хорошо ему знакомым.

– Ты ничуть не похож на него. И никогда бы не причинил боли своему ребенку, как твой отец.

Как же глубоко ранило его это простое утверждение. Словно нож вошел в сердце. С болью пришел гнев, и Аларик уже открыл рот, чтобы отругать, но Таласин прижалась к стене, такая маленькая в его рубахе, с такими серьезными сверкающими карими глазами, такая собранная, словно готовилась... к чему?

У Аларика на миг перехватило дыхание.

Она ждала, что он отомстит. Каждый раз, когда речь заходила о его отце, Аларик отвечал лишь яростью и угрозами. И сейчас смотрела так же, как в далеком прошлом его мать на Гахериса, ожидая неизбежного взрыва.

«Я хочу быть лучше, чем раньше, – подумал Аларик. – В этом и во многом другом».

Он приподнял бровь и сухо повторил:

– Моему ребенку? Значит, вероятность такая есть, лахис'ка?

Это произвело желаемый эффект: Таласин возмущенно фыркнула. А Аларик беспечно продолжил:

– Если подумать, оба наших двора были бы признательны за наследников. Может, скоротаем время, выбирая им имена?

Она резко выпрямилась, скривившись так, словно проглотила калам-лайм целиком, больше не ожидая, что на нее обрушится вся тяжесть тьмы. Забыв свои опасения.

– Хотя, если подумать еще раз, – продолжил он с облегчением, – именами я займусь сам. Не могу допустить, чтобы кто-то из моих сыновей звался Арбуз Оссинаст.

– Да я... совсем не то имела в виду, и ты это знаешь! – рявкнула Таласин.

Аларик наклонил голову к плечу:

– А что, ты планировала Гуаву?

Зарычав, Таласин набросилась на него. Маленькая вспыльчивая Ткач Света действительно набросилась на него. Аларик крякнул, ударившись спиной о сырую твердую землю. А в руках его извивалась теплая мягкая женщина, которая, задыхаясь, кричала, что нет в мире негодяя хуже него.

Озадаченный непривычно утонченным оскорблением, он легонько дернул Таласин за косу. Она оторвала лицо от его груди и уставилась на мужа сверху вниз. Угасающего дневного света едва хватало, чтобы разглядеть, как веснушчатые щеки рдеют от смущения.

– Ты что, забыла все свои континентальные ругательства? – поинтересовался Аларик.

– Ох, заткнись. – Она покраснела еще сильнее. – Попробуй ты почти год прожить в чужой стране, где говорят на другом языке. Я уже называла тебя ушлепком и не смогла придумать ничего...

Она резко замолчала, осознав – одновременно с мужем, – что от шеи и ниже меж их телами нет ни дюйма зазора. Ноги обвили бедра, грудью ощущалось дыхание. Аларик стискивал ее обнаженное бедро и пальцы задевали край туники – которую не следовало одалживать, потому что сейчас это создавало слишком много напряжения, потому что он видел только ее губы и чувствовал только кожу.

– Ну, ты уложила меня. – Аларик поразился хриплости своего голоса. – И что теперь?

– Не знаю, – пробормотала Таласин. Взгляд ее тоже не отрывался от его рта, а сердце бешено стучало в унисон с пульсом. – Так далеко наперед я не думала.

– Жаль. – Его пальцы поползли выше по бедру, лаская шелковистую кожу.

Таласин сглотнула. Рука ее в безмолвном приглашении скользнула вниз, к его животу.

Новый поток ворвался в грот. Озеро, забурлив, всколыхнулось, и Аларик краем глаза заметил поднимающуюся волну. Он обхватил Таласин обеими руками, намереваясь откатиться в безопасное место, но опоздал – волна разбилась о скальный выступ, насквозь пропитав обоих холодом, влагой и солью.

Они отскочили друг от друга – как, с горечью подумала Таласин, дерущиеся уличные кошки, на которых жители Тукановой Головы выплескивали из окон воду из ведер. И снова прижались к стене грота, настороженно следя за водой, которая, поколыхавшись несколько тревожных секунд, успокоилась, поднявшись лишь на пару дюймов. И водопад у входа притих.

Промокшую Таласин снова затряс озноб.

И она решила попробовать развести костер.

Аларик прихватил с собой немного растопки и кремень. Теперь Таласин сложила щепки поверх банановых листьев, чтобы изолировать огонь от сырой земли, и азартно принялась бить друг о друга осколками кремня. Но с протекающим потолком и плещущимся у ног океаном в пещере было слишком влажно. Новорожденные искры тут же гасли, и растопка вскоре тоже промокла.

Однако Таласин не сдавалась, потому что это был подходящий способ отвлечься от Аларика. Он отступил на другой конец лагеря, однако Таласин считала, что, какое бы расстояние ни разделяло их, оно никогда не может быть слишком велико. Тем более после этого их опасного сближения, грозившего поцелуем.

Прошло около получаса, прежде чем он окликнул:

– Лахис'ка.

Таласин не оторвалась от работы. Если уж на то пошло, стала еще сильнее чиркать камнями друг о друга.

– Ничего не получится, – строго сказал Аларик. – Так ты только навредишь себе.

Может, он и был прав, изрезанные пальцы уже болели, но эта бессмысленная работа несла какое-то освобождение. Все свое раздражение Таласин могла направить в грубую силу. Могла спросить свою саднящую кожу и каждую погасшую искру, почему не способна контролировать реакцию на мужа, почему не может обуздать страстное желание его прикосновений. Почему с ним ей так легко отказаться от всего остального.

«А ответ на самом деле прост, – вынырнуло, подобно гниющему трупу, из трясины мятущихся мыслей. – Мятежники были правы насчет меня. Я предательница».

Когда Сардовия одержит победу, ее, наверное, казнят, если только не удастся спрятаться за бабушкиными юбками.

Однако в конце концов Таласин все же сдалась. Руки ее были ободраны почти до мяса. Они с Алариком погрузились в угрюмое молчание, избегая друг друга, насколько это вообще возможно в столь тесном пространстве.

Когда наступила ночь, в гроте воцарилась кромешная тьма. Все семь лун Лира не могли пробиться сквозь густые тучи. Стало еще холоднее. Таласин казалось, что нос и кончики пальцев сделаны изо льда.

Она услышала, как Аларик роется в припасах, потом – лязг металла о камень и щелчок рычажка. Грот озарился теплым красноватым сиянием Огнеринта, исходящим от бронзового фонаря. Эфирное сердце за стеклом горело одиноким угольком.

– Ты видишь в темноте, – сказала Таласин.

Ну, или попыталась сказать. Запиналась на каждом слове, лязгая зубами, потому что ее трясло от постоянного холода.

– В какой-то степени. При соприкосновении с местами силы у Врат Теней способности постепенно улучшаются. – Аларик раскатал спальный мешок. – Нам обоим нужно согреться, так что иди сюда.

Намерения его были очевидны. И ответ последовал немедленно:

– Н-н-нет. Я в п-п-порядке.

Он поджал губы:

– Значит, мне нужно согреться. – И когда Таласин ничего не сказала, только, дрожа, продолжала упрямо смотреть на него, добавил: – Наверняка ты не позволишь мне замерзнуть насмерть прежде, чем мы остановим Пустопропасть.

Конечно, это была уловка, но Таласин слишком страдала, чтобы тщательно обдумывать доводы. А потому подошла к мужу, уже улегшемуся и придерживающему для нее одеяло. Заползла под это одеяло и вытянулась на узкой скатке, отвернувшись к стене. Рука Аларика легла на ее живот. Слишком это походило на ту катастрофическую, компрометирующую позу, в которой они проснулись вчера, но обоим так хотелось согреться. Таласин прижалась к мужу спиной, впитывая тепло, исходящее от его тела, и натянула одеяло на нос.

– Спи, – приказал он. – Подежурю первым.

– Разбуди меня через четыре часа, поменяемся.

– Через шесть. Я не устал.

– О да, у тебя явно хватает энергии, чтобы спорить.

Он предостерегающе стиснул ее бедро. Таласин скривилась, хотя муж этого и не видел, потом поерзала, прижимаясь еще крепче. Фонарь мерцал, бросая на стены грота зыбкие отсветы, и Таласин начала погружаться в сон.

Но за долю секунды до забытья кристалл, пропитанный светом Огнеринта, обернулся вдруг красным солнцем, известняковые стены превратились в сияющие небеса, и Вечное море вновь заскользило под ней, совсем как в видении месяц назад. На этот раз чешуйчатые кольца пульсировали дыханием, качаясь над синими водами, узловатая рука тянулась к небу, и что-то громыхнуло...

– Что случилось? – спросил Аларик.

И Таласин осознала, что окаменела в его небрежных объятьях. Трудно было оправиться от видения, от того неба и воздуха, от того, как душа неслась к какой-то туманной пропасти, но в конце концов она встряхнулась и вернулась в реальный мир, где свет фонаря играл на напрягшихся жилах предплечья Аларика.

– У тебя когда-нибудь... бывают видения? – Таласин сглотнула. – В смысле, когда ты не общаешься с Затемнением.

– Нет, – ответил он. – А что ты видишь?

– Воспоминания. Раньше полагала, что они только мои, что магия связывает меня с прошлым, но в последнее время...

И она рассказала о неистовом океане, об иссохшей руке, о заснеженном горном хребте.

Аларик молчал. И Таласин казалось, что она слышит, как крутятся в голове мужа шестеренки мыслей.

– Я никогда не слышал ни о чем подобном среди Кованных Тенью, – сказал он наконец. – Возможно, видения – свойство Ткачей Света. Но узнать наверняка невозможно.

«Потому что твоя страна убила их всех».

Теперь напряглись оба, словно ее мысль, пронзив тьму, поразила и его тоже.

Где бы они ни оказывались, за углом всегда поджидала война, возвращающая к реальности. Но, возможно, именно в этих постоянных горьких напоминаниях Таласин и нуждалась. Даже лежа в объятьях Аларика, купаясь в его тепле.

Она закрыла глаза, позволив биению его сердца и далекому реву шторма унести себя в беспокойный сон.

Глава девятнадцатая

Таласин ни за что на свете не призналась бы в этом Аларику – даже проживи они миллион лет, дотянув до поры, когда все земли погрузятся в Вечное море, – но она задремала во время своего дежурства. Вот она смотрит на черное озеро – а вот уже ее будит капля воды, собравшаяся, наверное, на кончике сталактита и плюхнувшаяся на щеку.

Сначала Таласин скрутила паника. Руки и ноги свело. Она почти ожидала, что окажется по шею в воде, однако, открыв глаза, обнаружила утренний свет – и отсутствие озера.

Таласин осторожно высунулась из-за края уступа. Стены довольно плавно сползали в яму футов в десять глубиной; на самом дне еще оставалась влага, но все остальное с отступлением штормовой волны и отливом ушло по другим туннелям обратно в море.

Фонарь горел всю ночь. Его эфирное сердце слабо мерцало; магия почти иссякла. Таласин повернулась к Аларику, который крепко спал, спрятав пол-лица под одеяло. Осторожно потрясла мужа за плечо, но этого оказалось недостаточно, чтобы разбудить. Он все-таки устал, несмотря на вчерашние заявления. Упрямец.

В этот момент он казался совсем мальчишкой – с расслабленным ртом, без этой вечной хмурой складки на переносице. Прядь черных волос упала на бледную щеку, и у Таласин зачесались пальцы от страшного желания отвести ее.

«Я рада, что ты жив».

Мысль толкнулась в сердце тихонько, как воришка, перемахнувший через садовую ограду. Таласин была благодарна за то, что шторм не унес его, что океан не взял свою дань. Она не знала, что бы делала, если бы...

Аларик приоткрыл один глаз.

И не успела Таласин отодвинуться, не успела придумать правдоподобное объяснение, отчего так пристально смотрит, Аларик улыбнулся.

Ну, как «улыбнулся» – всего лишь сонно приподнял уголок рта, на миг показав малость кривоватый резец.

Но было это умопомрачительно.

Таласин оцепенела. Вид ленивой улыбки Аларика поразил как гром. Это ей урок – надо быть осторожной в своих желаниях. Ей ведь было любопытно увидеть, как он улыбается, не так ли? И вот, пожалуйста – теперь ее мозг пробуксовывает, а желудок крутит сальто.

– Доброе утро, – пробормотал он хриплым ото сна голосом. И поднял руку, потянувшись к ее лицу, но замер на полпути. Блаженство на его лице сменилось чем-то очень похожим на ужас.

Она не отпрянула. И это тоже было своего рода поражением.

– Видел приятный сон, да? – Таласин нарочно выбрала легкомысленный тон. Сон действительно должен был быть очень приятным, если он так улыбался.

– Мои сны тебя не касаются.

А кто, интересно, сыграл в них главную роль, вызвав у грозного императора Ночи такую нежность? За кого он принял ее, проснувшись? Кого хотел увидеть?

Потому что не может быть, чтобы он думал о ней, улыбаясь так. Она для него... не такая.

Собирая вещи, Таласин пинком отправила в яму яичную скорлупу. На Белиане Аларик поклялся, что будет ей верен, несмотря на чисто практический характер их брака, но едва ли это означало, что он ни к кому не питает чувств, даже если не руководствуется ими. В один прекрасный день он пожалеет о клятве. Если уже не жалеет.

Ее не должно это волновать. Не должно. Только вот как сделать так, чтобы не волноваться?

Меняя тунику на свою вчерашнюю одежду, она заставила мужа отвернуться. Тряпки остались влажными и местами заскорузли от соли, но ничего, сойдет. Она отвела взгляд, когда Аларик натягивал свежую черную поддеву, и старалась не поднимать глаз, потому что рельефные мускулы его обнаженных рук и то, как ткань обтягивала грудь, отвлекало. Сводило с ума.

– Нужно уходить, пока путь чист, – сказала Таласин, после того как запихнула рубаху Аларика в кожаный заплечный мешок. – Неизвестно, не начнется ли буря снова.

Врата Теней просвистели мимо нее в виде абордажного крюка, который впился в стену у входа в грот. Аларик выжидающе протянул свободную руку – и растерянно моргнул, когда Таласин создала собственную лучистую версию якоря.

– У меня был хороший учитель, – не удержалась она от подтрунивания.

Не то чтобы она ждала комплимента своему мастерству, хотя услышать одобрение было бы, конечно, приятно. Но Аларик только хмыкнул и коротко махнул рукой, как бы говоря: «только после вас».

Поспешно спрыгнув с уступа, Таласин перемахнула яму, оказавшись у входа в грот и не показав мужу, как озадачена и обескуражена его поведением. Он ведь не скупился на похвалы, когда она сотворила свой первый прочный щит...

Без потоков, которые протащили бы ее по Зеву, путь показался Таласин трудным: приходилось то перебираться через завалы, то ползти там, где известняковый потолок нависал слишком низко над полом, то карабкаться по узким вертикальным шахтам. И все время угрюмый Аларик был рядом, за спиной, всегда готовый поддержать и подтолкнуть, если нужно, но в остальном безмолвный, как могила.

Шторм принес в катакомбы запах соли и рыбы. Плети водорослей постоянно цеплялись за ноги Таласин. Чуть выше, ближе к выходу, там, где океан не отступил полностью, стояли неглубокие лужи, которые в конце концов привели к реке, сочащейся в пещеру через Зев, только теперь эта река была мирной, почти сонной, купающейся в свете дня.

Свет этот не резанул Таласин глаза, хотя после мрака Зева она ожидала боли. Напротив, появилось ощущение, что она впитывает сияние, словно росток ранним утром. Визиты к Просвету наградили ее лучшей переносимостью солнца, точно так же, как Затемнение научило Аларика обходиться без него.

Таласин невольно с грустью подумала об Идэт Веле. Все Затемнения Континента располагались на кесатхской половине, и сардовийскому амиранту так и не удалось отточить магию тени настолько, чтобы обрести такую способность. Эфиромант – ничто без его места силы.

Двигаясь вдоль реки, Аларик с Таласин вышли из Зева Ночи. Дождь прекратился, ветер унялся, но небеса так и остались безжалостными и серыми, как сталь. Кесатхскую ладью шторм вполне предсказуемо выбросил на берег. Шквальный ветер оборвал швартовочный трос. Беспомощно лежащее на белом песке на фоне вывороченных с корнями кокосовых пальм суденышко представляло собой жалкое зрелище.

Вдвоем нечего было и думать поднять корабль. Они просто надорвались бы, сломав себе спины. А коракл-«мотылек» Таласин, даже если остался в целости и сохранности на вершине утеса, не мог вместить обоих.

– Я свяжусь с леди Байранг, попрошу о помощи, – сказала Таласин.

Чал принадлежал Дому Матоно, и Байранг, несомненно, возгордится, заполучив таких должников, как император Ночи и лахис'ка, а также столь пикантную сплетню, которой можно поделиться с другими аристократками.

Аларик кивнул, и Таласин, подпрыгнув и подтянувшись, взобралась на ныне горизонтальную мачту ладьи, перемахнула на перекошенные поручни и добралась наконец до приемопередатчика эфирных волн на юте.

– Ты упадешь! – крикнул явно раздосадованный Аларик.

Бросив рюкзак, он приготовился подхватить ее, если что.

– Спорим? – Повиснув на одной руке, Таласин потянулась к переключателю. – Я привыкла лазать, и едва ли...

Передатчик заискрил.

Возможно, из-за чрезмерной влажности, возможно, из-за перекоса или повреждения при аварии наполненные Громпутем эфирные сердца аппарата выплюнули миниатюрные молнии. Резкий укол пронзил правое запястье Таласин, и в тот же миг она полетела к земле. Песок и океан устремились навстречу ей.

Аларик подхватил ее в воздухе, прижал к груди, придерживая одной рукой под мышками, а другую заведя под коленки. Молния словно застряла в ее теле, обернувшись статическими разрядами. В объятьях Аларика Таласин казалась себе такой маленькой. А еще чувствовала себя в безопасности.

– Спасибо, – выдохнула она.

Аларик сглотнул.

Потом нахмурился, поспешно поставил жену на песок и отступил.

– Передатчик сломан, – констатировала очевидное Таласин, хотя и была потрясена. После пробуждения Аларик едва ли сказал ей хоть слово. – Можем воспользоваться тем, что на моем корабле, но туда карабкаться и карабкаться. – Она ткнула пальцем в сторону вершины скалы.

– Не смею задерживать. – Аларик не отрывал взгляда от океана. – После того как установишь контакт, можешь отправляться. В Белиан или в Иантас, или куда пожелаешь. Я подожду прибытия помощи.

– Прибывшая помощь – это я, – с суховатой иронией напомнила ему Таласин. – Кроме того, разве тебе не нужна компания?

– Не нужна, – отрезал он грубо. – И у тебя есть дела поважнее.

– Я не могу просто бросить тебя здесь...

– Раньше тебе это удавалось. Не сомневаюсь, что и сейчас получится без труда.

Едва эти слова слетели с его губ, на лице Аларика мелькнуло сожаление, а руки сжались в кулаки.

«Я что-то упустила, – подумала Таласин. – Что-то важное».

Она шагнула к нему – так, чтобы оказаться в поле зрения. Аларик мог бы продолжать смотреть поверх ее головы, но не сделал этого. Серые глаза опустились, и взгляд Аларика остановился на ее лице. Кажется, он удивился тому, что жена оказалась так близко.

– Аларик, – осторожно начала Таласин, – что случилось? С самого утра у тебя плохое настроение. – Он не ответил, но Таласин оживилась, придумав возможное решение: – Мы еще не завтракали, нужно...

– Я не голоден.

И Таласин пришла к печальному выводу, что не может терпеть, когда Аларик сердится, а она понятия не имеет, что такого сделала, чтобы разозлить его. В растерянности она вспомнила урок Ниамы – как заставить мужчину растаять. Конечно, просоленное одеяние не совсем годится для такого случая, как и растрепанные волосы, и пещерная грязь на коже, но ненаварская лахис'ка все равно остается лахис'кой, как бы ни выглядела. Можно попробовать использовать легендарное обаяние своего народа, чтобы смягчить мужа.

– Может, ты подобреешь, если поешь немного, – предложила Таласин и, как наставляла Ниама, чуть приподняла уголки губ в загадочной улыбке, глядя на Аларика сквозь ресницы.

Его ответный взгляд был полон крайнего замешательства.

– Что с твоим лицом? У тебя что-то болит?

М-да, она допустила немало неловких промахов в общении, но этот определенно был худшим из всех, выйдя за рамки жгучего унижения и парализующего сожаления прямиком к желанию немедленно слиться с миром духов.

И положил конец ее терпению. Хотя его и изначально было немного.

– Неважно! – рявкнула Таласин. – Ты невозможен!

Аларик нахмурился:

– Что...

– Ты не... ни на что не реагируешь как нужно! – Плеск волн подчеркивал яростные слова. – Пока я перевязываю тебе раны, ты целуешь меня, а потом засыпаешь и забываешь, что это вообще случилось. Я пишу письмо, а отвечает твой адъютант. Отправляюсь тебя спасать, а ты называешь меня идиоткой, – перечисляя проступки мужа, Таласин обвиняюще тыкала пальцем в его грудь, – и раздражаешься, потому что мы не обсудили тот раз, когда терлись друг о друга в полусне, но, когда наконец начинаем это обсуждать, говоришь о других женщинах. Просыпаясь, улыбаешься, потому что видел во сне, что это не я, а кто-то другой. Показываю, как ты помог мне усовершенствовать эфиромантию, – ворчишь. Благодарю за то, что поймал, – практически бросаешь. Предлагаю выход из затруднительного положения – говоришь, чтобы убиралась прочь. Предлагаю поесть – грубишь. Флиртую – спрашиваешь, что с моим лицом... – Она всплеснула руками. – С меня хватит! Оставайся тут, и можешь сгнить на здоровье, мне плевать!

Вся трясясь, Таласин резко развернулась и зашагала вдоль кромки воды, поднимая брызги и пиная мокрый песок. Ветер снова усилился, ощупывая тело быстрыми пальцами, и от горизонта поползли черные тучи. Миллионы мурашек побежали по поверхности Вечного моря. Тучи неумолимо приближались.

Таласин оглянулась через плечо с намерением крикнуть Аларику, чтобы уносил свою тупую башку в укрытие, пока не полило, и тут же остановилась – муж бежал к ней. Зыбкий песок затруднял продвижение, но он все равно несся вперед с упрямой решимостью – и добрался до нее как раз в тот момент, когда начало моросить.

– Что теперь? – буркнула Таласин.

На острых скулах Аларика ходили желваки.

– Во-первых, – процедил он сквозь зубы, – я не знаю, как на тебя реагировать. Ты бесишь самоуверенностью, выводишь из себя. Во-вторых, у меня никогда не было других женщин – до тебя у меня никого не было, – и, к моему отчаянию, ты уже так достала, что пролезла даже во сны. Ты единственная, кто отравляет их. И последнее, – он уже не говорил, а рычал, – в следующий раз, когда поцелую тебя, я хочу это помнить.

Капли дождя упали на его щеку, когда он наклонился. Молния прорезала небо, когда он привлек Таласин к себе. И темные волны Вечного моря с грохотом ударились о берег, когда его губы впились в ее.

Глава двадцатая

Немногие моменты в жизни Таласин были столь же прекрасны, как этот: медвежьи объятья Аларика, защищающие от ветра, теплые губы, прижатые к ее губам, грохот прибоя и стук собственного сердца в ушах. Она сама не заметила, когда обвила руками его шею, прижалась крепко-крепко, потому что мир уходил из-под ног и стоптанных подошв сапог. Она с жаром ответила на поцелуй, и Аларик одобрительно замычал, поглаживая изгиб ее бедра.

Поцелуй этот отличался от предыдущего. Да, в их движениях имелась толика злости, но было и еще что-то, что Аларик пытался сказать губами, языком, руками – что-то, на что эхом отзывалось и ее тело.

«Ты нужна мне. И забудем пока все остальное».

Наверное, они простояли бы так целую вечность, если бы дождь не хлынул всерьез. Гулкий раскат грома возвестил о потопе, рухнувшем с небес тяжелыми стенами, и Таласин высвободилась из объятий мужа с придушенным то ли визгом, то ли смехом. Вода заливала глаза, а бурные волны нещадно обдавали брызгами бок. Таласин успела заметить на лице Аларика искреннее веселье, но в тот же миг оба бросились обратно к сокрушенному воздушному кораблю, где и укрылись от стихий под нависающим левым бортом, служащим теперь крышей.

А Аларик еще не закончил. Сверкая темными глазами, поцеловал в шею, и она чуть не рухнула, потому что подогнулись не только колени, но даже пальцы на ногах. Таласин прислонилась к обшарпанной внутренней обшивке ладьи, запустила пальцы в волосы мужа. Кровь в венах от головокружительного восторга грохотала громче грома.

– Никогда больше не флиртуй, – предупредил он. – Это меня прикончит.

Она, наверное, смутилась бы, если бы голос его не дрожал, если бы Аларик не набросился на нее жадно, как голодающий.

– Ну, не знаю, что-то подсказывает, что у меня получилось.

Он прикусил кожу на ее шее.

– Это был не сарказм.

Таласин потянула Аларика за волосы, и их губы снова слились. Потоки дождя стегали пустынный пляж, а ее руки жадно исследовали тело мужа, а то время как сама Таласин практиковалась в искусстве поцелуев с тем сосредоточенным энтузиазмом, который приберегала обычно для изучения новых приемов эфиромантии. Справляться приходилось и с дурацким стуком зубов, и с несвоевременными глотками необходимого все же воздуха, но она продвигалась вперед с бешеной решимостью. Аларик не отставал, и вскоре они вновь открыли для себя ритм первой брачной ночи. Его длинные пальцы пробежали по ее спине, погладили бедра, обхватили ягодицы – стиснули наконец край туники.

И потянули вверх.

Таласин позволила, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, требующему: «Больше, ближе!» Ткань сбилась в комок где-то между ключицами и грудью, а его пальцы все ползли по обнаженным ребрам, оставляя за собой полосу мурашек, и замерли, лишь достигнув нижнего края нагрудной повязки.

– Сними это, лахис'ка, – прошептал он.

Таласин следовало бы дать отпор – никто не смеет ей приказывать, тем более такой, как он.

Но она лишь вздрогнула.

Глазами ястреба Аларик смотрел, как Таласин разматывает прикрывающую грудь ленту. Хотя это простое, практичное нижнее белье было далеко не соблазнительным, при виде того, как жена снимает повязку, кровь в его жилах застыла вся, до последней капли. Он изо всех сил старался сохранить жалкие остатки самообладания, но, когда лента упала на доски у ее ног – боги, наконец! – и ничто больше не заслоняло желанное зрелище, максимум, что он смог, – это не кончить немедленно прямо в штаны, здесь и сейчас.

Женщина, на которой он женился с такой неохотой, обладала самой прекрасной грудью на всем Лире. Конечно, его мнение едва ли можно назвать экспертным, но он выпустил бы кишки любому, кто осмелился бы утверждать обратное. Груди ее были маленькими, соразмерными и, к его нескончаемому удовольствию, припорошенными кое-где веснушками. Он, наверное, мог бы изучать их часами, если бы Таласин, судорожно вздохнув, не скрестила руки, прикрываясь.

– Нет! – выпалил Аларик, забыв о всяком достоинстве.

Он же умрет от тоски, если не сможет смотреть и дальше. Поймав запястья Таласин, осторожно развел ее руки. И даже в грозовой мгле разглядел, что темные соски затвердели – может, от холода, а может, от желания, чтобы к ним прикоснулись.

Решив учесть все возможные варианты, он подышал на ладони, потер их друг о друга, разогревая, и Таласин охнула, когда руки легли на ее грудь. Дрожь пробежала по телу. Казалось, она никак не может решить, отпрянуть или податься навстречу. К счастью, Таласин остановила выбор на последнем, и сперва он старался быть нежным, но это оказалось так...

...восхитительно. Податливость ее кожи, гладкость округлостей... Коротко вскрикнув, Таласин упала на него, ухватившись за плечи. При этом самая прекрасная грудь в мире оказалась у самого его рта, и в голову Аларика вдруг пришла величайшая в жизни идея.

Он наклонился и поймал губами правый сосок. Ох, как она подпрыгнула, как впилась пальцами в шею! И как же это было великолепно – при помощи рта извлекать из его маленькой пылкой женушки такие стоны. Рука сама скользнула к позабытой левой груди. Перекатывая между пальцами тугую бусину соска, он ласкал языком вторую, слизывая с нежной кожи вкус океана и солнечного света. Хриплые стоны жены сделались громче, складываясь в его имя, а вокруг бушевал шторм, и вой и ярость ветра проникали в их маленькое укрытие из досок и парусины.

К тому времени, как обе ее груди раскраснелись и увлажнились от ласк, Аларик понял, что больше ему не выдержать. Он подхватил Таласин на руки, нежно прижимая к себе. А она ясно показала, что думает об этом, укусив за нижнюю губу. Было больно, но боль эта пела, и он, зарычав, уложил жену на спину, прижав к корпусу корабля. Чем не кровать? Не хуже любой другой.

Таласин приподнялась на локтях, сердито уставившись на него.

– Что я говорила о грубом обращении?

– Я остановлюсь, когда ты научишься придерживать свои зубки, – парировал Аларик, опускаясь на колени между ее раздвинутых ног. Он утер рот тыльной стороной ладони, размазав выступившую из ранки кровь. На коже остались темные в угасающем свете дня пятна.

– Маленькая чертовка, – пробормотал он, утопая во взгляде отливающих золотом глаз. – Адская кошка. Выпускаешь коготки, даже когда мурлычешь.

– Что-то я не вижу, чтобы ты жаловался. – Она указала взглядом на бугор на его штанах.

Аларик наклонился к ней, уткнувшись в теплый изгиб между плечом и шеей, глуша смешок. Медленно стянул ее штаны, обнажая великолепные ноги. Таласин, брыкаясь, помогала, а потом все было как в тумане: тела, прижимающиеся друг к другу, губы, сливающиеся в поцелуях, его рука, проскользившая между бедер, сдвинувшая поясок нижнего белья... и палец, проникший внутрь.

Она была такой же тугой, как ему помнилось. Влажной, горячей, пульсирующей, жаждущей. «Дай же мне это, – шалая мысль пробилась сквозь пьянящую мешанину ощущений, сквозь рев бушующих волн и грохот крови. – Хоть на чуть-чуть».

Таласин прекрасно понимала, что копает для себя яму, и яма эта с каждой секундой становится все глубже и глубже. С каждым поцелуем, с каждым касанием какой-то далекий уголок ее сознания кричал, что ничего хорошего из этого не выйдет, что она предает Сардовию и Ненавар, что есть вещи, которые всегда, при любом свете будут непростительными. Но отчего-то она не могла удержаться, отвечая Аларику. Пелена желания заслонила все мысли о будущем.

В последний раз, когда они занимались этим, Таласин, непривычная к ласкам после вечности одиночества, кончила очень быстро. Но теперь ее тело знало, чего ожидать, и жадно впитывало все, требуя большего. И Аларик, в полной гармонии с ней, как и во время поединков, проложил дорожку поцелуев к ее груди. Приник к ней ртом, а палец в этот момент проник внутрь и согнулся.

Круговорот наслаждения – от любовного внимания, уделяемого двум разным частям тела – настолько захватил ее, что, когда Аларик добавил второй палец, она почти этого не заметила. Пока он не начал толкать. Но ей понравилось. Ох, как же ей понравилось. Как выгнулись навстречу его запястью бедра, как она вцепилась в бицепс, как...

– Ой! – взвизгнула Таласин.

Наверное, Аларик двигал пальцами чересчур бесцеремонно и задел там, в тесноте, что-то вроде... чувствительной точки?

Он поднял голову от ее груди. Вина и ужас отразились на его лице в полумраке.

– Слишком?

– Твои пальцы определенно больше моих, а никого больше там прежде... – затараторила она, но тут же умолкла, подавившись словами, когда понимание в его глазах сменилось пылающим собственническим желанием.

Он стремительно наклонился и просунул язык между ее губ, провел по небу, а пальцы его меж тем вновь задвигались, уже нежнее, постигая, что понравится именно ей. И вскоре удовольствие вновь взмыло к небесам, словно никогда и не прерывалось. Очередной порыв ветра обрушил на корпус судна струи дождя; стук капель вторил бешеному грохоту сердца, и в унисон с ними билось ее желание. Аларик прижал безымянный палец к ладони, и прохладный золотой ободок обручального кольца касался ее с каждым движением, усиливая грозящую захлестнуть Таласин похоть. Еще капельку, еще чуть-чуть и...

– Ну же, Тала. – Аларик поцеловал ее в висок, потом, не менее страстно, в подбородок.

Она чувствовала себя совсем разбитой, но и его голос звучал надтреснуто, и это лишь подвело еще ближе к краю.

– Давай, кончи на обручальное кольцо своего мужа.

Бедра ее качнулись. Она отдалась волне, свету, прижимаясь к нему, содрогаясь, и ее хриплый стон утонул в вое бури. А он смотрел на нее – как смотрят на восход солнца.

Но отчего-то этого было недостаточно. Отчего-то ей нужно было еще. Наслаждение пронзило, образовав пустоту, которую хотелось заполнить.

Наверное, Аларик прочел это на ее лице или догадался – по тому, как она потянулась к нему, обессиленная, безмолвная.

Он сел, привалившись к переборке, и притянул ее, усадив на колени. Таласин охотно подчинилась, и у нее перехватило дыхание от прикосновения к напряженному бугру, распирающему ткань его брюк. Где-то сверкнула молния, но что там молния по сравнению с выражением его глаз. Он смотрел с неприкрытым голодом, точно одержимый, и Таласин сделалось как-то не по себе. Груди ее были покрыты любовными укусами, тело обнажено пред ревущими небесами и яростным океаном. Порочный ветер, силой сравнимый с бьющимися о корпус корабля волнами, обдувал их обоих и потоки эфирного пространства.

Едва помня, как двигать руками и ногами, заблудившись в тумане жарких поцелуев и запретных прикосновений, она помогла мужу стянуть с себя нижнее белье, потом смятую тунику, и в том, что сама осталась в одних лишь сапогах среди дикой стихии, с развевающейся на ветру косой, с мужчиной, взирающим на нее с яростным благоговением, было что-то первобытное. Да-да, чувствовалась в этом какая-то сила, о которой пели раскачивающиеся деревья, разбивающиеся о берег волны, хлещущий дождь. Таласин потянулась вниз и в считаные секунды освободила его набухшую плоть, тут же обхватив. Пальцы не смыкались. На ладонь легка подрагивающая тяжесть, такая длинная, такая толстая, что нервный восторг пронзил Таласин насквозь. Упершись коленями в тиковые доски, она приподнялась, и когда одна плоть коснулась другой, Аларик содрогнулся всем телом. Тяжело дыша, он прижался лбом к ее лбу. Незаданный вопрос был очевиден.

«Да», – подумала Таласин, но не смогла произнести это вслух. Она боялась, что слово расколет все и в трещину просочится ее уязвимость. И что Аларик увидит эту уязвимость, увидит всю целиком и поймет, что может сделать с ней что угодно. Она...

...мешкала слишком долго. Аларик чуть откинул голову, глядя на Таласин полуприкрытыми серыми глазами.

– Ну? – хрипло выдохнул он.

Щеки его вспыхнули. Через мгновение побагровели и уши. «До тебя у меня никого не было», – сказал он. Они оба новички в этом деле, и ей, наверное, следовало бы быть более снисходительной, но...

– В каком смысле «Ну»?! – рявкнула она, чувствуя, что и сама краснеет. – Это я сейчас раздвигаю ноги, не так ли? Если ты не хочешь...

– Боги, – выдавил Аларик сквозь стиснутые зубы и быстро, слегка раздраженно чмокнул ее в веснушки на носу, а потом мужские руки легли на бедра и подтолкнули вниз.

А Таласин, стискивая основание стержня, направила его...

В первые секунды даже несколько дюймов показались ей перебором, хотя она и была мокрая насквозь. С губ невольно сорвался крик, заметавшийся между переборками и унесенный проливным дождем. Таласин замерла, а Аларик выглядел потрясенным.

– Остановиться? – прохрипел он, придерживая за талию, не давая скользнуть ниже. Его резкие черты были искажены страхом. – Мы можем остановиться.

Она попробовала качнуть бедрами, глядя с вызывающим неповиновением, и опустилась еще на дюйм. Дрогнув, Аларик притянул жену к себе, прижав к груди, и новый стон застрял в горле Таласин, когда та внезапно приняла его еще глубже. А муж уже покрывал быстрыми поцелуями ее висок и ухо. Не желая отставать, она потянула за волосы, игриво прикусила подбородок и могла бы поклясться, что глаза его в этот миг закатились, но Аларик тут же уткнулся лицом в ее ключицу – и подался вперед, вгоняя в нее последние дюймы, до самого конца.

Сперва это было... странно. Да, именно странно, не иначе. Давление, наполненность... Прерывисто, часто и неглубоко дыша, Таласин привыкала к ощущениям. И не совсем понимая, что делать дальше, немного поерзала, и результат ей понравился. Его скольжение внутри, трение о внутренние стенки слегка уменьшило дискомфорт. Заинтригованная, она чуть приподнялась – и опустилась снова.

– О-о-ох, – сорвался с губ стон, и она повторила движения снова, и снова, и снова, вцепившись в плечи Аларика, чтобы не потерять равновесие.

И очень скоро осознала, что эти плечи подобны снастям, натянутым на штормовом ветру, ревущем на пляже.

Муж, все еще прижимающийся к ней, прячущий лицо, казался на первый взгляд мраморной статуей. Приглядевшись внимательней, она поняла, что каждая клеточка его тела напряжена от нежелания причинить боль. Раздосадованная, Таласин вновь потянула его за волосы – и заглянула в серебряные глаза, полыхающие желанием.

– Тала, – голос его был надтреснут, но имя ее прозвучало торжественнее боевого гимна, – я хочу... можно я...

– Да, – выдохнула Таласин. И это тоже было разрушением. И избавлением от страха. Свободным падением. – Я так думаю. Да.

Аларик снова поцеловал ее, а потом начал двигаться.

«Туго, так туго, так горячо, так влажно, и все для меня...»

В этой единственной полусвязной мысли и растворился разум Аларика; остальное показалось восхитительным белым шумом, статическими помехами, вихрем прекрасной солнечной девушки.

Таласин в основном молчала, когда он осторожными неглубокими толчками входил в нее, и лишь слабые вздохи слетали с губ. Руки были более выразительны: гибкие пальцы впивались в его бицепсы, скользили по щекам, исчезали под рубашкой, чтобы коснуться ребер.

Вскоре она задвигалась в такт, и он обезумел от ощущений. Никогда прежде Аларик не чувствовал ничего подобного, и весь остаток жизни хотел испытывать только это. Он не мог остановиться, целуя ее всюду, куда только мог дотянуться. Наверное, это должно было бы встревожить, если бы он был в состоянии думать о чем-то еще, помимо уютного тепла, ставшего для него вселенной.

Встревожило бы его и то, как он заскулил, когда Таласин отстранилась, но скулеж этот быстро сменился хриплым стоном, потому что маленькие сильные руки прижали к переборке его плечи, и теперь она начала двигаться на нем.

Вот так Аларик и умрет. Таласин с ее сосредоточенными нахмуренными бровями, с подпрыгивающей вот так грудью наверняка собирается его погубить. Обнаженная, золотистая, она приподнималась и вновь опускалась, плавно покачивая стройными бедрами, как будто он был берегом, о который разбивались волны, и глаза ее горели жарче солнца в разгар лета, а опаленные поцелуями губы чарующе улыбались. Эта улыбка...

...которая, возможно, была чуточку слишком самодовольной...

– Поражение вам к лицу, ваше величество.

Никогда она еще не выглядела настолько ненаваркой. И не сводила настолько с ума.

Он положил руку на ее поясницу, придерживая, и вошел резко и грубо. Рот ее удивленно приоткрылся, но он не дал ей возможности выплеснуть брань, заткнув поцелуем.

Когда она наконец закричала, Аларика охватило темное и, наверное, чуточку мелочное удовлетворение. Он – обнял за талию, она – обвила руками шею, и они задвигались вместе под скрип досок, стук пульса, вой магии, буйство Вечного моря и сверкание молний в небесах.

На природе, как звери.

В шторм, словно созданные для этого.

– Осторожнее, маленькая женушка, – пробормотал он ей в ухо, просто чтобы немножко разозлить, – или я начну думать, что тебе нравится такая близость.

А чертовка опять укусила, на сей раз вонзив зубы в плечо и тем опасно подтолкнув к самому краю пропасти.

– Я же говорила, – процедила Таласин, – не называй меня так, когда...

– Когда что? – Аларик стиснул ее бедра, задавая бешеный темп, от которого у нее перехватило дыхание, а у него звезды заплясали перед глазами. – Когда я в тебе и подбрасываю тебя вот так? Когда ты истекаешь соками? Ты трахаешься точно так же, как дерешься, лахис'ка, знаешь об этом? Без пощады. Грызешь удила, лезешь из кожи вон. – Наверное, он задел у нее внутри какую-то чувствительную точку, потому что Таласин принялась извиваться, сжимая его крепче и крепче, снова и снова. – Смертоносная. Великолепная. Прекраснейшая вещь, какую я только видел.

Судя по тому, как ощетинилась, Таласин намеревалась что-то сказать, возможно, обругать, но с губ сорвалось нечто среднее между всхлипом и стоном; веки, затрепетав, сомкнулись, а тело замерло. Гром грянул над головами, и она увлекла Аларика следом за собой прямиком в бездну.

Он раскрылся, развернулся, впервые вдохнул за все эти годы, мир побелел, а душа полетела кувырком. Аларик зарычал волком, изливаясь в свою жену, а она рухнула ему на грудь. Но он продолжал погружаться во влажное тепло, чтобы она приняла все, до последней капли. В этот миг позволил себе поверить, что никогда больше не будет одинок.

«Я устал с этим воевать. – Еще одна связная мысль пробилась сквозь туман. И в ней, наконец, было что-то правильное. Что-то настоящее. – Что бы ни случилось еще, воевать я больше не буду».

И если это сделает его монстром, предателем – что ж, пускай.

Он поцеловал ее снова.

«Я никогда больше не буду прежней».

Буря продолжала бушевать, волны вздымались, мягкие губы Аларика прижимались к ее губам. Кончив, Таласин, вслушиваясь в последние содрогания, скользнула вниз, растянувшись на муже, совершенно вымотанная.

«Я буду помнить это всегда».

Непрошеная слезинка скатилась по щеке, и Таласин спрятала ее, размазав по шее Аларика.

«Только он, я и шторм».

Глава двадцать первая

Когда дождь утих, они все-таки добрались до коракла на утесе. Час спустя прибыл корабль Дома Матано, чтобы переправить их на Иантас. Часть команды осталась на острове – восстанавливать кесатхскую ладью.

В замке Таласин, отмахнувшись от встревоженного щебета Цзи и лахис-дало, убежала в королевские покои, пока Аларик убеждал Севраима в том, что он на самом деле не утонул в море и вернулся отнюдь не призраком. Она приняла ванну, тщательно смыв все то, что засохло на бедрах, прокручивая при этом в голове все возможные последствия и сомнения.

В душе росло беспокойство. После ванны Таласин отправилась в кабинет и просмотрела сваленные на столе сообщения. Тут были отчеты о состоянии сельского хозяйства и распределении государственного бюджета – Урдуя неизменно делала копии подобных документов и отправляла их Таласин из Купола Небес, – а также множество приглашений от разных благородных домов на бесчисленные торжества.

– Ваша светлость. – В дверях появился слуга. – Его величество просит составить ему компанию за поздним обедом. Или ранним ужином. «Как предпочтительнее считать лахис'ке» – так он выразился.

Таласин была голодна, но вся ее отвага куда-то улетучилась. По дороге домой они с Алариком не сказали друг другу ни слова, и она не думала, что сможет встретиться с ним за столь невинным занятием, как ужин, так скоро после того, чем они занимались на пляже. Она не могла даже посмотреть в глаза слуге.

– Скажи, что я занята.

Слуга, поклонившись, удалился. А некоторое время спустя в комнату вошел Аларик, свеженький после ванны. Прислонившись к дверному косяку, засунув руки в карманы, он взирал на жену со спокойной готовностью к действию. Таласин старательно откашлялась и сделала вид, что изучает пергаменты – хотя слова на них утратили всякий смысл, – однако Аларик и не думал уходить. Нет, этот человек решительно не понимал намеков.

– Опять сбежала от меня, – констатировал он.

– Не льсти себе, – фыркнула Таласин. – У меня куча дел, как видишь.

И продемонстрировала одно из писем – приглашение, написанное жирными чернилами на морском всеобщем, в знак уважения к супругу лахис'ки.

Но супруг, похоже, не оценил этого.

– О да, очень важная чушь. Это не оправдание.

От досады Таласин тихо зарычала.

– Это не оправдание, я...

– Не хочешь заканчивать то, что мы начали? – услужливо подсказал он. – Боишься притяжения между нами?

Живот скрутило нарастающее напряжение. И страх – как перед битвой. Таласин скомкала письмо в кулаке.

– Я не обязана это слушать.

– Ты права. Не обязана. – Раздражающе сочные губы Аларика скривились в улыбке. – Что ж, тогда уходи, не стесняйся.

Какая наглость. Это ведь он вломился к ней и знал это, судя по вкрадчивому тону. Аларик просто насмехался.

Таласин отбросила злополучное приглашение и ринулась в атаку. Слишком много эмоций бурлило внутри, слишком многое накопилось, и она ухватилась за первое, что пришло в голову, набросившись на Аларика, выплескивая ярость.

– Я пришла сюда первая, – прошипела она, – ты, кошмарно назойливый...

Он широко раскинул руки, и она врезалась в широкую твердую грудь. А потом они поцеловались, горячо, крепко, сплетая языки и задевая друг друга зубами. Никакого изящества в этом поцелуе не было, но о каком изяществе может идти речь, если оба на грани, если он напрашивался на драку, а получил – вот это?

Муж развернул ее и, не прерывая поцелуя, принялся подталкивать спиной вперед прочь из кабинета в сторону спальни. Около часа назад шторм вновь усилился, ударяя во внешние стены Иантаса, и дождь звучно барабанил по обветренному граниту. Скудный дневной свет, проникающий в комнату, посеребрил лицо Аларика, упавшего вместе с женой на кровать. А она, перекатившись, оказалась сверху.

Неуклюже, торопясь, они вместе расстегнули его тунику, хотя процессу сильно мешало нежелание расцепиться и перестать исследовать рты друг друга. Оставшись без рубахи, Аларик посмотрел на жену снизу вверх из-под полуприкрытых век. Довольно вызывающе. Она же понятия не имела, с чего начать; слишком уж много мужского обнаженного тела лежало под ней. Бледная кожа резко контрастировала простынями винного цвета.

Но Таласин была не из тех, кто отступает. За балконной дверью сверкнула молния, расколов небо ослепительно-белыми трещинами. Таласин оторвалась наконец от губ, чтобы тут же перейти к подбородку. Она чувствовала, что Аларик закрыл глаза, ресницы его трепетали, щекоча ее кожу, а рука ласкала между бедер, безумно распаляя.

Затем Таласин стала помечать его, покусывая, посасывая, поглаживая языком – и вскоре шея и грудь мужчины покрылись красными синяками, напоминающими лепестки роз.

Он потянулся к ней – кажется, с отчаянием. А Таласин из озорства увернулась, не давшись в руки.

Взгляд Аларика потемнел:

– Ты знаешь, чего я хочу, Таласин.

– Не имею ни малейшего представления, – прощебетала она в лучших традициях лахис'ки.

Аларик дернулся, перевернул жену на спину, и, когда ее голова коснулась подушки, Таласин издала какой-то звук, очень похожий на смешок, а он проглотил его губами, изогнувшимися в усмешке. Накрыв жену своим телом, он продолжил показывать, чего именно хочет, а дождь все барабанил по окнам, напевая свою колыбельную.

Наутро, неохотно открыв глаза, Таласин обнаружила себя в объятьях Аларика – сокрушительных, надо сказать, объятьях. Не подозревая о собственной силе, мужчина обхватил ее талию и прижал спиной к голой груди, держа как ребенок мягкую игрушку, так крепко, что она едва дышала. Таласин завертелась, пытаясь ослабить хватку, но он не отпускал, только бормотал что-то неразборчиво-протестующее в ее волосы.

Это никчемное ерзанье привело в тому, что что-то твердое уткнулось в ягодицу – и Таласин застыла. Возможно, Аларик все еще спал, но, похоже, по крайней мере одна его часть была уже готова встретить новый день. Таласин едва не хихикнула, но тут в голову ударило холодное осознание, отозвавшееся острой болью в сердце.

В приступе паники, придавшем сил, она отцепила от себя руки Аларика и села, свесив ноги с кровати, лихорадочно озирая комнату в поисках нижнего белья. Куда же она вчера швырнула эти тряпки...

– В этом нет ничего такого особенного, Таласин.

Она обернулась. Аларик тоже сел и мрачно смотрел на нее, прикрывшись ниже пояса одеялом. На рельефной груди отчетливо выделялись красные полосы, оставленные ее зубами и ногтями. Что бы он ни увидел на ее лице, в глазах Аларика что-то промелькнуло – то ли горечь, то ли смирение, но исчезло это выражение слишком быстро, чтобы она могла сказать наверняка.

– Это, – продолжил Аларик, – не обязательно должно быть чем-то большим, чем является на самом деле. Нас, несомненно, влечет друг к другу. И хотя это выводит наш брак за рамки чисто политических отношений, полагаю, ничего страшного не случится, если мы будем заниматься этим время от времени. Пока влечение не пройдет само собой.

Он преподнес это ей так же, как и обещание будущего, в котором они станут вместе работать над созданием лучшего мира.

Но имел он в виду свой лучший мир, не ее. Ее – никогда. А лучшего мира быть не может, пока не падет Империя Ночи – и когда этот день придет, Аларик возненавидит ее.

«Так почему бы и нет? – осведомился внутренний голос, мрачный и коварный. – Если он все равно возненавидит тебя, почему бы не получать удовольствие, пока есть такая возможность?»

У Таласин заболела голова. Она не хотела больше думать.

– Не знаю, – пробормотала она. – В конце концов ты ведь можешь влюбиться.

Это была шутка, чтобы отвлечь его от ожидания настоящего ответа. Только сработала шутка слишком уж хорошо; он отшатнулся и твердо заявил:

– Этому не бывать. Любовь – для поэтов и мечтателей, а не для лидеров государств. Мы с тобой не можем позволить себе такой роскоши.

Не то чтобы Таласин была не согласна, но эти слова все равно немного задели. Словно в легких застряла заноза. Она медленно выдохнула, недовольная собой. С чего бы это, а?

– Что ж, если между нами все теперь прояснилось... – начала она.

– Тебе нужно сходить к лекарю, – произнес он одновременно.

Они уставились друг на друга.

– Ну, э... – Аларик пригладил взъерошенные со сна волосы. – Насчет... профилактики. Потому что я... – Он сглотнул. – Тебе нужно обсудить с лекарем вопрос предохранения.

Таласин чуть не закричала. Это совершенно вылетело у нее из головы.

Она вскочила – но тут же, поморщившись, шлепнулась обратно на кровать. И вновь повернулась к Аларику, наградив его на сей раз ядовитым, обвиняющим взглядом.

– Мне больно.

Он моргнул. На губах его появилось подобие улыбки, серые глаза остекленели, взгляд устремился куда-то вдаль.

– Да ты что, – только и протянул он.

Таласин схватила ближайшую подушку и запустила в голову мужа.

В последнем мстительном приступе шторм за ночь затопил первый ярус замка и унялся. Аларик и Таласин все утро разбирались с последствиями, помогали слугам переносить на верхние уровни припасы и бесценные артефакты, которые еще можно было спасти. Когда уровень воды перестал понижаться, жена сунула Аларику в руки швабру, рявкнув «аврал, свистать всех наверх!».

Аларик никогда в жизни не держал швабры, но с удовольствием думал о том, что с работой справился достаточно хорошо. Вторую половину дня он провел в кабинете, разбирая груду сообщений, накопившихся за время пребывания на Чале, – причем теперь, когда погода исправилась, груда эта только росла, поскольку поморники влетали в окно один за другим. Но ни о чем другом, кроме как о Таласин, он думать не мог. О ее упругости, мягкости, о том, какие приятные звуки она издавала.

Эта женщина забрала его покой. Аларик держался, сколько мог – а мог он, как оказалось, совсем недолго, всего несколько часов, – и в сумерках покинул кабинет, двинувшись на поиски жены. Слуги направили его в северное крыло замка, в библиотеку на самом верхнем уровне.

Библиотека Иантаса была настоящей сокровищницей древних фолиантов в прекрасных переплетах, аккуратно расставленных на высоких полках, тянущихся вдоль стен. Едва переступив порог, Аларик споткнулся и чуть не упал; голова закружилась от вторгшегося в нее вызова Гахериса. Холодные темные пальцы тянулись к нему, увлекая в Междумирье.

Или, по крайней мере, пытаясь увлечь. Таласин высунула голову из-за полок, и при виде нее Аларика окатила волна тепла.

Он пошел навстречу жене, отмахнувшись от вызова. Отец подождет. И все остальное тоже.

Похоже, Цзи донесла-таки своей госпоже губку и мыло. Таласин все еще была раскрасневшаяся после горячей ванны с лимоном и маслом элеми – Аларик понял это, подойдя ближе и уловив тонкие ароматы. На ней было платье из отливающей серебром парчи цвета лаванды, крой которого открывал соблазнительные участки оливковой кожи и подчеркивал изящные изгибы торса и притягательные впадинки, куда так и тянуло как можно скорее запустить пальцы.

Вырез горловины тоже был достаточно откровенным, доходя едва ли не до пупа, и Аларик тут же отбросил все свои прошлые обиды на проклятого портного, возблагодарив милостивую вселенную за столь щедрый дар – ненаварскую моду.

– Закончил с работой? – спросила Таласин, возвращая на полку книгу, которую читала.

Аларик кивнул, не решаясь пока заговорить. Сделал шаг навстречу, и в ее прекрасных карих глазах что-то сверкнуло. Отражение его собственного растущего предвкушения?

– А ты?

Голос его прозвучал слишком хрипло для столь безобидной беседы, а беседовать Аларику сейчас хотелось меньше всего на свете, но чувство приличия, вбитое с детства, твердило, что нельзя просто взять и наброситься на супругу в библиотеке.

– Работа лахис'ки не кончается никогда, – сухо ответила она. – Особенно когда первый ярус все еще смердит сточной канавой.

– Не понимаю, почему твои предки построили замок в зоне возможного затопления.

– Это летний дом, так что, естественно, он должен быть на пляже.

– Безумие. – Аларик сделал еще шаг.

Таласин вздернула подбородок, подставляя приоткрывшиеся розовые губки, готовые к поцелую.

Но Аларик, движимый внезапно вспыхнувшей в душе искрой озорства, впился не в губы, а в шею жены. Ущипнул чувствительную точку под ухом, и она рассмеялась, удивленно и восторженно. Ухмыльнувшись в ответ на этот милый, неожиданно страстный звук, Аларик двинулся ниже. Его так и тянуло пустить в ход зубы, но он боялся, что жена этого не оценит. В отличие от туники с высоким воротом, скрывающим следы прошлой ночи, ее платье почти не оставляло пространства для фантазии.

Задыхаясь, он осыпал ложбинку между ее грудями легкими как перышко поцелуями, сжимая тонкую талию. В комнате сделалось жарко. От каштановых волос Таласин приятно веяло жасмином, и аромат этот смешивался с запахами чернил, пергамента и старого дерева.

Аларик вроде бы уловил какой-то далекий скрип, как будто где-то открылась дверь, но звук этот не мог заглушить желания, затмившего все чувства. Разум, подчиняющийся сейчас лишь самым низменным инстинктам, тут же отмел шум как недостойный внимания, и Аларик продолжил подбираться к веснушкам над левой грудью жены.

Кто-то откашлялся. Громко.

Они замерли. Взгляды парочки устремились ко входу в библиотеку. Там, скрестив на груди руки, стоял, грозно хмурясь, принц Элагби.

Перед глазами Аларика Оссинаста, императора Ночи Кесатха, промелькнула вся его жизнь.

Глава двадцать вторая

Таласин всегда гордилась тем, что она – способная личность. Во время Ураганных Войн сообразительность и находчивость несчетное число раз спасали ей жизнь. Не было такой критической ситуации, с которой она не справилась бы при помощи ума, смекалки и таланта приспосабливаться к быстрой смене обстоятельств.

Но она понятия не имела, что надо предпринять, когда тебя поймали на месте преступления, ну, или на прелюдии к преступлению, в объятиях мужа, приникшего к твоей груди.

Сколько времени Элагби простоял там? Что именно успел увидеть?

Аларик и Таласин отпрянули друг от друга, суетливо спрятав руки за спины, как бы подчеркивая, что не касаются друг друга. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем Элагби расслабился. Отвесив императорской чете изысканный учтивый поклон, он подошел к столу.

– Дорогая, – обратился отец к Таласин, протягивая руку, – ходят слухи, что во время шторма у тебя было небольшое приключение. Едва позволили небеса, я отплыл из Эскайи, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Сегодняшнее наводнение – вот что было ужасным, – слабо пошутила Таласин, взяв отца под руку. – Боюсь, все наши прекрасные ковры потеряны.

Элагби досадливо фыркнул.

– Я не это имел в виду, и тебе это отлично известно. Удрать к Чалу, когда дует северо-западный ветер... никогда! Но, полагаю, в итоге ничего страшного не произошло. Не проследовать ли нам на ужин?

– Эм-м-м... – Таласин покосилась на Аларика, глаза которого были размером с тарелки, из которых им предстояло есть. – Разумеется.

Пока Элагби выводил Таласин из библиотеки, Аларик стоял как вкопанный и сдвинулся с места, только когда принц Доминиона громогласно заявил:

– В конце концов, не вижу причины, по которой мы трое не могли бы насладиться вкусной едой.

По пути в маленькую столовую на втором ярусе – та, что на первом, еще не просохла – Элагби сохранял нейтральное, дружелюбное выражение лица. Цзи и Севраим уже ждали их.

И началась самая неловкая трапеза в истории Лира.

– Мы понятия не имели, куда отправились вы и его величество, лахис'ка, – пропищала Цзи. – Я рада, что принц Элагби благополучно нашел вас.

Ложка Таласин звякнула о суповую тарелку. На другом конце стола Аларик поперхнулся глотком вина, поспешно поставил бокал и промокнул салфеткой замаранный подбородок.

– Они были в библиотеке, – с приятной улыбкой ответил Элагби. – Я сам провел там немало часов, когда был мальчишкой. Истинный кладезь знаний. Осмелюсь даже сказать, что это священное место. Там столько древних и хрупких манускриптов!

Цзи моргнула, смущенная подчеркнутым воодушевлением короткой речи Элагби, но Севраим пришел ей на помощь.

– Да, здесь, в Иантасе, прислуга отлично содержит библиотеку. Я, правда, пока не смог ничего найти там на морском всеобщем, но местечко приятное.

– Император Аларик, похоже, тоже так думает, судя по тому, что я видел, – сказал Элагби.

Таласин очень хотелось выкопать вышеупомянутой ложкой яму в полу, залезть туда, зарыться и никогда больше не вылезать. Но Севраим помешал ей попробовать, спросив:

– Что вы читали сегодня, ваша светлость?

Сначала Таласин никак не могла вспомнить, какую книгу держала в руках, перед тем как Аларик вошел и принялся целовать ее грудь, но в конце концов перед мысленным взором мелькнула обложка.

– Сонеты. За время пребывания на Континенте я почти не сталкивалась с поэзией. Это... интересно.

Цзи посмотрела на Аларика, желая вовлечь и его в то, что, с ее точки зрения, было простой светской беседой.

– А его величество?

Она, конечно, просто выполняла свою работу. Бедная девочка никак не могла знать, какие струны задевает, и немудрено, что отшатнулась, съежившись, от зыркнувшего на нее волком Аларика.

– Чем бы ни занимался император Аларик, он, несомненно, находил свое занятие поучительным, – заявил Элагби. – Я бы не прочь обсудить это с ним за бутылочкой рома, когда покончим с едой.

Душа Таласин на миг покинула тело. Она понимала, что Аларик не сможет отказаться от столь благожелательного приглашения тестя – только не в присутствии Цзи и Севраима.

– Да, конечно, – пробормотал Аларик так, словно Элагби предложил прогуляться босиком по раскаленным углям.

Впрочем, именно так Аларик обычно и реагировал на что угодно, так что ни Цзи, ни Севраим не сочли его лепет странным. Разговор перешел на другие темы.

Но отсрочка была лишь временной. Едва последние тарелки опустели, Элагби демонстративно хлопнул себя по лбу:

– Ну и глуп же я, дорогая, только что вспомнил, что мне нужно поговорить и с тобой, – обратился он к Таласин. – Это не займет и минуты.

Следуя в салон вслед за отцом, Таласин едва не крикнула беззвучно Аларику: «Спаси меня!» Единственное, что остановило, – это уверенность в том, что мольба будет тщетной. Аларик не мог спасти даже себя.

– Таласин, – сказал Элагби, когда они остались наедине.

Встревоженно глядя на дочь темными глазами, принц заметно сдулся и приуныл, морща лоб, размышляя о том, как лучше подойти к щекотливому вопросу.

Таласин молчала. Она знала, что поступала неправильно – и не нуждалась в проповедях на сей счет, – но чувствовать, что отец разочарован, было невыносимо.

– Вся эта ситуация изначально была... сложной, – признал наконец Элагби. Они стояли у окон, выходящих на пляж, и принц, пока говорил, водил пальцем по замысловатой резьбе рамы. – Не только союз с Кесатхом, но все в целом. Долгие девятнадцать лет ты оставалась в моей памяти ребенком. Крошечным ребенком. Не по годам развитым, энергичным и таким вспыльчивым. Знаешь, а ты ведь не любила объятия.

– Что? – Таласин была так ошеломлена, что недоверчиво хохотнула. – Не любила?

– Просто ненавидела. Лягалась, пинала меня и Ханан, когда мы пытались обнять.

– Я бы не стала, – голос внезапно осип, – если бы знала, что будет дальше, не стала бы.

«Я бы хранила в сердце каждый миг, каждое прикосновение».

Протянув руку, Элагби погладил Таласин по щеке. В голове ее сохранилось смутное воспоминание, как кто-то уже делал это – кто-то с тонкими пальцами и глазами, как у нее.

– Важно то, что ты сейчас здесь. В этом-то все и дело, понимаешь? Ты вернулась в мою жизнь совсем взрослой, такой сильной и уверенной в себе. Я помню, как ты требовала, чтобы Захия-лахис слушалась тебя на «В'Тайде». Двадцатилетняя, перепачканная копотью, в рваной одежде, стоящая перед королевой драконов Ненавара – я так гордился тобой тогда, и в последующие месяцы эта гордость лишь возрастала, когда ты с честью встречала каждое новое испытание. Ты очень храбра, дочь моя, и в то же время закалена жизнью, которую вела до того, как мы снова встретились. Вот почему я не хочу выражать недовольство по поводу твоего счастья, любого, до какого ты можешь дотянуться, но...

Элагби умолк, продолжая смотреть на нее. Таласин не знала, что именно он увидел, но отец помрачнел. На лицо его словно легла тень.

– Это не должно продолжаться, Таласин, – сказал принц. – Ты понимаешь это не хуже, чем я. Это нежелательное развитие и без того сложной ситуации. Я должен дать тебе совет не только как твой отец, но и как человек, который любит свою страну. Это надо пресечь в зародыше, пока оно не стало влиять на твои суждения. Решение за тобой. Грядет война, придется сделать выбор.

– Я не собираюсь выдавать местонахождение сардовийцев, если ты это имеешь в виду, – не без раздражения ответила Таласин, не зная, на кого именно злится, на Элагби или на себя. – Это физическое влечение, и только. Может, дело в непосредственной близости или еще в чем, но уверяю тебя, никаких настоящих чувств между нами нет.

– Что ж, это большое облегчение, – вздохнул Элагби. – Это именно то, что каждый мужчина хочет услышать от своей любимой единственной дочери...

Таласин поджала губы.

– Я вот что пытаюсь сказать, амья, это ничего не изменит. Финал останется тем же самым. – Почему она расстроилась? Ведь Таласин верила в это, считала правильным? – Я все равно сделаю то, что должно быть сделано, когда придет время.

– О... – В голосе Элагби больше не было сарказма. – Вот это именно то, что хотела бы услышать Захия-лахис. Только не понимаю, хорошо это или плохо. – Некоторое время он молча смотрел на дочь, потом покачал головой. – Сейчас мне остается лишь надеяться, что ты будешь осторожна и не забудешь, что я всегда на твоей стороне.

Несмотря на ласковые слова отца, одно лишь упоминание Урдуи превратило Таласин в крохотную, но туго скрученную спираль.

– Пожалуйста, не надо...

Но Элагби, все понимающий Элагби, сделал жест, будто запирает рот на замок.

– Я не скажу ни слова. Откровенно говоря, сомневаюсь, что сердце твоей бабушки выдержало бы такое. А теперь пришли ко мне императора Ночи, лахис'ка. Мы многое пропустили, включая необходимость внушать твоим ухажерам страх перед предками.

– Он уже мой муж, – напомнила Таласин. – Кроме того, он не из тех, кого легко напугать.

– Знаю, – кивнул Элагби. – Оттого-то и волнуюсь.

– Сделай мне одолжение. – Стоя у открытой двери салона, вне поля зрения Элагби, говоря почти шепотом, чтобы принц не услышал, Аларик мягко придержал Таласин за руку, прежде чем она поднялась наверх. – Вызволи меня через два часа. Скажи, что у нас тренировка по эфиромантии.

Она, моргая, подняла взгляд. Что ж, эти глаза – далеко не худшее зрелище, которое человек может унести с собой в могилу, и это чуть-чуть взбодрило.

– А если, вернувшись, обнаружишь, что я ушел в ивы, – вздохнул он, – гадать, кто за это в ответе, не придется.

– С тобой все будет в порядке. – Таласин опустила взгляд на руку, сжимающую ее пальцы, потом снова посмотрела мужу в лицо. В улыбке ее было что-то печальное; Аларику показалось, что она взирает на него с какого-то далекого-далекого берега. – Увидимся через два часа.

И она ушла. Аларик же глубоко вдохнул, медленно выдохнул, успокаиваясь, и вошел в салон, где Элагби уже достал из винного шкафа обещанную бутылку рома, два хрустальных бокала и поставил все это на золотой поднос.

Аларик сел, не сказав ни слова. Принц Доминиона устроился напротив него и щедро плеснул в каждый бокал напиток такого теплого коричневого оттенка, что в хрустале он казался почти красным.

– Тростниковый ром, – провозгласил Элагби, – с бескрайних полей Васийяса, лучшее из всего, что производится в Ненаваре, по моему мнению. Еще одна вещь, которую мы не можем позволить себе потерять из-за Пустопропасти.

– Мы с Таласин сделаем все, что в наших силах, чтобы спасти этот ром. – Аларик сделал осторожный глоток – и чуть не выплюнул все, что попало ему в рот. – Хотя, если подумать, может, и нет.

Элагби усмехнулся.

– Крепковат, согласен. Однако есть в нем эдакая интригующая сладость, если привыкнуть. – Он поднял бокал. – За ваше здоровье, император Аларик.

То, как он произнес это, было прелюдией к дуэли. Но Аларик не собирался отступать. Он чокнулся с отцом жены:

– И за ваше, принц Элагби.

Ром начал нравиться ему где-то после четвертой рюмки. Густой привкус патоки мог бы, наверное, проявиться и раньше, если бы тесть не задал такой темп, который практически не давал возможности насладиться вкусом напитка. В результате его величество Аларик Оссинаст из Империи Ночи и его королевское высочество Элагби Силим из Доминиона Ненавар, как сказали бы в народе, оказались пьяны в стельку.

– В три четверти стельки, – вслух поправил ход своих мыслей Аларик. – Может, даже в половину.

В конце концов, он еще полностью контролировал себя и свои чувства, хотя они постепенно уплывали все дальше и дальше.

Нахмурившись, Элагби налил еще.

– Прошу прощения?

– Неважно. – Аларик внимательно разглядывал сверкающие капли, неловко пролитые Элагби на пол. Занятию этому несколько мешал нос. – Вы совсем пьяны.

Элагби фыркнул.

– Кажется, это вы ни с того ни с сего заговорили о какой-то обуви, мил-человек.

Аларик опрокинул в рот остатки своего рома, зашипел от боли в обожженном горле и с глухим стуком поставил опустевший бокал на стол.

– Я не мил.

– Не мил и определенно недостаточно хорош для моей дочери! – радостно согласился Элагби. – Пускай это и важный политический альянс, но вы не получили моего благословения.

– А мне оно и не требуется, – самодовольно заявил Аларик. – Я уже женился на ней.

Элагби выругался на ненаварском, затем почесал затылок.

– Что-то не подберу перевод... «Да спалит твое молоко молния», что-то в этом роде... – Затруднение, похоже, расстроило его. Развалившись в кресле, принц плеснул еще рома в бокал Аларика. – Помните, как мы пили вино на вашем штормовике – предки, почему мы с вами все время пьем? – и я сказал, что у вас хороший вкус?

Аларик осторожно кивнул и прищурился, пытаясь разглядеть возможный подвох. Пожалуй, еще глоток рома помог бы ему в этом деле. Он решительно выпил.

– Вы так сконфузились, – пробормотал Элагби. – Как будто не представляли, как реагировать на этот маленький комплимент. И я тогда поймал себя на мысли – когда в последний раз у кого-нибудь нашлось доброе слово для этого мальчика?

Очень трудно постигнуть, как одно простое предложение – простой вопрос – может распахнуть дверь в сердце человека. Аларик не помнил ни одного случая, когда похвала его отца не была бы смешана с порицанием. Глаза его увлажнились, он в ужасе потер их, смахивая слезы, но Элагби, к счастью, был слишком занят очередным глотком, чтобы что-то заметить.

– То был единственный раз, когда я тебе посочувствовал! – пробормотал принц. – Ты... растлитель моей дочери!

Аларик подумал об уже, наверное, бледнеющих любовных укусах на своей груди, о царапинах на спине.

– Скорее уж наоборот, это она...

Именно этот момент выбрало солнце, чтобы заглянуть в салон.

– Амья, мне необходимо забрать императора Ночи, нам нужно потренироваться... – Таласин осеклась, озадаченно глядя на мужа и отца, вцепившихся в подлокотники кресел, на полупустую бутылку рома между ними. Ощущение было такое, словно ничего более странного за все двадцать лет своей жизни она не видела.

Аларик автоматически поднялся на ноги. Простой вежливый жест, но усилий он потребовал куда больше обычного, как и поворот головы в сторону жены. В сторону прекрасной жены. Прекраснейшей. Она вращала его мир.

Нет, неправда – комната вертелась сама по себе...

Таласин поспешила к нему, внимательно вглядываясь в лицо. Аларик улыбнулся.

А она потрясенно отшатнулась – что, если честно, немного задело, ведь его улыбка наверняка не была так уж плоха, – а потом повернулась к Элагби:

– Ты напоил его?

– Чушь! – громыхнул Элагби. – Он трезв, как стеклышко! Крепкий парень. Отличная стойкость.

– Да, – согласился Аларик, потому что это казалось самым разумным.

Таласин нахмурилась. Она выглядела расстроенной – но чрезвычайно притягательной. Впрочем, Аларик сомневался, что ему удастся чмокнуть ее и остаться в живых, так что он ограничился тем, что приобнял жену за плечи. Она не отпрянула, и он так обрадовался, что уткнулся носом в ее висок.

– Ты хорошо пахнешь, – пробормотал он, закрыв глаза. И мог бы уснуть вот так, стоя, вдыхая манго, жасмин и тепло своей великолепной жены.

– А ты пахнешь как винокурня! – рявкнула Таласин. – Давай-ка уложим тебя в постель. А ты... – обвиняющий палец указал на Элагби, – ...посиди здесь и подумай о том, что натворил.

– О, я буду размышлять о своих грехах! – восторженно воскликнул Элагби, салютуя уходящей паре бокалом.

И дворцовая стража, и слуги горели желанием помочь лахис'ке затащить императора Ночи в королевские покои, но Таласин прогнала всех. Был уже поздний вечер, и ей не хотелось добавлять никому работы после долгого трудного дня. Тем более что в случившемся не было ничьей вины – ничьей, кроме двух мужчин.

Аларик... ну, надо отдать ему должное, кое-как переставлял ноги. Он шел, напряженно сдвинув брови, разрываясь между желаниями опереться на нее – и не раздавить своей тяжестью. Что ж, тактичный пьянчуга, по крайней мере, и тихий к тому же. Заговорил он, только когда они одолели последний лестничный пролет.

– Тала, – сорвалось с его губ нечто среднее между шепотом и вздохом.

– Аларик, – сухо ответила она.

Он промолчал, и она насмешливо покосилась, обнаружив, что муж смотрит сверху вниз. И улыбается – той же кривой улыбкой, которая так поразила ее в Зеве Ночи и там, в салоне. Застенчивой, мальчишеской, от которой в уголках глаз появлялись морщинки. В животе что-то... перевернулось.

– Мне просто захотелось произнести твое имя, – сказал он.

– О боги, – пробормотала Таласин.

Ее муж был пьян в доску.

А впрочем, глупость его была даже хороша: в присутствии пьяных Таласин всегда делалось не по себе, а сейчас она нервничала чуть меньше. Время, проведенное в сардовийских полках и при дворе Доминиона, научило, что не все, злоупотребив выпивкой, ведут себя как воспитатели сиротского приюта, но совсем избавиться от воспоминаний о прошлом не получалось, и при запахе спиртного в животе ее каждый раз начинал ворочаться иррациональный страх.

Прошла целая неспешная вечность, прежде чем они ввалились наконец в свою комнату.

– Твой отец, – мрачно провозгласил Аларик, когда Таласин сгрузила его на край кровати, кое-как придав мужу сидячее положение, – негодяй.

– Весь в своего зятя – в этом отношении. – Таласин опустилась на колени между ног Аларика.

Муж издал сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и только теперь Таласин осознала двусмысленность своей позы.

– Ни-ког-да! – отчеканила она и принялась сдирать с ноги мужа левый сапог, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в ее намерениях.

Все случилось внезапно. Аларик качнулся вперед, взмахнув рукой. От кожи его исходил острый запах рома. Таласин, вскрикнув, отшатнулась, съежилась, вновь превратившись в ребенка, вскинув над головой руки, чтобы защититься от удара.

Но удара не последовало.

Когда она осмелилась наконец взглянуть на Аларика, то увидела, что он застыл – с рукой, зависшей в нескольких дюймах от второго сапога. Он просто хотел помочь ей снять его, а не...

Стук сердца постепенно унимался. Таласин чувствовала себя глупой и маленькой. И безнадежной – потому что поняла, что никогда ей не освободиться от бремени прошлого.

– Ты... ты что... – пролепетал Аларик, с трудом выдавливая слова. – Думала, что я... ударю тебя?

Таласин молчала. Долго. Достаточно долго, чтобы он понял, что ответ, пускай и невысказанный, был бы утвердительным.

– Я бы не... – Он бухнулся на колени и подполз к ней. Таласин выпрямилась, чтобы оттолкнуть, но он обнял ее за талию. – Тала, я никогда... – И уткнулся лицом в живот. – ...никогда, кроме тренировок, – яростно выпалил Аларик. – Ни когда пьян, ни в нашей комнате...

– Знаю. – Она погладила мужа по мягким волосам в робкой попытке успокоить. – Пожалуйста, не говори никому... даже мой отец об этом не знает... но иногда... иногда я просто не могу справиться с собой. И нервничаю, когда люди пьют. Потому что там, в приюте, те, кто следил за нами... били меня и других детей, когда напивались.

Вздрогнув, Аларик стиснул ее крепче.

– Разум сам вспоминает. Но я знаю, ты бы не стал...

– Никогда, – повторил Аларик. – Назови имена, я найду их и заставлю заплатить...

– Вероятно, они все погибли в тот день, когда Кесатх атаковал Туканову Голову.

Он приподнял голову, и от этого движения рука Таласин соскользнула с волос мужа на щеку. Глаза его сверкали серебром Врат Теней и яростью, но Аларик лишь прижался к ее ладони.

– Хорошо.

Таласин следовало отчитать его, назвать чудовищем. Столько людей погибло, когда появился их штормовик; она едва не погибла. Но его гнев на тех, кто скверно обращался с ней, был подобен пению сирены, ублажая мстительность, напоминая о том, что все, кто обижал ее, давным-давно сгнили под слоями пыли и обломков, а она все еще жива.

И, возможно, это и ее делало чудовищем.

«Что значит одна ночь безразличия к другим людям? – мятежно спросила себя Таласин, поглаживая подушечкой большого пальца щеку мужа. Она несла это бремя с пятнадцати лет, с первого проявления Светополотна. И устала прощать прошлое. – Что значит одна ночь? Завтра я снова буду хорошей».

Она отвела Аларика обратно в постель. Укрыла, подоткнула одеяло. Он лежал совершенно неподвижно, словно боялся сделать резкое движение, которое могло ее напугать. Раньше Таласин восприняла бы это как жалость – и разозлилась. Но теперь видела разницу между жалостью и сопереживанием.

Он сам предложил найти Каэду и в конце концов принес Таласин известия о подруге – и каплю столь необходимой надежды. Он без колебаний помог жителям деревни, потерявшим дома и средства к существованию из-за вспышки Разрыва. Прекратил пытки задержанных повстанцев, когда Вела не смогла их спасти.

Таласин переоделась и скользнула под одеяло на своей половине постели. Минуты ползли, кружевные занавески трепетали на вечернем ветерке, влетающем в открытые окна, лунный свет играл на гобеленовом балдахине над кроватью.

– Есть кое-что, о чем не знает никто, – нарушил тишину хриплый, еще пьяный голос Аларика. – Мать разговаривала со мной в ту ночь, когда покинула Кесатх. Она точно рассчитала время; отец отсутствовал, а в дни, предшествовавшие побегу, она завела привычку совершать вечерние прогулки, чтобы стража ничего не заподозрила. В доках ее ждал корабль, но она заглянула в мою комнату и умоляла пойти с ней. Я отказался.

– Почему? – спросила Таласин почти шепотом, боясь, что слишком громкий голос может разрушить окутавшую их атмосферу секретности.

– Потому что был наследником трона. Надо мной висел долг, пускай даже она с такой готовностью отринула свой. И потому... – Слова отказывались сходить с языка, и он попытался снова: – Потому что думал, что, если не пойду, она останется.

Рука Таласин сама собой потянулась к нему. Аларик, должно быть, услышал шелест шелка, а может, опустив взгляд, уловил движение в лунном свете. Так или иначе, его рука встретила ее. Кончики их пальцев соприкоснулись – и это было самое робкое прикосновение в жизни Таласин.

– Когда ты ушла... – его рука дрогнула, – ...я вернулся туда, в ту ночь. Вот почему мне понадобилось куда-то отправиться, проветрить голову, разобраться в мыслях. Ты не виновата. Но мой разум тоже вспоминает.

Сердце Таласин сжалось так сильно, что в нем не осталось места ни для чего другого, кроме серьезного сероглазого мальчика, воспитанного одиночеством и долгом, но в котором еще жива надежда; который поставил на любовь матери – и проиграл. И кроме настороженного мужчины, которым стал этот мальчик, безжалостного, устрашающего в бою, однако способного на признания и нежные прикосновения, когда вокруг нет никого, кроме них и звездного света.

Их пальцы переплелись. Аларик крепко сжал ее руку, уже без малейшей неуверенности. Большой палец погладил ее запястье.

И отчего-то это простое движение, их ладони, вжимающиеся друг в друга во тьме, показалось Таласин куда более интимным, чем все, что они делали раньше.

Глава двадцать третья

Урдуя Силим вернулась в Иантас во всем своем блеске четыре дня спустя, чтобы присутствовать на последней практической демонстрации усилителей щитов. Помимо того что завтра Аларик отплывал обратно в Кесатх, затмений – до семилунного, в ночь Безлунной Тьмы – больше не ожидалось, так что это был последний шанс отладить контуры.

«Значит, никакого давления», – с иронией подумал Аларик, когда они с Таласин направились к берегу, после того как Урдуя пожелала им удачи. Суровый взгляд Захии-лахис, стоящей вместе с Элагби впереди толпы зрителей, собравшихся на ступенях замка, сверлил ему затылок.

Ишан Вайкар и ее заклинатели, деловито расставляющие сверкающие стеклометаллические сосуды на белом песке, улыбнулись приблизившейся Таласин. Аларика же они почти не удостоили вниманием, наверное, все еще обиженные из-за его вспышки двухнедельной давности.

Не то чтобы Аларика это сильно волновало. Он считал, что был в своем праве. Поприветствовал заклинателей Ахимсы с ледяным сарказмом – и ухмыльнулся, когда Таласин пронзила его предостерегающим взглядом.

– На этот раз все получится, – заявила Ишан. – А если нет, я накроюсь терновником и исчезну в лесах.

Решимость дайи была достойна похвалы. И когда тьма скрыла большую часть Седьмой луны Лира, оставив лишь серебристый отблеск, и поднялся щит, в душе Аларика шевельнулась не такая уж и неуместная надежда.

Свет и тень, берущие начало оттуда, где стояли они с Таласин, окутали весь остров. Модифицированные эфирные сердца застонали, но сосуды и провода держались, и мерцающие черно-золотые сети опоясали береговую линию, взмыв в звездной ночи над верхушками деревьев.

Начался обстрел. Несколько боевых кораблей, приведенных сюда из Эскайи именно с этой целью, окружили остров, беспрестанно ведя огонь. Потоки аметистовой магии с ревом вспарывали ночной воздух – и один за другим исчезали, не причинив вреда, едва врезавшись в барьер.

Сквозь пелену объединившихся Светополотна и Врат Теней Аларик видел, как пустотные залпы искрят, вспыхивают и гаснут, и вспоминал фейерверки, плясавшие над Эскайей, и ту крышу в столице Доминиона, костлявые плечи Таласин под его пальцами, когда он унизился почти до мольбы.

«Какой бы лучший мир, как утверждаешь, ты ни построил, он всегда будет стоять на костях».

Если у них все получится – если они спасут Ненавар и Континент от Пустопропасти, – будет ли это то же, что и начать все с чистого листа? Когда волны магии смерти отступят, смогут ли люди смотреть на свет нового мира, ставшего безопасным на тысячу лет, и верить, что возможно все начать заново?

Аларик не знал ответа на этот вопрос, но никогда еще он не был так уверен в одном: надо попробовать это сделать. Если они благополучно переживут Безлунную Тьму, Кесатх не начнет новую войну – и эта решимость пересиливала даже страшную резь под ложечкой при мысли о том, что Таласин лишится магии. То было искреннее стремление пожить наконец в эпоху мира. Сохранить прекрасную, загадочную родину жены – и восстановить свою.

«Никогда больше, – поклялся себе Аларик, стоя рядом с Таласин, отражая вместе с ней аметистовые залпы, не подпуская гниль, защищая остров. – Я пойду против воли отца, чтобы сделать так. После сардовийских бунтов – никогда больше».

Через сорок минут Таласин начала сдавать. Боевые корабли уже прекратили одновременный обстрел и теперь палили из пушек поочередно; Доминион ограничивал эфирные ядра, поскольку до стабилизации Разрыва извлечь новую магию не представлялось возможным. Но в Ночь Пожирателя миров Пустопропасть не отступит, пока не пройдет час. Значит, Таласин нужно продержаться час, никак не меньше.

Безостановочно творить эфирную магию в течение столь долгого времени – все равно что взбираться по бесконечной лестнице. Сперва никаких усилий не требуется; тело, подчиняясь мышечной памяти, выполняет привычные движения. Действие это настолько естественное, что трудно определить тот момент, когда подступает усталость, и вот уже начинает ломить конечности, легкие сжимаются, силясь выдавить воздух, во рту стоит привкус ржавчины, но выбора, кроме как продолжать шагать, нет, потому что поворачивать уже слишком поздно.

Таласин чувствовала все это – и много больше. Струйки пота стекали по спине. Все тело болело. Каким-то чудом ей удалось сохранить концентрацию – благодаря множеству упражнений на сосредоточенность, которые она проделывала с Алариком; и сил, заработанных часами, проведенными в единстве с изначальной нитью Просвета, она не утратила.

Оставалось еще десять минут, когда что-то пошло не так. Совсем не так.

Это ощущение... Таласин могла сравнить его только с тем, как взрывались эфирные ядра в сосудах во время первого в этом месяце испытания. Только теперь разрушение происходило внутри нее. Это ее тело достигло критической точки. Ее магия – доведенная до предела, усиленная дождем, кровью и бурей, – текла внутрь.

Потому что внутри барьера ей некуда было больше деваться. Слепящее сияние поглотило вскинутую руку, и пряди Врат Теней липли к ней, как дым. Рука горела и застывала одновременно, ощущение быстро распространилось по всему телу, просачиваясь в каждую царапину, в каждую пору.

Еще один разряд магии пустоты врезался в щит. Стоящий рядом Аларик зашипел. Тени, обвивающие его руку, пронизывало Светополотно.

Муж посмотрел на нее – с вопросом в серебристых глазах.

Он хотел прекратить тренировку. Хотел снять сферу.

Но сделает это, только если она согласится.

Мысль о том, что муж может пострадать, жгла невыносимо. Но Таласин необходимо было верить в него – и в себя, и в то, на что они способны вместе. От этой веры зависела судьба их мира.

Она покачала головой.

– Нельзя останавливаться сейчас. – Голос ее звучал напряженно, рев магии почти заглушал его, но выражение лица мужа говорило о том, что Аларик ловит каждое слово. – Это последний шанс. Если мы не сумеем продержать щит ровно час, придется придумывать новый план. И определиться нужно сейчас.

– Хорошо, – мягко сказал Аларик. – Дыши со мной.

Таласин послушалась. Минуты ползли, она втягивала воздух, пропуская его через все тело, как учил Аларик в Куполе Небес и среди развалин Белиана, и постепенно успокаивалась, сосредотачивалась. Это немного сняло напряжение, но жгучий холод не утихал, становясь лишь сильнее.

Никто не знал, что у них проблемы. Заклинатели следили за усилителями с корабля, зависшего в воздухе за пределами сферы. А все остальные находились слишком далеко, чтобы видеть, что происходит.

Таласин в ужасе смотрела, как их с Алариком растопыренные пальцы синеют. Потом кожа покрылась красными волдырями. Она не чувствовала в них боли, наверное, нервы омертвели, но во всем остальном теле ледяной ад перемежался с огненным. Магия затмения разъедала Таласин и Аларика, а пушки все продолжали плеваться аметистовыми сполохами.

Потом на миг зрение раздвоилось, и она увидела свою руку, охваченную черным пламенем, и одновременно – узловатые старческие пальцы, цепляющиеся за заснеженные камни раскинувшегося под солнцем горного хребта. Эта рука тоже была ее? Или она видела то, что только должно произойти?

Таласин подумала, что теперь она, возможно, понимает, что сталось с Гахерисом. Врата Теней поглотили его, потребовав в обмен на силу то, что им причитается. Если долго вглядываться в эфирное пространство, из глубины его обязательно что-нибудь вырвется.

Такова цена за связь с неизведанным.

Черные, золотые, аметистовые волны продолжали катиться, и когда Таласин сделалось совсем невыносимо...

...когда она уже чувствовала, что вот-вот упадет в обморок, рухнет в эту пронизанную льдом смерть жгучего сердца солнца...

...прошел час.

Взрывы пустоты прекратились. Заклинатели Ахимсы разорвали сети усиливающих контуров, и сфера магии затмения, уменьшившись в размерах, постепенно исчезла, покинув пространство Иантаса. Аларик и Таласин остановили эфиромантию.

И разом пошатнулись, цепляясь друг за друга здоровыми руками. Люди ликующе завопили, но для Таласин сейчас существовали лишь изнеможение, и пекло, и широкая грудь мужа, и его руки на ее талии, изгоняющие жар из крови. Она зарылась лицом в его плечо, но краем глаза следила за своей правой рукой. За тем, как синева покидает кончики пальцев, оставляя лишь страшные красные пузыри на ладони.

– Я полагаю, – сказала много позже, в столовой, Ишан Вайкар, – мы должны быть готовы к тому, что последствия будут... длительными.

Остальные, сидящие за столом: Урдуя, Элагби, Таласин, Аларик, – непонимающе уставились на женщину. После изнурительного труда Таласин страшно проголодалась, но прекратила жевать, ожидая, что дайя признается, что пошутила.

Надежда, естественно, была тщетной.

– Усиливающий контур определенно повлиял на эфирную магию их величеств на молекулярном уровне, – продолжила объяснение Ишан. – Я считаю, что эксперименты упрочили вашу связь друг с другом.

– Связь? – повторил Аларик, хмурясь.

– То, что позволяет вашей и лахис'ки магиям сливаться, император Аларик, – пояснила Ишан. – Если бы только заклинатели могли манипулировать Светополотном и Врат Теней, я бы изучила процесс лучше. – Она тоскливо вздохнула. – Но вернемся к делам насущным. Эффект усиления в чем-то подобен яду; из организма он выводится медленно. Воздействие также может перерасти в хроническое состояние, при котором изменения, скажем так... становятся постоянными. И невозможно определить, как именно все обернется на этот раз.

– Но любой из вариантов воистину восхитителен, – съязвила Таласин.

– Что ж, будем надеяться на первое, – сказал Элагби, хмурясь в точности как Аларик, и двое мужчин настороженно переглянулись.

– Полагаю, тут ничего не поделаешь, – сказала Урдуя. – Это плата за спасение от Мертвого Сезона.

Таласин почувствовала, как брови сдвигаются к переносице – и не только у нее, но и у отца, и у мужа. Кажется, Захия-лахис отнеслась к перспективе того, что ее внучка ненароком установит хроническую связь с врагом, весьма беспечно. Хотя, с другой стороны, еще одна угроза, нависшая над головой императора Ночи, вполне отвечала планам Урдуи.

«А разве ее планы не должны быть и моими тоже?»

Новая волна вины превратила еду во рту Таласин в песок. В пыль. Предполагалось ведь, что она и Захия-лахис будут работать сообща, используя любые преимущества, чтобы Сардовийский Союз смог вернуть Континент еще до конца года. Это было правильный и единственно возможный ход действий, а она все еще не решила, какое место в нем занимает Аларик. И не знала, сумеет ли, когда придет время, сделать то, что необходимо.

– Что касается травм, полученных в процессе, – сказала Ишан, – то, очевидно, для этого вида эфиромантии существует определенный порог. Кратер Актамасока чуть меньше этого острова, но магии, необходимой для отражения Разрыва, потребуется в десятки раз больше. Поэтому я предлагаю... продолжать практиковаться. – Ишан удрученно уставилась в свою тарелку. – Это все, что я могу сказать.

Аларик открыл рот – чтобы в очередной раз высказать дайе свое мнение, несомненно, но Таласин под столом опустила руку на его бедро, давая недвусмысленный приказ не вмешиваться.

– Это слишком рискованно, – заявил Элагби. – Мы должны придумать другой план, как остановить Мертвый Сезон.

– Это лучшее, что у нас есть, амья, – возразила Таласин и подняла правую руку. – Видишь? Волдыри уже исчезли. Мы с императором Алариком обладаем магической сопротивляемостью. И справимся, тем более теперь, когда знаем, чего ожидать.

Несмотря на собственные слова, Таласин нервничала. Завтра Аларик уедет, и ей придется разбираться со всем этим без него.

В комнату вошел слуга с бутылкой перлового вина, щедро оделил Урдую, Элагби и Ишан, почтительно обошел Таласин, поскольку ее отвращение к спиртному было уже хорошо известно прислуге, но, когда остановился возле Аларика и уже наклонил бутылку, тот, метнув на Таласин быстрый взгляд, прикрыл бокал рукой.

– Воды, – коротко потребовал он.

И слуга, поклонившись, тут же принес кувшин с другого конца стола.

Некоторые решения принимаются тщательно, после долгих взвешиваний всех за и против, методично, как бросают камни касонги. Другие – импульсивно, они как искры, что разлетаются, когда какой-то особый миг ворошит угли человеческого сердца.

«Даже если в итоге он возненавидит меня...»

Искры решения жгли сидящую за столом Таласин еще долго после того, как Аларик отвел взгляд. Все свои силы она прикладывала сейчас к тому, чтобы не выдать эмоций.

«Даже если меня повесят...»

Да, она чувствовала страх, но вместе с тем и возбуждение. То была отвага вызова, неповиновения. Трепет принятия решения, целиком и полностью принадлежащего только ей.

«Я спасу его».

Глава двадцать четвертая

На следующий день яркое солнце озаряло бурную деятельность на посадочной площадке Иантаса: в отремонтированную ладью грузили вещи кесатхской делегации, а экипаж проводил обычную предполетную проверку тросов, парусов, рулей и эфирных сердец. Без устали трудились и на кухнях замка, наполняя череду высоких коробов едой, которая вскоре пополнит кладовые штормовика, ждущего в Порт-Самоуте.

– Это слишком много, – заметил Аларик. Они с Таласин наблюдали за суетой с балкона своих покоев. – Что моим людям делать с пятьюдесятью вялеными окороками?

– Есть, – ответила жена. – Они хороши с буйволиным сыром и сушеным манго.

– Ты имеешь в виду те двадцать головок сыра и пять мешков сушеного манго?

Таласин сморщила нос:

– Вам лететь три дня. За это время много чего может случиться. Что, если корабль разобьется и вы окажетесь на необитаемом острове?

– Я сооружу плот из окороков, – невозмутимо заявил Аларик.

Таласин торопливо прихлопнула рот ладонью, превращая смешок в грубоватое фырканье. И хотя Аларик поборол ухмылку, в груди его разлилось приятное тепло – от того, что у него получилось рассмешить жену.

По правде говоря, все утро ему было не по себе. И ее смех принес лишь временное облегчение – ровно до того момента, как Аларик осознал, что не услышит этого смеха и не увидит ее по меньшей мере месяц.

Ему нужно было обратно в Кесатх. Это не обсуждалось. Он должен руководить подготовкой ряда массовых эвакуаций, провести которые необходимо до наступления Безлунной Тьмы. Он и так отсутствовал достаточно долго; офицеры уже нервничали, и их вопросы в письменной форме – о предполагаемой дате возвращения императора – становились все более резкими. Уже прилетал поморник от командора Матхир со списком встреч, требующих его присутствия, которые больше нельзя откладывать. А еще всегда был отец, теребящий края Врата Теней, зовущий его из Междумирья.

Таласин справилась с приступом веселья и теперь бранила мужа за неблагодарность – ведь она всего лишь заботится о том, чтобы он и его команда не умерли с голоду! Облачилась она в платье, которое, кажется, выбрала нарочно, чтобы наказать его за отъезд: с корсажем, облепляющим стройную фигурку, точно жидкая бронза. И ее каштановые волосы были сегодня распущены, мягкими волнами ниспадая на шелк с металлическим отливом, который Аларика так и подмывало смять.

«Ты можешь остаться», – вторглась в голову предательская мысль. Разум невольно окунулся в фантазии о том, как Аларик поселится здесь, в замке у моря, навсегда, и остаток дней своих проведет, распекаемый вспыльчивой – но ох какой зажигательной – девчонкой. Подавив боль от попытки выдать желаемое за действительное и прикусив язык, чтобы не распалять ее еще пуще, он вместе с Таласин покинул королевские покои.

Коридоры Иантаса были пустынны; большинство обитателей замка собрались у посадочной площадки, чтобы проводить императора Ночи. В этой тишине голоса Аларика и Таласин звучали неестественно громко, а шаги казались слишком гулкими. Он даже не понимал, из-за чего они препираются на этот раз, поскольку был слишком занят, упиваясь ею, запоминая расположение каждой веснушки...

– Просто любопытно, – уронил он с легкостью, которой не чувствовал, когда они спускались по лестнице, – как ты проведешь следующие недели без меня? Тебе же некого будет пилить. Мне так жаль лишать тебя любимого времяпрепровождения...

Таласин вспыхнула:

– Ты определенно слишком высокого мнения о... Прошу прощения...

Аларик ускорил шаг, чтобы не видеть ее раскрасневшихся щек и не думать о том, как же хочется их расцеловать. Таласин топала следом, но юбка замедляла ее шаг. Он добрался до лестничной площадки первым, и жена схватила его за руку, заставляя обернуться. Естественно, при виде ее сердитых глаз и обиженно надутых губ вся его сдержанность мигом сошла на нет.

«Месяц. Один месяц... – Мысль эта заполнила все пространство в голове. Такая долгая череда дней. – Целый месяц вдали от нее».

Он стиснул маленькую ручку, вцепившуюся в его плечо, и потащил жену в угловую комнату, которая – как выяснилось, когда он распахнул дверь, – была вовсе не комнатой, а чуланом, набитым всякими принадлежностями для уборки. Поспешно закрывая дверь, Аларик уронил швабру и тут же включил лампу, мягкий золотистый свет которой выхватил из тьмы растерянное лицо Таласин.

Он прижал жену к стене; чтобы скрыть дрожь в руках, стиснул ее голову и наклонился. Мужчина был слишком большим для этого замкнутого пространства, слишком неуклюжим, безрассудным и отчаявшимся. Но он не знал, как быть иначе.

– Что... – Таласин сглотнула, – что ты делаешь?

Аларик видел, как подрагивает золотистая кожа на ее горле. Интересно, у нее во рту тоже пересохло?

– Поцелуй на дорожку, – хрипло произнес он. – Если соблаговолишь подарить мне его.

И резко впился в мягкие губы. Она растаяла сразу, привалившись к нему, а его руки в черных латных перчатках бродили по ее телу, запоминая каждую выпуклость и впадинку – на грядущие одинокие ночи.

Но Таласин всегда оставалась Таласин, независимо от ситуации. И напустилась на него тут же, едва оказалась на свободе.

– Все нас ждут, болван! – рявкнула она, несколько, впрочем, снизив эффект тем, что за воротник притянула мужа поближе.

– Пусть подождут, – прорычал Аларик, покусывая ее подбородок и теребя перламутровые застежки на лифе, которые наконец поддались, впустив его руку под струящийся шелк.

Таласин вцепилась в его плечи, сминая черную тунику, потом задрала юбку – и обвила стройной ногой его талию, реагируя с куда большим пылом, чем обычно. Снедаемый смутными подозрениями, Аларик провел грубым швом перчатки по ее груди, и что-то в его душе вспыхнуло, когда она, вздрогнув, раздвинула бедра.

Что ж, по крайней мере сегодня он не нацепил когти, неотъемлемую в общем-то часть боевых доспехов. Не хотел причинить жене боль. Однако при мысли о боли в душе его расцвело темное любопытство; стало жутко интересно, приняла бы она и это?

Таласин потянулась за новым поцелуем, во время которого он, руководствуясь самыми низменными инстинктами, возился с застежками брюк. Всего разок, перед отлетом. Пальцы ее, обхватившие твердую длину, были так горячи, что почти обжигали, как будто магия рвалась наружу, стремясь поглотить его целиком.

Аларик уткнулся лбом в изгиб шеи Таласин. Спеша сократить еще разделяющее их расстояние, он случайно задел груду кокосовых скорлупок, которыми ненаварцы натирают полы, и когда куча с грохотом рассыпалась, застонав, кончил прямо в ее ладонь. Это было так здорово, что он забыл обо всем – по крайней мере, до тех пор, пока жена не прошипела в ухо:

– Что ж, я рада, что ты получил удовольствие.

Он невольно фыркнул. И, не сдержав прилива нежности, наконец-то – наконец! – прижался губами к ее щеке.

– Я искренне впечатлен вашей способностью огрызаться, ваша светлость. Даже когда вы держите меня своей ручкой, даже когда я делаю так...

Струящаяся ткань ее юбки смялась меж их телами, и Аларик провел ладонью вверх по бедру жены.

– О-ох. – Она вздрогнула под его пальцами, тем более что один уже проник внутрь. – В перчатке совсем по-другому...

– Теперь моя перчатка будет пахнуть тобой.

В голосе звучала скрытая злость, даже когда он дернулся в ее ладони от порочного, запретного возбуждения. А может, Аларик действительно злился. На то, что не в состоянии держаться от нее подальше.

Но слова эти произвели странный эффект на его жену. Таласин раздраженно прищурилась, однако заерзала на его руке чуть интенсивнее.

– Не говори так.

– Почему нет, дорогая? – спросил он из упрямства.

Она вяло пихнула его кулаком в плечо.

– И не называй меня так.

– Столько инструкций, – проворчал Аларик, убирая руку, чтобы поправить ее ногу на своей талии, и черная, скользкая от соков перчатка стиснула бедро. – Я едва поспеваю.

Сдвинув большим пальцем край нижнего белья, он скользнул в нее. И от того, как она задохнулась, как вскрикнула, как напряглась, сжимая его, вновь застонал, уткнувшись жене в висок.

Полки с ведрами, метелками из перьев, какими-то тряпками застучали и загремели, когда Аларик задвигался всерьез, комкая задранные юбки Таласин. И она на сей раз вела себя громче, чем прежде – возможно, из-за бешеного, почти преступного характера этого акта: они ведь укрылись в чулане, не раздевались и ртами глушили стоны, вскрики и сдавленную ругань друг друга. Для Аларика призрак разлуки маячил неотвратимым Мертвым Сезоном, и он лишь надеялся, что и Таласин хоть отчасти чувствует то же самое.

Отрезвляющее напоминание о сроках подстегнуло его, заставляя двигаться быстрее. Аларика обуревало жгучее желание – чтобы она чувствовала его между ног еще долго после того, как он уйдет.

– Посмотри на себя, лахис'ка, – произнес он хриплым, мрачным, дразнящим голосом. Слова, как обычно, рождались из пьянящей смеси бравады и отчаянной страсти. – Вечно ругаешь своего мужа, но все равно собираешься кончить его стараниями. И все равно выйдешь туда, на улицу, ко всем, и будешь прощаться со мной, чувствуя, как течет у тебя по бедрам.

– Ублюдок, – выдохнула Таласин, уткнувшись лицом в его шею, зарывшись пальцами в волосы, туго сжимая его собой. И когда приподняла голову, он увидел в ее глазах сияние золотой магии. Таласин достигла пика. – Аларик...

У него едва не подкосились колени от этого звука. От его имени, слетевшего с ее уст. Каким-то чудом Аларику удалось устоять и удержать Таласин, прижав к стене, пока собственный оргазм, восхитительный и прекрасный, сотрясал его.

Если бы мог, он бы остался в ней навечно, но правая нога Таласин соскользнула на пол, и Аларик разочарованно зарычал, неудержимо выскальзывая. Он еще не излился полностью, однако Таласин решила эту проблему сама. Приподняла ногу, которой еще обвивала его, повыше, так что его член оказался у внутренней стороны бедра. Зверь в крови Аларика взвыл, наслаждаясь возможностью пометить ее вот так, а остатки человеческого едва могли поверить, что она позволяет ему такое.

Там у нее тоже были веснушки, маленькое скопление вроде созвездия-спирали. И он с резким выдохом расплескался по этим сверкающим звездам.

Таласин прикусила губу, выгнула спину, прижимаясь к стене; вид его спермы на ее веснушках стал для Аларика почти религиозным таинством, вкусом сахара, миром после войны. В ушах звенело, мысли туманились. Придерживая ее бедро, он ласково провел по нежной коже пальцами, стирая липкую влагу.

Веки Таласин затрепетали от прикосновения перчатки. Это было так захватывающе. Еще одна грань их извращенного танца, которую ему страстно хотелось исследовать.

Но он не мог. Не сможет еще целый месяц.

Нужно идти.

После того как их дыхание выровнялось и они кое-как поправили одежду, Аларик, поддавшись необоримому порыву, вновь притянул к себе колючую женушку, обнял, зарылся носом в ее волосы.

– А теперь что ты делаешь? – пробурчала Таласин приглушенно, поскольку рот ее прижимался к его тунике. – Все небось удивляются, куда это мы...

– Заткнись, Тала, – уронил он без капли гнева, с непривычной нежностью, ставшей самой естественной вещью в мире – когда дело касается ее.

И, к величайшему удивлению, Таласин послушалась, прильнув к нему.

– Я напишу, – пробормотала она. – Но и ты изволь ответить.

– Отвечу. – Сердце в его груди сжалось. – Я же обещал, верно?

После того как корабль мужа улетел, Таласин отправилась на кухню.

Она не стала поправлять Аларика, когда тот поднял неловкую тему, но в Доминионе никто не консультировался с лекарями по вопросам предохранения. В густых джунглях в изобилии росло дерево, зовущееся повитухиной сиренью, и на каждой приличной кухне имелось под рукой несколько баночек с его корой – ее измельчали и использовали как пикантную приправу, а также добавляли в утренний чай.

Чай этот также являлся эффективным средством при менструальных болях – так объяснила Таласин поварам. Проглотив напиток как можно быстрее, она удалилась в свои покои. Чтобы отправить послание в лагерь сардовийцев в Око Бога Бури.

Глава двадцать пятая

Она продержалась четыре дня, прежде чем написать первое письмо.

В защиту Таласин – у нее имелись важные новости, которыми необходимо было поделиться.

Третий день подряд причащалась она Просвету на Белиане, сидя, скрестив ноги, в самом центре столпа золотистой магии, что возносила ее на несколько футов над землей.

Путем многочисленных проб и ошибок она узнала, что Просвет способен в какой-то степени реагировать на ее мысли, когда она погружается в него достаточно надолго, а дольше Просвет еще не горел никогда. За несколько последних минут он показал Таласин ее воспоминания о матери – из тех времен, когда она была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Эфирное пространство проникло в нее, извлекая образы из души. И когда одна из сцен начинала тускнеть, Таласин ловила нити света, из которых была сплетена картина, чтобы они привели к следующей. Вот мама поет ей колыбельную. Вот смеется шутке молодого Элагби, а маленькая Таласин – Алюнсина – гулит у нее на руках. Вот мама наклоняется над колыбелью, спирали золотистой магии пляшут на кончиках пальцев, и комната оглашается восторженным детским визгом.

Однако, помимо этих идиллических воспоминаний, эфирное пространство продолжало раз за разом возвращаться к разговору Ханан и Синтана и к Ханан в ее золоченой тюрьме, знающей, что вот-вот умрет, в последний раз держащей на руках дочь. Возможно, так работала воля Таласин – и картину вызывало ее подсознательное желание подольше оставаться в тех последних мгновениях, когда они с мамой были вместе, хотя ей и больно было смотреть на это.

«Я всегда буду рядом. Мы отыщем...»

Просвет отключился. Магическая колонна рухнула обратно в каменный фонтан и исчезла, а Таласин упала на землю. И Ханан исчезла снова...

Таласин закричала. Крик ее разнесся по развалинам, вспугнул птиц, согнав их с ветвей деревьев-стариков. Окруженная мечущимися пернатыми, Таласин потянулась в глубины своей души, отчаянно желая не расставаться с мамой, цепляясь за любовь, которой никогда не знала.

Внезапно в ее глазах вспыхнул слепящий свет. Сначала Таласин решила, что Просвет каким-то чудом снова ожил. Но потом поняла, что сияние исходит от нее самой. Светополотно стекало с пальцев, формируя вокруг золотой купол диаметром примерно с половину разлившегося Просвета, но Таласин никогда еще не удавалось сотворить магией чего-то настолько большого и прочного. Купол не разбился, не лопнул, не взвился в небо. Он был управляем. И она контролировала его.

Потому что наконец поняла, как это делается.

Тоскуя по матери, она отдалась течениям эфирного пространства, восстанавливающим связь с прошлым. Возможно, конечно, Таласин просто принимала желаемое за действительное, но она почти чувствовала, как Ханан Ивралин направляет ее руку. Почти слышала голос, который мог принадлежать Ханан.

«Вот так мы возводим стену. Вот так мы спасаем то, что любим».

По воле Таласин купол рос и сжимался, вспыхивал и гас. Она держала его, пока хватало энергии и концентрации, потом дала себе секунду передышки – и вызвала снова.

Первый раз не был случайностью. Второй купол получился таким же прочным, таким же послушным, и Таласин продержала его еще дольше, для тренировки, как рекомендовала Ишан Вайкар.

Она смогла это сделать. И не позволит магии затмения поглотить себя.

Через некоторое время она опустилась на колени на нагретый солнцем камень, вымотанная, но полная угасшей было надежды.

Думала Таласин только об одном. Ей хотелось разделить с кем-нибудь свой триумф.

И лучше всего – с Алариком.

Не то что бы она скучала. Конечно нет. Но он был единственным, способным по-настоящему понять ее подвиг. Будучи здесь, он, может, даже улыбнулся бы этой своей мимолетной кривой улыбкой...

Таласин сунула пальцы в рот, свистнула, и к ней тут же спустился почтовый орел, паривший над лагерем, патрулируя небеса. Таласин вытащила из мешка стилос, чернильницу, чистый пергамент и начала писать, решительно игнорируя бешеный стук сердца.

«Ничего такого», – повторяла она себе снова и снова.

На краю Цитадели, между обсидиановыми воротами и бесплодными равнинами, в воздухе вились густые клубы магии тени.

Нет, это не активировался Столп Тени. Вся эта сырая, грубая энергия вырывалась из императора Ночи, стоящего в центре защитного кольца тьмы, кольца, сделанного словно из черного пламени, вздымающегося, опускающегося, растекающегося. Кольцо с разных сторон атаковал десяток легионеров – а оно рычало и вспыхивало серебром под каждым ударом теневого клинка.

Силы Аларика начинали иссякать. Тренировка шла уже почти час, он продержался куда дольше, чем во время прошлых спаррингов, но все равно этого было недостаточно. Аларик не отрывал взгляда от стоящих на земле у его босых ног часов. Еще чуть-чуть...

Зловещего вида топор пробил кольцо. Владелица топора, Нисин, атаковала Аларика, который быстро прянул в сторону и одновременно с разочарованным шипением убрал барьер. Все оружие мигом исчезло, и на серой тренировочной площадке вновь воцарились тишь и спокойствие.

Аларик коротко приказал легионерам возвращаться в Цитадель. Бойцы, развернувшись, зашагали к воротам, и только Нисин бросила через плечо торжествующий взгляд. Вскоре за стенами остались лишь Аларик с Севраимом, под бдительными взорами дежурящих наверху часовых.

Аларик, скрестив на груди руки и приподняв бровь, обратился к Севраиму:

– Ты все еще здесь, потому что?..

– Просто хотел сказать, что никто из нас сегодня не мог бы выступить лучше, – тихо ответил Севраим, – и, думаю, все будет в порядке, если ты отдохнешь немного.

– Никто из вас не несет ответственность за судьбу целых цивилизаций, – парировал Аларик. – По каким бы то ни было причинам это бремя – мое. Я отдохну после Безлунной Тьмы.

Севраим поморщился.

– Если мы вернемся в Ненавар с тобой, похожим на мертвеца и слишком измученным, чтобы удержать Пустопропасть, твоя жена...

– Мы в Ненавар не вернемся, – поправил его Аларик. – Ты и остальные легионеры останетесь здесь, помогать с эвакуацией. И в решающую ночь будете на кораблях, движущихся на север, подальше от извержения.

Севраим побледнел.

– Я не позволю тебе отправиться одному.

– А я не спрашиваю твоего позволения. Это приказ.

– Но...

Аларик повелительно вскинул руку. Он редко обращался так с Севраимом, и тот замолчал, хотя внутренне явно протестовал.

– Если мы с Таласин потерпим неудачу, – сказал Аларик, – остается шанс, что ты и другие кесатхцы уцелеете. В таком случае мне нужно, чтобы ты был с моим отцом, удержал его от разжигания войны и любых необдуманных действий, убедил сосредоточиться на восстановлении Континента, после того как землю выкосит магия смерти.

– Регент не станет слушать меня, – опечалился Севраим. – Он все еще думает, что это я организовал вечеринку в казармах и напоил всех перед принятием присяги.

– Тебе придется постараться, – отрезал Аларик. – Если не вернусь из Доминиона, это последнее, о чем я тебя прошу.

Легионер потрясенно уставился на Аларика, которого тоже переполняли эмоции, стремящиеся вырваться наружу, но он затолкал их обратно и прочистил горло.

– Если я погибну, а Таласин выживет, – продолжил он, – поручаю тебе защищать ее. От моего отца – и от кого бы то ни было.

– Ты должен сказать мне почему. – В голосе Севраима слышалась несвойственная ему ярость. – Думаю, я это заслужил. Ты просишь меня бросить тебя – моего командира, друга – и выполнить приказ после твоей смерти. Так скажи мне по крайней мере, почему тебя даже в ивах все еще будет волновать судьба Ткача Света?

Аларик сглотнул. Что он мог сказать – под этим серым небом, у этих черных стен? Что он мог сказать этому человеку, который был рядом с ним всегда, еще с той поры, когда оба они считались мальчишками?

Как он мог объяснить, что чувствует, думая о Таласин?

Как ему не хватает ее?

В душе его вспыхнул бессильный гнев. Нельзя было вообще оказываться в такой ситуации. Он размяк, и Севраим вправе его осуждать.

– Ты сделаешь это или нет? – требовательно спросил он. – Если считаешь, что не способен, я найду кого-то другого.

Это был, естественно, блеф, и блеф жалкий. Они оба знали, что просить Аларику больше некого.

– Ладно, – согласился Севраим. – Можешь предоставить это мне. – Его темные глаза сузились. – Но ты же понимаешь, что весь этот месяц мы с близнецами будем спорить с тобой, отговаривать от решения вернуться в Ненавар в одиночку? Мы не дадим тебе покоя.

– Мне не дают покоя с тех пор, как я женился, – парировал Аларик. – Так что, по-моему, в этом нет ничего нового.

Несколько дней спустя сквозь заполняющий зал туман магии тени в Аларика уткнулся отцовский взгляд.

– Наконец-то, – сказал Гахерис, – мой сын явил отцу свой лик.

После возвращения Аларика из Ненавара прошла неделя – которую он провел, когда не тренировался с легионерами, на заседаниях совета и в расследованиях деятельности повстанцев. Целую неделю он под любыми предлогами, какие только приходили ему в голову, отвергал призывы Гахериса.

Но теперь Аларик не мог больше уклоняться.

Из единственного освещенного солнцем уголка донеслось слабое чириканье. Аларик обернулся на звук и едва не вздрогнул от тревоги и потрясения. Сариман выглядел совсем больным. Голова птицы безвольно свисала на грудь. Пол клетки был усыпан перьями, а те, что оставались на хилом тельце, уже не переливались.

– Полагаю, погода ему не подходит, – безмятежно сказал Гахерис.

– Да и регулярные кровопускания здоровью не на пользу, – фыркнул Аларик.

– Страдания одного существа в обмен на всеобщее благо. Тебе это отлично известно.

Аларик заставил себя отвлечься от мыслей о больной птице. Он пришел сюда не просто так.

– Мне нужно поговорить с вами о списке исключенных. – Командор Матхир представила ему этот список сегодня утром: перечень деревень Континента, серьезно подозревающихся в сочувствии мятежникам Союза.

Гахерис усмехнулся.

– А я-то гадаю, что же привело тебя ко мне. Ну и? Разве это не простой здравый смысл – закрыть врагам Кесатха доступ на наши корабли?

– Это жестоко, – с каменным лицом ответил Аларик. – Мы вычеркиваем не отдельных людей, в целые города. Я не брошу ни в чем не повинных мирных жителей на произвол судьбы на основе одних лишь слухов.

– Мы не бросаем их на произвол судьбы. Они вольны эвакуироваться, когда пожелают. Только не на наших судах.

– А на чьих же тогда?

В отличие от Ненавара, где едва ли не в каждом хозяйстве имелось по собственному кораклу, Кесатх направлял большую часть судостроительных материалов на военные нужды. Но даже кораклы не смогли спасти ту деревню у подножия Актамасока, когда Пустопропасть застала поселение врасплох. Гнилостный смрад, трупы, смерть... Представив, как все это ползет по его родной земле, Аларик сглотнул подкатившую к горлу желчь, а заодно колючий гнев и горькое разочарование.

– Отец, я собственными глазами видел последствия Пустопропасти. Если барьер света-и-тени не сработает, – попытался он объяснить, образумить Гахериса, – все, кто останется, погибнут.

Он вглядывался в лицо регента, надеясь хоть мельком увидеть в нем того человека, которым отец был до войны. Человека, который иногда улыбался в ответ на сухое замечание жены и изредка ворошил Аларику волосы. Но видел только лед и решимость.

– Империя Ночи не взвалит на свои плечи бремя заботы о тех, кто злоумышляет против нас, – провозгласил Гахерис. – Таков мой приказ.

Аларик знал, что общение с отцом – это всегда бой. И нельзя сказать, что этот бой полностью проигран; во всяком случае, он получил дополнительный стимул преуспеть в сдерживании Пустопропасти. И все-таки поражение терзало его.

– Отлично. – Аларик вновь посмотрел на саримана в клетке, на это увядающее напоминание о залитых солнцем островах, и в каком-то беспомощном порыве добавил – словно крикнул в бездонную пропасть: – Но, если вы не хотите, чтобы это создание умерло, доверьте мне позаботиться о нем, пока птица не окрепнет настолько, чтобы выдержать дальнейшие эксперименты.

Гахерис хмыкнул:

– Сомневаюсь, что в число твоих скудных талантов входит животноводство, мальчик мой.

Но Аларик стоял на своем:

– Ему нужен свежий воздух, свет и отдых. Вы не раскроете секретов, если убьете его.

– Может, и раскрою, – протянул Гахерис. – Мы проделали все возможное с перьями и образцами крови. Возможно, ключ к разгадке – кости. Или сердце.

– Нет. – Врата Теней с ревом пронеслись сквозь Аларика. Глаза его вспыхнули серебром. Но он взял себя в руки, заставив себя говорить спокойно под взглядом регента: – Не жертвуйте сариманом впустую, отец, как сардовийцы пожертвовали своим штормовиком. Не сжигайте все дотла до конца игры.

Это был еще один способ выиграть время. Аларик стоял, затаив дыхание, пока Гахерис наконец не кивнул сдержанно:

– Будь по-твоему. Но, если птица все-таки сдохнет, несмотря на все твои усилия, это будет на твоей совести.

– Естественно, – пробормотал Аларик.

Только когда он уже покинул отцовские покои, ему пришло в голову, что все прошло слишком легко. Гахерис никогда не отступал от намеченного курса. Но, возможно, у его заклинателей действительно закончились идеи. Аларик надеялся, что это так; однако в данный момент он получил то, что хотел.

Вот так и получилось, что уже днем он сидел взаперти в своей комнате, играя в гляделки с сариманом. Клетку поставили на окно, и ее обитатель тянул облысевшую шею к солнцу, не отрывая от императора медных глаз.

«И что теперь?» – кажется, спрашивала птица.

– Понятия не имею, – ответил Аларик вслух.

И вернулся к столу, чтобы ответить на прибывшее вчера письмо Таласин.

По всему архипелагу Доминиона полным ходом шла подготовка к семилунному затмению. Актамасок бурлил все чаще и чаще, магия смерти вырывалась из его кратера и стекала по скалистым склонам. Аметистовые импульсы озаряли небеса на мили вокруг. Ненаварцы собирали вещи и под завязку загружали корабли припасами. С полей и из садов убрали все зерна и семена, чтобы посадить их потом, если суда вернутся на пустынную землю. Фермеры отбирали лучших животных, способных приспособиться к жизни на палубах и в трюмах; остальным суждено было остаться.

Таласин помогала, когда и чем могла – подготовка одного лишь Иантаса шла медленно, растягиваясь на недели, – но иногда девушка все-таки ускользала.

В Белиан, приобщиться к Светополотну, чтобы в судную ночь ее магия была настолько сильна, насколько это возможно.

В Эскайю, навестить семью, наслаждаясь каждым проведенным с ними мгновением, как последним – на тот случай, если оно и впрямь окажется последним.

В свои покои, написать очередное письмо Аларику.

А этой ночью – к Оку Бога Бури. С Сураквелом Мантесом.

На сей раз он настоял на том, чтобы сопровождать ее в сардовийский лагерь.

– Ну, – сказал он, когда они пробирались сквозь темные мангровые заросли, – что у нас с ударом ножом в спину вашему мужу, пока он спит, лахис'ка?

– Говори потише, – прошипела Таласин. – Лахис'ка вообще не должна тут находиться, помнишь?

– Не похоже, чтобы тут были хоть какие-то патрули, – заметил Сураквел. – Все солдаты заняты эвакуацией.

– Не удивлюсь, если сами илистые прыгуны доложат ее звездному величеству.

Сураквел рассмеялся, сверкнув в лунном свете белыми зубами и карими глазами. Потом откинул с широкого лба спутанные волосы, и жест этот привлек внимание Таласин к кольцу на его пальце, широкому серебряному ободу с вытесненной на металле змеей, такой же, как та, что украшала паруса его яхты. Змея была гербом Дома Мантес из Вияйина, но этот перстень служил печатью Лидагата. Владения Ниамы.

– Однако ее светлость не ответила на мой вопрос, – не отступил Сураквел. – Вы заколете его сразу после Безлунной Тьмы? Впрочем, возможно, он ожидает этого...

– Может, тебе сперва следует разобраться в собственных отношениях? – фыркнула Таласин. – Как ты можешь называть яхты в честь дайи Лансун, а она – дарить тебе кольца, если вы двое все еще не объяснились друг с другом... это выше моего понимания.

Сураквел открыл рот – и закрыл его снова, словно прямота Таласин лишила его привычного репертуара вальяжно-едких ответов. Нехорошее, отдающее гнильцой, как болотная вода вокруг, молчание повисло меж ними.

– Ниама выходит замуж за другого, – произнес он наконец. – По соглашению, заключенному их матерями давным-давно и все эти годы хранившемуся в секрете, поскольку возможность вступления в брак с представителем Дома Лансун – мощный политический инструмент. Но об этом будет объявлено со дня на день.

– Ох. – Таласин сглотнула. – Я не...

Сураквел резко пожал плечами, оборвав ее:

– Что есть, то есть. Родина – колыбель семьи, а семья – место, где рождается долг. Это ведь старая ненаварская пословица, не так ли? И кто такая дайя Лансун, чтобы идти против воли своей покойной матери?

В каждом его слове сквозило негодование. Таласин никак не могла придумать, что же ответить, но, к счастью, отвечать и не пришлось; вскоре они выбрались на прогалину, и она встретилась взглядом с ожидающей Велой.

Вдалеке высился «Наутилус». Искры эфира плясали на корпусе штормовика. Из-за полупрозрачных стеклометаллических панелей лился яркий свет: мастера вносили усовершенствования во внутреннее устройство судна, трудясь даже глубокой ночью, устанавливая эфирные ядра и проверяя контуры. Еще один корабль, фрегат меньших размеров, стоял рядом. В нем тоже производился текущий ремонт. Заряженные сердцами пушки лучились аметистовой энергией Пустопропасти.

– Запасы магии смерти Ненавара на исходе, – сказала амирант. – Мы больше не получим новых пустотных сердец до окончания Безлунной Тьмы, когда вновь будет безопасно собирать их в Актамасоке.

– И вам добрый вечер, – пискнул Сураквел.

Вела проигнорировала его.

– У меня есть и хорошие новости, – сказала она Таласин. – Генерал Бишимма заключил союз с углелордами Мидзула. Они готовы прислать пятьдесят боевых кораблей. И вдвое больше эфиромантов.

Таласин едва не ахнула. Мидзул, Огненная земля. Их помощь была бы бесценна. Но она провела слишком много месяцев под опекой Урдуи, чтобы не спросить:

– А какая им от этого выгода?

– Эфирные сердца, – ответил Сураквел. – Я был там. Их почва слишком горяча для формирования кристаллов. А их ближайший сосед дерет за экспорт слишком большую цену.

– Дай-ка угадаю, – медленно протянула Таласин. – Бишимма забыл уведомить Углелордов, что мы во время отступления взорвали шахты на сардовийской половине Континента, а на кесатхской едва ли что-то осталось.

– Теперь это все Кесатх, – возразила Вела. – И эту проблему мы должны решить в первую очередь.

– У Ненавара вдоволь эфирных сердец, лахис'ка, – напомнил Таласин Сураквел. – Уверен, после нашей победы мы сможет заключить какую-нибудь сделку.

«После нашей победы».

Отчего в этом оптимизме ей чудилось дурное предчувствие? Вероятно, беспокойство Таласин было вызвано тем, что она пока не видела четко пути вперед.

– Это еще не все, – сказала Вела. – Орнанг согласился стать перевалочным пунктом. Это крохотное государство не в силах предложить кораблей или воинов, но наши союзники, прибывающие с запада, смогут пополнить там припасы и перезарядить эфирные ядра. Что же до выгоды... Кесатх слишком близок, чтобы они чувствовали себя комфортно. Остатки сардовийцев – вот все, что стоит между ними и возможным вторжением.

Сураквел закатил глаза.

– Скорее вероятным, чем возможным, амирант. Император Ночи не удовлетворится одной лишь Сардовией. Он продолжит посылать свои штормовики, продолжит захватывать новые земли, похищать ресурсы...

– Он хочет безопасности для своего народа.

И Вела, и Сураквел резко повернулись к Таласин.

– И считает, что добиться этого можно только посредством войны, – продолжила она, вспоминая дикий взгляд Аларика, едва сдерживаемую панику в его голосе, страх, что усилители ослабили магию. И комнату в черном городе, горячую воду, валериану и мольбу своего раненого мужа: «Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?» – Он видит в Сардовии угрозу из-за Катаклизма и Ураганных Войн. Доминион Ненавар издавна отправляет корабли на помощь Ткачам Света. Но когда речь идет об Орнанге, стране, ничего Кесатху не сделавшей, он не станет...

Таласин осеклась. Окончание фразы застряло в горле – она увидела выражение лица Велы. Даже узнав о предательстве Дариуса, амирант не выглядела так.

– Вы... вы защищаете его, – выплюнул Сураквел. – Лахис'ка, вы действительно...

– Нет, – отрезала Таласин. Сердце упало, желудок скрутило. – Я просто пытаюсь объяснить ход мыслей Аларика.

– Что ж, значит, мне попросить своего посланника сказать Орнангу «Не берите в голову»? – насмешливо поинтересовалась Вела, и Таласин захотелось провалиться сквозь землю.

– Нет, конечно же, нет. Я только...

Что? Пыталась убедить Велу и Сураквела, что Аларик не похож на своего отца?

Или подготовить почву для сохранения его жизни?

Судорожно моргая, она уставилась на заляпанные грязью носки сапог, чувствуя себя обреченной. Она не видела пути вперед.

– Я просила тебя быть осторожной! – рявкнула Вела. – Говорила, что ему нельзя сочувствовать.

В голосе амиранта звучали горечь и отвращение. Она говорила как Урдуя.

И тут Таласин все поняла. Старшие видели в ней Ткача Света, лахис'ку. Средство одержать победу в войне и защитить трон. Они не доверяли ей принимать собственные решения. Всякий раз, когда она порывалась пойти против их воли, они обращались с ней как с ребенком.

Значит, ей все придется делать самой.

– Я была осторожна. – Таласин вздернула подбородок, бестрепетно посмотрев в глаза амиранта. – И ничего не сказала Аларику. Но как, по-твоему, будет выглядеть убийство нашими повстанцами человека, который спас Ненавар и Континент от Пустопропасти?

– По-моему, на улицах по этому поводу устроят танцы, – сухо сказал Сураквел. – С чего бы сардовийцам горевать об императоре Ночи, который тиранил их?

– После Безлунной Тьмы он станет героем в глазах народа, – ответила Таласин. – Нам следует учитывать и Кесатх. Государство это почти такое же замкнутое, как Ненавар. Их молодое поколение – все они, все до единого – выросло, веря, что остальной Континент строит против них козни, стремится нагадить. Они ищут защиты у Аларика. Если мы убьем его, кесатхцы захотят отомстить, и прочный мир никогда не будет достигнут. Когда-нибудь обязательно начнется очередная война.

Вела смотрела на нее как-то странно. Открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но решилась не сразу.

– Значит, это единственное твое условие, Таласин? – спросила она наконец. – Чтобы Аларик Оссинаст остался в живых?

От ощущения неправильности происходящего Таласин пробрал озноб. Она чувствовала, что изначально Вела хотела сказать что-то совсем другое.

Но вопрос был задан, и она ответила на него:

– Да, амирант.

– Ты понимаешь, что он никогда тебя не простит? Даже если мы сохраним ему жизнь? Я уже предупреждала тебя об этом раньше.

«Даже если в итоге он возненавидит меня».

«Даже если меня повесят».

– Неважно, простит он меня или нет. – При звуке собственного голоса, произносящего это вслух, Таласин почувствовала, как сердце раскалывается пополам. – Но это наилучший план.

Вела кивнула.

– Тогда... что ж, я посмотрю, что можно сделать.

Таласин не почувствовала облегчения. Пока нет. Было ведь что-то, что амирант собиралась сказать, но отчего-то передумала. И Сураквел смотрел на них обоих недоверчиво, качая головой.

– Ты ведь понимаешь, почему я так считаю, да? – спросила его Таласин.

Сураквел замер, потом повернулся к ней.

– Нет, – сухо произнес он. – Но я связал свою судьбу с Союзом, а значит, должен полагаться на их мнение.

Издали донесся скрип: это одна из пушек «Наутилуса» разворачивалась в боевое положение. Мастера проводили проверку орудий. В звездное небо ударил поток молний.

– После наступления Безлунной Тьмы я пришлю инструкции, – сказала Вела Таласин. – К этому времени все должно быть готово.

– Можете положиться на меня. – Сураквел смотрел только на Велу. – Личная армия дома Мантес в полном распоряжении Сардовийского Союза.

Таласин промолчала. Отремонтированная и перезаряженная грозовая пушка рвала ночное небо в белые клочья. В глазах Таласин бушевала буря.

Глава двадцать шестая

Когда месяц спустя Аларик вернулся в Доминион Ненавар, он попал в страну призраков. Покинув пустой порт, а потом и ангары «Избавления», черная кесатхская ладья в гордом одиночестве плыла над застывшими городами, тихими деревнями и свободными дорогами, по которым еще недавно сновали туда-сюда повозки торговцев. На лазурном горизонте темнел длинный ряд уходящих в облака точек: это корабли увозили последнюю волну эвакуировавшихся ненаварцев. Они спешили уйти как можно дальше до наступления Безлунной Тьмы. Их шансы на выживание напрямую зависели от расстояния, которое они преодолеют по небу и над водой, уносимые парами эфира от родных земель, которым придет конец, если Аларик и Таласин потерпят неудачу.

«В таком случае мы умрем первыми». Эта мысль терзала Аларика, взирающего с высоты на раскинувшиеся внизу тропические леса и белые пески. Сперва он попытался отмахнуться от нее, ибо страх – проклятие Кованных Тенью, но ужас все равно грыз сердце ледяными зубами. В голове мелькали гротескные, чудовищные картины. Вот они с Таласин стоят на краю кратера Пустопропасти... вот их поглощает аметистовая пелена... вот магия растворяет их тела и разливается по всему миру...

Сегодня. Все зависит от сегодняшней ночи.

Всплеск тревоги лишь усугубил мрачное настроение Аларика, не отпускавшее его весь месяц. Активность бунтовщиков поутихла в связи с массовой эвакуацией Континента, но он предпочел бы простоту боя бюрократическим процедурам, навалившимся на его плечи. Месяц препирательств с офицерами, уклонений от отцовских словесных выпадов, ожесточенных споров об организации перемещения миллионов людей и необходимых припасов...

Они все-таки не смогли увезти всех, даже из числа тех, кто не попал в список исключенных. Просто не хватило кораблей.

Месяц неудач и тупиков, под песню саримана, мечущуюся среди стен его спальни.

Избавленная от постоянных кровопусканий и тьмы личных покоев Гахериса, птица восстановила силы, равно как и свое огненное оперение. Однако, как и большинство ненаварских существ (включая жену Аларика), сариман, похоже, получал злобное удовольствие, доставляя императору неприятности, вечно щебетал, чирикал, выводил трели, бил крыльями о прутья клетки, когда Аларику больше всего на свете хотелось отдохнуть.

В личном пространстве собственных мыслей он нарек саримана Гуавой. Маленькая шутка, которую поняла бы лишь Таласин.

Не то чтобы он собирался когда-нибудь рассказать ей об этом...

Они писали друг другу довольно часто, причем большую часть писем перенесли через Вечное море поморники Кесатха, лучше приспособленные для дальних перелетов, чем ненаварские орлы или вороны Дома Оссинаст. Короткие официальные послания, не касающиеся ничего существенного, помимо отчетов Таласин о ее прогрессе в эфиромантии. Но Аларик наслаждался каждой буковкой от жены, часами пытаясь прочесть что-то между строчками и представляя, как бы звучали эти слова, произнесенные ее голосом, пускай даже от ужасного почерка Таласин у него болели глаза.

Он не мог дождаться, когда увидит ее. Странное это было чувство. Гремучая смесь тревоги и возбуждения. Когда ладья снизилась над Иантасом, Аларик различил людей, ждущих на посадочной площадке, и других, на пляже, вытаскивающих на берег рыбацкие сети или карабкающихся на кокосовые пальмы, чтобы сорвать ворсистые коричневые плоды. Все вроде было как в любой обычный день – а вовсе не в тот, который может стать концом всего.

Таласин, что примечательно, не вошла в комитет по встрече, и оттого Аларик, высадившись, испытал некоторое раздражение. Это было грубейшим нарушением протокола.

Из приветствующей его толпы выступила, тряхнув черными кудрями, Цзи.

– Вы все еще здесь. – Констатация факта прозвучала скорее вопросом.

– О, ее светлость убеждала всех домочадцев уехать, – прощебетала Цзи. – Детей жители деревни по ее настоянию отослали, но что до нас, остальных, мы считаем, что наше место рядом с ней. – Придворная дама лучилась, как солнце над этими берегами, и глаза ее сияли, создавая неверное представление о трудности сделанного выбора. – Кухонный персонал очень беспокоился, что в их отсутствие лахис'ка лишится своих любимых блюд. Кстати, принц Элагби тоже здесь, – добавила она, когда они, оставив слуг заниматься багажом, направились в замок, – но он дремлет, и ее светлость тоже занята, так что я провожу его величество в королевские покои...

– Лучше отведи меня к ней, – сказал Аларик.

Цзи вздернула и без того курносый нос:

– Лахис'ка сейчас решает деликатный вопрос на вышеупомянутой кухне...

– Ну так пойдем на кухню.

Цзи открыла рот, чтобы возразить, но суровый взгляд Аларика оказался эффективным сдерживающим средством. Возмущенно топая, девушка свернула к тому крылу замка, в котором Аларик еще никогда не бывал.

Он не знал, что ожидал увидеть, войдя на кухню, но определенно не свою императрицу, сплошь залитую густой липкой розовой жижей. Таласин стояла, зажмурившись, перед огромной пузатой плитой, на которой громоздилась переполненная кастрюля. Два таких же промокших повара суетливо вытирали лахис'ку посудными полотенцами, а остальные с перепуганным видом держались поодаль.

– Честное слово, все в порядке, – пыталась успокоить их Таласин, слепо поводя руками. – Это я виновата, я же предложила рецепт. Понятия не имела, что саламандрова коринка такая взрывоопасная...

– А я говорила, – пробормотала Цзи.

Аларик зажал ладонью рот, пытаясь подавить рвущийся из горла смешок. Розовое месиво – вероятно, тесто? – приклеило распущенные волосы Таласин ко лбу, капало с подбородка и стекало по расшитому блестками корсажу. И хотя глаза ее были закрыты, она напряглась, услышав его задушенное фырканье, а потом и шаги.

– Даже не начинай! – прорычала она.

И в груди Аларика начал таять лед, сковывавший душу все это время, лед, с которым он прожил так долго и о котором даже не подозревал. Двое поваров поспешно отступили, а Аларик схватил чистое полотенце и принялся промокать им лицо Таласин. Совсем не так представлял он их воссоединение, но женушка всегда была экспертом по части сюрпризов.

– Теперь мы, значит, пробуем силы в кулинарном искусстве? – съязвил он.

– Мы выбирали десерты для маскарада, – проворчала Таласин. – Пудинг взорвался перед самым твоим прибытием.

Аларик нахмурился.

– Ты ошпарилась?

– Вовсе нет, мы только-только растопили плиту.

Ее заверения звучали несколько резковато, как всегда, когда он проявлял заботу. Словно она никак не могла понять, какая ему от этого польза. Сдержав вздох, Аларик осторожно протер ее переносицу, потом кожу вокруг глаз. Ресницы Таласин дрогнули, веки приоткрылись, явив знакомые карие глаза на все еще измазанном розовой слизью лице. Смехотворная, несомненно, картина, и все же...

– Эм-м-м. – Таласин прикусила губу. – С возвращением. Привет.

Этот миг прошел сквозь время золотой нитью. Аларик посмотрел сверху вниз на свою жену, и все напряжение последнего месяца, все его страхи перед сегодняшней ночью растаяли без следа.

– Привет.

Та Таласин, какой она была почти год назад, истерзанная войной сирота, никогда бы не позволила Аларику передвигаться по комнате, когда глаза ее закрыты, а она не занимается эфиромантией. И ирония ситуации не укрылась от нее. Оправившись от смущения – ей и вправду следовало предоставить готовку поварам, – Таласин украдкой наблюдала за мужем, заново привыкая к его сдержанным движениям и резким чертам. И пыталась определить, изменилось ли в нем что-нибудь с тех пор, как они виделись в последний раз.

Перед полуднем, когда в небесах яростно жарило солнце и гранитный замок вдалеке сверкал серебром, почти как глаза Аларика, они немного потренировались на пляже. Казалось, он совсем не устал после долгого путешествия из Кесатха, был таким же ловким и сильным, как прежде, и ни капельки не поддавался, когда они по очереди защищались и атаковали. Однако Таласин заметила, что зубы он стискивает крепче обычного, и призадумалась, возможно ли держаться на одной лишь решимости? А может, то была злость?

Наконец они развеяли последнее оружие и рухнули, растянувшись на песке бок о бок. Таласин смотрела в пылающие небеса, слушала грохот прибоя. Она запыхалась, но не вымоталась, как бывало до постоянных визитов к Просвету. Солнечные лучи, казалось, проникали сквозь тело, словно обнимая ее.

Здесь, в Ненаваре, она сильно изменилась. И магия изменилась тоже.

И кстати о необычном: Севраиму давно уже следовало выскочить с каким-нибудь непочтительным замечанием. Слишком много часов прошло с прибытия кесатхского корабля.

– Вы не привезли свою лучшую половину, ваше величество? – поинтересовалась Таласин.

Аларик, раскрасневшийся, пыхтящий, как морская тварь, изнемогающая на тропической жаре, все же нашел силы, чтобы повернуть голову и сердито зыркнуть на нее.

– Лучшую? – напряженно повторил он, прижимаясь багровой щекой, как к подушке, к мягкому белому песку.

Таласин ухмыльнулась. Он моргнул, словно застигнутый врасплох, потом раздраженно насупился. Вот к этой перемене она вполне могла привыкнуть – получать удовольствие, дразня его.

– Легионеры мне здесь не нужны, – сказал Аларик. – Севраим летит на север вместе с остальными, хотя мой отец и несколько офицеров были против.

– Наверное, они хотели, чтобы кто-то защищал тебя, – предположила Таласин. – Просто на случай, если я убью своего дражайшего супруга, после того как мы спасем мир.

Уголки его губ приподнялись в грустной полуулыбке.

– По правде говоря, мне больше по нраву офицеры, которые не поднимают шумихи.

Ему не нужно было вдаваться в подробности. Таласин узнала от Урдуи достаточно, чтобы понять, о чем речь. Она представила Аларика в холодной обсидиановой крепости, Цитадели, окруженным людьми, которым он не доверяет. Взгляд ее скользнул вниз, на его руку, лежащую в каких-то дюймах от нее, и Таласин жутко захотелось дотронуться.

Но и ей он доверять не может. Она не захотела брать его за руку с такими мыслями, словно бы говоря, что жена лучше офицеров. У нее ведь тоже есть скрытые мотивы.

На них упала тень. Это подошел принц Элагби, отлично выглядящий после дневного сна.

– Я организовал закуски, лахис'ка! – гордо заявил он, величественным жестом указывая на слуг, накрывающих роскошный обед под кокосовыми пальмами чуть дальше по берегу, и несколько озабоченно посмотрел на Аларика. – И, сдается мне, как раз вовремя.

– Я в порядке, – буркнул Аларик.

– Нет-нет, это вполне понятно. Вы отсутствовали месяц, а влажность всегда сказывается на тех, кто к ней не привык...

Аларик встал. С некоторым усилием, он демонстративно выпрямился во весь рост, возвышаясь теперь над принцем Доминиона.

Таласин посмеялась бы над столь мелочным проявлением уязвленной мужской гордости, если бы вид отца не испортил ей настроение.

– Я все еще не могу поверить, что ты остался, – упрекнула она Элагби, когда они втроем двинулись к столам. – Ты не понимаешь всей серьезности ситуации...

Это был старый спор, но сейчас Элагби отмахнулся от дочери, как от кошки, воем требующей объедков.

– Не думаю, что мне следует прислушиваться к жизненным советам того, кто счел хорошей идеей подогреть саламандрову коринку, дорогая.

Аларик прыснул. Таласин ускорила шаг, оставив своих ужасных мужчин позади в туче песчаной пыли. И оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Элагби, подавив смешок, легонько хлопает ее мужа по спине. Аларик кивнул, а она с отвращением покачала головой. Похоже, эта парочка способна вести себя дружелюбно только за ее счет.

Пока Аларик и Таласин тренировались, оставшиеся обитатели Иантаса готовили настоящий пир. Рыба-кролик, запеченная в стеблях бамбука, квашеные крабы, завернутые в сребролистый тростник, курица в глиняных горшочках, рисовые шарики и поросячья кровь – все это было разложено на столах вокруг вышеупомянутых поросят, нашпигованных померанцем и зажаренных целиком на вертелах. Все, от лахис-дало до горничных, уже приступили к еде, веселясь и хватая лакомства прямо руками. Аларик приблизился, заранее смирившись с тем, что сейчас болтовня прекратится и все уставятся на него.

Однако, к его немалому удивлению, хотя беспокойные взгляды все-таки были, большая часть толпы приветствовала его криками и почтительными поклонами. Двое смутно знакомых жителей деревни передали ему глиняный горшочек и половину кокосовой скорлупки, до краев наполненную прозрачной сладкой жидкостью.

Не сразу Аларик вспомнил, как шевелить руками, чтобы принять предложенное.

– Спасибо.

Ему что-то ответили на ненаварском. Голоса людей звучали не сердито, и было как-то не похоже, что они пытаются его отравить, так что Аларик неуверенно кивнул, и пара, отступив, растворилась в толпе. А вскоре Элагби с Таласин отвели его к одному из столов.

Элагби указал на ближайшего жареного поросенка, возлежащего на подстилке из листьев банана.

– Рекомендую брюшко, император Аларик. Это лучшая часть.

Аларик уставился на свинью. Туловище поросенка было нарезано ломтями, но голова осталась нетронутой – и пялилась на него, кривя губы в застывшей ухмылке.

– Просто возьми кусочек, – проинструктировала Таласин вполголоса.

– Он на меня смотрит, – тоже шепотом ответил Аларик. – И с чего вообще этот пир? Сегодня ночью нашему миру может прийти конец. Едва ли это повод для празднования.

– Ты уже должен бы понимать, что вечеринка – типичный ненаварский ответ на что угодно. Помнишь, когда Захия-лахис объявила о нашей помолвке?

– Справедливо.

Он все-таки рискнул взять свинину, и мясо оказалось роскошным, с хрустящей корочкой и сладким жирком, обволакивающим язык. Отведал он и других блюд, краем глаза наблюдая за Элагби с Таласин, чтобы, подражая им, есть руками, утрамбовывать пищу на ладони и отправлять в рот большим пальцем. Можно было бы, конечно, обойтись и без назойливого ветра, путающего волосы, и без липнущего к одежде песка, а самая циничная его часть предположила, что обитатели Иантаса просто выгребли из своих кладовых все припасы, чтобы еда не пропала зря, если они все умрут. И все же в этой пирушке было что-то идиллическое. Затишье перед надвигающейся бурей.

Когда обед подошел к концу, Таласин отделилась от толпы и направилась к воде с наполненной соком половинкой кокоса в руках. Аларик последовал за ней – с видом человека, не знающего, чем еще заняться, а вскоре к ним присоединился Элагби, добродушно сетующий на то, что только что проиграл в касонгу одному из садовников. Солнце сползло по небу чуть ниже, и жара немного спала. Еще несколько часов, день закончится, и наступит ночь...

Ночь, которая может стать последней.

– Амья. – Таласин повернулась к отцу, и тот улыбнулся ей так расслабленно, нежно и умиротворенно, что страх никогда больше не увидеть эту улыбку вновь сковал душу зимним холодом. – Тебе нужно было улететь с Захией-лахис. Что, если щит не сработает, если...

– Сработает, – твердо заявил Элагби. – Я верю в тебя.

– Но если...

– Тогда я уплыву к предкам, зная, что не бросил свою дочь в самом конце.

Вот так же было, и когда он впервые увидел ее в день свадьбы. Беспомощная, Таласин лишилась дара речи перед лицом такой любви. Все их ссоры последних недель мигом забылись. Она подалась к Элагби, положила голову отцу на плечо, и он погладил ее по волосам.

Аларик стоически пялился в пространство, давая им возможность побыть наедине – насколько это возможно. А вернувшись в замок, он чувствовал себя даже более подавленным, чем обычно. Беспокойство Таласин с наступлением сумерек усугубилось, тревога сквозила в каждом шаге, в каждом суетливом движении. Никто не знал, что случится в полночь. Все они верили в магию затмения, потому что надежда была их второй натурой, вот только никто не мог сказать наверняка, оправдается она или нет.

Таласин заметила, что некоторые слуги, наводя порядок, украдкой смахивают слезы, и это зрелище подвело ее опасно близко к черте. Аларик еще не распахнул перед ней двери в их покои, а она уже вцепилась в расшитый рукав мужа, комкая нагретый кожей шелк.

– Хочешь слетать куда-нибудь? – выпалила она. – Проветриться перед семилунным затмением?

Серые глаза угрюмо смотрели на нее, отражая отблески ее собственных дурных предчувствий, но настороженности, которую Таласин ожидала увидеть после своего внезапного вопроса, в них не было.

Возможно, изменилась не только она.

– И что ты предлагаешь? – только и спросил он.

Таласин хотела заглянуть в Эскайю – перед тем как отправиться к Разрыву. Аларик с готовностью согласился; до полуночи оставалось еще шесть часов, и он тоже извелся, чувствуя себя неприкаянным. Кроме того, ему показалось уместным в эту ночь, которая может оказаться последней, отправиться туда, где начался их странный брак.

Но всему свой черед. Прежде всего нужно было подготовиться к битве.

В гардеробной он методично облачился в доспехи, очищая разум, как всегда перед схваткой. Ставки сейчас были страшно высоки.

Он не ожидал, что отец призовет, и удивился знакомому царапанью по краям истончившейся пелены. Осторожно скользнув в Междумирье, Аларик гадал, зачем Гахерис захотел увидеть его в этот – возможно последний – час. Серебряные глаза наблюдали за ним с трона теней, сжатого стенами колеблющегося густого эфира.

Гахерис, похоже, не спешил заговорить, так что Аларик взял на себя смелость нарушить молчание:

– Достаточно ли далеко вы от Континента, отец?

– Мы уплыли настолько далеко на север, насколько позволили корабли, – ответил Гахерис. – Остальное в твоих руках, мальчик мой.

– Я знаю.

Иссохшие пальцы регента дрогнули на подлокотниках трона.

– Если это прощание, то попрощаемся. – Лицо его было задумчивым. – И души наши найдут пристанище в ивах до той поры, пока Вечное море не поглотит все земли и мы с тобой не встретимся снова.

Стыдно, как же стыдно. Стыдно, что эти крохи тепла попали в самое сердце, на миг лишив Аларика дара речи. И стыдно, что он желал большего. Было время, когда он, наверное, счел бы, что этого вполне достаточно, но ведь Аларик видел, как вел себя с Таласин Элагби, и не мог избавиться от ощущения, что именно таким и должен быть отец. Возможно, Гахерис и мог бы стать таким, если бы не война.

А может, Аларик просто просил слишком многого.

– Я не подведу вас, отец, – поклялся Аларик. – Вас и Кесатх.

Гахерис кивнул.

– Помни, – сказал он, – когда поведешь корабль к дому, прихвати свою Ткача Света. Или не возвращайся вовсе.

Врата Теней убрали свои ледяные когти, но внутренний холод не покидал Аларика еще долго.

Глава двадцать седьмая

Ненаварцы были полны решимости отправить свою лахис'ку в потенциальную могилу с размахом и вкусом. Иначе зачем бы Цзи, битый час заплетавшей волосы Таласин в тугую косу, доставать церемониальные доспехи?

Хотя они, несомненно, являлись наиболее практичными их всех нарядов, что всучивал ей Доминион до сих пор. Синяя кожаная туника с высоким воротом, облегающий корсаж, разрезы до бедра, позволяющие свободно двигаться. Паулдроны, ниспадающие с плеч каскадом лавровых листьев. Синие гофрированные штаны, заправленные в крепкие, отороченные золотом сапоги. Таласин снова почувствовала себя солдатом. Ну, почти.

Из Иантаса они с Алариком полетели на главный остров Седек-Ве на той самой прогулочной яхте, по которой штормовик палил пустотными снарядами месяц назад во время учений, оттачивающих их эфиромантию. Это было узкое суденышко с асимметричным гротовым парусом, складывающимся и трепещущим, как крыло бабочки, только-только выбравшейся из кокона; скорее роскошная, чем прочная, помедленнее коракла, яхта была полностью лишена вооружения. Но им и не требовалось ни от кого защищаться и ни от чего убегать – кроме того, что принесет полночь, а от этого все равно не скроешься.

Элагби, Цзи и лахис-дало хотели сопровождать императорскую чету, а рулевые Иантаса предлагали собрать команду для корабля побольше, но Таласин настояла на своем. Она не смогла бы сосредоточиться, зная, что ее люди находятся так близко к извержению; а на Иантасе у них был хоть какой-то шанс избежать аметистового сияния. Пустопропасть оставляла металл и известь нетронутыми, но проникала в трещины любого здания, как ветер, как звук, разлагая все живое внутри.

«Перестань, – упрекнула себя Таласин, воображение которой уже рисовало страшные картины. – Ничего этого не случится».

Она должна быть уверена в себе. Должна быть сосредоточена.

Как и ее муж, но в данный момент она немного беспокоилась о нем. Хотя Аларик вместе с боевыми доспехами надел и маску с волчьим оскалом, она видела по прищуру серых глаз, что он хмурится с тех пор, пока они не ступили на посадочную площадку Иантаса. И когда Элагби пожал ему руку, пожелав удачи, Аларик вместо вежливого ответа только крякнул.

За обедом он вроде был в нормальном настроении. Хотя нет ничего удивительного в том, что даже грозный император Ночи подвержен порой нервным припадкам.

Таласин посадила яхту в одном из пустых доков, окружавших столицу Ненавара, и дальше они с Алариком двинулись пешком к Куполу Небес, чей алебастровый фасад сверкал в лунном свете, непорочный, как изваяние изо льда и снега, венчающее крутые известняковые утесы. Некоторое время они шли молча, погруженные в свои мысли. Город был пуст. Ни патрулей, ни ночных базаров, ни проносящихся над головой кораблей, ни музыки и невнятных разговоров, ни пьяниц, вываливающихся из темных трактиров. Эскайя была так неподвижна, что казалось, одно неверное движение может разбить ее, как стекло.

Таласин остановилась на середине величественного мраморного моста, радугой изгибающегося над главным городским каналом, и перегнулась через перила, опираясь на скрещенные руки. Аларик последовал ее примеру. Их локти почти соприкасались. Раньше она, возможно, огрызнулась бы, чтобы не стоял так близко, но после всего, что между ними было, такой поступок выглядел бы довольно спорным.

Вода искрилась отражениями зыбких лун: полных и полумесяцев, и тонких серпов, – и звезд, похожих на серебряные веснушки, деревьев и крыш, дробящихся в слабом потоке. Плыли там и их собственные темные силуэты – двух одиноких людей в покинутом городе.

Но они не единственные, кто остался в Ненаваре. И это тяготило Таласин.

– Я все думаю, – сказала она, – о тех, кто не улетел. Ну, дайя Вайкар и ее заклинатели – это я еще понимаю, хотя и не одобряю. Они нужны нам для установки усиливающего контура. Но мой отец и все остальные в Иантасе – они не должны были этого делать. Даже беженцы из деревни отказались уходить.

– Они любят тебя, – тихо сказал Аларик, и сердце Таласин споткнулось, пропустив удар, при слове «любовь», слетевшем с его уст. – Вот почему. И я думаю, это чего-то стоит. Как и верность. Даже Севраим и близнецы... – Он как-то неловко откашлялся. – Они хотели сопровождать меня. Мне пришлось приказать им не делать этого.

Таласин как-то вообще не задумывалась об Илейс и Нисин, а вот представлять, какие аргументы, вероятно, выдвигал Севраим, было довольно забавно.

– Надеюсь, эвакуация Континента прошла гладко, несмотря на все усилия этой троицы.

Аларик поморщился. Таласин видела это в воде.

– Мы не смогли вывезти всех, – сказал он резко. – Не хватило кораблей.

Острая боль пронзила ее.

– Вам следовало попросить Ненавар о помощи. Мы бы прислали...

– Я предлагал эту возможность регенту Гахерису. – Широкие плечи Аларика поникли, словно от стыда. – Но он не хотел быть обязанным Доминиону больше необходимого.

Нахмурившись, Таласин уже собралась было завести свою обычную песню о том, что именно Аларик – император Ночи, и, возможно, на этот раз данная мысль пробила бы наконец его медный лоб, но тут он продолжил:

– И большая часть верховного командования разделяла мнение отца.

Что ж, это ей, увы, уже хорошо знакомо. Хитросплетение осторожных политических интриг, направленных на то, чтобы все были довольны – ну, по крайней мере, настолько, чтобы не злоумышлять против тебя. Сложная эквилибристика, балансирование, учитывающее все скрытые мотивы, но приближающее тебя при этом к твоим собственным целям. У Урдуи всегда был хлопот полон рот с ее советом знати, но королева обладала десятками лет практики, а Аларик получил свою роль совсем недавно.

– Я подвел их. Мой народ, – прозвучало хриплое признание. Аларик выглядел таким юным в лунном свете. – Хочу построить новый мир, но мне приходится делить власть с теми, кто не отказывается от старых обычаев. Иногда я думаю, что было бы лучше начать все с нуля. Разрушить до основания старое. – Взгляды их встретились. – И порой мне кажется, что мы с тобой могли бы это сделать. Если переживем сегодняшнюю ночь.

Он сказал это очень тихо, но слова, казалось, разнеслись по всему покинутому городу и принесли с собой свет, показывая выход из туннеля, из лабиринта.

«Ну так присоединяйся ко мне. – Вот, оказывается, как бывает, когда мысль поражает как молния, прожигая путь в душе, предельно ясно показывая следующий шаг. – Идэт Вела жива. У нас есть союзники. Мы готовы действовать после Безлунной Тьмы. Присоединяйся к нам. Разрушим все это до основания. И построим новую жизнь вместе».

Слова эти вертелись на кончике ее языка. Таласин уже набрала в грудь воздуха, чтобы выпалить их. Уже почти сказала.

И тут...

– Мы можем остановить это, бесконечную борьбу за власть, – проговорил Аларик. – Сперва покончим с сопротивлением сардовийцев, изловим их лидеров. Потом разберемся со старой гвардией кесатхцев, с теми, кто против прогресса. Устранив все угрозы Континенту, мы сможем восстановить его вместе и начать все менять по-настоящему.

Страшная, сокрушительная боль стиснула грудь Таласин. Боль эта не давала дышать. Боль раздавленной тайной надежды.

А он придвинулся ближе, повернулся к ней всем своим широким телом, снял маску. Наклонился – с решительным бледным лицом.

«Он собирается меня поцеловать», – подумала Таласин.

Нет, этого нельзя позволить!

Но она не могла заставить себя отстраниться. Может, это последний раз...

Таласин смотрела на него, медленно сокращающего расстояние между ними. Смотрела, запечатлевая в памяти каждый отблеск лунного света в серых глазах, пока веки не прикрыли их, каждый намек на мягкость в резких чертах, каждую родинку. Возможно, потом ничего этого уже не будет.

И только когда губы их встретились, она тоже закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Ловя – здесь и сейчас – проблеск того, что могло бы быть.

На середине канала, между Седек-Ве и Васийясом, несколькими милями ниже по течению в воде что-то зашевелилось. Таласин повернула рычаг, ослабляющий магию ветра, несущую яхту, и они с Алариком склонились над правым бортом, вглядываясь в странное зрелище.

Драконы всплывали. Десятки. Морщинистые головы выныривали из темных глубин Вечного моря, покачивались на шеях, подобных стволам деревьев, покрытых грубой корой, чешуйчатые тела извивались среди волн. Их движения напоминали бы неистовую ярость угрей во время кормежки, если бы все драконы, заметив маленькую яхту, не замерли разом, следя за судном сверкающими, точно драгоценные камни, глазами.

– Просто обычный день в Ненаваре? – с надеждой предположил Аларик.

– Нет, – тихо, как и он, процедила Таласин. Активность левиафанов тревожила. Даже самый маленький из драконов был достаточно велик, чтобы проглотить яхту целиком. – Не понимаю. Я полагала, все они еще неделю назад двинулись на юг, сопровождая эвакуационные суда.

Она сама видела, как несколько драконов неотрывно следовали за «В'тайдой», флагманом Урдуи, пока флотилия не исчезла за горизонтом.

Аларик пошевелил пальцами в латных перчатках, готовясь призвать магию.

– Держись рядом.

– Они не нападают ни на кого, в ком есть ненаварская кровь, – сказала Таласин. – Если что, это ты держись рядом.

В этот момент не меньше четырех драконов разом взмыли в воздух и окружили яхту. Таласин сглотнула. Неужели последними словами, которые она услышит в своей жизни, будут саркастические «Так что ты там говорила?» от Аларика Оссинаста?

Но нет. Звери выстроились так же, как их соплеменники, сопровождавшие «В'тайду». Один полетел над яхтой, другой под ней, еще двое заняли места по обе стороны корабля, и каждый очень старался не задеть судно своими огромными крыльями. Таласин продолжила править к затененному хребту побережья Васийяса, а Аларик завороженно, даже благоговейно следил за круговертью чешуи вокруг. Хлопанье кожистых крыльев отдавалось в ушах. Горячий воздух с шипением бьющего по крыше ливня вырывался из гигантских легких.

Вскоре какофония усилилась, перемежаясь громовым плеском, и Таласин, оглянувшись, увидела, что и остальные драконы поднимаются из Вечного моря – и следуют за яхтой, держась поодаль, словно пытаясь избежать столкновения.

– Таласин, – раздался из-под маски хриплый голос Аларика, – что это? Что происходит?

– Я... – Она встретилась взглядом с драконом, летящим слева.

Янтарная радужка, рассеченная черной щелью зрачка, сияла ярче солнца даже в сумерках. И что-то развернулось в душе Таласин, что-то куда более древнее, чем даже ее магия.

Существо запрокинуло голову и взревело, выпустив облако ярко-рыжего пламени, заслонившее звезды. То было приветствие, а не предупреждение. Драконий рев показался Таласин стуком собственного сердца, а огонь зверя был жаром крови, бегущей по венам.

Мир изменился вновь, как тогда, когда она впервые ступила в Просвет. Или когда Аларик впервые поцеловал ее. Воздух вскипел тенью и светом.

Может, это ее судьба – постоянно менять одну жизнь на другую, как одежду в разные сезоны – здесь, в этом краю вечного лета? Обречена ли она однажды не узнать ту девчонку из Тукановой Головы? Ведь снежная зима не сохраняет и следа предшествовавшей ей багряной осени...

– Я думаю, – сказала Таласин, – они присматривают за мной.

Ишан Вайкар согласилась с предположением Таласин. Более того, Аларик обнаружил, что дайя абсолютно не обескуражена появлением целого сонма драконов, которые, подобно приливной волне, прибыли вместе с кораблем лахис'ки и императора Ночи.

– Я подозревала, что может случиться что-то подобное! – обрадовалась Ишан. – Драконы всегда будут защищать ненаварцев, но некоторые из нас остались, так что логично предположить, что и часть ящеров осталась вместе с нами, не так ли? Но как они решили, кто мигрирует, а кто задержится? Удивительные существа!

Из приемопередатчика яхты неслась возбужденная болтовня – голос Ишан, летящий с ее коракла-«мотылька» по Громпути. Каждый присутствующий сегодня здесь ахимский заклинатель вел собственный призрачный корабль, нарезая круги вокруг кратера Актамасока.

А яхта зависла прямо над кратером. Прямо над глубочайшей воронкой.

«Это очень маленькая яхта», – с тревогой подумал Аларик. И усиливающий контур, выложенный на палубе, набор банок и проводов, казался слишком уж хрупким, когда на заднем плане зияла бездонная пропасть.

Он – Кованный Тенью. Он не должен бояться тьмы. Но в этой тьме скрывался ужас, с которым Аларик не мог справиться в одиночку.

Ишан все еще трещала, размышляя вслух о способах общения драконов между собой. Таласин отодвинулась подальше от рупора эфирного передатчика.

– Представь, что Разрыв восторжествует из-за рассеянности дайи Вайкар, – пробормотала она.

– Ну, по крайней мере это будет не наша с тобой вина, – откликнулся Аларик, – и выжившие помянут нас добром.

Таласин фыркнула. В своих синих с золотом доспехах она просто сияла в лунном свете, и драконы кружили над ней. Некоторые расселись на склонах вулкана, впившись когтями в камни, словно готовясь наброситься на то, что покажется из кратера. Четыре из семи лун Лира уже исчезли с небес.

В конце концов Ишан все-таки замолчала, возможно, осознав, что ее никто не слушает. И в наступившей тишине...

– Я только хотел сказать...

Аларик осекся. И что же он хотел сказать?

Таласин уставилась на него снизу вверх.

– Да?

«Прости за все».

«Мне нравилось писать тебе».

«Я не позволю отцу обидеть тебя».

«Я знаю, мы согласились, что то, что есть между нами, всего лишь физическое влечение, но иногда... иногда мне кажется...»

«С тех пор как мы встретились, я живу в мечтах о том, что могло бы быть».

Но он никогда не скажет ей ничего из этого. А если скажет – то решит, что умереть сегодня ночью будет наилучшим выходом. Он никогда не признается в похищении саримана и не откроет планов Гахериса, пока не придумает, как все это исправить.

– Если это прощание, – начал Аларик, повторяя слова отца, потому что так тот выразил свою привязанность и это тоже что-то за значило, – то...

– Это не прощание, – яростно перебила его Таласин. – Ты же сам сказал, на Белиане, помнишь? Когда я спросила, правда ли то, что мы можем остановить Пустопропасть, ты ответил: «Да. Иначе мы все умрем». Может, ты тогда и язвил, как остряк-самоучка, но был прав. Мы справимся. Будем бороться за жизнь. Ты научил меня как.

Еще две луны скрылись, оставив только Седьмую, но в ином свете, кроме того, что горел сейчас в глазах жены, рассыпая золотые искры уверенности, Аларик и не нуждался.

– Так что перестань хандрить и давай сделаем дело!

Аларик улыбнулся под маской. Протянул руку, чтобы заправить ту самую непослушную каштановую прядь, что всегда выбивалась из косы Таласин, за ухо – осторожно, стараясь не задеть ее висок когтем перчатки. Таласин вздрогнула от прикосновения. Тусклый серебристый свет седьмой луны припорошил ее веснушки.

Аларик впитывал все это.

– Если я во что-то и верю, – сказал он, – так это в твое упрямство. Оно частенько раздражает меня, но способно сдвинуть горы. Никого другого я и не пожелал бы видеть рядом нынешней ночью.

Таласин закатила глаза:

– Я напомню тебе это в следующий раз, когда мы будем спорить.

Аларик пожал плечами:

– Буду просто счастлив, если этот следующий раз случится.

Приемопередатчик с треском ожил. Это опять была Ишан – она спрашивала, готовы ли они. Тени неуклонно наползали на последнюю луну: так расплескавшиеся чернила заливают пергамент.

– Мы готовы, – подтвердила Таласин, наклонившись к рупору.

Ишан ответила что-то на ненаварском и отключилась. Аларик и Таласин шагнули навстречу друг другу и замерли в центре усиливающего контура.

– Что сказала дайя Вайкар? – спросил Аларик.

И Таласин, грустно улыбнувшись, перевела:

– «Увидимся, когда все закончится, или в Небе над Небом, которое бороздят наши предки».

Глава двадцать восьмая

Седьмая луна скользнула за спины своих сестер, и все они впервые за тысячу лет выстроились в один ряд, преградив солнечному свету и всем его отражениям путь к Лиру. Лишь звезды остались в небесах, но они сияли так слабо, что мир полностью погрузился во тьму. Плотная тень накрыла его.

Во мраке безлунной ночи рычали, фыркали, били крыльями драконы. А вскоре к примитивному шуму, говорящему, впрочем, о магии куда более древней, чем эти острова, присоединился глухой рокот, несущийся из кратера под ногами Аларика.

Он бросил взгляд за борт яхты. Из темноты медленно, завораживающе выплывали мерцающие лиловые угли, миллиарды тлеющих угольков, наводящих на мысли о светлячках, поднимающихся с кустов в летних сумерках.

Но эти «светлячки» несли на своих крыльях смерть.

Аларик и Таласин призвали из эфирного пространства щиты. Лучистый свет и черный дым, отражающие друг друга. И Аларик почувствовал укол гордости, увидев, как прочен щит жены, как разительно он отличается от ее прежних давних творений; а ведь когда-то она вообще не могла ничего создать.

«Это я научил».

Сквозь серебристую дымку у края щита он видел ее глаза, золотые, как полуденное солнце.

«Вместе мы сильнее».

Так он сказал ей после нападения на Цитадель мятежников, и сейчас это обрело еще больший смысл.

Они сомкнули щиты, и в тот же миг окружившие вулкан заклинатели активировали магию, хранящуюся в стеклометаллических сосудах. Эфирные ядра вспыхнули, провода заискрили, и Светополотно и Врата Теней слились друг с другом. Щиты начали расти, вытекая из рук Аларика с Таласин, превращаясь в знакомую мерцающую сферу, накрывшую весь пик Актамасока черно-золотым куполом.

Из чрева вулкана с визгом вырвалась Пустопропасть, плюясь расплавленным аметистом, густым и горячим, как лава. Поток врезался в нижнюю половину барьера и...

...и, честно говоря, Аларик не ожидал, что удар будет настолько силен. Тренируйся они даже годы, а не месяцы, он все равно никогда бы не смог настроиться на такие масштабы. Ничто бы его не подготовило. Словно тысяча – нет, миллион пустотных пушек выпалили разом. Толчок прокатился по сфере, проник в тело, так что застучали зубы, всколыхнул бабочкино крыло яхты. Стеклометаллические сосуды усиливающего контура покачнулись, едва не опрокинувшись.

Таласин среагировала стремительно. Рука ее рассекла воздух, выдергивая из внутренней поверхности сферы нити Светополотна, мигом сплела из них тросы, и те по ее приказу обвили нос и корму судна. Сама Таласин тщательно контролировала магию, следя, чтобы та не пробила корпус.

Оставшиеся свободными концы канатов она вернула в сферу. И яхта застыла неподвижно, опутанная нитями золотой магии, надежно прикрепившими корабль к изогнутым стенам сияющего барьера.

Аларик моргнул.

– Хорошая идея.

– У меня они бывают время от времени! – огрызнулась жена.

Он поспешно замаскировал смешок кашлем. Сейчас не время для пререканий.

Разрыв полыхнул ярче, обрушивая на сферу затмения волну за волной грубой необузданной мощи. Следующие минуты Аларик с Таласин были заняты укреплением барьера, направляя магию к уязвимым участкам. Это требовало огромных усилий и концентрации. Таласин побледнела, а Аларик уставал слишком быстро. С каждым ударом тросы, удерживающие яхту, натягивались все сильнее.

Столько месяцев тренировок, а они все-таки оказались совершенно не готовы к реальности. Несмотря на усилители, поднимающие эфиромантию на новую высоту, казалось, что они пытаются устоять под напором завывающего урагана, сгибающего могучие дубы.

– Аларик, – выдавила Таласин сквозь стиснутые зубы, – там...

И она указала на возникший внизу пульсирующий лиловым лучистый завиток, быстро пробивающийся сквозь круговерть солнца и полуночи.

Аларик шевельнул рукой – сухожилия едва не лопнули от напряжения – и натянул нити магии тени на трещину в щите. Таласин последовала его примеру, залатав брешь светом. Аметистовая рана начала затягиваться, но прямо над ней появилась вторая.

Сфера застонала.

Аларик бросил взгляд на корабельные часы, стоящие рядом с передатчиком. Не может быть, чтобы прошло так мало времени. Изнеможение уже скручивало его, пробирая до костей, и перед глазами плясали черные точки.

– Еще сорок пять минут, – сказал он скорее себе, чем Таласин, и звук собственного голоса потряс его. Это был отцовский голос, надтреснутый, предельно усталый. Слова болезненно царапали горло. – Сорок пять минут, и все закончится. Мы должны продержаться.

Таласин слабо кивнула. Она заливалась потом, лихорадочно тряслась, а глаза ее горели огнем.

– Будь рядом, – прошептала она.

У него перехватило дыхание.

– Ты же знаешь, я с тобой.

Еще несколько аметистовых трещин поползли по барьеру. Аларик и Таласин, переглянувшись, выпустили еще одну струю объединенной магии, затягивая бреши новыми волнами черноты и золота. Аларик едва не кричал от напряжения. Силы их обоих были почти на исходе, а ведь испытание только началось.

Сгусток Пустопропасти пробился сквозь барьер. Яркий, потрескивающий, маленький жгутик – но летел он со скоростью молнии и стегнул Аларика по левой щеке. На какой-то кошмарный миг все вокруг залило аметистовым светом. Жгучая боль расплескалась по лицу каплями горячего воска, а потом сотни крохотных острых зубов впились в плоть под маской.

Что могло быть естественнее, чем, рухнув на колено, хлопнуть ладонью по горящей щеке? Металлическая изнанка маски впечаталась в разъедаемую кожу, и Аларика согнуло пополам от боли. Сквозь ревущую в ушах яростную песнь агонии он услышал крик Таласин. И увидел правым глазом целый поток Пустопропасти, прорывающийся сквозь сферу...

...несущийся прямо на него.

Таласин оказалась рядом, прежде чем он это понял. Одна ее рука легла на его затылок, другую она вскинула над головой, растопырив пальцы навстречу приближающемуся аметистовому сиянию. И часть переплетенных Светополотна и Врат Теней отделилась от внутренней стенки сферы и окутала вторгшуюся магию пустоты, оттесняя ее.

Таласин управляла барьером затмения сама. В одиночку. Ладонь ее раскалилась добела по краям; все эти чернь и золото словно разъедали плоть. Вены на тонком запястье покраснели, покрываясь волдырями, как при начале обморожения или после ожога, отчетливо проступая на оливковой коже.

Аларик почти не соображал от чудовищной боли. Но одно ему было ясно, и уверенность эта удерживала его, не давая уплыть в беспамятство: он не позволит Таласин сгореть.

Все больше лиловых осколков било в пульсирующую сферу, вонзаясь в толщу плетенки, пробираясь внутрь. Аларик с трудом поднялся, и рука Таласин соскользнула с его затылка. Их магия сгустилась вокруг него. Аларик ухватился за нити, и те вспыхнули под семилунным затмением. Усиленная магией дождя, крови и бури, еще одна волна Светополотна и Врат Теней накрыла Пустопропасть, запечатывая трещины.

Новых больше не появлялось.

Но едва Аларик испытал толику облегчения...

...едва боль, припекающая левую сторону лица, начала униматься...

...едва он подумал о том, что худшее уже позади...

...вся нижняя половина сферы выгнулась вверх, словно какой-то гигантский кулак попытался пробить ее снизу.

Аларик и Таласин бросились отражать новую атаку. Несмотря на то что барьер так и не восстановил прежнюю форму, он все же держался под обрушивающимися на него ударами. Но...

– Мне... это... не... нравится, – просипела Таласин, задыхаясь. – Словно... чем сильней... мы толкаем, тем сильнее... она толкает... в ответ... словно...

– Словно она разумна, – закончил Аларик. – И сражается с нами.

Тут ожил передатчик. Голос Ишан был едва слышен из-за визга и гула магии, но дайя явно смертельно устала контролировать эфирные ядра усилителей.

– Ваши величества. Знаю, вы не можете ответить прямо сейчас, но что-то не так. Драконы беспокоятся. И еще... шум. Внутри вулкана.

«Конечно, шум, – пронеслось в голове Аларика. – Пустопропасть идет сквозь землю».

Однако теперь, зная, что требуется сделать, он действительно что-то услышал. За диссонансом Светополотна, Врат Теней, Пустопропасти, просачивающихся из эфирного пространства, за рокотом земли и слабыми криками драконов было что-то еще. Что-то вроде дыхания, или сопения, или шелеста скользящей по камням змеи. И, судя по лицу Таласин, она тоже это услышала.

Каким же громким должен быть этот шум, чтобы они различили его внутри сферы, среди вихря звуков.

И вдруг Разрыв дезактивировался. Губительные волны схлынули, убрались обратно в кратер. Издалека это, наверное, выглядело так, словно вулкан резко втянул в себя лиловый дым. Щупальца аметистовой смерти уползли в темные недра земли, откуда и явились. Аларик с Таласин, развеяв сферу, рухнули на палубу яхты. Холод мигом пронзил Аларика, и он в отчаянном изнеможении потянулся к жене, прижавшись лбом к ее лицу.

Она стиснула его щеки раскаленными ладонями. Последствия объединения магий медленно отступали. Пальцы Таласин осторожно, очень осторожно легли на металлическую маску и кожу, стараясь не задеть то место, куда пришелся удар Пустопропасти. Вот тут он и понял, что что-то не так. Еще до того, как она выдохнула:

– Аларик. Твое лицо... боги...

Сердце его упало. Тоже инстинктивно он попытался отстраниться, но она удержала и поцеловала в переносицу, а потом прижалась губами к волчьему оскалу маски. Бальзам. Благословение. Благодать.

– Я в порядке, – пробормотал он. И это была правда: жжение прекратилось, оставив только тупой зуд. – Ничего страшного...

Замолчав, он уставился на ее правую руку.

Пузыри исчезли, разгладились. Магическая сопротивляемость организма не подвела. Но узор вен продолжал отчетливо алеть от запястья до самого локтя.

А он не мог даже дотронуться до ее руки, чтобы рассмотреть поближе. Потому что слишком боялся оцарапать когтями перчаток.

Окружающий мир ворвался в сознание запахами извержения и влажного воздуха, и...

...тьмы. Вокруг по-прежнему царила тьма, только слабо мерцали звезды и корабельные фонари.

Драконы зловеще молчали.

– Слишком быстро. – Таласин поползла к эфирному приемопередатчику, проверила часы. – Дайя Вайкар, – сказала она, – до конца затмения еще тридцать минут, почему же Разрыв...

– Я не знаю, – ответила Ишан глухо, озадаченно.

– Может, мы спугнули его, – буркнул Аларик, заработав колючий взгляд жены. Но ему было все равно. Ему вообще не хотелось шевелиться. Никогда.

Но когда рокот раздался снова, и Таласин вскочила на ноги, поднялся и он. Они заглянули в кратер, и Аларик глазами Кованного Тенью увидел открытую пасть с рядами гигантских зубов, несущуюся к ним.

Кинулся к рычагам, запустил сердца с магией Шквалмига, рванул штурвал.

– Что это? – выдохнула Таласин, цепляясь за ограждение.

Он не потрудился ответить. Скоро узнает сама. Аларик заорал на эфирных волнах, приказывая Ишан и ее заклинателям убираться. Потом круто повел яхту вверх, и Таласин за его спиной громко выругалась, потому что фонари на носу осветили то, что поднималось из недр Актамасока.

Их маленький кораблик уносился от кратера, а клыкастая пасть гналась за ними. Вытянутая клиновидная морда. Шишковатый лоб. Кривые рога. Лиловые глаза рептилии.

Все это вздымалось из бездны на покрытой белой чешуей шее шириной с Лирский пролив. Лун не было, звезды завились спиралью, а Бакун, Пожиратель миров, первый дракон, огромный и древний, как само время, поднимал голову над вершиной вулкана, широко разевая пасть в утробном, гневном и горестном реве, сотрясающем основы земли и небес.

Глава двадцать девятая

Детская песенка, которую Таласин впервые услышала от играющих в ладушки сорванцов на улицах Эскайи, зловещим хором гремела сейчас в голове. Все драконы, провожавшие ее, драконы, которых она когда-то считала самыми огромными существами в мире, оказались букашками в сравнении с этим чудовищем. Большая его часть еще скрывалась в вулкане Актамасока, но и то, что показалось из жерла, могло сокрушить весь Иантас, просто сжавшись в кольцо.

Правая рука еще болела, но Таласин, захлестываемая волнами адреналина, едва это ощущала. Все в ней сосредоточилось лишь на Пожирателе миров, на мифе, ставшем реальностью. На ожившей легенде.

Бакун снова метнулся к яхте. Аларик резко накренил судно вправо, и колоссальные челюсти, промахнувшись, щелкнули с такой силой, что воздух завибрировал, как при ударе грома. Кораклы-«мотыльки» заклинателей успели удалиться на относительно безопасное расстояние, и Ишан на эфирной волне умоляла Таласин последовать за ними.

Таласин отключила приемник, оборвав речи дайи.

– Если мы обратимся в бегство, дракон погонится за нами, взлетит, и мы уже никогда не сумеем его остановить, – сказала она Аларику. – Он не должен покинуть вулкан.

Аларик приподнял бровь:

– Так что мне, просто летать вокруг его головы? Как комар? Да?

– Да, просто веди себя как обычно. Раздражающе, – парировала Таласин.

И как бы ни была неуместна перепалка в текущей ситуации, она отчего-то успокоила обоих – как что-то знакомое, что-то, за что можно уцепиться. Что-то реальное.

Аларик, ворча себе под нос, все-таки сделал то, что ему было сказано. Яхта принялась нарезать над вулканом беспорядочные круги, и шея Бакуна крутилась вместе с корабликом. Белый дракон, рыча, щелкая зубами, хищно и настороженно следил за каждым движением судна. Из жерла показалась массивная передняя лапа; когти впились в край кратера, вспарывая землю и камень.

Очевидно, этот дракон не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу стремления причинить вред кому-то, в чьих жилах течет ненаварская кровь.

Но остальные – те, которые сопровождали яхту к Васийясу и до сих пор парили поблизости или сидели на склонах, – бросились на защиту Таласин. Ночной воздух наполнился хлопаньем крыльев, и страх пронзил сердце девушки, когда она увидела, как драконы приближаются – такие маленькие в сравнении с Пожирателем миров. Никому из них она не могла позволить погибнуть.

Таласин быстро изложила Аларику свой план, явно не приведший мужа в восторг. Однако он все-таки повел яхту вниз. Лиловый взгляд Бакуна скользнул по ним, но тут же переместился на пикирующую сверху стаю драконов. Потом Пожиратель миров откинул голову и вдохнул – одновременно со своими собратьями.

Стена рыжего пламени метнулась навстречу Бакуну – стена ярче солнца, больше целого мира. И все же она была ничтожна в сравнении с волной аметистовой магии, вырвавшейся вместе с ревом из пасти белого дракона.

Огонь и Пустопропасть устремились друг к другу, суля чудовищную катастрофу. Воздух застонал, завеса между эфирным пространством и материальным миром дробилась, распадаясь. Но за долю секунды до столкновения двух энергий между ними воздвигся новый щит черно-золотой магии, поднятый снизу, из яхты.

Сфера затмения накрыла вулканический пик, заключив в себя и Бакуна.

Пламя, выдохнутое драконами-защитниками, врезалось в барьер и погасло. Заряд пустоты ударился о внутренние стенки сферы, на яхту посыпались осколки – но разбились о второй щит, созданный Алариком и Таласин внутри первого.

– Что ж, теперь мы заперты здесь с кровожадным драконом, дышащим магией смерти, – проворчал муж.

– Аларик, – сказала Таласин очень ласково. Нежность и раздражение боролись в ее душе. – Заткнись.

Бакун бился о барьер, издавая рев каждый раз, когда объединенная магия царапала его шкуру, но продолжая целеустремленно искать выход, хотя на белоснежной чешуе его уже чернели глубокие борозды, из которых чернилами сочился густой ихор. Таласин понятия не имела, что делать дальше. Они с Алариком не смогут держать щит вечно – только до конца затмения. Покосившись наверх, она увидела показавшийся краешек одной из лун: тускло мерцающий серебром сквозь мутную пелену сферы серпик.

Таласин заставила себя отвести взгляд... и обнаружила, что смотрит прямо в глаза Бакуна.

Пожиратель миров развернулся, глядя прямо на нее. Морда его располагалась сейчас на одном уровне с яхтой, находясь близко, слишком близко. Остальное тело оставалось неподвижным, но рогатая голова наклонилась, словно пытаясь получше рассмотреть Таласин.

И она вновь почувствовала это. Странное сродство в головокружительной глубине древних, тронутых эфиром глаз.

Что-то взывало к ней, тянуло. То ли инстинкт, то ли принуждение, она не могла сказать. Но это что-то будоражило чувства, подобно стуку боевых барабанов.

Осмелится ли она довериться?

Хотя... какие у нее еще варианты?

Аларик заговорил: коротко, решительно.

– Думаю, мы можем убить его. Посмотри на эти раны – там, где он касался барьера. Если мы атакуем магией затмения...

То, что он говорил, имело смысл. Убить Бакуна – значит перекрыть единственный источник Пустопропасти на всем Лире, и тогда Мертвый Сезон никогда больше не повторится. Что значит смерть одной древней твари перед спасением жизней миллионов?

И все же... Эта тяга. Чем дольше Таласин смотрела древнему дракону в глаза, тем неодолимее становилось желание, манящее ее, как манил Просвет.

Как она может называть себя эфиромантом, если не доверяет своей магии? Что, если они с Алариком могут спасти всех – и это существо тоже?

Сглотнув, Таласин распустила Светополотно, окутывавшее яхту, отделила золотые нити от их сумеречных копий, и меньшая сфера, мигнув, исчезла.

– Ты... – Аларик задохнулся, словно не в силах выбрать, с какого именно ругательства начать, и шагнул вперед, встав между женой и Бакуном. В обтянутых латной перчаткой пальцах материализовалась боевая коса.

При виде оружия Кованного Тенью Бакун предостерегающе зарычал. Из-за его зубов вырвались тонкие струйки магии пустоты.

Таласин положила руку на запястье Аларика.

– Он не хочет драться, – сказала она, продолжая смотреть в глаза Пожирателя миров. – На самом деле не хочет. Ни один зверь не хочет драки.

Это всего лишь первобытная потребность защищать территорию, сохранить вид, уберечь себя. Даже волки, когда у них есть выбор, выбирают добычу полегче.

– Ты просишь меня доверить этой твари твою жизнь, – прорычал Аларик.

– Нет. – Таласин провела пальцами по его наручу, успокаивая мужа, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах. – Я прошу довериться мне.

Он не убрал оружия, но остался на месте, когда она двинулась к Бакуну, осторожно ступая по доскам палубы. Нити Светополотна отделились от главной сферы, собравшись вокруг Таласин плащом. Или саваном. Магия защищала ее, как могла. Эфирный ветер развевал каштановые волосы.

Остановилась Таласин, лишь когда носки ее сапог стукнулись о борт яхты. Ей просто некуда было дальше идти. Бакун наклонился ниже, еще на несколько дюймов сократив расстояние между ними. Она видела каждое кольцо на его изогнутых рогах, каждую чешуйку на крокодильей морде, каждую прожилку на радужке и звездочку в щелках черных зрачков. Пелена магии затмения ничего сейчас не скрывала, и Таласин чувствовала, как притягивают ее эти аметистовые глаза.

Эфир и память. Все сводится к эфиру и памяти. Здесь, под сводом клубящейся магии и семилунного затмения, все было так же, как в тот день на залитом солнцем пляже, когда она почувствовала, как одна душа – или тень души – прошла сквозь нее и Аларика и спящего дракона.

Все взаимосвязано, пускай порой тончайшим волоском, на котором и держится.

Здесь, в круге крови саримана, Дожделива и Громпути, все усилено.

Даже излияние прошлого в настоящее. Даже связь эфироманта с потоками того, что было.

«Ты знаешь это, Алюнсина», – сказал внутренний голос – ее собственный и чужой, сотканный из сотни сотен голосов и образов, сливающихся воедино, как звездные полосы в ночи. Спирали рек времени несли зов красного солнца и семи лун, непрерывной череды ненаварских королев, говорящих с ней и через нее с Неба над Небом.

«Ты была там, на заре мира. Ты видела сердце первого дракона».

То странное видение, что время от времени посещало Таласин, вновь предстало перед ней, только на сей раз оно было четким и ясным, и все образы наконец-то встали на свои места. Вечное море, темнее и глубже нынешнего; острова, очерченные не совсем так, как в ее время. Крылатая тень, колеблющаяся над землей и водой, белая чешуя, волнующаяся в небесах. Сгорбленная старуха с изумрудами, вплетенными в длинные серебристые волосы, цепляющаяся узловатой рукой – нет, не за заснеженные камни горного хребта, а за грубые бугры драконьего лба. Вторая ее рука вскинута в воздух, растопыренные пальцы, подрагивая, тянутся к багряному шару юного солнца.

– Уже недолго, – бормочет старуха, закрывая глаза, паря над миром.

Дракон, на котором она летит, хрипло кричит.

Воспоминание продержалось достаточно долго, чтобы врезаться Таласин в сердце. Достаточно, чтобы она поняла.

А потом она вернулась в настоящее, в черно-золотую сферу, и Бакун смотрел на нее, двигая ужасающими челюстями, и кошмарные звуки, вырывающиеся из его пасти, сложились вдруг в гортанное подобие человеческой речи.

– Иярам?

Не было никакой Восьмой луны. Это сказка, придуманная предками, чтобы объяснить камень вулана и феномен затмения.

Но была женщина. Первая Захия-лахис, чье имя научился произносить дракон. Чья смерть привела его в ярость.

– Нет, Пожиратель миров, – ответила Таласин на ненаварском, и голос ее ясно и четко прозвенел среди сияющих черно-золотых стен. – Еще не время. Возвращайся ко сну.

Бакун взревел снова. Звук этот был одновременно глубок, как пещеры в ночи, и высок, как птичий полет, так что волосы на затылке Таласин встали дыбом. Она видела длинный раздвоенный язык дракона, лиловые перепонки в зияющей пасти, и каждый бритвенно-острый клык размером с дерево. Жаркое, воняющее серой дыхание обдало ее.

А потом Пожиратель миров поднялся.

Нескончаемым потоком текло драконье тело из кратера Акмасока. Одно поблескивающее кольцо задело бок яхты, и от страшного толчка усилители взорвались. Ядра, так долго находившиеся в напряжении, испарились во взрыве стеклометалла и дестабилизированной магии.

Купол Светополотна и Врат Теней над вулканом мигнул – и исчез.

Еще два лунных серпа вернулись в небеса, и в их тусклом свете Таласин увидела в глазах Бакуна дикий огонь свободы. Дракон взмыл вверх.

Она не знала, что на сей раз заставило ее сделать то, что она сделала, инстинкт или безумие. А может, страх – страх перед тем, что способен натворить этот исполин, если, ничем не сдерживаемый, понесется над землей. Пока Аларик пытался восстановить щит, Таласин взвилась на борт яхты и перепрыгнула с него на шею Бакуна. Цепляясь за края толстых чешуек, поползла вверх, взбираясь по дракону, как по лесенкам и мосткам того тянущегося ввысь глинобитного города, в котором жила когда-то. Все выше и выше, в воздух и небо...

Веревка, сплетенная из магии тени, обвила один из гигантских шипов на хребте левиафана, и внезапно рядом с Таласин оказался Аларик. Под развевающимися черными волосами над свежей раной на щеке жилка на его виске пульсировала так, что, казалось, вот-вот лопнет.

– Клянусь богами, Таласин!

– Ты не обязан был идти за мной, – заметила она.

Они продолжили взбираться вместе. Карабкаясь по качающимся изгибам чешуйчатого драконьего тела, Таласин с Алариком добрались до головы Бакуна, где опасность быть сброшенными уменьшилась. Цепляясь за основание одного из рогов (в то время как Аларик прилепился к другому), Таласин бросила взгляд назад и вниз, увидев разворачивающиеся в воздухе появившиеся из кратера белые крылья. Бакун с ревом взмыл вверх, в еще темное небо, оставив позади и кораклы заклинателей, и меньших драконов, и голый хребет Актамасока. Потоки ветра едва не сдували Таласин, и она что есть силы держалась за рог Бакуна, прильнув к нему всем телом.

Ощущая пульсацию вен древнего существа под своими ногами, обнимая его рог, Таласин чувствовала жажду крови дракона. Его желание убивать. И, кажется, даже вкус Пустопропасти на языке. Бакун не покидал свои пещеры с тех пор, как впервые погрузился в долгую спячку, довольствуясь тем, что, пробуждаясь раз в тысячу лет, выдыхал из себя пустоту, оставаясь при этом под землей.

До сегодняшней ночи. Пока не почувствовал, как что-то оказало ему сопротивление.

Теперь исполин, полыхающий, будто гигантская топка, расправил крылья, не обращая внимания на грязь и камни. Торжествующий, он чувствовал себя неуязвимым. Хотел проглотить весь мир, хотел снова увидеть ее, выдохнуть...

– Нет. – Таласин топнула, вонзая каблуки в шкуру Бакуна.

Дракон фыркнул – и взмыл выше. Выше, чем летают корабли. Выше, чем поднимаются орлы.

Это было как взбираться на гору – или уже стоять на ее вершине, чувствуя, как скала растет, увлекая тебя туда, где дрейфуют великие корабли предков. Холод высоты обрушился на Таласин, а за холодом последовал... дождь?

Нет. Туман.

Она выплюнула попавшее в рот облако. Наверное, Аларик посмеялся бы над ней, если бы не был таким же промокшим. Сначала Таласин видела мужа лишь в коротких промельках звездного света, но потом фигура его обрела четкость в сиянии медленно возвращающихся на небо лун. Они парили над миром среди бледных полумесяцев и серебряного тумана на крыльях древнего дракона. Взгляды их встретились.

Однако долго наслаждаться этим чудом не получилось – Бакун запрокинул голову, толкнув Таласин так, что ноги ее взлетели в воздух, и она крепче вцепилась в рог, стиснув от напряжения зубы. Дракон взревел снова, выдохнув новую волну магии пустоты. Облака растаяли в пульсирующих лиловых потоках, таких ярких, что пятна еще долго оставались перед глазами, даже после того, как сияние угасло.

Еще крик. Еще волна. И снова, снова – и так бесконечно. Пустопропасть рвалась наружу из бездн драконьих легких, выплескивалась из пасти, способной вместить все луны разом. Небеса на мили вокруг полыхали аметистовым пламенем.

Пожиратель миров ревел, пока не охрип, но и после продолжал кричать, судорожно дергая шеей с каждой новой волной магии пустоты.

И хотя усилители давно сломались, фрагменты памяти предков остались в душе Таласин – и зашевелились среди звездного холода, пробужденные криками Бакуна.

Его плачем.

Таласин словно в трансе подняла покрытую шрамами правую руку. Погладила надбровную дугу древнего существа. По лицу ее текли слезы. Чьи это были слезы, ее или Иярам? Пожалуй, это не имело значения. Тогда, во время войны, она ни разу не плакала. Ненавар изменил в ней и это. И, возможно, так было правильно.

– Еще не время, – тихо повторила она. – Прости. – Дракон замер. Он слышал ее, слышал предельно ясно – сквозь хлопанье крыльев, и вой ветра, и эхо Пустопропасти. – Все заканчивается, – продолжила Таласин, – даже долгая ночь, даже горе.

Затуманенный взор ее упал на Аларика, и ей показалось, что муж понимает: если и не слова на языке Доминиона, то тон, которым они произнесены. Некоторые вещи не зависят от языка. Потеря, надежда – они одинаковы во всем мире.

– Однажды все земли погрузятся в Вечное море, – сказала она Бакуну почти шепотом, – и мы встретимся снова. Возвращайся ко сну, Пожиратель миров. Жди меня.

Дракон развернулся, пустив по гигантскому телу волны чешуи, чуть сложил крылья и начал круто снижаться.

У Таласин ломило руки, было жутко холодно, но она держалась, потому что не было выбора. Разрывая облачный покров, они мчались к земле. Семилунное затмение почти закончилось, навстречу им неслась залитая голубоватым светом панорама, океан и острова, смутные фигуры с каждой секундой обретали все большую четкость. Крохотные пятнышки становились драконами и кораклами-«мотыльками», расплывчатые темные поля – тропическими лесами, а черная клякса на их фоне обернулась зияющим кратером вулкана.

И они направлялись прямо к нему. Прямо в него.

Когда Бакун ринулся вниз головой в бездну, Аларик сотворил из магии тени абордажный крюк и метнул его, зацепившись зазубренными остриями за край кратера. Перемахнув к Таласин, обхватил ее за талию, побежал вверх по кривой, стремительно уходящей из-под ног кости, спрыгнул с самого конца драконьего рога – и они повисли на веревке теневой магии, раскачиваясь под могучими порывами ветра, поднятого Пожирателем миров. Руки Таласин крепко обвивали шею мужа.

А Бакун продолжал спускаться. Возвращение белого дракона в кратер заняло целую вечность, но в конце концов он все же исчез во тьме, рокот затих, и все семь спутников Лира увенчали небеса во всей своей сияющей полноте.

Воцарились залитые лунным светом тишина и неподвижность, нарушаемые лишь гудением приближающихся кораклов да драконами, выглядывающими из-за вулкана и ускользающими прочь, убедившись, что Таласин цела.

– Никогда так больше не делай! – рявкнул Аларик.

– Что? – буркнула Таласин, уткнувшаяся в его грудь. – Не кататься на древнейшем драконе, который каждую тысячу лет пытается уничтожить мир, потому что все еще сохнет по моей прародительнице?

Аларик вздохнул.

– Эта страна бесит меня. – Он шевельнул рукой, обвивающей ее талию, и когти перчатки царапнули Таласин по бедру в неуклюжей ласке. – Бесит почти так же, как ты.

Она с трудом подавила улыбку. Они все еще болтались на краю кратера, и под ногами их на многие мили не было ничего, кроме тьмы, но Таласин почему-то не беспокоилась. Ведь Аларик никогда не позволит ей упасть.

Глава тридцатая

Позже, лежа в постели, откинувшись на гору подушек, тщательно взбитых горничными Иантаса, Таласин изучала шрамы на своей правой ладони и внутренней стороне предплечья.

Боль прошла, но пятна не собирались исчезать. Каждая жилка на этой части руки, от кончиков пальцев до локтевой ямки, проступала из-под кожи ярко-красным, точно свежий порез. Рисунок вен напоминал алые ветви бесплодного дерева.

Рука выглядела... уродливо. Другого слова не подберешь. Таласин никогда не придавала особого значения своей внешности, но ненаварцы высоко ценили красоту, и ей нравилось думать, что ее внешность вполне соответствует стандартам.

Сейчас, однако...

Лекарь замка дал ей склянку с мазью, которая, если наносить ее каждый вечер, вроде бы могла осветлить отметины, но ни Таласин, ни, кажется, сам лекарь не были настроены особо оптимистично. Эти шрамы были оставлены эфирной магией, которую мир никогда раньше не видел – пока Аларик с Таласин не сплели ее. Но ничего больше лекарь сделать не мог. Шрамы ведь не болели.

Таласин просто придется с этим жить.

Глупо так беспокоиться. Раньше, в сардовийских полках, ее бы это вообще не волновало; там у всех имелись боевые шрамы. Однако при дворе Доминиона состояли люди красивые, с гладкой кожей, а она, похоже, пробыла здесь достаточно долго, чтобы что-то изменилось в сознании.

Из гардеробной вышел Аларик, и Таласин быстро сунула руку под одеяло. Смущение ее было почти болезненным.

Приблизился муж не сразу. Лампы не горели, и в лунном свете, струящемся из-за стеклянных балконных панелей, смутно белела лишь половина его лица. Вторая оставалась в тени.

Половина, покрытая шрамами.

В суматохе возвращения в Иантас императорской четы – на корабле Ахимсы, предоставленном дайей Вайкар, потому что Бакун, очевидно, разбил пустую яхту о стенки кратера, – Аларик отказался от осмотра лекаря. Он сразу удалился в свою гардеробную, в полном доспехе и маске, и оставался там довольно долго.

Таласин вспомнила, как он пытался отстраниться от нее там, на палубе, после отхода первой волны Пустопропасти. И представила, как в гардеробной он всматривается в свое отражение в зеркале, изучая шрамы точно так же, как она.

Безлунная Тьма безвозвратно изменила их обоих, но им не придется справляться с этим в одиночку.

– Иди ложись, – сказала Таласин. – Ты, наверное, устал.

Аларик остался стоять.

– Я могу поспать в кабинете, если ты...

– Я хочу, чтобы ты спал здесь.

Тон ее не допускал возражений. Аларик подошел к кровати, скованно, как человек, шествующий на виселицу. Укладываясь, он опустил голову и отвернулся от жены, пряча левую половину лица. Матрас прогнулся под его весом.

Сердце Таласин зашлось, сжалось, как под ударом жестокого кулака. Забыв о собственных отметинах, она подалась к мужу, стиснула лицо обеими руками. Он сопротивлялся, но ей удалось повернуть его к себе. И Таласин наконец увидела во всей полноте то, что проросло под маской, после того как в Аларика попал осколок магии пустоты.

Черные как полночь завитки расходились от его уха по всей щеке, несколько побегов тронули переносицу, протянулись к внешнему уголку глаза. В целом страшный орнамент напоминал трепещущий на ветру дубовый лист; чернильные линии струйками дыма вились над бледной, точно залитой лунным светом кожей над точеными аристократическими чертами.

Сначала Аларик упрямо не отрывал взгляда от простыней, но через некоторое время все-таки с угрюмым вызовом поднял серые глаза.

– Больно? – хрипло спросила Таласин.

– Нет. – Пальцы его стиснули ее правое запястье, стараясь, однако, не касаться красных отметин. – А тебе?

Таласин покачала головой, пригладила черные волосы Аларика, убирая пряди со лба, и осторожно поцеловала шрам в уголке глаза. Могучее мужское тело содрогнулось, ресницы Аларика затрепетали, щекоча Таласин скулу. А она приникла к нему, повторяя губами путь магии смерти.

– Хотя, если подумать, – пробормотал он, – немножко больно. Ты лучше... лучше продолжай.

Шутка была такой неожиданной, что Таласин рассмеялась. Нет, хихикнула, издав звук, повторяющийся в последние дни в присутствии мужа с пугающей частотой. И продолжила целовать покрытое шрамами лицо, а потом их губы каким-то непостижимым образом встретились, и все ее веселье свелось к протяжному вздоху.

Облегчение от того, что Аларик пережил Безлунную Тьму, накрыло ее, как плотный огонь из пушек штормовика. До сих пор Таласин отвлекали различные практические заботы, неизбежные после предотвращенной катастрофы, но теперь она ловила каждый звук, каждый жест, каждый вдох мужа, мимо которого пронеслась – и отступила, как тень, исчезающая под достигшим зенита солнцем, – рука смерти.

Никогда раньше Аларик не целовал ее так. Нежно, пытливо. Это отчего-то пугало Таласин, но она не отстранялась, слишком захваченная ощущением того, как бьется под кончиками пальцев его сердце, когда ладони ее скользят по теплой твердой груди. Они выкарабкались, одолели одну смертельную угрозу, впереди ждало еще много опасностей, но сегодня, под этими шелковыми покрывалами, они были живы, и это все, что имело сейчас значение.

Она помогла ему стянуть через голову рубаху. Тряпка полетела на пол, и к ней тут же отправилась вторая, та, которую муж стащил с ее плеч, целуя каждый дюйм обнажившейся кожи. К тому времени как вся их одежда грудой легла на полу, Таласин уже дрожала всем телом, поджав пальцы на ногах. Что такого было в этой медлительности, что делало ее столь невыносимой и восхитительной разом? Она откинулась на подушки, и Аларик опустился следом: губы к губам, бедра меж бедер. Его уже отвердевшая, горячая плоть терлась о ее кожу, и внутри Таласин все сжималось от нестерпимого желания, но муж вел себя так, словно впереди у них целая вечность, и целовал ее шею, ключицы, груди, пока она, вся пылая, извивалась под ним.

Выгибаясь, Таласин закинула руки за голову, вцепившись в подушку. Целуя веснушки на ее груди, Аларик вскинул взгляд, и одного этого оказалось достаточно, чтобы вся ее неловкость вернулась, чтобы что-то холодное и уродливое пробилось сквозь пелену желания.

Он находил ее привлекательной. Это было единственное, что оказалось сильнее вражды, сильнее его ненависти к Ткачам Света. Единственное, что давало ей власть.

А теперь она этого лишилась.

Таласин дернула рукой, то ли чтобы прижать ее к боку, то ли чтобы спрятать с глаз долой под подушку, она еще не знала, но Аларик стиснул ее запястье.

– Тебе тоже не нужно стыдиться, – прижался он губами к ее коже. – Это боевые шрамы. Носи их с гордостью. – Поцеловал алые полосы вен с той же голодной яростью, с которой ласкал шею. – Ты остановила Пустопропасть. Спасла наш мир.

– Ты спас его вместе со мной. – Таласин переплела их пальцы и погладила свободной рукой паутину черных шрамов на его лице. – Я сражалась, как учил меня ты.

Губы их снова встретились, и поцелуй этот был точно разгребание медленно тлеющих углей. Искры бежали по всему телу. Взвинченная до предела Таласин не могла больше ждать, ей хотелось почувствовать наконец то, что не было ужасом, не было горем Пожирателя миров, не было лабиринтом заговоров и интриг. Она целовала мужа, он целовал в ответ. Пальцы ее скользили по новым и старым шрамам, а потом, опустившись ниже, направили его ко входу.

Аларик просунул одну руку между матрасом и лопатками жены, а другой приподнял ее колено, подыскивая лучший угол. Проделывая это, он прервал поцелуй, и Таласин зарычала, сорвав с его губ хриплый смешок. Блеснув в лунном свете короткой улыбкой, Аларик коснулся губами виска – и погрузился в нее.

Кожа к коже. Дыхание и магия. Живая и больше не одинокая. Таласин обвила его ногами, принимая глубже, и глубже, глубже, позволяя проникать в себя, покачивая бедрами навстречу, а он целовал в губы – и всюду, куда мог дотянуться.

– Когда ты сняла свою половину сферы... – выдохнул он надломленно, – и когда прыгнула на дракона... я подумал, что...

– Все в порядке, – прошептала она ему в волосы. – Я в порядке, мы живы. – Как же здорово было произносить это, подтверждая, что минувшей ночью они обманули смерть. Даже сейчас, закрывая глаза, она видела, как пульсирует в темноте аметистовое дыхание Бакуна. – У нас все хорошо.

Она обнимала мужа, они двигались вместе, вознося друг друга все выше и выше, все дальше и дальше от смерти, что отвела руку. Это было так мучительно нежно, так не похоже на все то, что было меж ними раньше. Металл его обручального кольца терся о ее бедро, Таласин поцеловала мужа в висок, и это было так...

...так опасно, что сердце вновь екнуло, затрепетав, и живот скрутило что-то, не имеющее ничего общего с возбуждением, а может, обостренное им...

«Кажется, я влюбляюсь».

Нет. Нельзя.

Она не может поступить так с людьми.

Таласин даже не осознавала, что напряглась, пока Аларик не замер над ней.

– Что-то не так? – спросил он хрипло и заправил ей за ухо прядь волос так заботливо, так осторожно, движением, совершенно не вяжущимся с вибрирующим напряжением всего его тела, едва сохраняющего контроль. – Что бы это ни было, я все исправлю, я...

Она потерлась носом о его шею. Это было слишком похоже на любовь.

То, на что они не имели права. Он сам так сказал.

То, чего она не заслуживала.

«Если бы он знал... когда он узнает...»

Несвязные мысли воющим вихрем пронеслись в голове. Однако среди всей этой бури горел упрямый негасимый огонек. Огонек ее жгучей потребности в нем. Во всем этом.

Ногти Таласин впились в спину мужа. Аларик зашипел, дернулся внутри нее, и в отместку укусил в шею. Легонько, не наказывая, а играя.

– Сильнее, – потребовала она.

Он приподнял голову, слегка нахмурившись, а она подалась к нему – с нетерпением, маскирующим нарастающую тяжесть в груди. Глаза его – на фоне бледной кожи и черных шрамов – сверкнули серебром, и Таласин едва сдержала стон разочарования, когда он, встав на колени, выскользнул из нее.

В голове, казалось, должно было проясниться, но она чувствовала только потерю. Впрочем, Аларик не заставил долго ждать; приподняв ее бедра и пристроившись, снова вошел в нее одним мощным толчком, выбив из легких жены унизительный писк.

«Это слишком. – Вот первая мысль, что промелькнула в ее запрокинувшейся голове. – Это слишком, я не смогу». Он отступил на несколько дюймов, только чтобы снова вонзиться до самого основания, и она вцепилась в простыни, комкая их. Рот приоткрылся, выпуская сдавленный стон. Аларик наградил ее диким, возбужденным взглядом. Свет всех семи лун дрожал на каждой мышце его обнаженного торса. Он двигался, задавая резкий, яростный темп, как она и просила. Он всегда давал ей то, чего она хотела, когда они занимались этим – и это горько-сладкое прозрение пришло вместе с приливом к голове крови.

Кажется, часть Аларика все еще пребывала там, в кратере. Его гнев рвался на поверхность, и каждый толчок чуть сдвигал удерживающую ярость крышку.

– Никогда больше не рискуй так, Тала, – прорычал он, грубо овладевая ею. – Если откажешься, я буду сдерживать твои порывы. Твоя безопасность превыше всего, как бы тебе ни было трудно в это поверить.

– Ты не смеешь указывать мне, что делать, – парировала Таласин, задыхаясь.

Он будто почернел от досады. И следующий толчок задел у нее внутри такую точку, что спина Таласин выгнулась дугой. Предательский уголок сердца отчаянно взывал к недавней нежности, но она знала, что в бесконечной череде неудачных решений этот вариант самый лучший. Грубая телесность была сейчас спасением.

А вскоре она и вовсе лишилась дара речи, только судорожно вздыхала, когда он набирал скорость, и непристойно стонала, когда замедлялся. Пальцы его оставляли синяки на бедрах. Таласин стремительно проваливалась туда, где не было ничего, кроме нее, мужа и войны между ними. Оргазм нарастал внутри, и она просунула дрожащую руку между телами с отчаянным желанием усилить возбуждение, подтолкнуть себя к краю пропасти.

Аларик замедлил темп, наблюдая за ней. Глаза его горели ярче звезд, не отрываясь от ее безымянного пальца, скользящего по комку нервов между ног. Блеск обручального кольца с камнем вулана отражался на его лице, как солнечные лучи на озерной глади, как призрачные следы слез Пожирателя миров.

И тот же свет взорвался перед глазами Таласин, когда она кончила, извиваясь всем телом в конвульсиях, а потом, обессиленная, рухнула на простыни. Кровать непристойно скрипнула, когда Аларик склонился над ней, впившись в губы яростным поцелуем, сложив ее почти пополам, тоже стремясь к разрядке, запустив пальцы в ее спутанные волосы.

Слишком близко. Слишком много. Все слишком. Ей следовало бы отстраниться. Вывернуться. И она почти это сделала, но тут его бедра дернулись, а с губ, уткнувшихся в ее шею, сорвалось ее имя. Волна тепла окатила Таласин, когда муж кончил в нее, и на миг обмяк, навалившись всем весом, лишив возможности дышать.

Впрочем, через секунду он перекатился на спину, и некоторое время они оба, лежа плечом к плечу, молча разглядывали складки балдахина. Бешено колотящиеся сердца успокаивались, и пот подсыхал на разгоряченных телах.

Потом рука его нашла ее руку. А Таласин слишком устала, чтобы отстраниться. По крайней мере, так она сказала себе.

Голос его, хрипловатый, тоскливый, нарушил тишину:

– Иногда мне хочется...

Аларик запнулся, и это, в свою очередь, лишило Таласин смелости. Она, не моргнув глазом, осадила Бакуна, но в том, что касалось мучительно нежных поцелуев и неземных ласк, становилась трусихой.

Она не хотела, чтобы он продолжал. Тем более сейчас, когда разум затуманен его – такой опасной – близостью.

И тогда оба они согласились, что не станут пересекать определенную грань.

Таласин повернулась набок, закинув на Аларика руку и ногу. Этим ходом она рассчитывала удивить настолько, чтобы муж лишился дара речи, и ей это удалось. Даже слишком. Он подвинулся так, чтобы Таласин устроилась на его бицепсе, как на подушке, и привлек ее ближе.

– Спокойной ночи, – прошептала она, прижимаясь.

Аларик не ответил, но пальцы его гладили ее плечо, выводя навевающие дрему узоры, пока жена не заснула, вдыхая его запах.

Глава тридцать первая

Улетевшая одной из последних Урдуя вернулась одной из первых. Таласин сочла это продуманным государственным актом: Доминион нуждался в заверении в том, что все вернулось на круги своя. И если люди, добравшись до дома, увидят, что Захия-лахис благополучно правит страной из Купола Небес – что может быть лучше?

Но Таласин также полагала, что никогда и ничего уже не будет прежним. Теперь, когда Разрыв оказался дыханием спящего под землей гигантского дракона...

– И что, все прорывы такие? – размышляла Ниама Лансун. – Ветер, буря, дождь и прочее – неужто мы все это время пожинали драконье дыхание?

– Надеюсь, нет, – вздохнул Кай Гитаб, раджан из Като. – Иначе я даже не представляю, что нам делать, если они проснутся.

Совет Урдуи собрался через два дня после Безлунной Тьмы. Чтобы присутствовать на нем, Таласин наконец вылезла из постели, хотя и была все еще истощена. Аларик даже не пошевелился, когда речь зашла об отправке из Иантаса в столицу, а у нее не хватило духу заставить его сопровождать себя на этот «разбор полетов», тем более что силы ему еще ох как понадобятся на завтрашнем придворном маскараде.

– Состояние Пожирателя миров – это своего рода спячка, полагаю, – сказала Ишан Вайкар. – Замедление метаболических процессов – возможно, для продления жизни? До этого старейшему из зарегистрированных драконов насчитывалось чуть меньше девятисот лет... Я считаю, Бакун, пробуждаясь всего на час каждую тысячу лет, с каждым разом выбрасывает все больше и больше магической энергии. Затем цикл начинается заново. Хотя это не объясняет других, прежних случаев активации Разрыва.

Ишан очень старалась увязать науку с фольклором. Но Таласин знала лишь то, что видела в глазах Пожирателя миров.

– Он выдыхает Пустопропасть каждый раз, когда видит сны, – сказала она. – Сны о битве. Сны о ней.

Собравшиеся за столом беспокойно переглянулись. Люв Расми, тетка Сураквела и правая рука Урдуи, вертела свои опаловые перстни.

– Если там и впрямь была битва, как нашим предкам удалось загнать такого исполина в вулкан?

– Тогда в Ненаваре были другие эфироманты, – сказал Гитаб. – Не только заклинатели. Наверное, они и помогли. – Он поправил очки, сползшие к кончику носа. – Возможно, нам следует просто убить его.

Раджан посмотрел на Таласин почти с надеждой, напомнив об обещанном – в тусклом, увешанном портретами зале – союзе.

– Об этом не может быть и речи, – отрезала Урдуя. – Нам нужен Разрыв. Это наше главное, уникальное на Лире оружие.

– Теперь едва ли уникальное, харликаан, – возразил Гитаб. – Смею напомнить, что Кесатх прибрал его к рукам...

– Мы все еще не знаем, каким образом они поддерживают свои ограниченные запасы, – ответила Урдуя. – Что произойдет, если Разрыв исчезнет навсегда и эфирные сердца Ненавара истощатся? Тогда Империя Ночи останется единственной нацией, обладающей подобной технологией. А я не собираюсь давать кому-либо подобное преимущество, союзники они нам или нет.

«Тем более что этих вышеупомянутых союзников мы собираемся предать», – подумала Таласин, но вслух ничего не сказала. Гитаб, единственный из присутствующих аристократов, не знал о сделке Ненавара с Сардовией. И так и должно было оставаться, иначе он и его фракция недовольных использовала бы это против Урдуи.

При мысли о грядущей войне у Таласин подвело живот. Но из разговора с Алариком на мосту перед затмением она поняла, что он не готов задуматься о мире с Сардовией, и, вероятно, никогда готов не будет. Максимум, на что можно рассчитывать, – на шанс спасти его жизнь.

Жизнь, в которой ее уже не будет – после того, что она собирается сделать. Что ей сделать придется.

Таласин заставила себя отложить мысли об Аларике в маленький ящичек в своем сознании, а ящичек этот запереть на замок. Сейчас самое важное – продолжать двигаться вперед. И пройти через этот совет.

– Нам не нужно никого убивать, – заявила она. – Мы выяснили, что с Бакуном можно договориться. Теперь наша задача – донести это знание до следующего раза.

Голос ее слегка дрогнул. Тысяча лет – это очень много.

– Но можно ли с ним договориться до того, как он выдохнет пустоту в ночь семилунного затмения? – спросил Гитаб, и от внимания Таласин не укрылось, что обращается он к ней куда мягче, чем к Урдуе. – Или нашим потомкам все равно потребуется магия затмения, чтобы остановить Мертвый Сезон? Ведь нет никакой уверенности в том, что мы будем обладать ею через тысячу лет.

– Некоторая уверенность есть, – осторожно сказала Ишан. – Эфиромантия передается через кровь. Мы не знаем, чья именно кровь обладает свойствами, благоприятствующими магии затмения, Дома Ивралис или Дома Оссинаст, но... – Она опустила взгляд, словно сию секунду с величайшим интересом обнаружив собственные руки, сложенные на коленях. – Мы можем сохранить и ту и другую, если род ее светлости и императора Ночи не прервется.

Люв, Ниама и Элагби дружно охнули. Захия-лахис, слишком осмотрительная для проявления эмоций, слегка напряглась. Но принц, все это время сохранявший полное спокойствие – хотя и выглядевший, откровенно говоря, немного скучающим, – теперь явно пришел в ужас.

И Таласин – или той девочке, которой она была прежде, – тоже полагалось ужаснуться. И покраснеть, начать заикаться, возмутиться самой перспективой произвести на свет наследника от Аларика Оссинаста, тем более что ей уже пришлось выйти за него замуж и однажды предстоит уничтожить его империю.

Но она кое-чему научилась у бабушки. И просто наблюдала за раджаном Гитабом, который, едва заметно хмурясь, следил за реакцией остальных членов совета.

– Такая тишина, что упадет булавка – услышишь, – лениво проговорил наконец мужчина. – Супружеский долг уже обязывает лахис'ку и императора Ночи сохранить род. Так что новая цель отнюдь этому не противоречит, верно?

Таласин усилием воли растянула губы в улыбке, надеясь, что выглядит это весело и безмятежно.

– Вы уж простите моего отца, раджан Гитаб. Он не выносит подобных разговоров, когда речь идет о его единственной дочери.

Элагби кашлянул.

– Воистину не выношу. – И он откинулся на спинку кресла.

Урдуя демонстративно посмотрела на настенные часы.

– Давайте соберемся и обсудим это в другой раз, – сказала она. – У Алюнсины забот невпроворот с подготовкой Иантаса к завтрашним празднествам.

Однако короткий взгляд, брошенный на внучку, ясно давал понять: в следующий раз, когда они заговорят на эту тему, Кая Гитаба в числе присутствующих не будет.

Не то что бы Аларик ожидал – или хотел, – что ненаварцы падут перед ним ниц за то, что он спас их от мрачного призрака Мертвого Сезона, но капелька благодарности от королевского портного пришлась бы весьма кстати.

Однако, когда вышеупомянутый портной явился днем в Иантас, Аларику, как обычно, пришлось претерпеть несколько унизительных минут. Возможно, он справился бы куда лучше, если бы выспался, а не был бесцеремонно разбужен безумолчным визгом поморника за окном спальни, принесшего весть о том, что штормовик императора вернулся в Порт-Самоут, после того как бежал от Пустопропости вместе с ненаварскими кораблями.

Вдобавок ко всему, Белрок сильно побледнел при виде шрама, и, хотя портной быстро взял себя в руки, его реакция нисколько не расположила к нему Аларика.

– Что ж, полагаю, на этом наша последняя примерка закончена, ваше величество, – сказал Белрок Аларику, пока его помощник аккуратно укладывал маскарадный костюм в сундук. – Я еще внесу кое-какие изменения и доставлю готовый наряд завтра.

– Хочешь сказать, что это еще не все? – рявкнул Аларик.

– Я горжусь, – с ледяной надменностью произнес Белрок, – безупречным качеством любой одежды, выходящей из-под моей иглы. Есть несколько мелких деталей, которые можно улучшить. Конечно, заметны они будут лишь наметанному глазу...

Аларик точно знал, куда Белрок может засунуть свой наметанный глаз, но ему не терпелось завершить эту неприятную встречу. Они покинули кабинет и некоторое время были вынуждены идти вместе в неловком молчании, поскольку обоим нужно было спуститься вниз. Подручные портного тащились за ними следом.

К счастью, в фойе они столкнулись с Таласин и Ниамой. Покончив с неизбежными официальными приветствиями, Белрок повернулся к Ниаме с восторженным возгласом:

– Дайя Лансун! Мой свет, моя муза!

– Перестань, Белрок, – сказала Ниама, однако, не раздумывая, с очаровательной улыбкой пожала портному руку. – Мы с ее светлостью только что закончили отшлифовывать план рассадки гостей на маскараде.

– Скучные вы, аристократы, – упрекнул ее Белрок. – Ну что это за жизнь? Хорошо, что время от времени случаются дипломатические кризисы.

– Вообще-то я сомневаюсь, что дайя Расми в данный момент способна на что-то большее, – съязвила Ниама, и Белрок от души расхохотался. – Хотя недавний совет явно освежил ее. Какие только чудеса не случаются, когда Мертвый Сезон предотвращен! – Она повернулась к Аларику. Если шрам на его лице и напугал ее, дама этого не показала. – Кстати, спасибо вам, ваше величество...

– Как ты? – выпалил Аларик, глядя на Таласин. Спросил так, словно они не виделись целую вечность, а не ночевали вместе.

Но, прежде чем успел извиниться за глупый вопрос, она ответила, не отрывая взгляда от носков собственных туфелек:

– В порядке.

– Это хорошо.

– А ты?

– Я... в порядке.

Аларик смутно осознавал, что потрясенный Белрок восхищенно вертит головой, переводя взгляд с него на Таласин и обратно.

– Не выпить ли нам чаю, мастер Белрок? – прощебетала внезапно Ниама и, не дожидаясь ответа, потащила портного прочь. – Увидимся на маскараде, ваша светлость, ваше величество!

– Но... – Белрок пытался протестовать, однако Ниама вытолкнула его за дверь.

Помощники портного, поклонившись Аларику с Таласин, тоже удалились.

– Вообще-то чай действительно приготовлен, – пробормотала Таласин, бросив несколько тоскливый взгляд на то место, где только что стояла дайя Лансун. – Не думаю, что ты захочешь присоединиться ко мне?

Аларику потребовалось секунды полторы, чтобы сообразить, что жена обращается к нему.

– Пойдем.

Оставалось только надеяться, что прозвучало это не слишком нетерпеливо.

Таласин привела Аларика в ту самую инкрустированную ракушками беседку среди гибискусов, в которую он однажды ворвался, помешав беседе придворных дам. Сегодня чай был ярко-лазурного цвета, заваренный на лепестках клитории. Любимый сорт Ниамы. А Таласин было все равно.

Аларик разлил чай, они выпили. Таласин, как всегда, старалась не хмуриться и не морщить нос.

Сидя напротив нее за столом, Аларик чуть наклонил к плечу голову:

– Ты совершенно равнодушна к чаю.

– Вода с листьями, – фыркнула она.

Губы его дрогнули.

– Тогда зачем его подавать?

– Потому что этого от меня ожидают лорды и леди.

– А что бы предпочла ты?

Таласин прикусила нижнюю губу, размышляя над ответом.

– Какао, полагаю.

Теперь скорчил гримасу Аларик, но, подозвав одного из слуг, коротко приказал принести какао. Таласин решила не сообщать, что среди аристократов Доминиона не принято пить какао в этот час; честно говоря, ей даже понравилось такое проявление внимания. И она заметно оживилась, когда на стол поставили исходящий паром чайник с густой сладкой жидкостью.

– Ты наследница ненаварского трона, – заметил Аларик, попивая свой чай и глядя на прихлебывающую какао Таласин. – И не обязана делать то, чего тебе не хочется. В сущности, ты вообще можешь ввести новую моду.

– Боюсь, и новая мода тебе бы не понравилась, судя по недавнему выражению лица.

– О, – он усмехнулся так, что солнечный свет сделался еще ярче. – Подловила.

– Ты подловил меня первым. Я думала, у меня лучше получается скрывать отвращение.

– Ну, все дело в одном жесте. Ты... – он несколько смущенно почесал щеку, – определенным образом вздергиваешь подбородок, когда борешься с обстоятельствами, которые тебе не по нраву...

– А у тебя глаз дергается. – Она поежилась, несколько обеспокоенная тем, что он научился разбираться в ее настроениях по таким незначительным, но все-таки интимным приметам. И не знала, хорошо или плохо то, что и она тоже заприметила в нем подобные мелочи.

Но сейчас у него ничего не дергалось. Наоборот, в уголках глаз появились морщинки, потому что Аларик улыбнулся. И Таласин не поняла, почему от этого у нее перехватило дыхание. Как будто от поцелуя.

– А что было бы с моим глазом, если бы я пошел на совет? – поинтересовался он. – Что... Эй, ты как?

Таласин подавилась какао. Но, прежде чем Аларик вскочил со стула, чтобы проверить, как она, вскинула руку, показывая, что все в порядке.

– На совете у тебя бы задергались оба глаза, – выдавила она, утирая рот рукавом. И тут же вспомнила, что для этого существуют салфетки. Так бы и влепила себе пощечину.

Она рассказала ему о предложении Ишан Вайкар – насчет того, что кровная линия Оссинастов и Ивралис должна быть сохранена, чтобы остановить следующий Мертвый Сезон. Рассказала, хотя и чувствовала себя при этом неловко. Рассказала потому, что рано или поздно он все равно бы узнал.

А еще потому, что в глубине души чувствовала, что это единственная тема, в которой она может быть честна, не рискуя ничьей жизнью или безопасностью.

Новости Аларик воспринял с совершенно невозмутимым видом. Ни один его глаз не задергался.

– Сегодня я услышала об этом впервые, – поспешила добавить она. – Раньше мне это и в голову не приходило. Все это время я принимала меры...

– Таласин. – Голос мужа, по ее мнению, был слишком спокоен, зато остановил ее бессвязный лепет. Аларик глубоко вздохнул. – В глубине души я всегда знал, что в конечном счете нам придется пойти на это. Обоим нашим королевствам нужны наследники. И чем старше мы будем становиться, тем насущнее будет эта потребность для наших дворов. Новый план не меняет ничего, что подразумевалось и так, когда мы заключили брак.

Мир накренился, стремительно истончаясь. Дети. От Аларика. Сын для Кесатха, дочь для Ненавара. Будущее плыло перед глазами, расплывчатое, пока что безликое...

– Все, о чем я прошу, – продолжил он, – это подождать, пока ситуация на Континенте не стабилизируется. Я не хочу, чтобы наши дети росли в военную пору.

«Как росли мы».

Не произнесенные слова тяжело повисли в воздухе.

В этот момент Таласин видела перед собой вовсе не императора Ночи. Она видела мальчишку, которого, как и ее, отправили на фронт слишком рано и который понимал, что это влечет за собой. И видела мужчину, полного решимости стать лучше, чем в прошлом.

«Было бы так легко любить тебя в другой жизни».

Сколько тоски и сожаления принесла с собой эта мысль. А потом она сделалась обжигающей, и Таласин оттолкнула ее.

– Да, – сказала она. – Я согласна подождать.

– Значит, договорились.

Аларик окинул взглядом сад, изобилующий оранжевыми и красными цветами гибискуса с их огромными, похожими на юбки лепестками, испещренный вьющимися среди кустов посыпанными галькой дорожками, покрытый зеленой травой... Как тут все живописно. Идиллически.

Нереально.

– Мы достигли черты, – задумчиво проговорил Аларик, вторя мыслям Таласин. – Последние пять месяцев я только и думал, что о Безлунной Тьме. На этом фундаменте вырос наш брачный договор. А теперь дело сделано.

«И договор выполнил свое назначение». Осознание этого обрушилось на нее как удар. Таласин крепче стиснула чашку. Остатки сардовийцев и собранные ими союзники сделают свой ход. И Аларик узнает, что она изначально собиралась его предать.

Его захватят в плен. Это единственный выход. Хотя возможна еще ссылка...

– Что-то не так?

Его серые глаза смягчила забота, которой она не заслуживала.

– Да нет, просто задумалась о рассадке гостей.

Ну и что, еще одна маленькая ложь на общем фоне...

– Та «шлифовка», о которой упомянула дайя Лансун?

– Да.

В груди защемило.

Таласин продолжила рассказ о проблемах, над которыми они с Ниамой корпели после совета, о всяких тривиальных вещах, и муж внимательно слушал, время от времени вставляя какое-нибудь ироничное замечание. Вдыхая густой, напоенный цветочными ароматами и пыльцой воздух, глядя в небо, голубое, как его чай, Таласин на какие-то доли секунды позволяла себе поверить, что дни эти будут длиться вечно. Что не будет ни штормов на горизонте, ни запутанной паутины интриг. Что так может быть всегда.

Глава тридцать вторая

За два часа до маскарада Аларик вошел в гардеробную, как осужденный идет на виселицу, и в этой гардеробной подвергся жестокой пытке палача-Белрока, на сей раз воспринимая происходящее куда менее благосклонно, чем уже ставшие привычными неотъемлемые недостатки придворной жизни. Белрок хлопотал над Алариком целую вечность, охая, причитая, бормоча себе под нос что-то на ненаварском, укладывая императору Ночи волосы, водя по его лицу кисточками, обмакнутыми в разные – ужасающе блестящие – краски. Как, во имя всех богов, Таласин мирится с этим почти каждый день?

Некоторое время спустя Аларик услышал, как в королевские покои вошла его жена со свитой. До ушей его донеслись шаги и приглушенная стенами женская болтовня. Он хотел встать, чтобы поздороваться с Таласин, но Белрок издал звук, который иначе как визгом не назовешь.

– Ваше величество, при всем моем уважении, это весьма деликатный процесс! Не шевелитесь, пожалуйста!

Удостоенный мрачного взгляда Аларика, Белрок лишь фыркнул и решительно продолжил работу, выхватив из набора разнообразных инструментов очередную кисточку.

– В любом случае будет гораздо лучше, если вы с лахис'кой увидитесь, уже завершив облачение. Чтобы оценить эффект в полной мере.

Уже смеркалось, когда Белрок объявил, что удовлетворен плодами своих трудов и протянул Аларику ручное зеркало – для ознакомления. Моргая, Аларик уставился на свое отражение. Все оказалось не так плохо, как он боялся. Нет, конечно, он выглядел так, словно кто-то опрокинул на него ведро блесток, но большая их часть сосредоточилась в волосах. Золотая пыльца припорошила элегантно растрепанные черные пряди. На лице блестки расположились на висках, скулах и дымных линиях шрама. Крохотные золотые искры рассыпались по бровям, а от глаз тянулись стрелки цвета полуночи. И нижнюю губу рассекала точно пополам золотая полоска.

– Все в строгих традициях эстетики Доминиона, император Аларик. Это метка супруга, – пояснил Белрок, заметив, на что обращен взгляд его «подопечного». – Символ поцелуя лахис'ки. Знак ее благосклонности. – Портной задумчиво наклонил голову. – Поразительно. Его величество выглядит весьма мило.

– Сам себя хвалишь? – сухо уронил Аларик.

– О, несомненно, – высокомерно ответил Белрок. – Все мы должны получать заслуженную похвалу. Без этого жизнь станет воистину печальна.

Полностью одетый, Аларик ждал в спальне, когда из гардеробной появится Таласин. Ждал он стоя, потому что опасался сорваться и вышвырнуть Белрока из окна, если тот еще раз напомнит ему о необходимости быть осторожнее и не садиться на плащ. Навязанная ему маска, в отличие от привычных доспехов, прикрывала глаза, нос и верхнюю половину щек, но была такой же тяжелой, потому что была отлита из чистого золота и в избытке украшена драгоценными камнями.

В комнату впорхнула служанка, совсем молоденькая девушка в своем, наверное, лучшем платье и маске с длинным носом и блестящими усами.

– Все в сборе! – выпалила она с сильным акцентом на морском всеобщем. – Уже пора, спускайтесь, пожалуйста... – Она осеклась, видимо, рассмотрев Аларика. – О, его величество выглядит очень мило!

Присев в поспешном реверансе, девушка убежала. Аларик нахмурился. Белрок же выглядел очень довольным собой.

Наконец дверь в гардеробную Таласин приоткрылась, и она вышла. У Аларика перехватило дыхание. И дара речи он тоже лишился. Следом за женой шли Цзи, портниха, ее помощницы, но видел он только Таласин. Потому что в этот момент просто не мог смотреть на кого-то другого.

Каштановые волосы жены были уложены в высокую прическу, перевиты тонкими золотыми цепочками из горных лилий и усыпаны крохотными изумрудами и бриллиантами. Такие же камни сверкали на крыльях бабочки, что прикрывали верхнюю половину лица. Длинная шея и обнаженные плечи не нуждались ни в каких ожерельях, поскольку сам корсаж платья являл собой шедевр ювелирного искусства. Узкая полоска переплетающихся золотых листьев обвивала грудную клетку, едва прикрывая соблазнительные округлости. Вниз от листьев тянулись изящные стебли, меж которыми виднелся подтянутый смуглый живот, а уже к стеблям крепилась роскошная зеленая юбка, спереди покороче, сзади подлиннее, выставляющая на всеобщее обозрение изящные икры и тонкие щиколотки, перевитые инкрустированными бриллиантами ремешками туфелек на высоких каблуках.

Аларик чувствовал, как мозг его растекается, превращаясь в кашу. И дело не только в тонкой, звонкой, неземной фигурке Таласин. Опешил он при виде ее кожи. Сияющей, словно подсвеченной изнутри. Вообще-то он понимал, что достижению такого эффекта способствовали ванны из козьего молока и жемчужная пудра, но Таласин несла свой собственный свет, была соткана из него, ее сияние окутывало его...

«Как окутает и всех остальных на этом маскараде», – шепнул внутренний голос, обитающий в самом неприглядном углу разума.

Он и раньше видел ее в довольно откровенных нарядах, но никогда еще не сталкивался с перспективой разделить это зрелище с целым бальным залом, полным знати Доминиона. Тугой, жгучий ком набух в груди при мысли о том, что другие мужчины будут пялиться на Таласин из-под масок и выстроятся в очередь, чтобы поцеловать ей руку и потанцевать, лапая ее тело. Боги, ему даже захотелось пинками выгнать из комнаты Белрока просто за то, что тот тоже смотрит.

– Ты в этом не выйдешь, – прорычал Аларик.

Таласин уставилась на него из-под золотой маски; он видел, как жена прищурилась.

– Что ты сказал?

Цзи и другие дамы не мешкая подхватили Белрока и скрылись за дверью. Едва Аларик и Таласин остались одни, руки Аларика сжались в кулаки.

– Ты меня слышала.

– Тогда позволь перефразировать. – Таласин уперла руки в бока.

Что ж, сардонически подумал Аларик, это универсальный жест, означающий, что у чьего-то мужа большие неприятности.

– Что заставило тебя предположить, что у тебя есть какое-то право указывать, что мне носить и в чем выходить?

– Дело не в этом, – буркнул Аларик, не зная, как объяснить, что все теперь по-другому, что он чувствует иначе, что не хочет, чтобы кто-то другой хотя бы подумал при виде нее о тех вещах, которые она позволяет ему делать с ней.

– Так в чем же? – Не получив немедленного ответа, Таласин поджала губы и продолжила, буквально сочась сарказмом: – Я искренне сожалею, что мой костюм не соответствует твоим стандартам, но уже слишком поздно переодеваться во что-то другое.

– У тебя полный гардероб платьев, – парировал Аларик. – Наверняка там найдется что-нибудь... – Чувствуя себя жутко неловко, подыскивая подходящее слово, он ухватился за первое попавшееся и понял, что фатально ошибся, едва оно слетело с губ, – менее непристойное.

На лбу его жены запульсировала жилка.

– Если я захочу, могу выйти туда и голой...

– Пожалуйста, не надо, – тут же выпалил он.

– ...и никто не сможет меня остановить, а уж ты тем более, – прорычала Таласин. – А сейчас мы уже опаздываем, так что можешь проводить меня вниз, а можешь остаться тут и гнить в свое удовольствие! Мне плевать!

Громко топая, она выскочила из комнаты, рывком распахнув дверь и едва не прибив ею Цзи, Белрока и прочих ненаварцев, сгрудившихся у створки, подслушивая.

Аларик редко позволял себе грубые выражения, но сейчас, выругавшись себе под нос, поспешил за женой. Ночь обещала быть долгой.

«Да что с ним такое?»

Таласин кипела от злости всю дорогу, спускаясь из королевских покоев на второй ярус замка. В вестибюле перед бальным залом они с Алариком должны были подождать, когда потушат свет, а потом смешаться с толпой. В отличие от других мероприятий, здесь не предусматривался торжественный выход королевской семьи, чтобы сохранить иллюзию маскарада – иллюзию того, что ненаварцы не сумеют тут же опознать Захию-лахис, ее наследницу, императора Ночи и принца только потому, что их глаза и носы прикрыты. Все это было, конечно, немного глупо, но, опять-таки, при дворе Доминиона процветало подобное притворство.

Урдуя и Элагби уже проскользнули в зал. В тишине прихожей, где не было никого, кроме них двоих, Таласин практически чувствовала, какую ожесточенную внутреннюю борьбу ведет сейчас ее муж сам с собой. Она старалась не обращать на него внимания, но его, как всегда, было трудно игнорировать.

Она попыталась взглянуть на ситуацию с его точки зрения. Правда попыталась. Континентальная мода требует больше слоев, больше прикрытого тела – из-за климата. Так что ничего нет странного в том, что ненаварский наряд шокировал Аларика, хотя Таласин и подозревала, что вообще-то этот вопрос должен был возникнуть много раньше.

Однако попытка Таласин проявить понимание провалилась. Глядя на мужа, она чувствовала одно лишь раздражение. А жаль – с учетом того, как он выглядел. Ее сердце даже споткнулось, когда она впервые увидела Аларика в этом костюме. По бокам его маски, чуть выше глазниц, высилась пара золотых рогов, царственных и великолепных. Его безупречно сшитая накрахмаленная туника такого же глубокого, переливчато-зеленого оттенка, как и ее юбка, была перехвачена на талии золотистым шелковым кушаком, гармонирующим с отделкой высокого ворота и широких манжет. Перед туники украшала вышивка золотой нитью в виде стилизованного дерева. Тонкий ствол тянулся по правой половине груди; от него сияющими лучами расходились голые ветви. Белрок, похоже, сжалился над Алариком, скроив ему довольно простые брюки из черного шелка разной плотности, зато парадные сапоги были темно-багровыми, точно ягоды шелковицы, как и ниспадающий с широких плеч плащ.

Цвета эти эффектно контрастировали с бледной кожей и черными как смоль волосами. И Таласин нравилась поэтичность метафоры, нравилось быть бабочкой для своего оленя – пока олень не разинул свой дурацкий рот.

Слуга, одетый жуком, раздвинул тяжелые бордовые занавески, отделяющие вестибюль от бального зала. Понимая, что нужно соблюдать приличия, Таласин молча схватила Аларика за руку и пристроила ладонь под его локтем. Муж нахмурился, потом поджал губы в недовольной гримасе.

Пыльный, редко используемый бальный зал Иантаса полностью преобразился. Сейчас воздух в нем был напоен ароматами несметного числа букетов из роз и гибискуса, водруженных на мраморные пьедесталы. Звездные узоры на драпировках и скатертях поблескивали в приглушенном свете бронзовых люстр с хрустальными подвесками. И сама толпа была истинным великолепием, морем драгоценных масок и фантастических костюмов. Одни гости наслаждались в изобилии представленными закусками и изысканными винами, другие весело болтали, сбившись небольшими группками, третьи скользили со своими партнерами по мраморному полу танцевальной площадки под легкие напевы струнного оркестра.

Пробираясь сквозь блистающую толпу, Таласин надеялась, что они с Алариком достаточно хорошо притворяются, что терпят друг друга.

Они подошли к королеве Урдуе, узнать которую было нетрудно: она явилась в серебряной маске дракона и платье с узором в виде чешуи с пышнейшим оборчатым воротом. Аристократка в маске колибри, с которой беседовала королева, не шла с ней ни в какое сравнение.

Захия-лахис поздоровалась с Таласин, затем внимательно посмотрела на Аларика поверх бокала с шампанским.

– Император. С возвращением в мир живых.

– Прошу прощения за то, чтоб пропустил совет, харликаан, – сухо ответил Аларик. – Сдерживать Разрыв оказалось труднее, чем я ожидал.

– Вполне понятно, – сказала Урдуя. – Я не претендую на знание эфиромантии и не могу даже представить... – Она повернулась к женщине в маске колибри, включив наконец в разговор и ее. – Вы, конечно, помните дайю Мусал.

– Разумеется.

Тон Аларика оставался абсолютно бесстрастным, потому что, как поняла Таласин, на самом деле он не вспомнил аристократку, которая, среди прочих, устроила ему веселую жизнь на банкете по случаю помолвки. И Таласин, чтобы избежать неловкой ситуации, вмешалась:

– Как хорошо, что вы двое можете познакомиться при более приятных обстоятельствах. Будем надеяться, дайя Мусал, что этим вечером дуэлей не будет, не так ли?

Ралья Мусал мелодично рассмеялась, сверкнув карими глазами над острым, как игла, клювом бронзовой маски.

– Ни у кого здесь не хватит отваги вызвать на дуэль человека, который помог спасти Ненавар. Даже у лорда Сураквела – держу пари, едва ли он жаждет нового раунда, после того как был наголову разбит его величеством в прошлый раз!

«Это пари вы бы проиграли, миледи», – подумала Таласин.

Пока Ралья щебетала с Алариком, королева Урдуя, воспользовавшись возможностью, наклонилась к Таласин и шепотом приказала на языке Доминиона:

– Проследи, чтобы Мантес и его величество держались подальше друг от друга.

– Если первый вообще появится нынче вечером, – пробормотала Таласин.

– О, он появится. – Урдуя глотнула шампанского. – Этот мальчишка определенно живет для того, чтобы доставлять мне неудобства.

«Сколько уже, – спросил себя Аларик спустя бесконечно долгое время, – я торчу в этой комнате?»

Несомненно, дольше, чем ему пришлось держать сферу затмения, сопротивляясь Разрыву. Несомненно, дольше, чем спал Бакун под костями мира.

Все больше и больше аристократов подходили к нему, дабы побеседовать. Этикет требовал, чтобы все, даже отделившиеся от толпы и образовавшие собственные обособленные группки, общались на морском всеобщем, чтобы Аларик, если захочет, мог принять участие в разговоре. И ему приходилось принимать участие, иначе он впустую растратил бы с таким трудом завоеванное благорасположение Доминиона.

Ко всему прочему, некоторое время назад Таласин увели танцевать, и она еще не вернулась, сменяя одного нетерпеливого партнера за другим.

– Лахис'ка не только остановила Пустопропасть, но и устроила великолепную вечеринку, – заметил один из аристократов. – Похоже, ее светлость – женщина, обладающая многими талантами.

Аларик оторвал взгляд от кружащейся в танце Таласин, чтобы посмотреть на заговорившего мужчину. Или, вернее, мальчишку. Лет двадцати от силы, чьи губы угнездились между бритвенно-острыми клыками маски летучей мыши, а в ухе болталась серьга: крупный каплевидный хризолит. Аларик понятия не имел, кто это, но быстро пришел к заключению, что ненавидит этого парня.

Ненавидел он и того типа, с которым танцевала Таласин: напыщенного аристократа в лягушачьей маске, который имел наглость просто подойти к ней и пригласить на вальс, когда она только-только остановилась и любой приличный человек сообразил бы, что ей необходимо немного отдохнуть. Ненавидел и стоявшую неподалеку троицу щеголей, не скрывающих своего восхищения лахис'кой, громогласно комментируя изящество и отличное чувство ритма его жены.

– Признаюсь, я завидую лорду Ялтику, – сказал один из них. – Надеюсь, ее светлость и меня удостоит танца.

– Она уже улыбалась тебе на последнем официальном обеде, – возмутился его приятель. – Теперь наша очередь...

А третий заметил, что Аларик хмурится, глядя на них. Он подтолкнул своих товарищей локтем, и все трое, вежливо улыбнувшись, синхронно поклонились императору. После чего возобновили разговор.

Аларик очень старался не чувствовать себя смертельно оскорбленным, но получалось у него это из рук вон плохо.

Подошел принц Элагби, отсалютовал бокалом, чтобы, судя по всему, произнести бодрый тост, но слова, сказанные им у самого уха Аларика, были серьезны:

– Я понимаю, что на Континенте все по-другому, ваше величество. Здесь же принято, чтобы на подобных сборищах мужчины лебезили перед дамами и восхищались ими. Это просто один из способов скоротать время, и женщины воспринимают все как должное.

Аларик возблагодарил оленью маску, скрывшую румянец на щеках. Неужели его мысли так легко прочесть?

Элагби иронически усмехнулся.

– Ваш сердитый взгляд, направленный на всех этих юных лордов, говорит очень о многом, император Аларик.

Прислушавшись к предупреждению Элагби, Аларик, после того как принц удалился к другим гостям, попытался расслабиться или хотя бы не кривить рот. Чтобы отвлечься, он переключил внимание на Урдую – как раз вовремя, чтобы увидеть, как королева выходит на танцпол с пожилым раджаном в костюме кабана. Атмосфера в зале слегка изменилась, ненаварцы принялись перешептываться, прикрываясь кружевными веерами и ладонями в перчатках.

Люв Расми мигом ввела Аларика в курс дела. Дамочка болтала весь вечер – точнее, осыпала Аларика сплетнями. Чрезмерную разговорчивость дайи он списал на облегчение от того, что никто не погиб.

– Это раджан Бирунгкил из Туманных Террас. В свое время он был фаворитом королевы Урдуи.

Аларик нахмурился.

– Фаворитом, – повторил он бездумно.

Аларик знал, что это означает на самом деле на придворном жаргоне. Одни говорят – «супруг», другие – «партнер», третьи – «фаворит».

Люв бросила на него неодобрительный взгляд:

– Захия-лахис некогда была молода, ваше величество.

Но не это стало причиной его замешательства. Несмотря на все громкие клятвы, которые они с Таласин дали друг другу у драконьего алтаря, очевидно, брак здесь был так же священен, как и в Кесатхе, – то есть не священен вовсе.

А Люв продолжила защищать свою повелительницу от того, что, очевидно, считала ханжеством Аларика – с высокомерной чопорностью, присущей всем аристократам Доминиона:

– Конечно, я понятия не имею, как там у вас в Кесатхе, но здесь такое в порядке вещей, император Аларик. Женатым людям, в конце концов, тоже нужно заключать стратегические альянсы. И, как и брак, это просто еще один способ маневрировать на политической арене...

Аларик перестал прислушиваться к излияниям Люв. Его панический взгляд снова упал на Таласин. После лорда в лягушачьей маске она сменила уже двух партнеров, и еще немало аристократов, ждущих своей очереди, переминались у края танцевальной площадки.

Не тратя время на извинения, Аларик отошел от Люв и быстрым шагом двинулся к танцполу. В голове его мелькнула смутная идея вмешаться. Может, это и несколько бестактно, но наверняка он, как муж, имеет право спасти жену от всех этих распутников, желающих использовать ее в политических целях.

«А разве не это ты сделал, женившись на ней?» – поинтересовался противный внутренний голос, успевший оставить во рту гадкий привкус, прежде чем Аларик торопливо задвинул его на задворки сознания.

А Таласин уже вновь сменила партнера: предыдущий передал ее в ожидающие руки лохматого аристократа в маске орла и коричнево-золотом костюме с перьями, подчеркивающем мускулистую фигуру.

Сураквел Мантес.

Что характерно, сейчас вокруг Аларика шелестела речь на языке Доминиона, а не на морском всеобщем, хотя император Ночи и находился поблизости. Ненаварцы знали, когда проявлять вежливость, а когда – осторожность. Но взрывы тихого, наводящего на нехорошие мысли смеха и интригующий тон замечаний не нуждались в переводе.

Сураквел привлек к себе Таласин куда ближе, чем это было необходимо, и она тоже подалась к нему, и партнеры по танцу принялись о чем-то шептаться. Тошнотворная смесь ярости и отчаяния вскипела в душе Аларика, застя глаза, туманя разум. Возможно, ему следовало предвидеть все это еще с того вечера, когда Таласин заслонила Сураквела от Врат Теней и обратилась к нему по имени. Возможно, с тех пор это было лишь вопросом времени.

Свет в бальном зале внезапно стал слишком ярок. Гул толпы оглушал. Аларик сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах, и, не давая себе передумать, вновь решительно двинулся к своей жене. Своей.

Глава тридцать третья

– По вашей просьбе я связался с Союзом, – тихо говорил Сураквел на ухо Таласин. – Амирант велела передать, что в Ночь Пожирателя миров у нее прибавилось седины, но в остальном все в порядке.

– Слава богам, – пробормотала Таласин.

Остатки сардовийцев не эвакуировались с островов Сигвад исключительно из-за того, что риск обнаружения был слишком велик. Таласин не могла даже представить, какой ужас они, должно быть, испытывали.

– Вы в Ненаваре, лахис'ка. Здесь мы благодарим предков, – напомнил Сураквел с очень, очень слабым намеком на поддразнивание. Став свидетелем ее сделки, условием которой была жизнь Аларика, он сделался заметно холоднее. – Кстати, у меня для вас новые приказы.

Таласин пробрал озноб.

– Какие?

– Амирант хочет, чтобы вы вернулись на Континент. Выясните, каким образом Кесатх снаряжает свои боевые корабли при ограниченном запасе магии пустоты с похищенного Оссинастом коракла-«мотылька». – Сураквел закружил Таласин под музыку, так что юбки ее взметнулись над мраморным полом, потом снова привлек к себе. – Вела обсуждала это с людьми дайи Вайкар. Они считают, что все пустотные сердца Кесатха подсоединены к единому источнику, который каким-то образом способен сам восполнять энергию. Было бы весьма полезно, если бы вы нашли способ вывести этот источник из строя перед атакой Сардовии.

– И как она предлагает это сделать?

Сураквел пожал плечами:

– Вы императрица Ночи и Ткач Света. Используйте это, и побыстрее, потому что Мидзул и другие союзники уже в пути. А если понадобится моя помощь, просто пришлите орла, я рядом. – Он моргнул, глядя куда-то поверх ее плеча. – А сейчас мне пора.

– Не любишь вечеринки? – съязвила Таласин.

– Порой они доставляют мне удовольствие, – медленно проговорил Сураквел, – но в данном случае мой поспешный уход связан с тем фактом, что ваш муж приближается к нам с явным намерением совершить убийство.

С этими словами он подвел ее в танце к краю площадки и, отвесив последний учтивый поклон, растворился в толпе. Таласин обернулась; действительно, Аларик целенаправленно шагал к ней, не обращая никакого внимания на многочисленных гостей, приветствующих его.

– Мой император, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

– Моя императрица, – ответил он тем же.

Кулаки его были сжаты, серые глаза потемнели от едва сдерживаемого гнева. Гнева, которого раньше не было. Значит, это не продолжение их недавней ссоры, а нечто новое.

Таласин, едва закончившую разговор с Сураквелом об остатках сардовийцев, с головой накрыл раскаленный добела ужас.

«Аларик знает. Кто-то подслушал нас и передал ему. Или один из союзников Урдуи все-таки отвернулся от нее и все рассказал».

Это было неразумно, нелогично, но она никак не могла избавиться от этого пронзительного «Что, если?». Таласин вся оцепенела, только сердце в груди продолжало неумолимо сжиматься.

– Лахис'ка! – рядом с ней точно из-под земли возник Ито Вемпук из Шелковых земель.

Для своей тучной фигуры раджан выбрал костюм козла, и рога, торчащие из его маски, едва не выкололи Таласин глаза, когда Вемпук поклонился. Поклонился он и Аларику, хотя и с меньшим энтузиазмом. Спасение Ненавара от Пожирателя миров определенно ни в малейшей степени не расположило раджана к императору Ночи.

– Я слышал, Орьял заглядывала к вам недавно вместе с другими дамами, – обратился Вемпук к Таласин. – Надеюсь, визит не доставил вам беспокойства.

– Ваша дочь так же очаровательна, как и вы, раджан, – заверила толстяка Таласин.

Вемпук тут же раздулся от гордости.

– Позвольте сказать, лахис'ка, что нынче вы выглядите просто божественно. Истинное воплощение блистательной красоты...

– Э, спасибо, – пробормотала Таласин, больше всего озабоченная сейчас тем, как гневно сдвинулись брови Аларика, разъяренного чужим вмешательством.

– Ваш костюм бабочки божественен, он так подходит созданию солнечного света, лета, божественной благодати...

– Вы употребили слово «божественный» уже трижды, – не удержалась она.

Вемпук частенько перебарщивал с похвалами, и подшучивать над ним было легко. Он был одним из старейших друзей отца, и, возможно, если бы выросла в Ненаваре, Таласин могла бы считать его дядей.

Вемпук с притворной досадой хлопнул себя по лбу.

– Увы, так и есть! Возможно, если бы вы удостоили меня танца, я мог бы расширить свой словарный запас.

– Она уже приглашена. – Аларик плечом отодвинул Вемпука в сторону и схватил Таласин за руку.

У нее хватило присутствия духа оглянуться на раджана и одарить его извиняющейся улыбкой. Затем Таласин, прищурившись, уставилась на мужа.

– Третировать гостей на вечеринке, которую мы и устраиваем, – ужасно дурной тон, даже для тебя.

– Ужасно, но мне плевать. – Аларик потащил ее в вестибюль, через который они вошли в бальный зал.

Оркестр заиграл начальные ноты популярной быстрой джиги, и аристократы помоложе с веселым смехом высыпали на танцпол, так что Аларику с Таласин удалось уйти относительно незаметно. Ей было нелегко поспевать за широким шагом мужа, и к тому времени, как занавеска на входе упала, отсекая их от толпы, Таласин осталась совсем без сил. Зато мыслила чуть более рационально.

«Нет, он никак не мог узнать».

Она сделала глубокий вдох, успокаиваясь.

А он наклонился и поцеловал ее так свирепо, что закружилась голова.

«Ох».

Это всегда было потрясением – первое прикосновение мягких губ к ее губам. Однако Аларик не дал Таласин времени насладиться ощущением – язык его грубо проникал в ее рот снова, и снова, и снова, и это уже напоминало отнюдь не поцелуй. Таласин отвечала соответственно, полная решимости не проиграть, чем бы эта игра ни была, вкладывая в страсть все свои обиды. Только вот их тяжелые, тщательно разработанные маски очень мешали, и вскоре Таласин пришлось отстраниться, потому что золотые нити вышивки впивались ей в щеку.

– Что на тебя нашло? – прошипела она, поправляя маску.

Глаза мужа полыхнули серебром.

– Не желаю делиться.

Теперь она оказалась совсем сбита с толку. Безнадежно.

– Делиться чем?

Он нахмурился.

– Ты правда не понимаешь?

– Я же не умею читать твои мысли! – раздраженно воскликнула она.

Аларик вновь наклонился к ней, близко-близко. Таласин сердито смотрела на мужа снизу вверх. И если бы он попытался поцеловать ее снова, сейчас, после того как расстроил, она бы просто лягнула в пах.

Но он не стал ее целовать. Ну, по крайней мере, в губы.

Он впился прямо в шею.

– Не желаю делиться, – повторил он, покусывая чувствительное местечко под ее нижней челюстью. – Ни с Мантесом и ни с кем другим. – Пальцы сжимали ее талию, поглаживая обнаженную кожу на пояснице. – Мне плевать, что скажет ваш двор. Плевать, что у вас принято заводить фаворитов. Ты клялась мне.

– Это... – Ей было трудновато подбирать слова. С его рукой на спине, с резкими касаниями губ и зубов, с предательски подгибающимися коленками... – Это все потому, что я танцевала с...

Он наклонил голову, чтобы удобнее было осыпать ее шею яростными жгучими поцелуями. Золоченый рог оленьей маски приятно холодил уголок ее рта.

– Сомневаюсь, что у твоих поклонников были на уме только танцы.

Несправедливость обвинения – более, чем что-либо другое! – придала ей наконец сил, чтобы оттолкнуть мужа.

– Если и так, то это их проблема, а не моя! На меня-то ты за что злишься?

Аларик отступил.

– Я не злюсь на тебя...

– Ой, не морочь мне...

– Я ревную, Таласин, – рявкнул он.

– Значит, ты идиот! – Она топнула ногой, потому что муж ее все-таки довел. – Разве мы не обещали друг другу на Белиане, что между нами не будет бесчестья? Почему мое слово ничего для тебя не значит?

Она резко замолчала – словно крюк воткнули в живот. Ее слово действительно ничего не значило. Только не в том смысле, в каком думал он.

«Я подниму армии на твою защиту. Я встану бок о бок с тобой против твоих врагов».

Таласин клялась в этом на свадьбе и на своей коронации. Клялась, зная, что этому не бывать.

Аларик сглотнул, напрягшись. И целую вечность спустя выдавил:

– Прости.

«И ты прости, – подумала Таласин. – За все, что должно случиться».

И потому, что она не хотела просить прощения, потому что чувствовала себя жалкой, подлой, эгоистичной, потому что ее долг был предельно ясен, а Аларик все запутал, и Таласин не знала, сумеет ли и вправду спасти его, но нашла прибежище в тлеющем пламени гнева, надеясь, что этот огонь разожжет и его злость, рассчитывая на новый бой, потому что этот язык был понятней.

– Да уж, тебе следует извиниться, – фыркнула она. – Вот честно, те, другие, мужчины не были бы такой занозой в...

Губы его накрыли ее рот, затыкая, прежде чем она это осознала. Целовал он, точно наказывал, властно, почти отчаянно. И не успела она решить, ответить ли на поцелуй или все-таки пнуть мужа, он отстранился, играя желваками.

– Только посмей еще раз заговорить о других мужчинах...

– Ты первый начал, Аларик!

Она выкрикнула это прямо ему в лицо, приподнявшись на цыпочки, и...

...и следующая серия поцелуев последовала незамедлительно. Поцелуев стремительных, жестоких, чем-то и впрямь похожих на войну. Они целовались и кусались, и маски их с лязгом сталкивались, а потом оба застыли, тяжело дыша в рот друг другу. Металл снова врезался в кожу Таласин. Она вывернулась из объятий мужа, чтобы сорвать маску, но Аларик, воспользовавшись паузой, подтолкнул Таласин назад, потянув в зону отдыха вестибюля, и она шлепнулась в золоченый шезлонг, откинувшись на мягкую плюшевую спинку.

Лесным богом, сверкая золотыми рогами, Аларик рухнул перед ней на колени, подхватил левую ногу жены и, быстро чмокнув между ремешков туфли, водрузил щиколотку на свое широкое плечо. А потом, осыпая лихорадочными поцелуями обнаженную голень, подсунул ладонь под правую ягодицу Таласин, притягивая жену к себе, к своему жадному рту.

Когда он поднялся выше колена, Таласин уже дрожала всем телом, а ее нижнее белье промокло насквозь. Когда перешел к внутренней стороне бедра, она вскрикнула, и, боги, какая же это была изысканная пытка, когда он с наслаждением припадал к ее коже, оставляя синяки. Боль и наслаждение смешались в пьянящий коктейль, в котором таяло все остальное. Она нуждалась в разрядке, нуждалась так сильно, что чувствовала себя словно в Великой Степи в разгар лета, когда все готова отдать за глоток воды, который утолит раздирающую горло жажду. Таласин закрыла глаза, и в темноте за веками, под несущуюся из зала музыку, вспыхнуло солнце Сардовии.

Когда оркестр плавно перешел к тавиндалену, танцу стремительному, как ртуть, и легкому, как воздух, пальцы мужа поддели края ее нижнего белья и потянули так яростно, что просто удивительно, как ткань не порвалась. Таласин качнула бедрами, помогая, что, наверное, выглядело очень комично, однако цели своей достигла.

Но Аларик был нетерпелив – едва стянув шелковый лоскут с одной ноги, он вернулся туда, где смыкаются бедра, и, не давая Таласин возможности хотя бы смутиться, стремительно приник к ней губами...

...и был огонь, и была музыка, и треск помех, и безбрежные небеса...

Она часто гадала, на что же это похоже, еще с тех пор, как впервые услышала о подобном действе в войсках Союза. Что ж, воображение оказалось безмерно далеко от реальности. Нос его тыкался в чувствительный бугорок, а он все лизал и лизал, сильно, чувственно, и в финале каждого движения губы его сжимались, словно целуя, а при каждом касании волны наслаждения разливались по ее телу. Таласин в исступлении вцепилась в его волосы и принялась тереться о похотливый рот, не понимая, то ли этого слишком много, то ли слишком мало, но не задумываясь об этом, а только подстегивая мужа скулящими «да», «здесь», «медленнее» и «еще».

Муж ее, к счастью, соображал быстро. И, когда он нашел ритм, заставляющий ее трепетать, и с безжалостной решимостью продолжил свое дело, Таласин едва не закричала, выгнув спину и запрокинув голову. И только тогда увидела свое отражение в зеркальном потолке вестибюля: сверкающие изумрудные юбки на фоне бархатных бордовых подушек, губы приоткрыты, темная голова Аларика между ее бедер, и оба они залиты золотым сиянием. Маски, бабочка и олень усиливали иллюзию порочного очарования, и она видела и чувствовала себя богиней, которой поклоняются, и покачивала бедрами в такт тавиндалену, наигрываемому оркестром в соседнем зале.

– Нельзя... – выдохнула она, – сюда же... могут... войти...

– И? – Аларик оторвался от нее с неприлично громким чмоканьем, глядя снизу вверх горящими голодными глазами. Золотая полоска на его припухшей нижней губе слегка размазалась. – Пускай ненаварцы видят свою лахис'ку, оседлавшую лицо императора Ночи. – В его глухом голосе звучала угроза. Жаркое дыхание обжигало влажную кожу. – Пусть видят, как я заставляю свою жену кричать. Пусть знают, что и за Тенью, и под кружащимися звездами ты моя.

И он вновь наклонил голову, лаская ее развратным языком. Тело разрывалось между желаниями уклониться и отдаться блаженству, отдав предпочтение последнему – в тот момент, когда Аларик начал лизать. Ноги сами собой сомкнулись на его шее, каблуки туфель вонзились в спину, и он, застонав, удвоил усилия. Тавиндален и Таласин достигли крещендо вместе. Стон ее утонул в грохочущей симфонии, а глаза отражения полыхнули золотом, когда она окунулась в самый яростный, самый восхитительный оргазм в своей жизни.

Все еще стоя на коленях, Аларик протянул руку, поддерживая сотрясаемое сладкими судорогами тело жены. Нижняя, не скрытая маской половина его лица уткнулась в сгиб между ее плечом и шеей.

– Я ясно изложил свою точку зрения? – прохрипел он.

– Тебе следует меньше болтать, – задыхаясь, ответила Таласин, пребывающая в полном ошеломлении. – Оказывается, твоему рту можно найти куда лучшее применение.

И почувствовала, как он усмехается, прижимаясь к ней. Таласин с трудом приподняла отяжелевшую руку, чтобы толкнуть мужа, но вместо этого пальцы лишь зарылись в густые темные волосы.

А в затуманенную приятными воспоминаниями голову пришел ленивый вопрос:

– Откуда ты вообще взял эту дурацкую идею насчет моих фаворитов?

У него хватило такта изобразить смущение, излагая то, что сообщила Люв.

Таласин была озадачена:

– Вообще-то, дайя Расми обычно такая сдержанная и осмотрительная. Мне казалось, в плане конфиденциальности на нее можно положиться. Странно, что она стала вдруг сплетничать насчет прошлого королевы Урдуи.

– Наверное, вино развязало ей язык. Тебе следует отругать ее. – Аларик потерся носом о ключицу жены. – Но... позже?

– Да.

Позже – это хорошая идея. Аларик теплый, он рядом, она удовлетворена и расслаблена... Этот момент Таласин хотелось продлить еще немного.

Глава тридцать четвертая

Когда они вернулись на вечеринку, Таласин пребывала в отличнейшем настроении. Никогда еще Аларик не видел ее такой. Она щедро улыбалась каждому и даже с ним была ласкова, слегка прижимаясь, когда они беседовали с гостями, и теребила рукав, обращаясь к нему самому. Вскоре он настолько осмелел, что стал отвечать тем же и, переходя от одной группы к другой, держал руку на пояснице жены.

«Придется мне делать это снова и снова», – подумал Аларик, и губы его дрогнули, грозя растянуться в улыбке. И не только потому, что вкус ее был невероятен и вызывал привыкание – как солнечный свет, – но и потому, что он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь делал кого-то столь же счастливым. Это... пьянило.

Маскарад не кончался до тех пор, пока королева Урдуя – уже ближе к рассвету – не удалилась в одну из гостевых спален наверху. Аларик с Таласин, встав у главных дверей бального зала, прощались с утомленными аристократами. Однако многие еще танцевали или расправлялись с остатками блюд и напитков.

Последние минуты Таласин все чаще бросала тоскливые взгляды на столики с едой.

– Я намерена перекусить, – заявила она наконец, и Аларик ни капли не удивился.

А вот что стало для него неожиданностью, так это то, что супруга подняла на него свои огромные карие глаза и добавила:

– А ты хочешь чего-нибудь?

– Я насытился вдоволь, – протянул он.

И она вспыхнула. А он, глядя вслед убегающей жене, снова едва сдержал улыбку.

По пути к закускам Таласин вновь столкнулась лицом к лицу с Ральей Мусал, компанию которой составлял Кай Гитаб в костюме дикобраза. Плохое зрение не позволило раджану надеть маску, но по случаю празднества он прикрепил к оправе очков длинные позолоченные иглы.

– О, лахис'ка, – воскликнула Ралья, – мы с раджаном Гитабом только что обсуждали вашу с его величеством отвагу в Ночь Пожирателя миров! Вы спасли нас всех, и благодарность наша воистину безгранична.

– Воистину, – повторил Гитаб. – Я и мои коллеги долгое время были не в ладах с троном по определенным вопросам, но едва не случившаяся катастрофа показала то, что действительно важно. Отныне и впредь все ресурсы моего дома в вашем распоряжении.

– Как и моего, – добавила Ралья, не желая отставать. – Тепи Ресок на вашей стороне, ваша светлость!

Серьги с перьями в ее ушах подрагивали от энтузиазма дайи.

Таласин поблагодарила их, немного смущенно, но и гордясь собой. Она обретала союзников в самых неожиданных местах. Гитаб в частном порядке принес ей присягу еще несколько месяцев назад, в портретной галерее Купола Небес; а теперь заявил об этом публично, показав, что говорил серьезно.

Вежливо отделаться от пары аристократов оказалось не так-то просто, но в конце концов Таласин это удалось. В животе у нее урчало. Однако не успела она приняться за закуски, разложенные на залитых лунным светом столиках, стоящих у огромных окон бального зала, как ее обступила новая возбужденная группа: Цзи, Ниама и еще две дамы, посещавшие Иантас, еще когда Аларик только-только поселился в резиденции.

– О, лахис'ка, вы с его величеством сегодня особенно нежны! – воскликнула Байранг Матоно. – Не думаю, что за эти часы его рука хотя бы раз оторвалась от вашей талии.

– Приклеена, словно приклеена, – протянула Орьял с мечтательным вздохом, всколыхнувшим розовые крылышки богомола, украшавшие даму от шеи до пят. Под маской на ее щеках поблескивали крохотные цветы, нарисованные мерцающим красным пигментом. – Как иглы к очкам раджана Гитаба.

Остальные рассмеялись, а Таласин напряглась, надеясь, что не покраснела.

– Искренне надеюсь, что у вас, дамы, было время насладиться вечеринкой, а не только глазеть на нас, – фыркнула она с набитым ртом, дожевывая лунный пирог со свининой.

– Глазеть – это часть наслаждения, – ответила Байранг. – Скажите, этот роман начался, когда вы застряли на Чале? – Таласин чуть не подавилась. – Я очень огорчусь, если мой спасательный корабль помешал чему-то.

Нет, Байранг никогда не узнает, насколько ее поддразнивание оказалось близко к истине. Но не успела Таласин придумать ответ, Цзи толкнула Ниаму локтем:

– А как его величество рвался к ее светлости и лорду Сураквелу! Вы почувствовали большое облегчение, дайя Лансун?

– Я почувствовала облегчение в основном от того, что Сураквел ухитрился ни разу не наступить ее светлости на ногу, – сказала Ниама.

Орьял прыснула:

– Да, я помню все эти уроки танцев, когда мы были помоложе. Он был худшим учеником!

Среди веселья Таласин поймала на себе странный взгляд Ниамы, то ли из-за симпатий дамы к Сураквелу, то ли из-за ее собственных чувств к Аларику.

Но взяла себя в руки и не подала вида.

«Я не питаю – не могу питать – к нему никаких чувств».

Влечение. Влечение есть, да, но и только. Иного быть не может.

Особенно теперь, когда Вела поручила ей новое задание, которое приблизит к концу продолжающиеся в тайне Ураганные Войны.

В этот момент по костюмам дам пробежало едва заметное мерцание, точно морось крохотных теней заслонила лунный свет. Таласин озадаченно повернулась к окнам.

Принц Элагби и раджан Вемпук подошли к Аларику сразу после того, как его покинула Таласин. Аларик поймал себя на том, что не может с чистой совестью посмотреть в глаза тестя после того, что сделал недавно с его дочерью, но принц Доминиона, кажется, твердо вознамерился расположить Вемпука к императору Ночи. Вино, которое двое пожилых мужчин в изобилии поглощали всю ночь, сыграло свою роль, так что беседа потекла не столь напряженно, как могла бы.

Пока Элагби с Вемпуком выкладывали императору дикие истории о своей бурной юности, Аларик заметил две фигуры в масках, проскользнувшие в бальный зал.

Фигуры людей, которых здесь вообще не должно быть.

Извинившись перед мужчинами, он двинулся к новоприбывшим, которые при его приближении быстро нырнули в уединенную угловую нишу.

– Что вы здесь делаете? – осведомился без предисловий Аларик.

– Это что делаешь ты, – парировал Севраим, – в этом?

И с недоуменным видом ткнул пальцем в сверкающий золотисто-зеленый костюм Аларика.

– Не отвлекайся! – рявкнула на Севраима Илейс. А Аларику сказала: – У нас срочные новости, ваше величество. Регент Гахерис поручил как можно скорее доставить вас на Континент. Он настаивал, чтобы мы лично проследили за вашим отплытием домой.

Гахерис мог бы вызвать Аларика в Междумирье. Все легионеры это знали. И тот факт, что он этого не сделал, очевидно, полагая, что сыну нужен более весомый стимул, чем отцовское слово, многое говорил о серьезности происходящего.

Сердце Аларика забилось быстрее.

– Что случилось?

– Побег из тюрьмы во время Безлунной Тьмы, – ответила Илейс. – Сардовийские партизаны проникли в Цитадель, перерезали глотки охранникам и освободили своих товарищей. Всех.

Что ж, если подумать, лучшего времени для нападения мятежники просто не могли выбрать. В Цитадели ведь оставалось минимум сил. И не было Гахериса.

– А как насчет легионеров? – спросил Аларик. – Почему они не пресекли побег?

– Сардовийцы устроили диверсию, которая отвлекла легионеров, – сказал Севраим. – На другом конце Цитадели. Мятежники были знакомы с планом тюрьмы, император Аларик. Кто-то сообщил им, что их товарищи содержатся в восточном крыле. Командоры Дариус и Матхир в данный момент разыскивают информатора, а Нисин охотится на сбежавших, но ты должен быть там. Нам нужно лететь немедленно.

Единственный плюс этого приказа, оцепенело подумал Аларик, в том, что ему не придется тащить Таласин к отцу. Он воспользуется чрезвычайностью ситуации как оправданием, скажет, что не успел убедить ее сорваться.

– Передайте команде ладьи, чтобы готовились к отплытию, – велел Аларик легионерам. – И отправьте сообщение на штормовик, чтобы ожидали. Встретимся в доках. Я только попрощаюсь с моей... с императрицей Ночи.

Севраим отдал честь:

– Да, ваше блистательное величество! Слушаюсь, мой сверкающий повелитель!

– И еще одно, Илейс. – Аларик кивнул на Севраима. – Сбросьте этого типа в океан.

Когда Илейс утащила хихикающего Севраима, Аларик обвел взглядом бальный зал и обнаружил Таласин с подружками у столов с закусками. За ее спиной, за выходящими на море окнами что-то мелькало – точно мелкие камешки сыпались с неба.

Град? В Ненаваре?

Странно.

Аларик прищурился.

Камни увеличились в размерах – и нет, они не падали с неба, их бросали в окна невидимые руки...

...и все они были одинаково округлыми с боков и коническими у основания...

Гранаты.

Аларик бегом бросился к столам. Но Таласин и ее подруги стояли слишком близко к окнам, слишком далеко от него. А он не мог двигаться быстрее. Керамические снаряды попали в цель, и огромный зал содрогнулся от тысяч взрывов, когда стекла, все до единого, разлетелись вдребезги и осколки дождем посыпались на толпу.

Легион Кованных Тенью был отлично знаком с засадами. Годы тренировок и долгая война с Сардовией научили Аларика, как вести себя в подобных ситуациях, но в этот момент он ничего не соображал, поглощенный одной лишь мыслью. Одним именем. Именем, которое выкрикивал снова и снова, продираясь сквозь обезумевшую толпу вопящих аристократов. Фигуры лезли в зал через разбитые окна, арбалетные болты впивались в стены и потолок. Рухнули огромные люстры, лампы погасли, бальный зал погрузился во тьму, но Аларик почти не замечал разгрома. Он думал только о том, как добраться до Таласин.

Бой был неравным. Ненаварцы толкались, пихались, оступались, голос Аларика тонул в их криках, но чистый инстинкт раз за разом срывал с его губ имя Таласин. Он отбросил тяжелую золотую маску, и та упала на пол, уже устланный телами споткнувшихся или сбитых с ног в давке.

Таласин исчезла. Аларик лихорадочно вертел головой, озираясь, и вдруг в душе его что-то надломилось. Врата Теней покинули его, не оставив после себя ничего, кроме саднящей пустоты. Аларику уже доводилось испытывать такое, так что он сразу понял, в чем дело. Поле обнуления саримана.

Он давно уже приказал ненаварцам убрать все клетки подальше и сейчас не видел ни одной, но эффект все равно был столь резок, что ему пришлось привалиться к ближайшей колонне. Ухватившись за нее, чтобы не упасть, он огляделся в запоздалой попытке разобраться в ситуации.

Отряд нападающих целенаправленно продвигался сквозь хаос. Все бойцы были в кожаных шлемах и доспехах, некоторые вдобавок к арбалетам несли пустотные мушкеты. Но не стреляли по толпе без разбора, что являлось верными признаком того, что это не просто атака на Доминион. Скорее, эти люди кого-то искали.

И Аларику не потребовалось много времени, чтобы понять, кого именно. Аметистовые лучи устремились к нему.

– Не высовывайтесь, – прошипела Таласин. – И ни звука.

Цзи, Ниама, Орьял и Байранг кивнули, обнимая друг друга, тараща выпученные глаза.

Едва окна разлетелись вдребезги, Таласин загнала четырех аристократок под стол. Теперь она выползла из-под него и нырнула в суматоху, разыскивая Аларика и Элагби.

И тут Светополотно исчезло.

«Сариман», – с тошнотворным содроганием поняла она и застыла на миг – всего лишь на миг, но и этого хватило, чтобы обезумевшие гости сбили ее с ног. Кто-то пробежал по ней, как по полу, и она взбрыкнула, сбросив с себя человека, пока тот не сломал ребра, мельком виновато подумав: «Извини, кем бы ты ни был». Потом Таласин скинула туфли, не без труда поднялась на ноги, выпрямилась...

...и уставилась прямо в дуло ненаварского мушкета, отливающего бронзой в лунном свете.

Сорвав маску, Таласин швырнула ее в нападавшего. Большая, инкрустированная драгоценными камнями бабочка врезалась человеку в лицо, и мужчина вскрикнул, а Таласин уже схватила мушкет, вывернула оружие и выпалила в грудь противника. Вдалеке эхом грянули еще несколько выстрелов. Лиловая магия озарила сумрак.

Вырвав из рук мертвеца оружие, Таласин ринулась к свету.

В последний момент Аларик нырнул за колонну. Гранит завибрировал, сотрясаемый яростью десятков пустотных разрядов, но Аларик уже исчез в рвущейся к выходу толпе. Здравый смысл подсказывал, что ему тоже нужно туда, но он не собирался бежать. Без Таласин – ни за что.

Позади загремели новые выстрелы. Толпа бурлила и колыхалась, и Аларик, пользуясь сумятицей, свернул туда, где было самое большое столпотворение. Аметистовое сияние Пустопропасти отразилось на двух перевернутых мраморных подставках для цветов, и он нырнул за них, распластавшись на полу. Пьедесталы дрогнули под напором магии, и воздух наполнился тошнотворно-сладким запахом гниющих цветов.

Аларик пополз вперед, перебравшись из зоны для отдыха к краю танцевальной площадки. Большинство столов и стульев валялись перевернутые, из-за одного из таких столов, лежащих на боку, вдруг высунулась тонкая рука и с удивительной силой притянула Аларика ближе.

– Ты... ты в порядке? – прошептала Таласин.

– Да. – Он ощупал ее во тьме, едва осмеливаясь поверить, что жена жива и рядом. – А ты?

– Осталась без магии, – ответила она. – Как они это делают?

Аларик мысленно прокрутил в голове планировку Иантаса.

– Бальный зал опоясывает терраса. Если они поставили туда клетки с сариманами...

Он осекся. Каждый сариман создавал вокруг себя поле обнуления радиусом всего семь футов. Атакующие не могли накрыть весь бальный зал, если только...

– Они подключили какие-то усилители, – закончила его мысль Таласин.

Аларик вздохнул.

– Надеюсь, с Севраимом и Илейс все в порядке.

Несмотря на обстоятельства, было какое-то странное очарование в том, как Таласин сморщила нос при упоминании о его легионерах. А может, только об Илейс?

– Зачем они здесь?

– Позже расскажу.

Они выглянули из-за стола. В сторону их укрытия двигалась большая группа противников. Таласин подняла мушкет и начала целиться.

– Ты что, спятила? – зашипел на нее Аларик. – Если выстрелишь, все узнают, где мы.

– Все равно они скоро узнают, – возразила Таласин. – В данный момент нам лучше всего перейти в наступление.

– Я бы предпочел наступление, которое не закончится окружением, – сухо заметил он. – У меня есть план.

Глава тридцать пятая

Пока группы бойцов рассыпались по бальному залу, десяток их соратников плотным строем прочесывал зону отдыха, держа мушкеты наготове.

Охваченный паникой человек выскочил из-за одного из перевернутых столиков и метнулся к выходу. Кто-то из террористов рефлекторно нажал на курок, и лиловый разряд магии пустоты на миг выхватил из тьмы силуэт в рогатой козлиной маске. Потом бегущий рухнул на пол.

Скорчившаяся в укрытии Таласин зажала ладонью рот, проглотив крик.

– Кретин! – прорычал кто-то. – Ты только что убил раджана Вемпука!

Слова были произнесены на языке Доминиона. Таласин, конечно, понимала, что нападающие должны были быть ненаварцами – учитывая пустотные мушкеты, клетки с сариманами и то, что драконы не поднялись из моря, – но от подтверждения догадки внутри у нее все сжалось. А теперь Вемпук мертв, и нет времени горевать. Люди, убившие его, подходили все ближе к тому месту, где прятались они с Алариком.

Но кто-то все-таки закричал. Закричал на другом конце бального зала. Сквозь царящий вокруг шум пробивались надрывные вопли «Нет!» и «Амья!», перемежающиеся бессловесными рыданиями.

Орьял. Она видела, как погиб ее отец.

– Сейчас, – бросил Аларик.

Круглый стол был достаточно мал, чтобы его можно было нести, приложив некоторые усилия, и достаточно велик, чтобы обеспечить хоть какое-то прикрытие. Аларик подхватил его, и они с Таласин, выставив перед собой столешницу, побежали на неприятеля. Таласин при этом выпускала один пустотный заряд за другим. Стол служил им одновременно щитом и тараном. Врезавшись в середину вражеского строя, он разбросал бойцов в разные стороны.

Аларику с Таласин удалось опрокинуть нескольких нападавших, но остальные сплотились, и вскоре стол разлетелся в щепки под градом арбалетных стрел, не оставив паре иного выхода, кроме как разделиться. Таласин понимала, что у них нет шансов на победу; эфиромантии они лишились и пребывали в явном меньшинстве. Но Аларик был яростен и непокорен, как тигр в клетке, и это вдохновляло на новые свершения. Таласин укрывалась за колоннами, ныряла под упавшие люстры, а когда эфирные сердечники в мушкете закончились, не стесняясь, пустила в ход кулаки, локти и зубы. Она шла, оставляя за собой след из лежащих тел, но вскоре двум нападающим удалось обойти ее с флангов. Когда они открыли огонь, Таласин упала на пол, и один из бойцов пал жертвой выстрела своего же товарища. Не теряя времени, Таласин схватила другого за ноги. Какое-то время они боролись на мраморных плитках, но противник вскочил на ноги первым, прицелился...

...и, вздрогнув, обмяк, выронив мушкет. Из живота человека торчало острие меча. Потом клинок извлекли, и мертвец рухнул на пол, явив взору Таласин капитана королевской гвардии.

– Где мой отец? – выкрикнула Таласин, когда Налам Гао помогла ей подняться на ноги.

Остальные противники, приближающиеся со всех сторон бального зала, были перехвачены другими лахис-дало, и воздух наполнился звуками яростной схватки.

– Принца Элагби увела охрана, – ответила Гао. – Он уже на пути в Эскайю, вместе с Захией-лахис. Солдаты замка были отравлены, ваша светлость. Нападающие окружили бальный зал. Нам нужно выбираться отсюда. Будем прорываться с боем.

– Легче сказать, чем сделать, – пробормотала Таласин.

Лахис-дало было всего десять, а убийц – несчетное множество. Большинство гостей вечеринки бежали в панике, запрудив выход, но некоторые остались, прячась за мебелью или застыв от страха у всех на виду.

И Таласин пришла к решению.

– Цзи и еще несколько человек прячутся у окон, – сказала она Гао. – Отведи их и прочих гражданских в какое-нибудь безопасное место.

Гао побледнела.

– Лахис'ка, мой долг...

– Это приказ, капитан.

И, прежде чем Гао успела возразить, Таласин отскочила от нее и побежала к Аларику, чтобы сражаться с ним рядом.

После дуэли с Сураквелом Мантесом Аларика как-то не слишком тянуло еще разок пофехтовать ненаварским мечом. Но одна из телохранительниц Таласин бросила ему свой клинок, а сражаться хоть и неудобным, но оружием все-таки куда лучше, чем голыми руками.

Теоретически меч должен был быть эффективнее и того, что использовала Таласин, но это оказалось не так. Жена подобрала где-то отломанную ножку стола и теперь орудовала ею как импровизированной дубинкой, что, пожалуй, заставило бы Аларика задуматься, не бейся он сейчас за свою жизнь. Как она мозжила черепа и коленные чашечки, какие удары наносила в животы, как загоняла врагов в тупик...

Его жена дралась, просто дралась, безо всякой эфирной магии.

Аларик боднул противника лбом, разорвав чужую хватку, и оба они, взвыв от боли, отпрянули друг от друга. Когда черные точки перестали вертеться перед глазами, первым, что увидел Аларик, было изумленное лицо Таласин.

– Интересно, где ты этому научился? – ухмыльнулась она.

В ответ он оскалился:

– Я учусь лишь у лучших.

Повернувшись к разбитым окнам, Аларик, глядя поверх головы Таласин, заметил одно из малых боевых судов Иантаса. Шлюп скользил вдоль замка, его квадратные синие с золотом паруса поблескивали на воне черного бархата неба.

За штурвалом стоял Элагби.

Таласин проследила за взглядом мужа, и челюсть ее отвисла:

– Он ведь должен быть со своей охраной!

Принц Доминиона, по-прежнему в маскарадном костюме крокодила, вел огонь из корабельных арбалетов по чему-то, находящемуся на террасе. И это «что-то» взорвалось. Точно такой же взрыв Аларик видел, когда во время тренировок дестабилизировался усилительный контур. И еще – в Ночь Пожирателя миров. Множество огненных солнц полыхнули разом, и с этими яростными вспышками...

...вернулись Врата Теней.

Глаза мужа сверкнули вдруг серебром, и Таласин, не нуждаясь в иных предупреждениях, мигом создала заслон. Светополотно, обжигающее, густое, хлынуло из нее, обращаясь золотистым щитом, задрожавшим и заискрившимся в руках под волнами разбивающейся о него магии тени, поглощающей ближайших противников. Крики умирающих смешались с утробным ревом эфирного пространства в скрипучей пародии на игру оркестра.

Но другие убийцы продолжали приближаться.

Никакая магия: ни света, ни тени – не может остановить Пустопропасть, если нет затмения. Но нападающие с мушкетами были людьми из плоти и крови, которых так легко сразить лучистыми копьями и чернильными метательными ножами или оттащить в сторону, сковав раскаленными цепями. Таласин, радуясь возвращению эфиромантии, пыталась подавить прилив мстительного удовлетворения, но стоило ей подумать о перепуганных гостях, о том, что ее семью едва не убили, и о бедном старом Ито Вемпуке, как жгучий гнев вновь вспыхнул в душе. Гнев этот влил силы в Светополотно, которое превратилось в ее руках в меч, и они с Алариком врезались в ряды врагов.

Увлеченная водоворотом кровавой бойни, Таласин даже не заметила, как погиб последний из нападающих. И когда слева что-то пронеслось и взвихрился эфир, она автоматически развернулась навстречу. Охваченная яростью, Таласин осознала, что это Аларик, только уставившись на него сквозь дымку их скрещенных клинков.

Возможно, в этот момент рычание должно было замереть на ее губах. Возможно, его свирепый взгляд должен был смягчиться при виде нее.

Но это тоже было воспоминанием. Вокруг валялись убитые, пол был залит кровью и усыпан битым стеклом, их одежда превратилась в лохмотья, они тяжело дышали, а в венах бурлил адреналин. Все ее инстинкты кричали, что тот, кто перед ней, опасен. И тело ее помнило его по Ураганным Войнам.

Сейчас они вполне могли перерезать друг другу глотки.

Но Аларик вдруг наклонился, едва не задев клинки, и поцеловал ее в губы – грубо, до боли, до синяков. Потом из темноты вырвался новый пучок пустотных молний, и они разделились.

Выбравшись на открытое пространство, чтобы занять более удобную позицию для обороны, Таласин заметила стоящую на коленях Орьял, сгорбившуюся над телом Вемпука. Девушка оторвалась от рвущейся к безопасности толпы знати и пересекла океан битвы, чтобы добраться до мертвого отца.

Похоже, ужасы последних минут что-то сломали в сознании Таласин. Или ужасы последних лет? Ей вдруг показалось, что смотрит она не на Орьял и Вемпука, а в прошлое. На Каэду на палубе «Летнего бриза», держащую на коленях голову Сола. Маска богомола, брошенная Орьял на мраморные плитки, превратилась в арбалетный болт, скользкий от крови Сола, катящийся по тиковым доскам палубы и тускло поблескивающим шляпкам железных гвоздей.

Всему когда-нибудь приходит конец. Даже боли, даже империям. Всему, кроме этого.

Война не меняющийся сезон, вечное состояние. Что бы ни делала Таласин, какую бы корону ни носила, кого бы ни любила – или не любила, – кто-то всегда должен умереть.

Орьял подняла голову, встретившись взглядом с Таласин. И на долю секунды...

...на долю секунды в глазах Орьял сквозь слезы сверкнули белые искры. Хотя, наверное, Таласин просто показалось, или это было отражение лунного света. В любом случае у нее не было возможности задуматься об этом. Несколько нападавших подступили к ней – с клинками, а не с мушкетами. Наверное, пустотные сердечники разрядились. Этот бой почти завершился, пускай даже война и не закончится никогда. Таласин призвала золотые кинжалы – и метнула их в противников. Люди упали, один за другим, а когда Таласин встряхнулась...

Орьял исчезла.

С колотящимся сердцем Таласин принялась дико оглядываться. Она должна увести Орьял отсюда. В Оплоте она потеряла из вида Каэду – и тем бросила подругу на произвол судьбы. Но на этот раз никого не подведет, не откажется от того, что еще можно спасти...

В полумраке она заметила розовую юбку, мелькнувшую в вестибюле, из которого они с Алариком вошли в зал. Таласин побежала туда, оставив позади битву. Гао сказала, что напавшие окружили бальный зал; возможно, они караулят снаружи, готовые расправиться с любым, кто выйдет, так же безжалостно, как с Вемпуком.

Перед тем как нырнуть в маленькую комнату, Таласин бросила последний взгляд на Аларика. Он стоял спиной к ней, сражаясь в одном строю с гвардейцами. Что ж, у него есть магия и помощники, а Орьял одна. Таласин нужно идти.

И все-таки, когда она отвернулась, в животе возникло странное ощущение. Мимолетное, нелогичное, но все равно на какой-то миг она твердо уверилась в том, что никогда больше не увидит его.

Она уже чувствовала такое раньше, несчетное число раз. Это была какая-то паранойя, глубоко укоренившаяся в сознании. В те времена, когда по Континенту катилась бесконечная череда сражений, под тенью штормовиков всегда существовала вероятность, что ты видишь кого-то в последний раз.

Но здесь, сейчас, ничего подобного не случится. Она отведет Орьял в безопасное место и вернется к Аларику.

Таласин выскочила в прихожую. Комната оказалась пуста, только дверь, ведущая в коридор, осталась нараспашку. За порогом лежали тела – двое в доспехах нападавших. Удивительно, как Орьял это удалось, но, опять-таки, даже дамы, загнанные в угол, сражаются яростно.

Она перешагнула через мертвых, двинулась дальше, и тут же смутное подозрение вгрызлось Таласин в затылок. Трупы все еще сжимали в руках оружие. Как же Орьял?..

Вглядываясь в пустой коридор, темный, с сорванными с крюков лампами, Таласин услышала впереди приглушенный плач.

Жена Ито Вемпука скончалась давным-давно. А теперь и он отплыл к предкам. Его дочь стала сиротой.

«У меня не было никого, – подумала Таласин. – Там, в Великой Степи, некому было поддержать меня, когда я плакала, когда скучала по семье, которой никогда не знала, когда чувствовала, что у меня ничего нет».

Она пошла на звук. Завернула за угол. Орьял рыдала, привалившись к гранитной стене, спрятав лицо в ладони.

– Леди Орьял, – тихо сказала Таласин, касаясь плеча девушки. – Нам нужно...

Орьял, вздрогнув, съежилась, потом повернулась к Таласин, потянулась к ней, как ребенок, который просит, чтобы его взяли на руки. Слезы размыли цветы, нарисованные на ее щеках, и краска стекала с лица, точно струйки крови.

Таласин обняла бедняжку.

– Лахис'ка, – выдавила Орьял между всхлипами, изливая свое отчаянное горе, – это так тяжело. Ты ведь понимаешь, что я чувствую, да?

Таласин молча кивнула, поглаживая девушку по спине и одновременно посматривая по сторонам, опасаясь потенциальных угроз.

– Не знаю, кому из нас не повезло больше, – продолжила Орьял, дрожа в объятиях Таласин. – Мы обе потеряли матерей, когда были очень малы, а теперь... У тебя, по крайней мере, остался принц Элагби, но... но моя бабушка хотя бы не убивала мою маму.

Что?

Завеса между материальным миром и эфирным пространством разорвалась, и Таласин услышала треск – точно масло плеснули на раскаленную сковородку, только звук был в сотни раз громче и показался знакомым. Так активировалось Завихрение. Рука Орьял легла на ее спину – и вдруг толкнула Таласин с силой лошадиного копыта. Голубовато-белая молния сверкнула перед глазами, пронзив тело насквозь, неся немыслимую, неимоверную боль, словно в плоть впились миллионы раскаленных шипов.

Колени подогнулись, хрустнув сломанными веточками, и пугающее оцепенение сковало Таласин. С глухим стуком упала она на покрытый ковром пол. Глаза застилал черный туман.

Что-то острое кольнуло ее в шею. Клинок? Нет, игла. Таласин почти ничего не почувствовала, но вскоре внутри расцвела новая, совсем другая боль. Словно тысячи крохотных стеклянных осколков поползли по венам. Что-то пожирало ее магию.

Это было совсем не похоже на внезапную утрату способностей, когда входишь в поле обнуления саримана. Это было мучительно медленное разрушение. Свет, всегда горящий внутри, померк. Она изо всех сил старалась удержать его, умоляла не гаснуть, стараясь оставаться в сознании.

На ковер рядом с ней упал стеклянный цилиндрик. Шприц. Пустой шприц, но на кончике стальной иглы еще осталась капелька жидкости. Ярко-бирюзовая капля с алыми прожилками.

Кровь саримана и магия дождя.

Орьял нависла над ней призраком в розовом платье. В кулаке ее потрескивала молния. А глаза полыхали белизной Громпути.

– Тебе и правда не место здесь, в Ненаваре, лахис'ка.

Голос Орьял, доносящийся из какого-то далекого далека, был последним, что услышала Таласин. И это измазанное красным лицо, искаженное презрением, было последним, что она увидела, перед тем как последние частицы Светополотна покинули ее и все почернело.

– Никто при дворе Доминиона никогда бы не попался на эту удочку.

Таласин проваливалась во мрак, безбрежный, глубокий, как Зев Ночи. Может, она снова оказалась в этих пещерах, где воет ветер, вода поднимается и теплые пальцы скользят по запястью, неся спасение в бурю?

«Аларик», – подумала Таласин.

Она попыталась удержать его, как до этого свою магию, но вскоре и он – даже он – исчез.

И осталась лишь тьма.