Татьяна Томах

Река Другой стороны

Художник: Елена Другова

© Томах Т., текст, 2024

© Обложка, илл. Другова Е., 2024

Черный гребень

Черный гребень принесла бабушка после своей смерти. А куда делся Хрустальный, Холли так и не узнала.

Визиту мертвой бабушки Холли ничуть не удивилась. Во-первых, в двенадцать лет многие невероятные вещи кажутся нормальными – и, кстати, наоборот: обыденное иногда видится чудом. Во-вторых, за бабушкой водились странности и почище, чем явиться в гости среди ночи в призрачном облике. В-третьих, Холли сперва решила, что видит сон.

Бабушка была одета в свое любимое платье, длинное, до лодыжек, облегающее бедра и грудь. Фигура у нее была ого-го, на улице со спины ее обычно окликали «девушка» и пытались просить телефончик. Впрочем, когда она оборачивалась на особо назойливые просьбы, незадачливые поклонники быстро ретировались, испуганные не столько строгим лицом, которое, к слову, ничуть не портили редкие морщины, а скорее – чуть снисходительным, королевским взглядом.

Платье было темно-бирюзовым, но сейчас цвет не различался, поскольку и платье, и сама бабушка слегка просвечивали насквозь, мерцая и иногда совсем растворяясь в лунном свете.

– Может быть, чаю? – по-светски предложила Холли, выскальзывая из кровати и заматываясь в халатик. В конце концов, неурочный час и призрачная природа визитера – не повод проявлять невежливость.

Бабушка одобрительно улыбнулась, оценив хорошие манеры внучки, но отрицательно покачала головой. Призракам мало толку от обычных чаепитий – им и чашку-то поднять сложно, не говоря про все остальное.

– Я очень-очень рада тебя видеть, – дрогнувшим голосом сказала Холли, и это была уже не просто вежливость. И не удержалась, спросила самое важное, о чем думала все время с момента бабушкиных похорон: – А... ты не могла бы снова стать живой?

Бабушка опять покачала головой.

– Совсем-совсем никак? – упавшим голосом спросила Холли. И почувствовала, как глаза защипало от слез. До сих пор, несмотря на уверения родителей, она надеялась, что бабушка все-таки как-то сумеет придумать способ, чтобы снова ожить. Ведь бабушка всегда знала, как справиться с любыми неприятностями. Но, видно, смерть оказалась слишком серьезным противником. И хотя Берта Аскольдовна и сумела вырваться, чтобы, пусть и на время, и в призрачном облике, но встретиться еще раз с любимой внучкой, – окончательно побороть собственную смерть даже ей было не по силам.

– И что мне теперь делать? Без тебя... – Холли с трудом подавила всхлип. Она пока еще держалась, чтобы не заплакать, потому что это наверняка бы огорчило бабушку.

Бабушка приблизилась. Походка у нее и при жизни была плавной, королевской, будто Берта Аскольдовна всегда носила на голове невидимую корону – даже во время обыденных, прозаических занятий вроде замешивания теста для оладушков с яблоками, насчет которых бабушка была большая мастерица. А теперь она двигалась и вовсе будто плыла. Впрочем, возможно, именно так и положено призракам.

Ее лицо оказалось совсем рядом. Оно мерцало в лунном свете, иногда как бы расплывалось, и среди родных черт вдруг мелькало что-то чужое, незнакомое. Как будто каждую секунду снова и снова кто-то складывал пазл бабушкиного лица из света и тьмы, и, случалось, несколько деталек выпадало или появлялись лишние. А потом собранная картинка опять распадалась, и приходилось начинать все сначала. Холли впервые с того момента, как бабушкина фигура появилась на пороге комнаты, стало не по себе.

Она вдруг вспомнила, что сама бабушка говорила о смерти – и о тех, кто иногда возвращается из-за смертного порога.

* * *

Когда Холли было семь лет, умер Гарм – бабушкин пес. Черный мохнатый великан, свирепый охранник, угрюмый и злобный хищник для чужаков и самая нежная нянька и лучший друг – для Холли.

Холли рыдала, цепляясь дрожащими пальцами за густую, будто вмиг потускневшую шерсть. Захлебываясь слезами, она кричала: «Не умирай! Дыши! Встань! Не смей умирать, понял?!.» Но он уже был неживой – Холли это видела и чувствовала, но не могла так просто оставить его, не могла смириться, что уже ничего не сделать, что его больше нет и никогда не будет.

А потом бабушка сказала:

– Довольно.

И, поскольку Холли никак не отреагировала, бабушка разжала ее пальцы и оттащила ее от мертвого пса. Холли сопротивлялась. Бабушка обняла ее, прижала к себе, легонько поцеловала в макушку. От бабушки, как обычно, пахло душистыми травами – горечью полыни, свежестью мяты, тонкой сладостью лаванды. Вдыхая эту привычную, чуть головокружительную смесь ароматов, Холли понемногу успокоилась. И попросила – то, что следовало сделать с самого начала:

– Верни его, пожалуйста. Ты ведь можешь? – она с надеждой посмотрела на бабушку. И у нее упало сердце, когда бабушка печально покачала головой. Наверное, она могла бы просто сказать «не могу» или «это невозможно», но Берта Аскольдовна почти никогда не произносила таких слов.

– Цветочек, – тихо сказала она, – нельзя удерживать мертвых. И тем более нельзя их возвращать. Нельзя звать, когда они уже ушли. Потому что, скорее всего, они не смогут вернуться. Но тебя может услышать кто-нибудь другой. И прийти на твой зов. Кто-то или что-то, чему здесь совсем не место.

Голос бабушки был серьезным, Холли притихла. Ей стало жутковато от последних слов.

– Я любила его, – пробормотала она.

– Он тоже, – кивнула бабушка, – поэтому ему еще больнее слушать, как ты плачешь и зовешь его обратно.

– Он... слышит? – дрогнувшим голосом спросила Холли.

– Думаю, да. Он ведь тоже не хотел оставлять нас. Но он был уже старым, милая. Еле ходил, начинал слепнуть. Движения причиняли ему боль. А главное – понимание, что он уже не может, как раньше, защищать нас. Смерть для него была облегчением. А ты, милая, теперь мучаешь его своими слезами и приказами, которые он больше не может выполнить. А если бы смог – представь, каково возвращаться обратно в это старое, больное и теперь мертвое тело? Разве такого ты хотела бы для того, кого любишь?

– Нет, – пролепетала Холли, отчаянно мотая головой, в ужасе от того, что едва не натворила. – Нет. Конечно, нет. Что мне делать? – тихо спросила она.

– Отпусти его. Пожелай ему легкой дороги – там, куда он пойдет дальше.

И Холли сделала, как она велела. А когда договорила, зажмурившись, чтобы не видеть мертвого Гарма на полу у двери, ей почудилось, что влажный собачий нос тронул ее ладонь, а горячий язык лизнул пальцы – будто невидимый пес, проходя мимо, ткнулся мордой в руку. Конечно, она сейчас же открыла глаза, но никакой собаки рядом не было. А то, что осталось от Гарма, теперь почему-то показалось ей совсем неживым и будто ненастоящим – как сброшенная кем-то одежда.

* * *

«...Тебя может услышать кто-нибудь другой. И прийти на твой зов. Кто-то или что-то, чему здесь совсем не место...»

Холли с ужасом смотрела на мерцающее лицо своей бабушки, то узнавая, то не узнавая ее.

«Я горевала о ней. Слишком много плакала, – подумала Холли, – я звала ее. Только... кто пришел ко мне?..» Она попыталась отодвинуться от призрачной Берты Аскольдовны, но уперлась в стену. И похолодела от улыбки, мелькнувшей на мерцающем лице.

– Как... – во рту пересохло от ужаса, Холли с трудом выталкивала слова. Но молчать было еще страшнее. – Как ты называла меня, когда мы были одни?

Бабушка опять улыбнулась и молча покачала головой. Холли только сейчас сообразила, что призрачная Берта Аскольдовна до сих пор не произнесла ни слова. Потому что призраки не говорят? Или потому что это на самом деле была не бабушка?..

Призрак махнул рукой, Холли ахнула, шарахнувшись в сторону – интересно, сумеет она добраться до двери? Но Берта Аскольдовна – или та, кто ей притворялся, – больше не делала резких движений. Она будто что-то рисовала на своей ладони, быстро комкая тонкими пальцами мерцающую нить из лунного света. И через несколько мгновений протянула Холли раскрытую ладонь. Та удивленно пригляделась. В призрачной руке, сквозь которую виднелись очертания кровати, лежал маленький, сияющий серебряным светом цветок.

– Цветочек, – пролепетала Холли.

Бабушка кивнула и улыбнулась – на этот раз совершенно знакомой, одобрительной улыбкой. Так она улыбалась тогда, когда Холли что-то делала правильно.

Затаив дыхание, Холли протянула руки – и лунный цветок соскользнул в ее ладонь из бабушкиных. «Как я могла решить, что это не она, – подумала Холли, сквозь слезы глядя на мерцающие маленькие лепестки, – как я могла не узнать ее...» Но Берта Аскольдовна, судя по ее одобрительному взгляду, кажется, как раз была довольна подозрительностью Холли.

– Ты не можешь говорить? – спросила Холли. Бабушка кивнула. – Но хочешь мне что-то сказать?

Бабушка улыбнулась. И протянула Холли Черный гребень.

Холли сперва с ужасом смотрела на него. Он был очень красивый, изящный, с тонкой вязью еле заметного узора и с длинными острыми зубьями, черный и гладкий, будто только что отлитый из смолы или жидкого блестящего стекла. Холли часто любовалась им раньше и часто пыталась взять в руки или хотя бы потрогать – почему-то он завораживал ее, хотя одновременно и пугал. Но бабушка ни разу не позволила дотронуться до него.

– Если тебе дороги твои руки, Цветочек, – однажды сказала она, – лучше не трогай.

– Он что, кусается? – насмешливо спросила Холли.

– Хуже, – ответила бабушка с таким выражением, что у Холли пропала охота расспрашивать дальше.

И вот теперь Берта Аскольдовна протягивала ей Черный гребень. Сама.

– Это что, мне? – дрогнувшим голосом спросила Холли.

Бабушка кивнула.

Было невежливо заставлять ее ждать. И потом, Холли опять почувствовала то странное притяжение, которое раньше все время заставляло ее тянуть руки к гребню, несмотря на запрет. Как будто он звал ее, как Алису звали зачарованные пирожки и бутылочки: «Съешь меня», «Выпей меня» – хотя ведь яснее ясного, что от напитков с такими надписями надо держаться подальше.

Холли завороженно протянула руку и взяла Черный гребень. Он был гладкий и прохладный – и одновременно теплый. Хотя, конечно, такого не могло быть. Особенно учитывая, что его только что держала рука призрака, а не живого человека. А еще как будто гребень сам был живой. Он даже вроде чуть шевельнулся – то ли устраиваясь поудобнее, то ли раздумывая, не сбежать ли.

– И что мне с ним делать? – растерянно спросила Холли, осторожно держа гребень в раскрытой ладони, даже не решаясь сжать пальцы. Она не понимала, как относиться к странному подарку – то ли как к задремавшей змее, которая может укусить в любой момент, то ли как к птице, которую можно случайно раздавить неосторожным движением.

Бабушка покачала головой и положила свою руку поверх, заставляя Холли сомкнуть пальцы на гребне. Она вздрогнула – и от прикосновения прозрачных прохладных пальцев, и от прикосновения гребня, кольнувшего кожу.

– Ты хочешь, чтобы я хранила его? – неуверенно спросила Холли.

Бабушка улыбнулась и кивнула. А потом приложила палец к ее губам.

– Не говорить никому? Про гребень? И... про тебя?

Бабушка опять кивнула, а потом тронула пальцем левое ухо и сразу же – глаз.

– Слушать? Слушать и смотреть?..

Берта Аскольдовна нахмурилась и шевельнула пальцами, будто подбирая подходящий жест.

– Быть настороже? – предположила Холли и увидела, что бабушка одобрительно улыбнулась.

– Чего мне... надо опасаться?

Бабушка пожала плечами.

– Ты не знаешь? Не знаешь?! Ты приходишь ко мне после смерти, даешь этот страшный гребень, говоришь, что надо быть осторожной, – и больше ничего не можешь объяснить?! И что мне, по-твоему, делать?!

Берта Аскольдовна укоризненно покачала головой и опять тронула пальцем губы Холли.

– Молчать? Просто молчать... – горько пробормотала Холли. Ей уже было стыдно за недавний крик.

А бабушка вдруг тронула теперь запястье Холли, отогнув рукав халатика, и опять недовольно качнула головой.

– Браслет? – догадалась Холли. – Я помню, ты говорила носить его всегда, и я ношу, правда. Я снимаю его только дома, когда никто не видит, – она смутилась и пояснила тихо: – Понимаешь, он все-таки будто связывает меня. Например, мешает, когда я играю музыку. Так может быть, да? Можно я его все-таки буду снимать? Когда одна?

Бабушка, помедлив, неохотно кивнула.

– Папа сказал, ты умерла из-за сердца. Приступ. Инфаркт. Правда?

Бабушка промолчала, будто не услышала вопроса.

– Нет? Ты... может быть... – Холли запнулась. Папин ускользающий взгляд, призрачный визит бабушки, Черный гребень, требование быть настороже – все вдруг соединилось в страшной догадке. – Тебя кто-то убил? – почти беззвучно спросила Холли.

Бабушка строго и печально посмотрела на нее.

– Кто? Почему? Как...

Прохладный призрачный палец опять лег на губы, запечатывая еще не произнесенные слова.

А потом бабушка склонилась к самому лицу Холли и поцеловала ее веки – одно за другим, очень осторожно и ласково. И странно – ее губы были теплыми, совершенно как при жизни. От этой невозможной теплоты, от пронзительной нежности этого прикосновения Холли заплакала.

А когда она открыла глаза, бабушки уже не было.

И прекрасный полупрозрачный цветок из лунных лучей исчез с ладони вместе с ней – будто его и не было. А Черный гребень остался – хотя лучше бы наоборот.

Холли опять закрыла глаза – потому что так можно было представить, что лунный цветок не исчез – она даже будто почувствовала нежное щекотное прикосновение в центре ладони, где он только что был. И еще представила, что бабушка тоже все еще стоит рядом. И можно сказать ей все, что Холли не успела. Или просто подумать, потому что бабушка и так всегда умела понимать ее мысли.

«Ты говорила: нельзя просить мертвых остаться. Я не прошу, раз нельзя. Но как мне теперь быть без тебя? Почему ты сама оставила меня?! Я тебя люблю! Я говорила, что я тебя люблю?»

«Конечно, Цветочек. Я знаю. И я тоже тебя люблю, – тихо шепнул прямо в ухо печальный бабушкин голос: – Но ты знаешь, что я не могу остаться».

Холли вспомнила, что говорила бабушка, когда умер Гарм. И сказала сквозь слезы, потому что сейчас это было произносить в тысячу раз сложнее, чем тогда:

– Тогда иди... куда теперь тебе надо. И пусть твоя дорога будет легкой.

«Спасибо, милая», – бабушкины теплые губы тронули лоб Холли. Или это был просто ветер из приоткрытого окна?

И Холли поняла, что теперь она ушла по-настоящему. Навсегда.

Холли сидела, не шевелясь и зажмурив глаза, наверное, целую вечность, сжимая в одной руке Черный гребень, а вторую ладонь раскрыв навстречу лунному свету. Стараясь удержать воспоминание о лунном цветке, последнем поцелуе бабушки и ее голосе.

А потом, чувствуя, что соскальзывает в сон, попросила – сама не зная, у кого: «Пожалуйста, пусть хотя бы там все будет хорошо».

Так и было.

* * *

Холли лежала под цветущим абрикосом, раскинув руки. В ярко-синем небе покачивались нежно-розовые бутоны и белые пушистые цветы, смешиваясь с облаками, а среди этих бело-розовых облаков с деловитым гудением летали золотые пчелы. Сладкий запах наплывал волнами, и они подхватывали Холли и несли вверх – к розовым облакам, высокому небу, к белокрылым далеким птицам, в дальние, самые прекрасные края, неведомые земли.

А потом краем глаза Холли заметила, что кто-то идет по дорожке среди цветущих деревьев. Мама! – испугалась она. Тотчас рухнула с облаков на землю – и неловко завозилась, пытаясь приподняться. Но это было не так-то просто: мышцы, привыкшие лететь и парить, здесь, на земле, отказывались шевелиться. Но надо было как-то встать, потому что мама сейчас будет орать, что «нечего валяться на земле, застудишься, заболеешь, испачкаешь платье, а мне потом с тобой возись, ты это все специально, чтобы меня позлить, да? Немедленно вставай и сядь на скамейку, как нормальные люди!»

– Что ты задергалась, Цветочек? – спросила бабушка Берта, опуская рядом и расправляя толстое одеяло. – Замерзла? Переползай на одеяло.

– Бабушка! – Холли счастливо и облегченно улыбнулась. Конечно, как она забыла, родители ведь уже уехали, еще с утра.

На одеяле валяться под абрикосом оказалось еще лучше. А бабушка вдруг легла рядом, подложив руку под голову.

– Надо же, – удивленно сказала она, – как со временем забываются такие важные вещи.

– Какие?

– Как хорошо лежать под деревом и смотреть на небо.

– Это важные вещи? – изумилась Холли.

– Конечно, – уверенно ответила бабушка. – Еще какие важные. Даже не знаю, что может быть важнее.

Холли засмеялась. И бабушка засмеялась вместе с ней.

Они хохотали, лежа на одеяле и глядя на цветы и облака, плывущие в небе. Холли подумала, что это самый лучший день – в году, а может, и во всей жизни. И впереди еще полно таких чудесных дней, целое длиннющее лето.

– А можно я останусь тут навсегда? – спросила Холли, когда подумала, что через целую вечность, но все-таки лето когда-нибудь закончится.

– Прямо тут? – удивилась бабушка. – Под деревом?

– Ну, ба... – фыркнула Холли. – Ты ведь понимаешь. Можно я больше не вернусь домой, а буду жить тут, с тобой?

– Тут и есть твой дом, Цветочек, – сказала бабушка Берта, и ее серые глаза стали серьезными: – Запомни это, ладно? Тут всегда будет твой дом, ты можешь здесь жить, сколько захочешь. Потом, когда ты вырастешь. Когда сможешь сама выбирать.

– Потом... – вздохнула Холли. Опять упала на одеяло – а потом в облака, выше и выше. И подумала: вот я полетаю, а там, внизу, пусть все крутится. Земля, люди. Лето, осень, зима... И опять, столько раз, сколько надо, чтобы вырасти. А потом – оп! – и я уже лежу здесь, под этим абрикосом, взрослая, и мне больше никуда не надо уезжать. Вот бы здорово...

– Пойду-ка сделаю блинчиков к чаю, – сказала бабушка. – Как проголодаешься, приходи.

Холли так и сделала. Вернулась уже совсем взрослой, оттуда, из-за облаков. В такую же весну, заполненную пением птиц, гудением пчел, светом розовых абрикосовых облаков в синем небе. Немного полежала на одеяле, привыкая к новому взрослому телу. А потом поднялась, немного путаясь в непривычно длинных ногах, и пошла к дому. Там уже пахло блинчиками, и бабушка, ни капельки не постаревшая за все эти годы, колдовала над чайником, составляя заварку из трав по своим секретным рецептам.

Холли улыбнулась, глядя на нее, с наслаждением вдохнула запахи выпечки, трав, цветущего сада – и подумала, что совершенно, абсолютно счастлива. Потому что теперь совсем некуда торопиться и больше не нужно никуда отсюда уезжать, а значит – впереди целая вечность, наполненная этим бесконечным счастьем.

А потом Холли проснулась, сжимая в руке Черный гребень. Первые несколько секунд она еще улыбалась, вдыхая запахи цветущего абрикоса и блинчиков, а потом разом вспомнила все.

Бабушка умерла, и Холли больше не вернуться в тот сад, который ей приснился. И этот сон, и все мечты – повзрослеть и переехать жить к бабушке – никогда не исполнятся. Все потеряло смысл. Потому что бабушки Берты больше нет.

Холли тихо заплакала, уткнувшись в подушку, стараясь не всхлипывать слишком громко, чтобы никто не услышал. Она опомнилась только тогда, когда в дверь стукнула мама и крикнула:

– Ольга, не проспи! Пора собираться в школу!

– Да, иду! – быстро крикнула Холли, испугавшись, что мама зайдет, увидит ее зареванное лицо и мокрую подушку и начнет расспрашивать, в чем дело. А Холли сейчас не вынесет ее расспросов, и у нее нет никаких сил придумывать что-нибудь и оправдываться. Потому что никому нельзя рассказывать про ночной визит бабушки Берты. И про Черный гребень.

А за завтраком Холли поняла, что тот нежный поцелуй в веки был не просто прощанием. Так бабушка Берта отняла у нее Истинное зрение.

Ангелы, демоны, тени и отражения

Холли с самого детства видела чуть больше, чем другие. Мама называла это выдумками, папа – фантазиями, бабушка Берта – Истинным зрением.

Долгое время Холли считала, что остальные видят так же.

Папа обычно неделями пропадал на гастролях, возвращался измученным и в основном почти все свободное время между поездками проводил дома. Разучивал новую музыку на своем огромном черном рояле, играл с Холли в железную дорогу, читал ей сказки и только изредка выходил с ней погулять – да и то в основном в ближайшем парке, в той дальней, диковатой части, где было мало народу. При таких условиях было мало шансов наткнуться на какие-нибудь отличия между видимым и невидимым миром, чтобы Холли могла их явно заметить и обратить на них внимание папы. Только однажды она увидела, как парковую дорожку перебежали, озираясь, два крохотных – размером с кошку – человечка в зеленых плащиках. Ахнув, Холли немедленно дернула папу за рукав и шепотом пересказала ему эту картинку на ухо. Папа огляделся – но человечки уже, конечно, скрылись в кустах. Заметив, как дочка огорчилась, папа поспешил ее успокоить.

– Кнопка, милая, в лесах всегда полным-полно зеленых человечков, – совершенно серьезно сказал он. – Тут им немного не по себе, потому что вокруг город и много людей. Поэтому не нужно их пугать еще больше и гоняться за ними по кустам. Договорились?

– Я никогда и не гоняюсь, – ответила Холли, слегка обиженная тем, что папа посчитал ее такой легкомысленной и способной напугать маленьких человечков. – А ты часто их встречал... в лесах?

– В детстве мне случалось видеть и не такое, – улыбнулся он. – А с возрастом люди, к сожалению, утрачивают всякое воображение. Впрочем, оно и к лучшему – когда живешь в нашем современном обществе, лучше не видеть ничего лишнего. Но я очень рад, кнопка, что у тебя сейчас такая богатая фантазия, в детстве это прекрасно, – он улыбнулся и поцеловал Холли в макушку.

И тут она сообразила, что он, скорее всего, считает зеленых человечков ее выдумкой – и собралась было обидеться. Но папа вдруг начал рассказывать сказочную историю про этих самых человечков, и оказалось так интересно, что Холли заслушалась и забыла обо всем.

А мама, с которой Холли проводила куда больше времени, почти никогда не обращала внимания на её слова. О маленьких человечках, о сияющих цветах, прорастающих сквозь асфальт, о полупрозрачных людях и огненных кошках, и о тенях, которые стояли за каждым из прохожих – взрослыми и детьми.

– Угу, детка, это очень мило, – рассеянно говорила мама, неохотно отрываясь от телефона, по которому постоянно переписывалась или говорила с подругами во время прогулок с Холли, – иди еще поиграй сама, ладно?

Или, если она была в плохом настроении, буркала сердито:

– Хватит выдумывать ерунду, Ольга! Ты уже большая девочка!

Мама называла ее Олей, не считаясь с тем, что Холли терпеть не могла это имя. Наверное, в пику бабушке Берте, которая и придумала чудесное «Холли» вместо скучного и глупого «Оля».

Однажды, когда мама была особенно раздражена – то ли неудачным телефонным разговором, то ли плохой погодой, то ли самим обществом дочери, – Холли сказала ей:

– Мама, перестань, пожалуйста, злиться! Черный человек подошел совсем близко! Не подпускай его, пожалуйста! Я думаю, он когда-нибудь сделает тебе плохо!

– Какой еще черный человек? – мама встревоженно обернулась, должно быть испуганная искренней тревогой в голосе Холли.

– Тот, который обычно стоит за твоим левым плечом. И подходит близко, когда ты злишься или разговариваешь с бабушкой.

Мама несколько секунд изумленно смотрела на нее, будто только что разглядев. Потом взорвалась:

– Какой еще человек, какое плечо, сколько можно придумывать всякую чушь?!

Холли заплакала, но не потому, что испугалась маминого крика, а потому, что черная тень за маминой спиной стала еще темнее и ближе. И Холли знала, что теперь она, скорее всего, не отступит. Предупредить маму не вышло, все получилось как обычно и даже, наверное, хуже. А что, если теперь Черный человек разозлится из-за того, что Холли сказала про него? Что, если он раньше не знал, что она его видит, – а теперь знает? Может, поэтому теперь он не уйдет просто так? Наверное, он захочет, чтобы Холли больше никому про него не рассказала. Чтобы она замолчала. Навсегда. Ужас окатил Холли с ног до головы, будто кто-то выключил горячую воду и вместо ласкового теплого душа в затылок вдруг плеснуло холодом, и он потек по плечам и спине бесконечной ледяной рекой, из которой не вырваться и не выплыть. Холли судорожно всхлипнула, задрожала и залилась слезами. Черный человек смотрел на нее мамиными глазами и усмехался, кажется, читая ее мысли. Нужно было бежать, но она не могла пошевелиться от ужаса.

– Боже, за что мне это наказание! – воскликнула мама – голос у нее пока еще был свой, хотя злой и раздраженный. Но рука, схватившая Холли за запястье, уже была черной и чужой. Холли попыталась сопротивляться – но ничего не вышло, рука больно сдавила и потащила ее к подъезду, не обращая внимания на слезы.

В лифте было страшнее всего, и Холли даже перестала плакать и зажмурилась. Чтобы больше не видеть Черного человека, так странно и страшно повторяющего мамин силуэт и уже почти занявшего ее место.

Мама, наверное, все-таки почувствовала ее ужас и перестала орать и дергать ее за руку. А когда они зашли в квартиру, отпустила руку. Холли перевела дух, вырвавшись наконец из крепкой и болезненной хватки черных пальцев, на которых теперь почти не различался мамин идеальный маникюр с розовым лаком.

– Ну, хватит хныкать, – отрывисто сказала мама, – терпеть не могу, когда ты выдумываешь всякие глупости. И когда рыдаешь на пустом месте.

Тут она, конечно, преувеличила – потому что Холли вообще плакала крайне редко. И, должно быть, именно поэтому, в том числе, мама сейчас разозлилась.

– Я больше не буду, мамочка, – дрожащим голосом пролепетала Холли, готовая в тот миг согласиться на что угодно – не плакать и не выдумывать, точнее, больше не говорить маме ничего такого, что она может посчитать выдумкой. Только бы страшная черная тень отступила.

– Надеюсь на это, – пробурчала мама. – Ну ладно, хватит смотреть на меня так, будто я чудовище! Я тебя даже не ударила, хотя, возможно, тебя давно уже следовало отшлепать, чтобы выбить всю эту дурь.

Холли смотрела не на нее, а на черную тень, но тотчас послушно отвела взгляд. Тень как будто не собиралась отступать. У Тени не было своих глаз, она только могла иногда одалживать мамины, когда мама подпускала ее слишком близко – как сейчас. И тогда мамины глаза становились неприязненными и чужими. В первый раз, когда Холли увидела их такими, она очень испугалась и не смогла сдержать слез. Но потом научилась их различать – взгляд мамы и взгляд Тени. Конечно, от этого сам взгляд не становился менее жутким, но так было куда лучше, чем считать, что это мама так смотрит на тебя – с неприязнью и даже иногда с ненавистью.

– Мамочка, я пойду повторю гаммы, – тонким голосом Другой девочки сказала Холли, украдкой косясь на Тень. Она уже выучила, что в такие моменты нужно вести себя именно так. Как идеальная «другая девочка». Про нее говорила мама, когда Холли, по ее мнению, делала что-то не так – а это случалось часто. Объяснив Холли, какая она неряха, неумеха и бестолочь, мама обычно говорила: «Другая девочка на твоем месте...» – и дальше объясняла, что бы сделала эта самая девочка. Со временем Холли возненавидела «другую девочку». Та, судя по всему, была редкостной занудой, подлизой и врушкой – потому что на самом деле живой человек не может быть таким идеальным. Никогда не мять и не рвать одежду, не бегать по лужам и лестницам, не бить тарелки, не падать в грязь, не шуметь, не разбрасывать игрушки, не выдумывать ерунду, не простужаться. Другая девочка круглые сутки сидела тихонько в своей комнате с книжкой, учила гаммы, кушала что дают, мыла за собой посуду и не доставала маму глупыми вопросами.

Зато если временно притвориться Другой девочкой, можно было спрятаться от маминого Черного человека. Тот сразу терял к Холли интерес и через некоторое время оставлял в покое и маму.

А еще, как ни странно, помогала музыка. Холли видела не раз, как отступал Черный, когда мама слушала музыку. Или когда играл папа.

Быстро раздевшись, Холли бросилась к своему пианино, как тонущий – к спасательному кругу. Черный человек, обнимая маму за плечи, шагнул было следом, но нерешительно остановился в проеме двери. Интересно, сможет ли он заставить маму сделать своей дочери что-нибудь по-настоящему плохое?

Руки Холли, уже дотронувшиеся до клавиш, задрожали. «Только не сфальшивить, – испуганно подумала она, – иначе ничего не выйдет!» А еще она вдруг поняла, что сейчас нужно что-нибудь посильнее гамм. И песенка про елочку или гусей, наверное, тоже не подойдет. «Колыбельная»! Как хорошо, что Холли, мечтая играть «как папа», упросила Ираиду Львовну все-таки разучить что-нибудь серьезное!

Черный человек неуверенно шагнул вперед. Холли тронула клавиши. Теперь нельзя отвлекаться, иначе ничего не выйдет. Нужно просто представить, будто никакого Черного человека нет. Будто никого нет. Только пианино и Холли. И пусть еще будет Ираида Львовна, которая подскажет, если Холли собьется. У Ираиды Львовны нет Черного человека, только серая невнятная тень, которая всегда держится на расстоянии. А еще у нее есть Светлый – и тот, наоборот, обычно рядом. Когда учительница садится за пианино, именно сияющие пальцы Светлого скользят по клавишам, и тогда музыка получается особенно чудесной, необыкновенной, от которой щекотные мурашки бегут по затылку и хочется плакать. Почти такая музыка, как у папы, – только у папы, конечно, лучше. А еще эти руки из света – втайне от Ираиды Львовны – иногда поправляют неловкие пальцы Холли, когда та начинает ошибаться. Может, это и не очень честно – но от этого всем хорошо. Ираида Львовна, довольная ученицей, улыбается – и Светлый будто улыбается вместе с ней, и Холли становится тепло и тоже светло от их улыбок.

Холли представила, что он сейчас тоже рядом – Светлый Ираиды Львовны – и что он поможет, если понадобится. Странно, хотя это и была выдумка, но она почему-то успокоила. И, глядя только на свои руки, переставшие дрожать, и клавиши, в черноте которых не было никакой опасности, Холли начала играть.

С музыкой все время получаются удивительные вещи: вроде бы одна и та же пьеса может стать короткой или бесконечно длинной – в зависимости от того, кто играет и как ты слушаешь. Не говоря о том, что она может стать веселой или грустной, красивой или ужасной. «Колыбельную» Холли играла, кажется, целую вечность. Она немного сбилась в середине – и испугалась, что все забыла, но потом нужная клавиша сама попалась под ладонь – или это невидимая рука Светлого легонько поправила растерявшиеся пальцы Холли.

– Как это чудесно! – вдруг сказала мама, и Холли, вздрогнув, поняла, что «Колыбельная» закончилась.

Она так волновалась, что даже не поняла, хорошо или плохо играла, и испуганно посмотрела на маму. Но бояться уже было нечего, Черный побледнел и отступил на свое обычное место, а вместо него за маминым плечом стоял ее Солнечный. Его очертания расплывались, как акварель на мокрой бумаге, но зато в нем иногда вспыхивали золотые искорки, как в пыли, клубящейся на солнце. Это было очень красиво, и Холли нравилось смотреть на Солнечного; жаль, что он редко подходил близко.

– Ты так хорошо играла, детка, – сказала мама, глядя на нее сияющими глазами Солнечного.

– Спасибо, мамочка, – пролепетала Холли, счастливо улыбаясь. Все получилось! Она сумела прогнать Черного, сама! Солнечный одобрительно улыбнулся ей, будто все понимал – и про Черного, и про музыку.

Мама – вместе с Солнечным – обняла Холли, погладила по голове, светлой и нежной рукой, которая так и сияла золотыми искорками.

– Извини, что я накричала на тебя, – тихо и смущенно сказала мама, – не знаю, что на меня нашло.

Это не ты, это все Черный человек, хотела сказать Холли, но опомнилась и прикусила язык. И осторожно покосилась за спину – туда, где маячил побледневший и слегка потерявший очертания Черный. Интересно, он злится, что Холли его прогнала?

– Ничего, – пробормотала Холли, – я почти не испугалась.

Наверное, она сказала что-то не то, потому что мама нахмурилась, и Солнечный чуть отступил назад, сияя уже не так ярко.

– Просто, – сказала мама – уже своим обычным резким голосом, – не выдумывай разные глупости, хорошо? Или... – она задумалась. – Не повторяй их за другими. Поняла?

– Поняла, мамочка, – быстро сказала Холли, заметив, что Черный будто качнулся вперед. – А мы когда будем кушать?

– Ты хочешь есть? – удивилась мама. – Ну да, пора, пожалуй, обедать.

Холли облегченно вздохнула. Обычно, когда мама занималась домашними делами, она включала по телевизору какие-нибудь длинные нудные фильмы, и тогда и Черный и Солнечный, видно, тоже, как и Холли, смертельно заскучав, отступали. Солнечного, конечно, было жаль, но он бы и так продержался недолго.

* * *

В следующий раз, когда пришла Ираида Львовна, мама отозвала ее на кухню и о чем-то говорила с ней за закрытой дверью. Холли было велено пока играть гаммы. Но она иногда будто сбивалась и пыталась прислушаться, о чем идет речь. Получалось, честно сказать, не очень. И гаммы, и подслушивание. Может быть, мама хвастается, как хорошо Холли сыграла «Колыбельную»?

Ираида Львовна вышла из кухни с пылающими щеками. За ее плечом маячил Темный, а Светлый держался на расстоянии – такого Холли еще не видела ни разу и даже немного испугалась. Весь урок Ираида Львовна была какая-то растерянная. Холли без поддержки Светлого тоже все время сбивалась, и учительница от этого нервничала еще больше. Мама на ее месте уже давно бы наорала на Холли, но Ираида Львовна, кажется, только огорчалась сама – как будто это она была виновата.

И учительница, и ученица на этот раз вздохнули с облегчением, когда время урока подошло к концу. Холли хотелось расплакаться от досады, что все получается так по-дурацки – потому что она очень любила и музыку, и Ираиду Львовну, и эти уроки. А если она больше не придет? – испугалась Холли, поймав потерянный взгляд учительницы. И, не зная, как еще можно исправить ситуацию, принялась торопливо упрашивать ее что-нибудь сыграть перед уходом. Ираида Львовна сперва отнекивалась, неуверенно и одновременно с предвкушением поглядывая на пианино, – она еще в самый первый раз восхитилась: какой хороший инструмент. Это папа мне подарил, похвасталась Холли. О, да, конечно, твой папа, – с еще большим восхищением сказала Ираида Львовна и покраснела. Конечно, она знала, кто папа Холли, и относилась к нему с еще большим благоговением, чем к этому пианино.

Как Холли и надеялась, Ираида Львовна и на этот раз не устояла. Опуская руки на клавиши, она уже почти счастливо улыбалась. А Светлый наконец подошел ближе. И на середине «Лунной сонаты» его сияющие пальцы сплелись с тонкими пальцами Ираиды Львовны, и музыка зазвучала совершенно так, как нужно – красиво и так пронзительно нежно, что Холли захотелось заплакать. «Мне ни за что так не сыграть, – подумала она. – Никогда. Сколько бы я ни училась». А потом ей вдруг пришло в голову то, о чем она почему-то не задумывалась раньше. «А ведь за моей спиной, наверное, тоже кто-то стоит? Темный? Или Светлый? Или... или нет? Почему я никогда его не видела?» Эта мысль так ее ошеломила, что Холли не заметила, что музыка уже закончилась, а Ираида Львовна молча и задумчиво смотрит на нее.

– Ой, я... – опомнилась Холли. – Спасибо! Это было так... Так здорово! Мне понравилось очень-очень...

– Девочка моя, – вдруг тихо и торжественно сказала Ираида Львовна взволнованным и каким-то незнакомым голосом, – скажи мне правду... – она запнулась на секунду, но потом решительно продолжила: – Ты правда видишь ангелов и демонов, что стоят за спиной каждого человека и нашептывают ему советы и искушения?

Холли вздрогнула. Такого вопроса от Ираиды Львовны она не ожидала. А взгляд Ираиды Львовны, наблюдавший за ней с совершенно необычным выражением – пристально и жадно, – вспыхнул торжеством.

– Я знала! – тихо воскликнула она, поймала руку Холли своими горячими ладонями и порывисто сжала. Холли испуганно отпрянула.

– Не бойся, – зашептала учительница, – не бойся, дитя! Я никому не скажу! И я пойму, если ты мне расскажешь. Ты ведь видишь?

Холли испугалась. Такого восторженного лица она раньше у Ираиды Львовны не видела. Даже когда та играла свою любимую музыку на пианино, которым восхищалась. И Светлый сейчас немного отступил, а Темный, наоборот, подошел ближе – и положил ладонь на плечо Ираиды Львовны, отчего та, кажется, напряглась и выпрямила спину. «Что он сделает, если я сейчас расскажу про него?» – сглотнув, подумала Холли. С другой стороны, хоть кто-то не считал это все выдумками.

Ираида Львовна смотрела на нее с ожиданием, нетерпением и надеждой. Наверное, нужно было сказать ей, что ничего такого Холли не видит. Что просто она иногда придумывает... разное. Чтобы поиграть.

– Я... ну... – растерянно забормотала Холли. – Иногда...

Глаза Ираиды Львовны вспыхнули, она закивала.

– Конечно, – быстро сказала она, – я понимаю. Иногда. Невозможно видеть такое всегда.

Еще как можно, хмуро подумала Холли, соображая, как бы прекратить этот странный и страшноватый разговор, из-за которого Ираида Львовна стала сама на себя не похожа.

– А сейчас? – Учительница понизила голос. – Сейчас ты видишь?

– Ну...

– Кого ты сейчас видишь, девочка? Скажи, милая, мне очень надо знать! – почти умоляюще попросила Ираида Львовна.

– Светлый... как бы человек... светлый, потому что светится... – пробормотала Холли. – Он как бы стоит за вашим правым плечом... А Темный – слева, – неохотно добавила она.

– Я знала! – воскликнула учительница, и на ее глазах блеснули слезы. – Я знала, что так и есть!

– Откуда вы знали?

– Слева, дитя, дьявол, который нашептывает искушения, но нельзя их слушать и поддаваться им, потому что приведут они в бездну. А справа – ангел-хранитель, он подсказывает и поддерживает, если тебе случится оступиться...

– А откуда вы знали, что я их вижу? – перебила Холли.

Ираида Львовна, кажется, слегка смутилась.

– Твоя мама, – сказала она, – считает, что это я забиваю тебе голову, хм, религиозной ерундой, как она выразилась. Но я ничего такого тебе не говорила. И я подумала... Я заметила, что ты иногда странно смотришь на меня. Будто бы за мою спину, как будто видишь там что-то. Или кого-то. И я поняла, что ты видишь. Это редкий дар, дитя. Тебе бы поговорить со священником, но боюсь, что твоя мама...

Договорить она не успела, потому что мама будто почувствовала, что речь зашла про нее.

– Кажется, время урока вышло? – поинтересовалась она, открывая дверь и оглядывая учительницу и ученицу подозрительными взглядами.

– Разумеется, – Ираида Львовна поднялась, – я уже ухожу. Ты запомнила, что повторять, Оленька?

Холли поспешно закивала. Ей было интересно дальше послушать про ангелов и демонов, но, конечно, она понимала, что при маме таких разговоров вести не стоит.

Она вышла в прихожую проводить Ираиду Львовну.

И когда та уже ступила за порог, вдруг, сама от себя не ожидая, бросилась к ней, обняла с восклицанием:

– Спасибо! Приходите скорее, я так люблю вашу музыку!

И, когда растроганная Ираида Львовна нагнулась к ней погладить по голове, Холли шепнула:

– Когда вы играете, ваш Светлый подходит совсем близко. Ему нравится ваша музыка. Играйте ему почаще, хорошо?

И увидела, как радостно вспыхнули глаза Ираиды Львовны.

А повернувшись, похолодела – потому что мама пристально смотрела на них, поджав губы, и ее Черный стоял совсем рядом, наклонившись, будто что-то шептал ей на ухо, и в его тьме таяли, растворялись мамины золотистые волосы.

Больше Холли не видела Ираиду Львовну. Вместо нее стала приходить другая учительница – скучная и бесцветная, за ее спиной, конечно, тоже маячили Темный и Светлый, но они были так бледны и размыты, что нужно было вглядываться, чтобы их различить. И ни один из них не подходил близко, даже когда она играла. Должно быть, поэтому ее музыка никогда не получалась такой красивой и волшебной, как у Ираиды Львовны. От нее хотелось не плакать или смеяться – а зевать. Как и от ее уроков.

Позже Холли подслушала обрывки разговора родителей и поняла, что в исчезновении Ираиды Львовны была виновата мама – и, конечно, сама Холли, неосторожно проговорившаяся про Черного человека. Мама, правда, говорила еще что-то не очень понятное, про «болезненную привязанность», «нервические реакции», но, в основном – про ту самую «религиозную ерунду», которой Ираида Львовна якобы забивала ребенку, то есть Холли, голову.

Потом Холли попыталась переубедить папу и уговорить его вернуть Ираиду Львовну, но не преуспела. Во-первых, она не хотела признаваться папе в том, что подслушала их разговор. Во-вторых, про Темных и Светлых она теперь тоже опасалась говорить – потому что все эти неприятности как раз случились из-за них. А в-третьих, папа вообще редко оспаривал мамины решения. Оставалась еще надежда на бабушку, но ее визита нужно было еще ждать целых два месяца.

* * *

– Боюсь, Цветочек, от моей протекции станет только хуже, – заметила бабушка, выслушав взволнованный и сбивчивый рассказ Холли.

– Куда уж хуже, – буркнула слегка разочарованная Холли. Она-то надеялась, что бабушка может все, тем более такую ерунду, как вернуть Ираиду Львовну.

– Видишь ли, дорогая, – печально улыбнулась бабушка, – существует масса способов испортить человеку жизнь, и твоя мама в некотором роде специалист...

– Да, – взволнованно перебила ее Холли, – она сделала это специально! Потому что... потому что мне нравилась Ираида Львовна! Она забирает все, что я люблю! – у Холли сорвался голос. Она вспомнила любимый свитер, связанный бабушкой, который порвался при стирке и был выброшен мамой («Там были одни дырки, детка, ты сама виновата, таскала его везде, нет, зашить его невозможно, и в любом случае я его выбросила, не реви»), тряпочную собачку, тоже подарок бабушки («Такая грязь, ты затрепала эту дурацкую страшную куклу до безобразия, там уже было столько заразы, я куплю тебе новую, хватит хныкать»), папины ноты («Я просто убрала их подальше, ты помнешь, тебе еще рано, и ты все равно не понимаешь, что они ценные»).

– А если, – испуганно прошептала Холли, – если она заберет и тебя?

– Не беспокойся, Цветочек, – бабушка Берта усмехнулась, – уж это-то у нее точно не получится.

Холли успокоенно вздохнула – она привыкла верить бабушке, та еще ни разу ей не врала – и, обняв бабушку, крепко прижалась к ней. И счастливо улыбнулась, когда теплая рука погладила ее по спине. «Бабушка никогда меня не оставит, – подумала она, – а если что, я просто сбегу к ней жить насовсем». Эта мысль всегда успокаивала ее, когда становилось совсем паршиво и одиноко.

Конечно, временами и дома бывало не так уж и плохо – когда папа возвращался со своих гастролей. Тогда почему-то и мама становилась другой, менялся даже ее голос, становился мелодичным и нежным, и она заботливо спрашивала Холли по утрам, что та хочет на завтрак, и даже – что она хочет надеть на прогулку. И Черный человек редко подходил близко, как будто опасался папы.

Но когда папа уезжал, все менялось. Мама погружалась в свой телефон, в бесконечные разговоры – ее собеседников Холли отличала по тому, как менялось мамино лицо и голос – от небрежного, чуть снисходительного, до нежно-воркующего. Холли только мешала маме в этой ее телефонной жизни, а еще больше – когда маме нужно было куда-то уйти, видимо на встречу со своими телефонными собеседниками, как будто недостаточно было постоянных разговоров. «Ты уже взрослая девочка, Ольга, ничего не будет, если ты останешься одна на полчасика, верно? И не будешь никому об этом говорить. Это будет наш с тобой секрет, договорились?» Мама всегда дружелюбно улыбалась, когда это говорила, но Холли не обманывала ее улыбка, потому что обычно при этом Черный стоял рядом, обняв маму за плечи. Правда, сперва Холли соглашалась с радостью – наконец-то мама захотела с ней поиграть по-настоящему! Было очевидно, что другие игры – в куклы, в утят, в паровозики – маму не увлекали совершенно, и со временем Холли перестала ей надоедать с играми и книжками, научившись занимать себя самостоятельно. Лучше уж было дождаться папу, с которым играть было интересно, или бабушку. С ней было интересно просто так.

В общем, поначалу Холли думала, что это какая-то новая игра, придуманная мамой, и, если хорошо выполнять ее правила – тихонько посидеть дома, ничего не трогать и никому, даже папе, об этом не рассказывать, – мама будет довольна и захочет в ответ поиграть во что-нибудь действительно интересное. Или хотя бы поговорить. Или пойти не на скучную детскую площадку, а в какое-нибудь новое место. Но ничего не вышло. В благодарность мама приносила иногда какую-нибудь ерунду – шоколадку или новую игрушку. И говорила: «Какая ты умничка, Оленька. Не забудь, что не стоит рассказывать об этом папе, чтобы он не волновался». Как будто Холли была такой глупой, что не запомнила это с первого раза.

А еще Холли не понимала, почему бы маме не отправлять ее к бабушке – хотя бы на все время папиных гастролей. Но мама просто взбесилась, стоило заикнуться об этом. «Хватит того, что она забирает тебя на целое лето!» Насчет лета, впрочем, в свое время тоже было много споров, но в итоге все-таки победила бабушка, на сторону которой встал и папа. Свежий воздух, ягоды и фрукты – против таких аргументов даже мама не смогла ничего возразить.

– Важно другое, Цветочек, – задумчиво сказала бабушка, – и жаль, что я не поговорила с тобой об этом раньше. Я считала, что пока в этом нет необходимости. Дети часто придумывают... разное... воображаемых друзей, например. Обычно взрослые на это не обращают внимания... – она нахмурилась.

– Ты ведь не считаешь, что я выдумываю? – испуганно спросила Холли. – Ты ведь сама...

– Конечно же, нет, Цветочек, – Берта Аскольдовна улыбнулась. – Я знаю, что ты не выдумываешь.

– Ты тоже видишь! – воскликнула Холли. – Я знала!

– Тсс, дорогая, – бабушка тронула кончиком пальца ее губы. – Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Не нужно рассказывать про Истинное зрение... посторонним. Понимаешь?

– И папе? – уточнила Холли.

– И папе, – подумав, согласилась бабушка. Про маму она не сказала почему-то ни слова, даже не став разубеждать Холли, что мама – уж точно не «посторонняя». – Одним словом, – заключила бабушка, – лучше пока не рассказывай об этом никому, кроме меня.

– Хорошо, – немедленно пообещала Холли. Ей не терпелось наконец расспросить бабушку поподробнее об Истинном зрении и, конечно же, ангелах и дьяволах, про которых только упомянула Ираида Львовна. – Бабушка, а кто такие ангелы и дьяволы?

– Пфф, – фыркнула Берта Аскольдовна, – какие глупости! Нет никаких дьяволов.

– Но как же...

– Только те, которых человек создает сам.

– А ангелы? – дрогнувшим голосом спросила Холли. С дьяволами – это даже хорошо, если их на самом деле нет, хотя тогда непонятно, кто такой Черный. Но ангелов было жалко.

– С ангелами та же история, Цветочек, – улыбнулась бабушка немного сочувственно, потому что, наверное, поняла ее настроение. – Видишь ли, дорогая, люди иногда делают очень скверные вещи, но не любят признавать, что был это их собственный выбор. Поэтому они и выдумывают... всякое. Будто их кто-то заставил, не вовремя толкнул под руку – друзья, враги, плохие советчики, северный ветер, плохая погода. Ангелы, дьяволы. С последними особенно удобно, потому что никто их не видит и не может призвать к ответу.

– А ангелы?

– Что – ангелы?

– Ну ведь если ты делаешь хорошие вещи, зачем на кого-то это сваливать?

– Ах, это, – Берта Аскольдовна махнула рукой. – Это по привычке. И со страху. Ты не представляешь, Цветочек, сколько всего в человеческих поступках объясняется только этими двумя причинами. Некоторые люди, бывает, так и проживают всю жизнь. В основном по привычке, а иногда – со страху. Так вот, насчет ангелов. Во-первых, хороших поступков человек совершает существенно меньше, чем плохих, а значит – ему это непривычно. То есть страшно. С другой стороны, если уже есть привычка сваливать свои решения на кого-то другого, хороший поступок тоже проще свалить на кого-то. Есть дьявол, значит, придумаем ангела. И – вуаля!

Бабушка Берта изящно махнула в воздухе руками, словно срывая невидимые цветы, и протянула раскрытые ладони к внучке. Холли вздрогнула и посмотрела чуть испуганно, почти ожидая увидеть на одной бабушкиной ладони – ангела, а на второй – дьявола. Берта Аскольдовна усмехнулась, заметив ее взгляд. Конечно же, никого там не было.

Холли помолчала, задумавшись. Чем ей нравились разговоры с бабушкой – что после ее объяснений все становилось пусть не всегда понятнее, но точно – интереснее.

– Но тогда... – пробормотала Холли и растерянно уставилась на бабушку: – Тогда кого я вижу... за спинами людей?

– Отражения, – ответила бабушка, пожав плечами, как будто это была самая очевидная вещь, не стоило и спрашивать. – Всего лишь отражения, Цветочек.

И, разглядев разочарованное и немного удивленное лицо внучки, добавила:

– Подумай сама, Цветочек, это ведь куда лучше. В этом случае ты всегда сама выбираешь, кому быть с тобой – ангелу или дьяволу. И, знаешь, запомни еще кое-что. Это, пожалуй, самое важное. Я уже говорила, что многие люди живут по привычке и со страху. А потом, когда уже поздно что-то менять, они удивляются, что никогда не были счастливы. Совершенно неудивительно.

Бабушка сделала паузу, пристально глядя на Холли, убеждаясь, что та ее внимательно слушает.

– Так вот. Не нужно так жить, дорогая. А чтобы этого не делать, запомни, пожалуйста, одну важную вещь. Никто не сможет управлять тобой, пока ты не позволишь. Ни ангелы, ни демоны, ни люди – а тем более, твои собственные отражения.

Зверь

– Поторопись, Ольга, – сказала мама, – твой завтрак почти остыл.

– Спасибо, мам, – пробормотала Холли, не поднимая взгляда: ей не хотелось, чтобы мама заметила ее заплаканное лицо. Холодная вода, конечно, немного исправила ситуацию, но глаза были красные, как у кролика.

– И не забудь выгулять пса, чтобы он не скулил тут полдня.

«Я никогда не забываю», – хотела было возмутиться Холли, но не стала. Ей сейчас было не до пререканий с матерью, которая, к тому же, все равно окажется права в любом случае. Сам Фреки воспитанно лежал у двери на коврике – он знал, что мама терпеть не может, когда он вертится под ногами на кухне. Собственно, и Фреки она тоже терпеть не могла – хотя бы потому, что он был подарком Берты Аскольдовны. Мамину неприязнь умница Фреки, конечно, тоже чувствовал и старался по возможности вообще не попадаться ей на глаза.

– Посуду за собой вымой. Пойду отнесу кофе твоему отцу – он опять плохо спал. Говорит, снилась твоя бабушка. Когда она уже оставит его в покое...

Холли, забыв о своем плане молчать и смотреть в пол, вскинула на маму возмущенный взгляд. Как она может так, когда бабушка Берта умерла! Но мама с подносом в руках уже развернулась спиной, обтянутой розовым шелковым халатиком. А Холли еле сдержала удивленный вскрик. За маминой спиной не было никого. Ни Черного, ни Солнечного.

– Фреки! – крикнула Холли, метнувшись в коридор и совершенно забыв про завтрак. Пес бросился к ней, превратившись в маленькое рыжее торнадо, вьющееся у ног. У Фреки сейчас тоже не было Тени. Впрочем, это ни о чем не говорило определенно – насчет Теней у животных были совершенно другие правила.

– Гулять! – сказала Холли, срывая со стены поводок и едва не выскочив из квартиры в тапочках.

Фреки полностью одобрил это прекрасное решение и понесся по лестнице вниз, повизгивая от восторга.

Отражения пропали. Совсем. Мир будто опустел и как-то потускнел. Люди ходили сами по себе, по одному. Никого не было за их спинами – ни Темных, ни Светлых. Раньше случалось, и довольно часто, что Отражения едва различались, и приходилось вглядываться, чтобы увидеть их. Но они всегда были. Всегда и у всех!

Холли растерянно оглядывалась, не узнавая двор. Шиповник вот здесь, на углу. То-то она удивлялась – откуда на нем цветы в сентябре! Больше никаких цветов, а ведь они были еще вчера, мерцали малиновым и нежно-белым, и листья светились яркой зеленью, а теперь потускнели, выцвели и покрылись пылью. Белая кошка на подоконнике первого этажа – она была тут всегда, недовольно сверкала на Фреки желтыми глазищами, а тот ворчал на нее потихоньку... Вот и сейчас – ворчит... На пустое место? Ладно, положим, кошка – не примета... А что – примета? Сирень в центре двора? Срубили за ночь? Кстати, почему Холли раньше не приходило в голову, отчего эта сирень цветет невпопад – кажется, еще вчера она тоже была усыпана цветами... Ага, вот старые знакомые – пара милых старичков с черной собачкой, Фреки всегда с ней здоровается, а улыбчивый седобородый старик обычно кивает Холли... Стоп! Сегодня старушка идет одна, бормочет что-то себе под нос и рассеянно улыбается – своему невидимому спутнику? А Фреки подбежал, как обычно, виляет хвостом, нюхает воздух – или черную собачку, которую Холли теперь не видит?

«Я не вижу Отражений. Я не вижу ничего с Иной стороны. И я больше не вижу призраков». Холли похолодела. И вдруг в один миг вспомнила, как ночью исчезла бабушка. Она не ушла тогда. Холли просто перестала ее видеть.

Она поцеловала мне веки, вспомнила Холли, и я перестала ее видеть...

– Ольга! – заорала из окна мама. – Ты опоздаешь!

Холли вздрогнула. О нет, мама ее просто убьет. Кажется, она никогда раньше не кричала из окон.

Будто во сне Холли поднялась по лестнице. Что-то ответила маме, во что-то переоделась, подхватила – кажется, свою сумку – и побрела к школе.

Она мысленно перебирала – мгновение за мгновением – ночной визит бабушки.

Получалось, что бабушка – если это все-таки была именно она, а не морок, который присвоил ее облик, – получалось, что бабушка, поцеловав Холли в веки, отобрала у нее Истинное зрение.

«За что она так со мной?» – подумала Холли и с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться. Потому что как раз начался урок математики, и рыдания на нем были бы особенно некстати.

* * *

К середине дня Холли не то чтобы совсем пришла в себя – но, по крайней мере, смогла отвечать на вопросы. Это было вовремя, потому что на литературе ее о чем-то спросили. И она даже сумела ответить.

– Хм, – слегка удивленно и недовольно сказала литераторша, – прекрасно, Северинская, что ты выучила наизусть то, что я говорила на прошлом уроке, но в следующий раз нам бы хотелось послушать твое собственное мнение.

– Конечно, – пробормотала Холли, почти не вникнув в ее слова, сообразив только, что можно наконец вернуться на место.

– Чего с тобой? – ткнула ее под локоть соседка и подружка Маришка.

– Чего? – эхом повторила Холли.

– Ты какая-то неживая.

Холли вздрогнула. И на всякий случай внимательно посмотрела на свою руку – вдруг она действительно неживая? Этим бы объяснялось многое. Интересно, у призраков есть Истинное зрение? Хотя, пожалуй, есть – как бы иначе они видели друг друга? А вдруг нет? Вот тогда засада – ты видишь только живых, а они тебя – нет. Хуже, чем одному в пустыне. Ну да, точно, если бы Холли вдруг умерла, ее видели бы только те, кто умеет видеть призраков. Вряд ли все учителя и одноклассники обладают такими редкими талантами.

– Эй, – опять толкнула ее Маришка.

– А?

– Вот я и говорю – как неживая, – недовольно пробурчала подруга. – Что-то случилось?

– Я... у меня бабушка умерла.

– Ты говорила. Еще неделю назад.

– Тогда я не знала, что ее...

– Что у вас, третья парта? – сердито одернула их литераторша. И вовремя. Холли чуть было не ляпнула про то, о чем бабушка велела молчать. Интересно, а бабушка сама знает, кто ее убил? И почему? Наверное, она как-то могла бы сказать об этом... Или она специально... Специально ничего не сказала, чтобы Холли не лезла куда не нужно? И поэтому же отняла и Зрение? И даже не посчитала нужным спросить у самой Холли или хотя бы предупредить... Как будто Холли – малявка или безмозглая дура...

Бабушка никогда раньше так с ней не поступала. Никогда! Почему же сейчас...

Когда Холли переодевалась на физкультуру, рукав спортивной куртки за что-то зацепился, и она сперва не могла понять – за что, сердито дергая то в одну сторону, то в другую. Потом вспомнила – браслет же! И похолодела: браслета не было. «Бабушка меня убьет! То есть не убьет, конечно... Она уже ничего не сделает...» Холли почувствовала, что от этой мысли на глаза наворачиваются слезы.

Бабушка никогда на нее не кричала, даже не повышала голос. Она просто огорчалась, когда Холли что-то делала не так. И странно – это было куда хуже, чем когда орала мама. И сейчас бабушка бы расстроилась, потому что она говорила: браслет надо беречь, другой такой сделать непросто. А сейчас его некому будет сделать. «Как я могла его потерять?! – ужаснулась Холли. – Он раньше никогда не терялся, я в нем и плавала, и бегала, и...»

Холли протянула дрожащую руку – освободить непонятно за что зацепившийся рукав – и наткнулась пальцами на браслет. Он был на прежнем месте, просто Холли его теперь не видела.

Дрожащими пальцами она распутала завязки. Браслет соскользнул в ладонь прохладной змейкой.

– Ой, какая фенечка интересная! – воскликнула Маришка. – Дай посмотреть!

– Ты его видишь? – растерянно спросила Холли, глядя на узкий браслет, сплетенный из тьмы и лунного света, с отражением луны и росинками, снятыми на заре с хрустальных колокольчиков.

– Что значит – вижу? – удивилась Маришка. – Он из чего? Из кожи? Или из ниток?

– Из тьмы и лунного света, – хмуро сказала Холли, которая в первую секунду понадеялась, что Зрение вернулось. Но оказалось, просто браслет становился видимым, когда его снимали. Наверное, чтобы не потерять. Специально для таких слепых, какой теперь стала Холли.

– Красиво, – восхищенно сказала Маришка и потянулась к браслету. – Можно померить?

– Это подарок, – буркнула Холли и убрала браслет в карман.

Маришка посмотрела на нее растерянно, потом хмыкнула, сказала: «Подумаешь», – и отвернулась. Кажется, она обиделась, но Холли было сейчас не до этого.

* * *

Бегать на длинные дистанции – то есть все, которые больше ста метров, – Холли терпеть не могла. Еще ладно, когда по парку, но обычно их гоняли вокруг спорткомплекса, по дорожке, чтобы никто не жульничал и не пытался сократить расстояние. Два километра – пять одинаковых кругов. Тоска зеленая. Впрочем, сейчас Холли было наплевать, что делать. Ей было даже наплевать, что Маришка обиделась. И даже не хотелось вырваться вперед, чтобы быстрее разделаться с дурацкими кругами. Холли просто трусила в самой толпе, хотя раньше бы так делать не стала. Сейчас ей было все равно. И вдруг ее будто обожгло. Будто кто-то плеснул ледяной водой в спину. Холли вздрогнула, но заставила себя не оборачиваться, только чуть повернула голову и взглянула краем глаза на типа в сером пальто, который, сгорбив широкие плечи, угрюмо смотрел на бегущих школьников. Высокий, небритый, угловатый, с коротким ежиком седых волос и с бледным помятым лицом. Обыкновенный. И страшный. От него веяло такой жутью, что Холли чуть не задохнулась. Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать, и ноги чуть не подкосились от внезапной слабости.

И хотя у Холли сейчас больше не было Зрения, она точно знала, какая Тень стоит за спиной серого человека.

* * *

Бабушка специально водила ее по городу и учила смотреть разные Отражения. И, конечно, отвечала на сотни вопросов, которые появлялись у Холли.

– А почему обычно светлые отражения просто Светлые, такие, как будто белые, только бледные, а у мамы – бледное, но немножко золотое, а у тебя – такое яркое и серебряное?

– Так и есть – умница, Цветочек, ты правильно заметила. У обычных людей светлые отражения белые.

– Значит, вы – необычные люди?

– Мы, Цветочек.

– И я тоже? А почему я не вижу...

– Потому что свое отражение ты увидеть не можешь. И уж тем более в зеркале ты его не рассмотришь, не пытайся, – бабушка Берта усмехнулась. – В зеркалах бывают совсем другие отражения. А посмотри теперь на меня.

– Ой!

– Видишь? – Берта Аскольдовна довольно улыбнулась.

– Ты стала... То есть твое Отражение стало как обычное... как у обычных людей – просто Светлое и тусклое...

– И твое теперь такое же, Цветочек. Пока на тебе браслет, который я тебе дала. Он прячет тебя, делает обычной. Не снимай его никогда. Только если ты уверена, что осталась одна и никто тебя не увидит.

– Почему?

– Потому что Истинное зрение есть не только у нас с тобой. И не нужно, чтобы кто-то знал, какая ты на самом деле. Есть существа, которые... охотятся на нас... И если они возьмут твой след, от них уже будет невозможно спрятаться. И очень трудно спастись. Не бойся, Цветочек, – бабушка обняла Холли, погладила по голове. – Я тебя не хочу пугать, но нужно, чтобы ты это знала. Если ты не будешь снимать браслет, тебя никто не увидит.

Холли задумалась, осторожно перебирая тонкие нити своего браслета. Они были странные – прохладные и одновременно теплые. Серебристые, из лунного света, скользили между пальцев невесомо, будто и вправду лучи света, которые невозможно поймать и удержать. А черные были шершавыми и мягкими, как настоящая шерсть, и даже теплыми на первый взгляд, но чем дольше задерживаешь их в руках, тем холоднее они становятся, так, что кончики пальцев начинают постепенно неметь.

– А у папы тоже есть такой браслет?

– Да, – чуть помедлив, ответила бабушка.

– И он тоже... знает? – удивленно спросила Холли.

– Нет, – опять замявшись, ответила бабушка. Заметила вопросительный взгляд внучки и неохотно пояснила: – Знал. Когда-то. Теперь забыл.

– Как можно такое забыть? – изумилась Холли.

– Можно забыть что угодно, – бабушка мягко улыбнулась, и Холли показалось, что она – что-то скрывает? Или не хочет объяснять?

– Это – вопрос времени и желания. Или нежелания, – туманно сказала Берта Аскольдовна. И тотчас пресекла дальнейшие расспросы: – Мы отклонились от темы, милая. Ты хотела еще что-то спросить про Отражения?

Холли хотела спросить про папу, но поняла, что бабушка сейчас ничего не скажет. Может, когда-нибудь потом? Надо будет обязательно спросить ее еще раз. К тому же про Отражения тоже было очень интересно.

– Значит, – нахмурившись, уточнила Холли, – светлые отражения могут быть разными – просто белыми у обычных людей, золотыми и серебряными... у необычных?

– Верно.

– А Темные? Почему они одинаковые?

– Потому что свет может быть разный, а тьма – это всегда тьма. Но они неодинаковые, Цветочек. Пойдем прогуляемся. Проедем, пожалуй, в метро. И я тебе покажу. Только запомни кое-что сначала. Я покажу тебе, на что смотреть, но ты должна будешь смотреть очень осторожно. Не привлекай внимание. Если испугаешься – не показывай этого. Справишься? Или отложим на потом?

Холли быстро закивала. Потом, сообразив, что бабушка может не понять, на что она отвечает, сказала:

– Справлюсь. Конечно.

Хотя на самом деле ей было немного страшновато. Но и очень интересно – что это за Отражения, которых можно так сразу испугаться? К тому же бабушка Берта ведь рядом – что такого может случиться?

Как оказалось, бабушка предупреждала не зря. Сама Холли, наверное, не различила бы эту Тень. В вагоне было много народа, люди стояли вплотную друг к другу, они смешивались с Отражениями и Тенями, и ничего было толком не разобрать. Холли очень не любила такие толпы, у нее от всего этого кружилась голова, иногда ее немного подташнивало, и она старалась смотреть куда-нибудь в сторону – в стену или на пол, только не на людей. Поэтому сама, без бабушки, она бы ничего не разглядела.

В первый момент Холли решила, что ошиблась. Потому что так не бывает. Но потом тот – человек? – вышел из вагона, и бабушка, легонько подтолкнув Холли, шагнула следом. На середине платформы толпа немного поредела, и тут все стало видно отчетливо. Холли с трудом сдержала вскрик. Берта Аскольдовна как-то почувствовала ее ужас заранее – и предупреждающе сжала ладонь. А потом и вовсе приостановилась и повернула к эскалаторам, ведущим на поверхность. И вовремя: жуткий тип, от которого Холли не могла оторвать глаз, будто почуял ее внимание и быстро обернулся, шаря взглядом по толпе. Но бабушка уже уводила Холли прочь.

На эскалаторе она обняла ее за плечи, прижала к себе, и только тут Холли поняла, что дрожит.

Все так же, крепко обнимая, бабушка отвела ее в сторонку от выхода, к лавочке под деревьями.

– Дыши, – сказала ей бабушка. – Смотри на небо, считай листья. Смотри, какие они красивые, когда сквозь них светит солнце.

Холли послушалась. И через несколько жадных и глубоких вдохов ей стало получше, ледяной липкий ужас немного отступил, и она смогла говорить.

– Что это было? – дрожащим шепотом спросила она.

– Мы чувствуем перед ними безотчетный ужас, – мягко сказала бабушка, согревая в своих ладонях застывшие пальцы внучки, – от одного присутствия. Нам даже необязательно их видеть. Это защитная реакция, инстинкт, потому что они опасны для нас. Потому что они умеют нас видеть. Инстинкты полезны – в общем. Они заставляют вовремя почуять опасность и убежать. Но не сейчас. Не для тебя. Поэтому тебе нужно учиться с ними бороться. Пока на тебе браслет, ты невидима. Запомни это. И не забывай даже тогда, когда тебе становится страшно так, как сейчас. С этим страхом надо уметь справляться. Если ты не будешь бояться, они не смогут тебя почуять. И тогда ты будешь невидима по-настоящему. Понимаешь?

– Кто они? – сглотнув, спросила Холли. Она не хотела знать ответ. Она бы хотела просто сидеть на этой лавочке, смотреть на зеленые листья, чувствовать ветер на лице. И никогда не видеть того жуткого типа, который сейчас ехал в темном тоннеле под землей – Холли надеялась, что куда-нибудь подальше отсюда. А еще лучше было бы вообще не знать, что такие существуют. Такие, перед которыми Холли испытывает «безотчетный ужас».

– Что ты видела? – спросила Берта Аскольдовна.

– У этого... – начала Холли и запнулась. Несмотря на его внешнее, видимое всем прочим, лишенным Истинного зрения, сходство с людьми, она не смогла назвать его человеком. – У него не было Отражения. Светлого отражения, я имею в виду. А его Тень... его Тень была как зверь. Как чудовище... – совсем тихо закончила она и посмотрела на бабушку с отчаянной надеждой, что та переубедит Холли, объяснит, что с перепугу она разглядела что-то не то.

– Да, – сказала бабушка. – Ты увидела верно.

И улыбнулась. Холли вздрогнула от ее улыбки.

– Умница, Цветочек. Времени было мало, ты испугалась, он едва тебя не почуял, но при этом ты все увидела верно. Это хорошо. Нужно будет еще немного потренироваться, чтобы ты научилась не бояться в их присутствии.

– Нет! – Холли с ужасом посмотрела на нее. – Только не заставляй меня встречаться с ним снова!

– Необязательно с ним, – опять улыбнулась Берта Аскольдовна. – Есть и другие. В чем прелесть большого города – тут можно найти кого угодно. И с таким же удовольствием потерять, – непонятно добавила она, но Холли не обратила на это дополнение никакого внимания, поглощенная страхом.

– Пожалуйста, – пролепетала она, – не нужно...

– Цветочек, – голос бабушки был мягким, но Холли с отчаянием узнала эту интонацию, которая означала, что переубедить Берту Аскольдовну не выйдет. – Это необходимо. Тебе нужно научиться. И когда-нибудь это умение спасет тебе жизнь. Иначе нельзя, поверь мне. Мы не будем торопиться и делать это прямо сейчас. Позже, когда-нибудь. А сейчас отдохнем. Поедим мороженое?

* * *

Теперь Холли не умела видеть Отражения, но могла поспорить, что у типа, который пялился на бегущих школьников, не было Светлого. А его Тень была похожа на звериную. И он не был человеком, разве что только с виду.

Ужас в первое мгновение чуть не лишил ее сил и дыхания. Но в следующий же миг, почти не задумываясь, Холли одним быстрым мысленным движением отодвинула этот ужас в сторону. Совершенно так, как учила ее бабушка. Материализуешь – потом нейтрализуешь. Звучит заумно, но на самом деле проще простого. Нужно просто представить свой страх в виде какого-нибудь объекта – то есть предмета или животного. Например, пушистого, дрожащего от страха кролика. И – вместо того, чтобы занимать весь мир, он превращается всего-то в маленький белый меховой комочек. Мило и даже немного смешно. А с кроликом уже можно сделать что угодно. Посадить в клетку и задвинуть ее куда-нибудь в угол, с глаз долой, пусть себе трясется там от страха сколько угодно, не мешая тебе. Или – высший пилотаж – накрыть кролика шляпой – и вуаля, изящное движение тонкой бабушкиной руки, фокус-покус – вместо кролика под шляпой оказывается, скажем, бумажный цветок. Или револьвер, которым можно застрелить то, что тебя пугает. Все эти манипуляции только сперва звучат слишком долго, а потом, когда набьешь руку, все получается само собой, в один момент.

Поэтому уже через пару секунд Холли выровняла дыхание и чуть прибавила темп, догоняя основную толпу медленно трусящих одноклассников. Лучше спрятаться среди них, на всякий случай. Конечно, если она не боится – значит, Зверь ее не почует. А раз не почует, значит, и не увидит...

И тут ужас едва не лишил ее дыхания во второй раз. Увидит! Идиотка, он же сейчас может ее увидеть, потому что Холли сняла браслет, несмотря на предупреждение бабушки! Чувствуя холодеющим затылком жадный взгляд Зверя, Холли нащупала в кармане гибкую змейку браслета. Ее пальцы тряслись. Не останавливаться. Пока она в толпе и все двигаются, он не разберет, где тут чье отражение. Не паниковать. Пока она не боится, он не сумеет ее почуять. Не уронить браслет. Завязать его, очень аккуратно, незаметно и быстро – чтобы Зверь не успел понять, что к чему. Не оглядываться. Стоит ей хотя бы раз покоситься в его сторону – и он поймет, кто она такая. Бежать дальше, как ни в чем не бывало, не меняя темп, не сбивая дыхание. А потом, на следующем круге, можно будет посмотреть на него мимоходом, ни в коем случае не выдавая своего страха.

На следующем круге Зверя не было. Ушел, потому что понял, что ошибся – ему показалось, а на самом деле среди школьников нет никого... такого, как Холли? Такого, кого Зверь искал... для чего? Нет, Холли даже думать об этом не будет. Зверь понял, что никого нет, и просто ушел. Вот и хорошо.

Или, наоборот, он ушел потому, что все понял? Потому что как раз успел разглядеть Холли?

«Нет, – решила она, чувствуя, как опять начинает испуганно колотиться сердце. – Я даже думать об этом не буду».

Потому что если он успел ее разглядеть, уже ничего не исправить. Если даже бабушка их боялась, что сможет сделать Холли? Особенно теперь, когда у нее даже нет Зрения? Когда она практически слепа, а значит – беспомощна. Конечно, другие люди прекрасно живут всю жизнь без Истинного зрения и даже не замечают, чего лишены, но это совсем другое. Ведь если, положим, человек слеп от рождения, он привыкает обходиться без зрения. А если он двенадцать лет жил зрячим и вдруг ослеп – первое время он даже не сможет нормально ходить, будет на все натыкаться, спотыкаться, падать и вообще будет чувствовать себя беспомощным.

Так, как сейчас чувствовала себя Холли.

«Зачем ты сделала это со мной? Зачем?! За что?!» Но бабушка, конечно, сейчас уже не могла ни услышать ее вопрос, ни ответить на него.

– С тобой все в порядке? Ты какая-то сегодня странная...

Холли вздрогнула. И заметила, что раздевалка уже опустела, а она все сидит на скамейке, в мокрой насквозь футболке, дрожит от крупного озноба и пытается не разреветься.

– Да, – резко ответила она Маришке, – все хорошо. Спасибо.

И подумала: «Пусть она уходит. Если она спросит еще раз, я не выдержу. Я действительно расплачусь и все ей расскажу. А этого нельзя делать».

– Ну как знаешь, – Маришка обиженно пожала плечами, подхватила свой рюкзак и вышла.

«Отличный день, – подумала Холли. – Я узнала, что бабушку кто-то убил. Потом я ослепла. Потом встретила Зверя – именно сейчас, когда мне не у кого просить помощи и даже совета. И когда я ничего не вижу. А сейчас я, кажется, поссорилась с единственной подругой. Просто прекрасный день».

И она все-таки расплакалась. Благо этот урок был последним и в раздевалке никого не осталось.

Конечно же, Маришка и не подумала ее ждать. И вообще, все одноклассники разошлись. Холли вышла на школьное крыльцо в гордом одиночестве. И тут же увидела Зверя, который стоял, чуть сгорбившись, спрятав руки в карманы расстегнутого пальто, и пялился на дверь школы.

У Холли перехватило дыхание от ужаса. Если бы она заметила его чуть раньше, она бы не стала выходить. Вернулась бы обратно. Спряталась бы в школе. Что-нибудь придумала. Например, позвонила бы папе и попросила приехать.

Но теперь было поздно. Дверь захлопнулась за ее спиной. Если Холли бросится обратно, Зверь заметит ее испуг. Почует ее. Бабушка говорила – ему необязательно видеть, он может почуять. Так, как мы чувствуем их.

Зверь посмотрел на Холли. Его взгляд был неторопливым, задумчивым и тягучим – как липкий приторный мед. Холли почувствовала, что вязнет в нем, будто неосторожная мошка, подлетевшая слишком близко. Застывает, прилипает намертво, лишаясь способности шевелиться и даже дышать.

«Нет! – заорала она сама на себя. – Двигайся! Идиотка, двигайся! Веди себя будто его нет, будто ты его не видишь и не знаешь, кто он... Будто ты... Другая девочка!»

Точно, обрадовалась Холли, с облегчением ныряя в противный, но такой знакомый маскарадный костюм Другой девочки. Заучка, зубрила, правильная до тошноты, никаких странностей, никакого Истинного зрения, она даже не допускает, что могут существовать подобные вещи, она не верит ни в призраков, ни в Отражения, ни в лесных зеленых человечков и тем более – не знает, кто такие Звери. А значит, она не боится их.

Холли спустилась со школьного крыльца на деревянных ногах, не глядя по сторонам. Мысленно она повторяла, что сегодня задано на дом. Другая девочка, разумеется, знала это все наизусть. Она напряженно размышляла, с чего начать – с математики или сочинения. Сочинение понадобится только послезавтра, но такую большую работу лучше начать заранее. К тому же завтра – музыкальная школа, это тоже надо учитывать.

Глаза у Зверя были песочно-желтые, с острой точкой зрачка посередине. Похожие глаза – а главное, совершенно такой взгляд Холли видела как-то у льва в зоопарке. Он сначала дремал, растянувшись на бетонном полу клетки – с виду совершенно нестрашный, со спины похожий на большую, слегка линялую пыльную плюшевую игрушку. А потом он поднял голову и посмотрел на Холли. Сытым, ленивым и почти равнодушным взглядом. Вся штука была в этом самом «почти». В мимолетном интересе, на долю секунды мелькнувшем в зверином взгляде. Лев посмотрел на Холли так, как только что пообедавший человек смотрит на вчерашний ужин. «Неплохо-неплохо, я бы, пожалуй, съел это, если бы был голоден, но не сейчас. К чему мне сейчас еще одна котлета, к тому же остывшая. Вот если бы десерт...» А потом лев зевнул, блеснув белыми лезвиями клыков в ярко-алой пасти, и снова положил голову на толстые лапы и сонно прикрыл глаза. Холли, затаив дыхание, осторожно отошла от клетки. На нее впервые посмотрели как на еду. И ей не хотелось больше переживать это ощущение.

Сейчас Зверь посмотрел на нее точно так же. Только не было клетки с двойной решеткой, толстыми стальными прутьями и прочными запорами.

Если бы не уроки и тренировки с бабушкой Бертой, Холли бы не выдержала. Даже маска Другой девочки ее бы не спасла. Но бабушка учила проходить мимо Зверей так, будто Холли их не замечает. Превращать «безотчетный ужас» в маленького трусливого кролика, прятать его в шляпу, отодвигать подальше и идти дальше так, будто этого кролика не существует. Бабушка заставляла делать это снова и снова, пока Холли не привыкла и превращение «страх – кролик – шляпа» не стало получаться у нее само собой. Поэтому сейчас, несмотря на то, что она была одна, взвинчена и уже напугана, у нее получилось пройти мимо Зверя. Не закричать от страха, не броситься бежать. Даже не споткнуться.

К остановке подъехал автобус. Холли он был не нужен, до дома было минут пять через дворы – и в другую сторону, но она быстро, ни секунды не раздумывая, впрыгнула в раскрывшиеся двери. Ей хотелось уехать отсюда как можно быстрее, все равно куда. И только когда автобус тронулся, она оглянулась.

Зверь задумчиво смотрел вслед автобусу.

Холли дождалась, пока остановка скроется из виду, и с облегчением опустилась на свободное сиденье. И только тогда заметила, что ее трясет. Будто в ознобе при гриппе, когда поднимается температура и никак не согреться, сколько одеял на себя ни натягивай. «Вот и хорошо, – подумала она, замечая, что голова кружится и в глазах плывет, – если заболеть и не выходить из дома хотя бы недели две, этот Зверь точно меня не найдет». Но когда она добралась до дома, озноб прошел, оставив только ватную слабость в ногах. Зрение тоже пришло в норму – то есть к тому убогому состоянию, которое с этого дня Холли придется считать нормой.

«Зачем ты это сделала со мной?!» – опять спросила Холли ушедшую бабушку. Она чувствовала гнев, беспомощность и отчаяние – потому что все эти вопросы теперь были бессмысленны. Бабушкин поступок выглядел как издевательство. Сперва она дала Холли Черный гребень, а потом отняла у нее Зрение. Сделала слепой и беспомощной. Как будто мало того, что Холли и так осталась одна. И вдобавок, бабушка лишила ее всякой возможности воспользоваться гребнем, который при случае мог быть как инструментом, так и оружием. Но без Зрения он становился абсолютно бесполезен. Зачем она это сделала?!

Обычно Берта Аскольдовна ничего не делала просто так. Когда она заставляла внучку привыкать к Зверям, снова и снова переживать страх и бороться с ним, Холли злилась на нее. Упрашивала прекратить ее мучить, иногда даже плакала. Но сегодня уроки бабушки спасли ей жизнь.

Может быть, ее последние дары – Черный гребень и слепота – тоже были каким-то уроком? Только Холли пока не понимала, каким. А спросить больше было не у кого.

Тьма и лунный свет

Бабушка умела прясть лунный свет.

Она расчесывала его Хрустальным гребнем до ярких серебряных искр, а потом потихоньку запускала колесо прялки и, негромко напевая песню Луны, начинала вытягивать нить. Мерцая и переливаясь, лунный свет тек между ее пальцев, бабушкина песня перемешивалась с летним ветром, шелестом деревьев в саду, запахом жасмина и роз и соловьиными трелями.

Лунный свет нужно было прясть в полнолуние и два дня после него, тогда нити получались прочные и яркие. На растущей луне пряжа была мягкая, как пух, очень приятная на ощупь – тронув ее раз, потом невозможно было выпустить из рук, и от ее нежного касания хотелось улыбаться. Но такие нити легко рвались. А вот нити, спряденные на убывающей луне, совсем никуда не годились: они были колючие и тусклые, и от прикосновения к ним кожа чесалась, могло дойти до экземы и галлюцинаций, как говорила бабушка Берта.

«А что ты хочешь, Цветочек: лунный свет – не козий пух, с тем-то тоже, конечно, надо уметь обращаться, но козья шерсть не доведет тебя до больницы, разве только попадется бодливая бешеная коза со слишком острыми рогами. А вот лунный свет – запросто. Чего уж говорить про Тьму».

С Тьмой-то вообще нужно быть особо осторожным. Для Тьмы есть специальный Черный гребень, и ни в коем случае нельзя касаться Тьмы чем-нибудь другим, кроме этого гребня, или делать это в другую ночь, кроме безлунной.

«С Черным гребнем, Цветочек, нужно обращаться особо осторожно. Хранить его в отдельной шкатулке, черной изнутри, белой снаружи – так и ему будет спокойно, и тебе безопасно. И не вздумай, например, сама расчесаться им случайно. Тут не отделаешься одними галлюцинациями, хорошо если вообще потом вспомнишь, кто ты».

Хрустальным гребнем, конечно, тоже просто так причесываться не стоит – но особой беды от этого не бывает. Разве что при неумеренном употреблении – разные безобидные фантазии, которые, впрочем, легко смываются порцией свежего лунного света.

Бабушка Берта сама иногда проводила Хрустальным гребнем по своим волосам разок-другой, от этого волосы начинали блестеть и искриться – куда там всяким дурацким рекламам модных шампуней. И лицо вроде бы молодело, хотя, казалось бы, какое отношение гребень имеет к лицу. А настроение в такие дни у бабушки становилось улыбчивым и даже чуть легкомысленным.

Заинтересовавшись, Холли однажды для интереса стащила Хрустальный гребень – благо бабушка никогда его особенно не прятала, в отличие от Черного. Сперва думала тоже провести по волосам лишь разок – как бабушка. Но неожиданно увлеклась. От каждого прикосновения гребня прокатывалась волна щекотных мурашек от макушки до пят, и становилось тепло, приятно и очень смешно. А разноцветные искорки и яркие солнечные зайчики, которые так и разбегались от Хрустального гребня во все стороны, были такими красивыми, что хотелось любоваться ими бесконечно. Холли не смогла оторваться от гребня сама – ее остановила бабушка.

– Ну хватит, – ворчливо сказала она, вырывая гребень из рук Холли, – так можно и вовсе дурочкой сделаться.

Холли захныкала, не желая расставаться с гребнем, но тотчас забыла про потерю – потому что даже когда бабушка забрала его, оказалось, что все вокруг усыпано сверкающими яркими искорками. Это было так красиво и здорово, в сто раз лучше, чем новогодние гирлянды и конфетти на елке. И даже чем подарки. И каникулы. И даже чем целое лето у бабушки, которое только началось. Холли счастливо засмеялась.

– Вот про это я и говорю, – вздохнула бабушка. – Не вздумай больше брать его без спроса, ты пока не умеешь с ним обращаться... Да что я тебе говорю, ты сейчас все равно ничего не поймешь и не запомнишь, – бабушка Берта досадливо махнула рукой. – Давай лучше чайку тебе заварю травяного, он чуток уменьшит эффект.

Чай оказался замечательным, невероятно вкусным, и, главное, искорки плавали и в нем и подмигивали Холли. Какой чудесный день, говорили они, посмотри, посмотри вокруг! Как красиво и хорошо!.. Холли опять засмеялась, отставила кружку в сторону и побежала в сад – успеть поскорее насмотреться на цветы, небо, птичек и бабочек, надышаться волшебными запахами. Как это она раньше не замечала, что все такое красивое!

– Цветочки! – воскликнула Холли, счастливо улыбаясь. – Муравейчик! Посмотри, бабушка, какой миленький! Пчелка!

– Мда, – вздохнула бабушка, – поздновато я тебя остановила. Гляди-ка, даже чаек не помог...

Холли не обратила на ее слова никого внимания. Счастливая и довольная, она бегала от одного края сада до другого, останавливаясь ненадолго – полюбоваться на забавных и милых муравьишек, серьезного шмеля, купающегося воробья, листики и цветы. Каждый цветок и даже бутон казался ей верхом совершенства, и хотелось смотреть на него бесконечно, отслеживая взглядом все оттенки цвета, тонкие прожилочки, будто присыпанные звездной пылью нежные лепестки. Но и остановиться надолго было невозможно – потому что тогда не успеешь посмотреть другие цветы и листики. В конце концов Холли так измучилась, выбирая, что делать, куда бежать и на что смотреть, что чуть не заплакала с досады. Хорошо, калитка почему-то оказалась заперта и не получилось выйти за пределы сада – потому что, с одной стороны, там ведь тоже было столько всего прекрасного и интересного, но с другой – тогда можно было совсем потеряться и запутаться.

К вечеру ноги у Холли гудели и подкашивались, она отчаянно зевала, но спать было жалко до слез – как оставить всю эту интересную красоту? Вдруг она куда-нибудь исчезнет завтра?

Бабушка дождалась луны и крепко взяла Холли за руку, пресекая ее беспорядочные метания. Та уже слишком устала, поэтому только вяло сопротивлялась. Бабушка поставила ее на перекрестье садовых дорожек, залитое лунным светом, шлепнула легонько, чтобы стояла смирно, а потом щедро зачерпнула этот свет – прямо так, из воздуха. Холли даже рот от изумления открыла – так красиво заплескался лунный свет в бабушкиных ладонях, будто молоко, разведенное с алмазной и серебряной пылью. А потом Берта Аскольдовна опрокинула это сияющее молоко Холли на макушку и легонько растерла пальцами – по затылку, щекам и векам. Холли почудилось, что и вправду в глаза залилось что-то, мешающее смотреть, – молоко не молоко, искристая прохладная жидкость, от которой стало сперва щекотно, потом холодно, а потом – тепло. Холли ойкнула и отпрянула, а когда проморгалась, все вокруг как-то изменилось. Вроде бы дорожки, кусты и цветы, залитые лунным светом, все те же, но уже ничего в них нет такого особенного. По крайней мере, бросаться и жадно смотреть на листочки уже не хотелось. Более того – это казалось каким-то глупым. Холли широко и устало зевнула и почувствовала, как подкашиваются ноги.

– Ага, – довольно сказала Берта Аскольдовна, подхватывая ослабевшую Холли под локоть, – вот и ладно. Хорошо хоть полнолуние, иначе провозились бы полночи.

На следующее утро Холли было плохо. Болело все тело, голова, и почему-то немного слезились глаза.

– Это, деточка, у обыкновенных людей называется похмелье, – поучительно сказала бабушка, протягивая внучке кружку с горячим чаем. – Хотя и достигают его они другими способами, но результат примерно такой же.

Холли протестующее замычала: от мысли, что нужно пошевелиться и – ужас! – что-то пить, ее замутило. Но потом от чашки пахнуло мятой и тимьяном. Холли, поморщившись, – в голове ныло от каждого движения, будто там тоже было полно перетруженных мышц, – жадно припала к кружке.

– Зачем? – спросила Холли, когда наконец обрела способность говорить.

– Что? – бабушка удивленно выгнула бровь.

– Зачем они его достигают? Этого. Похмелья.

– Не зачем, а почему. У тебя, кажется, случилась та же история?

Бабушка заметила недоуменный взгляд Холли, которой сейчас с трудом давались даже простейшие умозаключения, и, сжалившись, пояснила:

– Люди, Цветочек, часто делают что им хочется, не задумываясь о последствиях. С одной стороны, когда жизнь коротка, скучна и предсказуема, такой подход имеет право на существование. Но с другой стороны, так она становится еще короче, скучнее и совершенно прискорбно предсказуемой. Поэтому, Цветочек, если тебе хочется избежать этого применительно к твоей жизни – не злоупотребляй сиюминутными удовольствиями, искажающими реальность.

– А в следующий раз, – сказала бабушка позже, когда Холли более-менее пришла в себя и к головной боли добавился стыд за вчерашнее дурацкое поведение. – В следующий раз, Цветочек, прежде чем брать чужие вещи, хотя бы сперва спроси, как с ними обращаться.

– Извини, – смущенно ответила Холли.

– Не потому, что мне жалко. – Бабушка, кажется, даже не заметила ее извинения. – А потому, что незнакомые вещи, даже безобидные с виду, могут оказаться опасными. Это ты еще легко отделалась. Но не вздумай взять Черный гребень. Тут даже я не смогу ничего исправить. Не стану и пытаться, потому что в этом случае можно сделать только хуже. И ты останешься беспамятной дурочкой до конца жизни. Будет очень жаль, потому что я планировала еще много чего тебе рассказать.

Позже Холли подумала, что, возможно, бабушка специально не стала ее останавливать и отбирать Хрустальный гребень. Чтобы Холли почувствовала это сама. И чтобы после этого даже не думала прикасаться к Черному гребню.

Черным гребнем бабушка расчесывала Тьму.

Тьму нужно было прясть в ночь новолуния, в полной тишине, не петь и не разговаривать, чтобы песни и слова не смешались с пряжей и не испортили ее. В черную пряжу можно было добавить только звук кошачьих шагов, еле слышный шелест листьев в безветренную ночь, шорох крыльев летучих мышей и ночных птиц, запах осеннего дождя, палых листьев, созревших яблок и мятного чая. С ингредиентами ни в коем случае нельзя было ошибаться. Добавишь звук человечьих шагов, а не кошачьих, или слишком сильный ветер – и вместо того, чтобы защитить и успокоить, вещь из черной пряжи будет насылать страхи и кошмары, а то и доведет до безумия.

Что происходит с человеком, когда его касается Черный гребень, Холли узнала позже. Бабушка позволила ей смотреть, и увиденное убедило Холли раз и навсегда, что лучше и вправду лишний раз не притрагиваться к этому гребню. На всякий случай.

* * *

Зверь появился возле дома Холли через два дня.

Холли уже не то чтобы забыла про него – разве такое забудешь, – но поверила, что больше его не увидит. Еще она иногда думала, что сама могла ошибиться – теперь-то у нее не было Зрения, и она не могла разглядеть – Зверь это был на самом деле или нет. А испугаться, в конце концов, можно чего угодно. Слишком многое случилось в ту ночь: она не спала, плакала, расстроилась – и придумала то, чего на самом деле, возможно, не было.

Она гуляла с Фреки. И, задумавшись, едва не налетела на Зверя. Он появился внезапно – будто вылепился из движущихся от ветра теней деревьев. Наверное, он умел ходить бесшумно, как настоящий зверь.

Холли сначала не узнала его – просто отпрянула от неожиданности, когда высокая фигура возникла прямо перед ней. А потом вспомнила. Сгорбленный силуэт возле школы, серое пальто, взгляд сытого, но опасного хищника. И чуть не заорала от ужаса.

Ее спас Фреки. Он выпрыгнул из кустов – маленькая взъерошенная рыжая молния – и кинулся на Зверя с истошным лаем. Холли опомнилась. И пока ошеломленный Зверь медленно отступал от разъяренного Фреки, уворачиваясь от щелкающих в воздухе зубов, она сумела справиться с ужасом. Страх – кролик – шляпа. Кролик визжал от страха, но Холли это уже почти не отвлекало.

– Фре... Фредди! – она кинулась к псу, сама не понимая почему назвав его другим именем. Ей не хотелось, чтобы Зверь услышал настоящее имя Фреки. Чтобы он вообще узнал что-то про Холли, хотя бы даже имя ее собаки.

Руки дрожали, но со стороны, наверное, это было незаметно, потому что Фреки прыгал и вертелся, продолжая лаять и пытаясь ухватить Зверя за ногу или локоть. Через некоторое время Холли все же удалось прицепить к ошейнику поводок и оттащить рычащего Фреки от Зверя.

– И-извините, – запинаясь, пробормотала Холли, вместе с Фреки отступая от Зверя подальше. – Он обычно спокойный, не знаю, что на него нашло. Фредди, фу, перестань! Извините, обычно он не бросается на людей... – Холли запнулась, сообразив, что говорит. «На людей». Фреки действительно никогда не бросался на людей.

Интересно, этот Зверь знает, кто он такой? Бабушка говорила – не все осознают себя. «Что ты хочешь, Цветочек, это вообще редко кому удается. Люди, бывает, проживают целую жизнь и так и не понимают, зачем, почему и кто они вообще такие. Куда уж тварям, которые живут инстинктами и вообще редко задаются такими вопросами. К тому же им очень не хочется это делать. Обыкновенно, когда твоя внутренняя суть не совпадает с внешним обликом, осознавать себя как минимум неприятно, а чаще – мучительно. Так что в целом это происходит довольно редко. Но когда происходит, когда они начинают понимать, кто они на самом деле, – тогда они становятся особенно сильны и опасны».

Интересно, этот понимает? Холли так задумалась об этом, что на некоторое время даже забыла о своем страхе. И опомнилась только тогда, когда заметила, что слишком долго смотрит на Зверя – и тот, заинтересовавшись, тоже смотрит на Холли с любопытством. Не тем жадным звериным любопытством, с которым он провожал бегущих школьников, видно тогда почуяв – или, скорее, заметив среди них Холли. С обыкновенным, человеческим любопытством. Пока человеческим – которое может в любой момент превратиться в звериный голод, как только он поймет, кто такая Холли. Она вздрогнула и поспешно отвела взгляд. Спасибо Фреки, который продолжал зло и грозно рычать и клацать зубами, – ей было чем заняться.

– Тихо-тихо, – строго начала она выговаривать псу, – как тебе не стыдно! Немедленно перестань! Пойдем-ка домой, пока ты еще не напал на кого-нибудь. Извините! – крикнула она Зверю, уже потихоньку отступив от него на приличное расстояние.

Зверь издал странный горловой звук – то ли рычание, то ли ворчание. Холли опять вздрогнула и только позже поняла, что он смеется.

– Ничего страшного, – насмешливо сказал Зверь, и Холли стало не по себе от звука его голоса – низкого и словно вибрирующего. Будто рычание проходило через какой-то звуковой фильтр и превращалось в человеческую речь.

Странно, что он вообще умеет говорить. Ну, конечно же, умеет – как бы иначе он жил среди людей. Просто Холли никогда раньше не слышала, как они говорят. Почему-то это оказалось страшнее, чем если бы он действительно зарычал. Как будто вдруг заговорил лев. Настоящий, а не какой-нибудь мультяшный, вроде Аслана из Нарнии. Тот вообще на льва не похож. Интересно, те, кто снимал фильм, хоть раз видели глаза настоящего льва? Как вообще можно было придумать такую совершенно невозможную ерунду? Добрый лев, ха! Точнее, даже не так, потому что доброта тут ни при чем, важнее несоответствие внешней и внутренней сути. Лев, который смотрит на человека и... разных травоядных животных как-то по-иному, не как на еду. Чем он, кстати, вообще питался там? Лев, который на самом деле вообще не лев. Это еще страннее, чем Зверь, который притворяется человеком.

– Я не боюсь маленьких собачек, – Зверь усмехнулся и посмотрел на Фреки. Наверное, взгляд был оскорбительным, потому что Фреки зарычал еще громче.

«Он не маленький», – чуть было не сказала Холли, но вовремя опомнилась. А если... Если он умеет видеть таких, как Холли, может быть, он может видеть, какой на самом деле Фреки? Холли похолодела. И подумала, что самое время наконец убраться подальше.

– Пойдем, Фре... дди, – строго сказала она, – пойдем, нам пора.

И потащила все еще упирающегося пса за собой. Хорошо, что еще нужно было обойти дом, а не заходить в подъезд под взглядом Зверя. Холли надеялась, что он не пойдет следом. Что делать, если пойдет, она не знала.

Но Зверь остался на месте, глядя им вслед, и Холли с трудом сдержалась, чтобы не обернуться. От его взгляда по затылку бегали мурашки, и казалось очень неправильным вот так поворачиваться к нему спиной.

К счастью, все обошлось. Захлопнув за собой дверь, Холли перевела дыхание и подхватила Фреки на руки, не обращая внимания на то, что его лапы и длинная шерсть на пузе были в грязи.

– Спасены, – сказала она дрожащим голосом, прижимая его к себе. – Спасены. Теперь мы в безопасности. Он не найдет нас. Все будет хорошо.

Фреки заскулил и принялся вылизывать щеки Холли – и только тут она заметила, что плачет.

– Ты ведь видел его? – шепотом спросила Холли, прижавшись губами к мохнатому уху пса. – Видел, кто он, да?

Фреки опять заскулил и печально и виновато посмотрел на нее. Будто извинялся, что не смог ее защитить.

– Жаль, что ты не умеешь говорить, – вздохнула Холли. – А мне больше не у кого спросить.

Но на самом деле это было и необязательно. Было и так понятно, что Фреки видел Зверя. Потому что у него было Истинное зрение, в отличие от ослепшей Холли.

Невидимые двери

Фреки ей подарила бабушка на десятый день рождения.

В тот год она впервые показала Холли Зверей и начала учить не бояться их.

Первые уроки были весной, потом Холли приехала к бабушке на целых три чудесных летних месяца, а к началу учебного года бабушка привезла ее обратно в город. Как обычно, бабушка погостила пару недель, на этот раз омраченных не только скорым расставанием, но и продолжением пугающих уроков. А потом уехала и оставила Холли одну. То есть, конечно, с родителями, но на самом деле – одну. И тут Холли стали сниться кошмары. Про Зверей. Будто у нее не получается спрятаться и они находят ее. В попытках убежать от очередного Зверя Холли попадала в странные места, и каждый раз ей было все труднее из них выбраться. В основном это была знакомая реальность, но чуть искаженная.

Например, парк, где Холли любила гулять с папой. В кошмаре деревья там были мертвыми, засохшими, а сизое небо так низко нависало над ними, что, казалось, еще немного – и упадет на голову. Камни дорожек противно хрустели под ногами, а когда Холли приглядывалась к ним, оказывалось, что это вовсе не камни, а обломки костей. Она ускоряла шаг, чтобы скорее выбраться из жуткого места – бежать было нельзя, чтобы не услышал Зверь, который ходил где-то там, в глубине парка, – он уже почуял Холли, но пока не нашел ее. Она выбиралась на центральную аллею, с облегчением переводила дух – потому что там, впереди, уже виднелась ограда, а значит, сразу за поворотом аллеи были ворота. В этот момент Холли обычно не выдерживала и срывалась на бег – потому что слышала приближающиеся шаги Зверя, взявшего ее след. Аллея поворачивала – и Холли утыкалась в ворота, запертые на висячий замок.

А несколько раз ворот там не было вовсе – просто сплошная решетка. Один раз, когда удалось добраться до этой решетки незамеченной, Холли пошла вдоль нее, надеясь все-таки найти выход. И обошла весь парк кругом, вернувшись к тому же самому месту. В ограде того парка не было прохода. Вообще. Бессмыслица. Хотя, кажется, и глупо ждать от кошмаров хоть какой-то логики. Но та ограда без выхода так напугала ее, что теперь Холли вздрагивала каждый раз, наяву проходя мимо парка по дороге в музыкальную школу. Раньше она сокращала дорогу через него, теперь не решалась даже подойти близко. И да, в том сне Зверь все-таки догнал ее там же, возле решетки, где должны были быть ворота. «Это сон, сон! Проснись! Давай же!» – мысленно кричала себе Холли, когда Зверь прыгнул на нее, но все никак не могла проснуться. Она заорала от ужаса и зажмурилась – и только тогда сумела вырваться из этого ужасного сна.

Еще одно место, где Зверь часто охотился за ней, – школа. Холли на цыпочках бежала по знакомым коридорам, дергая двери запертых классов – конечно же, ни одна дверь не была открыта. Чаще всего Зверь настигал ее еще в этих коридорах, но несколько раз ей удавалось добраться до лестницы и добежать до выхода. Но входная дверь тоже оказывалась заперта. А пару раз ее вовсе не было. Точно так же, как ворот парка. Просто сплошная стена – там, где должна быть дверь. А однажды дверь поддалась под ее рукой и была очень тяжелая, Холли еле сдвинула створку. Нужно было спешить, потому что шаги Зверя уже раздавались на лестнице, и Холли отчаянно налегала на проклятую дверь – и та, наконец, распахнулась. Спасена! – хотела воскликнуть Холли и выскочить наружу – но вместо прохода за дверью оказалась заложенная кирпичом стенка. Из этого сна Холли тоже вырвалась с трудом, в самый последний момент, когда Зверь бросился на нее.

Она просыпалась в слезах, дрожа от страха, в насквозь мокрой от пота пижаме. Потом она стала бояться, что однажды все-таки не успеет проснуться и какой-нибудь Зверь все же догонит ее. Наверное, было глупо бояться того, что может случиться во сне. Но ведь Холли боялась их и наяву. С каждым днем ей было все сложнее выйти из дома, хотя на своих обычных маршрутах, – дом – школа – музыкалка, – Холли никогда до этого не встречала Зверей. Из-за кошмаров она стала бояться спать, и через некоторое время накопившийся недосып вымотал ее так, что она начала путать сон и реальность. К тому же невозможность сверить ту реальность, которая была открыта для нее благодаря Истинному зрению, с реальностью, видимой остальным, делала эту путаницу еще хуже.

Ситуация усугублялась с каждым днем. Холли теперь с ужасом открывала двери – любые двери, даже с виду безобидные стеклянные у магазинов, за которыми уж точно не могло быть никаких кирпичных стен. Что уж говорить о сплошных дверях – в подъезд, квартиру, школу, класс, даже школьный туалет. Приходилось дожидаться кого-нибудь другого, кто бы открыл дверь перед Холли – тогда, увидев, что за дверью нет ничего страшного, она решалась войти следом. Случалось, ей приходилось ждать по полчаса, пока кто-нибудь войдет или выйдет из подъезда. Хуже всего было с квартирой – когда никого не было дома.

Вдобавок Холли перестала различать призраков и живых людей и, бывало, заговаривала с первыми, пугая вторых. Спасало только то, что местных призраков она знала наперечет, а в незнакомые места сейчас старалась не ходить. Наверное, нужно было рассказать все бабушке, но Холли сперва не захотела ее волновать, понадеявшись, что все как-нибудь пройдет, а потом почему-то решила, что это еще один урок, с которым ей нужно справиться самой. К тому же она не представляла, как рассказать по телефону обо всем – когда она сама толком не понимала, что происходит. И как бабушка сможет помочь ей на расстоянии?

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы Берта Аскольдовна, каким-то образом почуяв неладное, вдруг не приехала сама.

– Так и знала, – сказала она прямо на пороге, – что дело неладно.

Мягко, но крепко она взяла растерянную Холли за плечи – та как раз пыталась понять, сон это или на самом деле, – и развернула к свету.

– А куда смотрят твои родители? – строго спросила Берта Аскольдовна, внимательно вглядываясь в лицо внучки и хмурясь.

– Папа на гастролях, а мама...

Бабушка Берта махнула рукой:

– Понятно, не объясняй. Это был риторический вопрос. Что ты сегодня ела?

– Я? Как-то в последнее время нет аппетита, и...

– Пойдем.

Берта Аскольдовна обняла ее за плечи и повела на кухню, даже не сняв сапог. Холли посмотрела на грязные следы, остающиеся на паркете, и вяло подумала: «Мама меня убьет». А потом сразу же: «Ничего она не сделает, ведь бабушка приехала».

– Бабушка, – всхлипнула Холли, – ты правда приехала?

– Правда, Цветочек, – подтвердила бабушка. Остановилась, крепко прижала к себе, погладила по спине. Шепнула дрогнувшим голосом: – Что же ты мне ничего не сказала, малышка?

– Я как-то... – смутилась Холли, только теперь сообразив, что было действительно глупо ничего не говорить.

– Неважно, – бабушка махнула рукой. Усадила Холли на стул, зазвенела посудой. Зашумел чайник, по кухне поплыл завораживающий запах травяного чая. Заварку, видимо, бабушка привезла с собой.

– Сперва пей, потом ешь, после поговорим, – сказала она, водружая перед внучкой огромную чашку и тарелку с куском творожного пирога. Холли послушно сделала несколько глотков – и вдруг почувствовала, что действительно хочет есть – впервые за несколько последних дней. Пирог оказался чудесным – сладким, нежным, с поджаристой тонкой корочкой. Наевшись, Холли зевнула. Ее клонило в сон. И странно – мысль об этом не пугала. Наверное, потому что бабушка здесь – а значит, что может случиться плохого?

Она не помнила, как уснула – просто вдруг провалилась в мягкий и теплый, как бабушкины руки, сон. Без всяких сновидений на этот раз – и, что самое главное, без кошмаров.

Проснулась она в своей кровати. Вскочила, испуганно оглядываясь и, по привычке последних дней, пытаясь сразу понять, что было сном, а что – нет. Например, приснилась ли ей бабушка, творожный пирог и чай.

– Тихо, Цветочек, – сказала бабушка Берта и поймала ее руку, – я здесь. Все хорошо.

– И я? – на всякий случай спросила Холли. – Я тоже здесь?

– Конечно, – бабушка улыбнулась, но в ее глазах, кажется, блеснули слезы.

Холли с облегчением вздохнула и все ей рассказала.

А потом бабушка забрала ее к себе домой. Мама, конечно, пыталась протестовать. Она появилась дома как раз тогда, когда Холли с бабушкой уже собирались уходить. Ну, сейчас будет, испугалась Холли. Мама и так терпеть не могла бабушку Берту, хотя и старалась это скрывать, особенно в присутствии папы. Но все решилось на удивление быстро.

– Посиди-ка на кухне, милая, попей чайку, – велела бабушка, плотно прикрыв дверь. Поэтому Холли, к сожалению, услышала далеко не все. Только то, что было сказано громко.

– Что за безобразие, посреди учебного года, вы совсем обалдели, Берта Аскольдовна, я пожалуюсь мужу!

Спокойный голос бабушки прозвучал куда тише, и Холли разобрала только отдельные фразы: «вот и ему будет интересно узнать, где ты была», «твой ребенок заболел, а ты даже не заметила», «мое право», «ты от нее отказалась еще тогда».

А потом они заговорили тише, и Холли не разобрала ни слова.

– Она тебя боится, – сказала Холли, когда они с бабушкой уже ехали к ней домой и за окном поезда мелькали заснеженные поля. Колеса усыпляюще постукивали, в одеяле было тепло и уютно. И вообще, все было так хорошо – необыкновенно хорошо, – потому что никогда раньше Холли не бывала у бабушки осенью или зимой, это было незапланированное, нежданное счастье, и оттого еще более чудесное. Холли время от времени пугалась – не сон ли все происходящее, а потом думала: ну и ладно, пусть сон, зато какой хороший. Пусть и дальше снится. Из-за этого ощущения нереальности и нежданного счастья Холли забылась и нарушила негласное правило, о котором они, конечно, никогда с бабушкой не договаривались, но которое почему-то неукоснительно соблюдали: «не говорить о маме». Вопреки маминому убеждению, что Берта Аскольдовна настраивает внучку против нее, бабушка почти про нее не говорила. И Холли при ней тоже. А тут вдруг сказала: «она тебя боится». Бабушка сразу поняла, о чем это. И ответила, пожав плечами:

– Еще бы, я ведь вижу ее насквозь. И она это чувствует. Это достаточная причина, чтобы бояться, Цветочек.

– Когда что-то скрываешь, – подумав, утонила Холли.

– Да, – согласилась бабушка. – В этом случае – обязательно. Но не только. Когда кто-то видит тебя насквозь, ты не будешь бояться только в двух случаях. Если ты этого не знаешь. Или если ты его любишь.

– Я тебя не боюсь, – сказала Холли.

– Я знаю, – улыбнулась бабушка. И добавила мягко: – Я тоже тебя люблю.

* * *

Тогда Холли впервые увидела бабушкин сад поздней осенью, точнее, уже в начале зимы. И поняла, насколько необычный у нее сад. То есть, конечно, она и раньше знала, что таких больше нет – чего стоили хотя бы Цветочные человечки, – но не понимала, например, насчет климата.

Однажды она слышала, как соседка тетя Маруся чуть ли не слезно упрашивает бабушку поделиться саженцами абрикоса – мол, «у тебя, теть Берта, поди, какой-то особый сорт, чтоб в наших краях расти, а я обыскалася, ничего такого не найду, внука даже просила в интернетах порыться – все без толку. А я страсть как абрикосы-то люблю и варенье, внук из города привозил какие-то импортные, так на вкус ровно бумага, тьфу».

А бабушка сказала: «Урожай когда будет, отсыплю тебе, раз так. И на варенье хватит. А саженец мой у тебя не приживется, даже не пробуй, сгубишь только».

Тетя Маруся поблагодарила, но губы поджала – видно, было ей обидно, что саженца-то не дали. А потом еще спросила осторожно: «А вроде говорять, у тебя еще и хурма есть в саду-то? В теплице, что ль, какой?»

«Окстись, Семеновна, – сердито ответила бабушка, – какая хурма в наших широтах? Небось не Крымское побережье. Тебе ли не знать, что у нас такое не растет? Ты вроде в садовых делах не новичок. Нету никакой хурмы. Яблоня у меня есть. И абрикос... экспериментальный».

Соврала. Холли знала, что есть. А еще инжир, персики, лимоны да мускатный виноград, который в десять раз слаще рыночного. Папа его часто покупал в городе, пробовал, вздыхал, говорил – а у матушки-то в саду вкуснее. «Ты, милый, что-то путаешь, – обычно возражала мама и чуть заметно морщилась – как всегда, когда папа вспоминал бабушку Берту, то есть свою маму. – Мускат у нее вряд ли вызреет, на нашем севере. Да и не помню я там у нее виноградника. Ты его с шиповником не перепутал?»

Вот странно, вроде бы мама даже пару раз приезжала к бабушке Берте, забирать Холли осенью – но как-то так получалось, что в сад ни разу не попала.

Сад у бабушки Берты был за домом. Перед домом – небольшой палисадник и огород, там все обычное, что и у всех росло: бархатцы, простые синие петунии, пара розовых кустов, красный и белый, несколько грядок с зеленью, салатом, укропом-петрушкой. Еще кривоватая яблоня – плоды на ней созревали поздно и были крепкие и кисловатые, зато варенье из них хорошее получалось. А настоящий сад был за домом, тропинка к нему шла от заднего крыльца, огибала неказистый сарайчик и упиралась в забор, оплетенный шиповником и диким виноградом. Колючки, зелень и цветы, среди них неприметная зеленая калитка. Ее не все и замечали. Мама, например, кажется, не видела. Проходила по тропинке, косилась снисходительно на сарайчик – мол, какое убожество, – и возвращалась в палисадник, так же снисходительно вздыхать над укропом и кривенькой яблонькой.

А когда Холли, возвращаясь, взахлеб рассказывала родителям про бабушкин сад – роскошные лилии и ирисы, среди которых можно заблудиться, розовые кусты всех оттенков, земляничные поляны, ароматные абрикосы и черешни, ручей, за который нельзя заходить, – мама только закатывала глаза и говорила папе: боже, какая у ребенка фантазия, а все ты, надо ей меньше сказок на ночь рассказывать.

Холли сперва обижалась, а потом поняла – это потому, что мама на самом деле не видела бабушкиного сада. И, наверное, считала, что несколько грядок перед домом да забор из шиповника на заднем дворе – это сад и есть. Неудивительно, что она злилась. А папа, видно, что-то такое вспоминал, потому что рассказы Холли слушал с удовольствием и говорил иногда: «Надо бы съездить туда как-нибудь, а то я все забыл». «Да нечего там помнить», – морщилась мама.

– Эх, все равно не выйдет, на весну опять гастроли попадают, – вздыхал папа, сверившись со своим расписанием.

– Вот и хорошо, нечего на ерунду время тратить, – резюмировала мама.

А Холли, как приезжала к бабушке, сразу бежала к той калитке. Первое время бабушка ее держала запертой и внучку одну в сад не впускала, водила за руку. Говорила: «Покуда ты тут ничего не знаешь, недолго и заблудиться. Или какое ядовитое растение потрогать, не говоря о том, что на вкус его попробовать. Или за ручей зайдешь, а этого точно не надо. Оттуда и я тебя не выведу».

А потом, когда Холли всему научилась, Берта Аскольдовна калитку запирать перестала. И Холли пропадала в саду сколько хотела. То есть постоянно. Подружилась с Цветочными человечками – в палисадник перед домом они редко залетали, а в саду их было видимо-невидимо. В основном, конечно, невидимо – для всех, кроме Холли и бабушки Берты. Впрочем, как выяснилось, от них человечки тоже могут прятаться, если захотят. И даже что-нибудь прятать. Или кого-нибудь. Узнала это Холли совершенно случайно. Бабушка Берта часто затевала в саду разные игры. Например: «Посмотри-ка на этот цветок и найди такой же вот на той полянке». Или: «Присмотрись к этому дереву, видишь, ветка сохнет – разбери, почему. Ага, а ты не думала, что у деревьев свои Тени и Отражения есть? То-то. Только их увидеть сложнее». Или: «А давай-ка в прятки сыграем?»

Бабушку Берту Холли почти никогда не находила, иногда даже пугалась – куда она вдруг пропала, один раз прямо до слез – тогда бабушка вдруг и появилась, будто из воздуха. А Холли, как ни старалась, от бабушки спрятаться не могла. «Ну, ты понимаешь, – сказала наконец бабушка, – что просто так, как ты там в городе играешь со своими приятелями, не выйдет? Значит, попробуй что-нибудь придумать». Тут Холли вспомнила про Тени и Отражения. И про деревья. И в другой раз не просто спряталась за яблоней, а попросила эту яблоню себя укрыть. И когда увидела, как вроде бы согласно качнулись ветки и чуть дрогнула ее Тень, – обрадовалась. И попробовала в эту Тень завернуться. Бабушка прошла мимо, не остановилась. Только чуть покосилась в сторону. Холли так обрадовалась, что сразу вывалилась из Тени. «Вот умница, Цветочек, – сказала бабушка, – понимаешь теперь, о чем я?» И с тех пор стала ее учить управляться с Тенями и Отражениями деревьев и договариваться с Цветочными человечками о мерцающем пологе.

А в ту осень, когда Холли измучили сны про Зверей и бабушка забрала ее из города и привезла к себе – Холли узнала еще кое-что про мерцающий полог Цветочных человечков.

Как приехали, она, конечно, сразу же бросилась к зеленой калитке. Потом немного притормозила, потому что представила, что там, за дверью, сейчас, наверное, ничего особенно интересного – промерзшая земля, черные ветки, сонные деревья. И цветов никаких, конечно, уже нет. А она-то навоображала себе, дурочка. Может, и не заходить? – хотелось бы помнить бабушкин сад всегда цветущим, а не уснувшим и пустым. Интересно, а куда зимой деваются Цветочные человечки? И тут как раз ее окликнула бабушка:

– Погоди-ка, Цветочек, сапоги сними и куртку. А то запаришься, – голос у нее почему-то был немного смущенный.

Холли удивилась, но она привыкла, что бабушка в таких вопросах – особенно в том, что касается сада, – разбирается лучше. Поэтому послушно стащила теплую куртку – и сразу почувствовала, какой ветер холодный и пронизывающий. Вот недаром так говорят, он действительно пронизывал насквозь даже толстый свитер, а потом футболку и пробирался к самой коже. Холли поежилась.

– Ладно, давай-ка переоденешься лучше там, – махнула рукой бабушка. Сама она была уже в летнем платье и босоножках, и Холли уставилась на нее, открыв рот. – Пойдем-пойдем, – поторопила ее Берта Аскольдовна. – Мне-то уже холодно.

И они вошли за калитку. А за ней было лето. Ну или, скорее, ранняя осень. Потому что уже цвели хризантемы и гладиолусы. Но и розы с лилиями благоухали вовсю. У Холли даже голова закружилась. Она растерянно оглядывалась вокруг, не веря, что все оказалось именно так, как она мечтала. Тепло, солнце и цветы. Никакого снега и зимнего пронизывающего ветра.

– Как это? – спросила она у бабушки, когда немного пришла в себя.

– Ну как-как, – пробурчала Берта Аскольдовна, между делом ловко обрезая отцветшие розы, – видишь, розы еще цветут, сколько бутонов. Жалко их было. Да и лилии в этом году особенно удались. И инжир еще не весь созрел. И все правильно оказалось – я как знала, что тебе еще немного лета понадобится.

– Спасибо! – воскликнула Холли и бросилась бабушке на шею. Она сейчас даже не хотела знать, как бабушка это сделала. Просто убедилась еще раз, что бабушка Берта может все на свете. Даже задержать лето в отдельно взятом саду. – Спасибо, это как раз то, что нужно!

– Ну, будет, – Берта Аскольдовна обняла внучку, погладила по спине. – Вообще-то, Цветочек, такими вещами не стоит злоупотреблять. Но если ненадолго и очень нужно – то можно. Иди погуляй пока. Я тебе чай сюда принесу, нечего часто шастать туда-сюда, впустишь еще северный ветер, я его в последний раз еле выгнала. Да и простудишься еще сама с непривычки.

– Это ведь Цветочные человечки? – спросила потом Холли, когда разглядела мерцающий полог над забором, отделяющим бабушкин сад от зимы.

– Да, они мне очень помогают, – неопределенно согласилась бабушка, так толком ничего и не объяснив. Наверное, она считала, что Холли рано знать про такие вещи. Например, про то, как задерживать лето. В чем-то она была права – если бы Холли это умела, она бы растянула лето на всю зиму, до самой весны. До настоящего лета. Если бы еще как-то так научиться отменять школу – чтобы не уезжать из бабушкиного сада совсем. Но, конечно, так было нельзя. Потому что если не будет зимы – то и весны тоже. Потому что деревья и цветы тоже должны высыпаться и отдыхать, чтобы потом снова расцвести. И чтобы из этих цветов смогли завязаться и созреть плоды. Поэтому бабушка задержала лето еще ненадолго.

А перед тем, как отвезти Холли в город, обратно в прежнюю жизнь, к родителям и школе, она впустила в сад зиму.

Но эта неделя в бабушкином саду, несколько теплых летних дней посреди зимы были, наверное, самыми волшебными в жизни Холли. Потому что стоило ей выйти из зеленой калитки, за которой цвели розы и благоухали лилии, и зимний ветер тотчас швырял в лицо колючую снежную крупу, а горло перехватывало от неожиданно холодного воздуха. В палисаднике было пусто, сердито постукивала голыми ветками приземистая яблоня перед домом, наверное, обиженная, что ее не пустили в солнечный теплый сад. А за калиткой, в деревне, где вдоль промерзшей черной дороги, нахохлившись, стояли серые дома, кажется, было еще холоднее. Не хотелось идти ни к озеру, ни к темному стылому лесу. Впрочем, и в теплое время Холли больше нравилось в бабушкином саду – а уж теперь-то и подавно. Почти все время она проводила там.

И подарок бабушка тоже ей принесла туда. Сперва Холли подумала, что в корзинке пирог или тарелка блинчиков, укутанная, чтобы сохранить тепло, но Берта Аскольдовна поставила корзинку на траву и сказала:

– Хотела дождаться твоего дня рождения. Но, во-первых, это скоро, а во-вторых, он нужен тебе уже сейчас. И чем раньше вы познакомитесь, тем лучше. Его зовут Фреки.

Бабушка Берта откинула с корзинки махровое полотенце и вынула оттуда рыжего щенка. Он был маленький и мохнатый, с толстыми лапками, жемчужно-розовым пузом и любопытными блестящими глазами. Холли ахнула от восторга. И даже не заметила, как щенок оказался у нее в руках и принялся, поскуливая и пыхтя от избытка чувств, облизывать ей щеки. Холли гладила мягкую курчавую шерсть, бархатное теплое брюшко, смеялась и чувствовала себя абсолютно, полностью счастливой.

– Он мой? – спросила она дрожащим от волнения голосом через некоторое время, немного придя в себя. Холли уселась прямо на траву, щенок устроился на ее коленях и теперь охотился за рукой, время от времени щекотно прикусывая пальцы маленькими острыми зубками.

– Твой, – подтвердила бабушка Берта, с улыбкой наблюдая за ними.

– Правда-правда? – Холли счастливо вздохнула. А потом вдруг опомнилась. Прижала щенка к себе, как будто кто-то уже собирался его отнять, уткнулась носом в теплый, пахнущий сладостью и молоком щенячий бок и хмуро пробормотала: – Родители ни за что не разрешат. Я их уже просила, но...

– Я их уговорю, – пообещала Берта Аскольдовна. И Холли ей поверила. Она всегда верила бабушке.

* * *

В эту неделю ей не снилось кошмаров. И вообще никаких плохих снов. Сперва она по привычке побаивалась засыпать. Робко спросила у бабушки, нельзя ли поспать в саду, и та неожиданно спокойно согласилась. Сказала:

– Почему бы и нет, Цветочек, раз тебе хочется. Надо только выбрать подходящее место. У ручья нельзя, сама понимаешь. Розы – беспокойные, слишком много болтают даже по ночам, от лилий сильный запах... Что ты скажешь насчет своего любимого абрикоса? Он как раз собирается засыпать перед зимой, заодно нашепчет тебе каких-нибудь своих снов, у абрикосов они обычно красивые и уютные.

– Это будет потрясающе! – ответила Холли.

Она вдруг представила, что сказала бы на это мама – в ноябре спать в саду на земле!

Улыбнулась, погладила землю – еще теплую, мягкую траву, усыпанную лепестками отцветающих роз, с несколькими запутавшимися желтыми листьями.

Они с бабушкой принесли в сад матрас и одеяла. Днем Холли ходила по саду в футболке, но к ночи немного холодало, и под одеялом было в самый раз.

– Засыпай, не бойся, – сказала бабушка. – Я буду рядом, если что.

Фреки забрался на одеяло, повозился, устраиваясь, лизнул Холли в руку, уткнулся холодным носом в ладонь и засопел.

– И он будет рядом. С тобой ничего не случится, Цветочек, – бабушка взяла ее вторую руку, легонько пожала.

– Почему... почему это было со мной? – жалобно спросила Холли. Несмотря ни на что – успокаивающий шелест абрикосовых веток над головой, теплую руку бабушки и прикосновение Фреки, ей было страшновато закрывать глаза. Она боялась, что, когда откроет глаза снова, всего этого уже не будет. – Я боюсь потерять это все... Потеряться сама. В снах или... где-нибудь еще... – тихо сказала она и вцепилась в бабушкину руку.

– Так бывает, – вздохнула бабушка. – С теми, кто живет как бы одновременно в нескольких мирах. Иногда он теряется. Перестает понимать, где какая реальность. Они смешиваются – и получается такая путаница. Особенно легко потеряться во снах.

– И что делать? – испуганно спросила Холли.

– Нужны маяки, – ответила бабушка. – Что-то или кто-то, кто будет тебя держать. Указывать дорогу. Свет в окошке. Тогда ты выйдешь к дому из самого темного и страшного леса. Не нужно даже смотреть по сторонам и знать, что там и насколько глубока тьма. Просто иди на свет.

– Я боюсь, – призналась Холли.

– Не бойся. Теперь все будет хорошо. Прости, что я пропустила этот момент, когда ты стала терять дорогу.

– Что ты могла сделать? Ты была далеко. Иначе ты была бы моим маяком, да?

– Конечно, Цветочек. Видишь ли, – бабушка опять вздохнула, – я думала, что твоя музыка поможет, если что. И потом, у тебя же дом, родители. Но оказалось, этого мало. Теперь у тебя будет Фреки. Он сумеет найти тебя даже во сне, если понадобится. Так что ничего не бойся. А сейчас мы оба с тобой, поэтому уж сегодня точно ничего не случится. Я тебе обещаю. Спи спокойно.

Но Холли все равно спросила на всякий случай:

– А Зверь ведь не сможет найти дорогу в твой сад?

– Не сможет, – успокоила ее бабушка. Но, помедлив, все-таки добавила: – Если его никто не приведет.

Холли вздохнула. С одной стороны, было бы хорошо, если бы бабушка промолчала. Но с другой – так Холли точно знает, что она никогда от нее ничего не скрывает, даже если это неприятная правда. И уж если бабушка говорит, например, что сейчас ничего не случится, – значит, точно не случится. И потом – кто может привести сюда Зверя?

– А если вдруг он сам найдет... мы ведь сможем попросить Цветочных человечков и спрятаться от него под пологом?

– Конечно, Цветочек, – улыбнулась бабушка, – это мы сможем.

Холли поверила ей, а самое главное – поверила в то, что пока бабушка Берта и Фреки рядом, ничего с ней не случится. Даже во сне. И поэтому наконец спокойно уснула.

Снег бабушки берты и тень фреки

Последний день перед отъездом получился странным. Раньше Холли бы решила, что это сон, но теперь она научилась отличать сны от реальности и почти не путала их. И надеялась, что так и продолжится, даже когда она уедет от бабушки.

Утром Берта Аскольдовна нарезала в саду роз и лилий, составила три роскошных букета. В один добавила веточку со старого абрикоса. Разобравшись с букетами, она опять вернулась в сад. Холли пошла за ней следом, Фреки, конечно, тоже увязался хвостиком. Но бабушка обернулась и строго сказала:

– Не подходите близко, держитесь чуть подальше. Им и так-то это будет нелегко, а чем больше народу, тем сложнее.

Холли ничего не поняла, но послушно отступила и дальше смотрела за бабушкой на расстоянии. И, должно быть, поэтому толком не разобрала, что та делает. И сначала не поверила, что увидела происходящее верно.

Берта Аскольдовна медленно шла по дорожке, мимоходом касалась рукой цветов, у деревьев задерживалась чуть дольше, положив ладонь на ствол и будто что-то шепча. Потом шла дальше, и за ее спиной цветы засыхали, а зеленые листья выцветали на глазах, наливались желтизной. Будто невидимый художник проводил по ним огромной кистью: один миг – и все дерево желтое, а в следующий – листья срываются с веток и прямо в воздухе темнеют и сморщиваются, чтобы упасть на землю уже сухими и хрупкими. Зыбкими тенями себя прежних, готовыми рассыпаться в труху под ногами.

Холли растерянно брела по этим высохшим коричневым листьям, состарившимся и умершим в несколько минут. Иногда поднимала какой-нибудь, трогала хрупкую пластину с темными прожилками, проверяла, что это все ей не мерещится. А потом остановилась. Почему-то ей стало страшно смотреть, как Берта Аскольдовна идет впереди, раскинув руки, и от ее прикосновений умирает зелень и яркое живое лето превращается в бесцветную мертвую осень. Холли попятилась, впервые в жизни захотев оказаться от бабушки подальше. Споткнулась о Фреки, которого, кажется, внезапная осень ничуть не смущала – наоборот, сухие листья показались ему отличными, весело шуршащими игрушками. Подхватила разыгравшегося щенка на руки и, стараясь ступать тихо, ушла прочь из сада. В холодную, ветреную, зато настоящую зиму.

В доме оказалось тоже сыровато, печку топить Холли не решилась – она еще ни разу этого сама не делала. Устроилась с Фреки под одеялом. Тот сначала возился, потом заскучал и, зевнув несколько раз, уснул, легонько прихватив зубами ее ладонь, как он это обычно делал – видно, чтобы не потерять ее во сне. Или, вернее, чтобы она не потерялась. Под его уютное сопение Холли скоро сама незаметно задремала.

Ей приснилось, как она идет по мертвому саду. Остовы высохших деревьев, сухие колючие палки на месте розария, коричневая труха на земляничных полянах. Ей было страшно и хотелось скорее уйти отсюда. Добраться до зеленой калитки в заборе, оплетенном шиповником, а потом захлопнуть ее за собой и больше не возвращаться в этот сад. Но странно, она еще больше боялась повернуться к этим цветочным мертвецам спиной. Как будто там было что-то... что-то или кто-то – Зверь? Или кто-то страшнее? Кто может быть страшнее Зверя? Кто-то прятался, завернувшись в Тени мертвых деревьев. Глупости, у мертвецов не бывает Теней, потому что они сами становятся тенями, но Холли все равно чувствовала чье-то невидимое присутствие. Как будто даже Истинное зрение не могло почему-то различить это существо, которое терпеливо ждало, когда Холли повернется к нему спиной, чтобы... напасть? Убить ее?

Но, помимо этого, было еще одно странное и смутное чувство. Что где-то здесь, совсем рядом, тоже невидимый для Холли, есть совершенно другой сад. Настоящий, живой. Такой, каким она его помнит. Нет, то, что ее окружало, не было мороком, иллюзией. Мертвый сад тоже был настоящим. Здесь, в этом мире. Но и другой мир – Другая сторона? – тоже был где-то рядом. В двух шагах. Где-то тут находился проход в него, невидимая дверь. Беда в том, что Холли не могла увидеть эту дверь, только ощущала ее присутствие, еле заметный сквознячок, летний ветер, пахнущий розами и жасмином. Сладкий и душистый ветер, невозможный в мертвом саду.

И еще она знала, почему-то была уверена, что если сейчас не отыщет эту дверь, отвернется или, хуже того, вернется обратно к зеленой калитке – то навсегда ее потеряет. Сад закроется для нее навсегда. И тот, который она хотела найти, и этот, мертвый, Тень, оборотная сторона живого – и единственная дорога к нему.

Поэтому, задыхаясь от страха, Холли продолжала идти вперед. Раздвигала дрожащими руками высохшие колючие стебли, вздрагивала от их прикосновений и громкого треска мертвых веток под ногами. И думала о том, что, если не найдет ту невидимую дверь, скоро совсем заблудится, не сможет найти обратную дорогу – даже до зеленой калитки. И навсегда останется тут, в мертвом саду, среди призраков деревьев и цветов. И рано или поздно ее убьет это существо, спрятавшееся в Тенях. И когда она совсем отчаялась, кто-то вдруг тронул ее руку.

Холли закричала. А потом увидела, что это волк. Огромный волк вопросительно смотрит на нее, насмешливо приоткрыв пасть с острыми блестящими клыками – будто пытается улыбнуться.

– Фреки! – обрадовалась Холли. Она сразу же узнала его – неважно, что тут он выглядел по-другому.

Он довольно фыркнул, а потом осторожно взял ее ладонь в зубы – очень аккуратно, не прикусывая, старясь не сделать больно, – и повел за собой. И скоро Холли увидела впереди зеленую калитку.

– Подожди, – сказала она, отнимая руку. Фреки недовольно заворчал и подтолкнул ее ладонь носом. – Ты не понимаешь! – воскликнула Холли. – Если я уйду, я не смогу вернуться, не смогу найти дорогу в тот, другой сад. Тут где-то должна быть другая дверь. Другая дорога. Понимаешь?

Фреки смотрел на нее грустно и чуть виновато. Наверное, он не мог отвести ее туда. Не мог найти эту дверь. Он мог только вывести Холли к дому, из которого она ушла...

Холли заплакала, не зная, что делать. И проснулась.

Фреки крепко и нежно держал ее ладонь зубами. Так и не отпускал? Или на самом деле нашел ее там, в мертвом саду, и привел обратно?

Почему-то Холли не стала рассказывать бабушке Берте этот сон. Впервые она что-то утаила от нее. Может, потому что не хотела говорить, что видела бабушкин сад мертвым. А может, потому, что бабушка впервые напугала ее.

Потом Холли часто вспоминала эту картину – как бабушка идет по саду, а деревья от ее прикосновений – нет, не умирают, конечно, просто засыпают. Но если бы она касалась их чуть дольше – наверное, они могли бы умереть? Превратиться в те засохшие остовы из сна.

А как-то Холли подумала: а если бы бабушка так дотронулась до человека? Или до нескольких человек? Прошла бы через толпу, раскинув руки, как шла по саду?..

* * *

Из сада Берта Аскольдовна вернулась как ни в чем не бывало. Даже, кажется, повеселевшая и полная сил. Превращение лета в осень, видимо, ее ничуть не утомило.

– Пойдем-ка прогуляемся, Цветочек, – бодро сказала она. – Нет, не в сад, он теперь спит, не нужно его беспокоить. Посмотрим, что у нас с погодой там, снаружи. Да и тебе бы воздухом подышать, так и просидела сегодня в доме? Завтра уже едем, а в вашем городе гадость, а не воздух. Пойдем, пойдем, не ленись. И соню хвостатого своего захвати, ему бы тоже пройтись.

Снаружи, как и ожидалось, не оказалось ничего хорошего. Опять сердитый холодный ветер, сметающий редкие крупинки снега с черной мерзлой земли.

Холли сразу же захотела вернуться домой. Но покосилась на задумчивое лицо бабушки – и не решилась заговорить. Ей до сих пор было не по себе. Из-за сегодняшнего утра. И странного сна, так похожего на продолжение реальности. И пугающих мыслей про бабушку.

Деревенская улица была пуста. Видимо, желающих прогуляться в такую погоду больше не нашлось.

Берта Аскольдовна шагала легко и целеустремленно, Холли едва успевала за ней. За последним домом бабушка свернула на тропинку, ведущую к лесу, и только тогда немного сбавила шаг. Остановилась возле старой березы, склонившейся над маленьким родником, и положила руку на ствол дерева, черный и мшистый, изрытый глубокими трещинами.

Деревенские ходили сюда за ключевой водой, которая была необыкновенно вкусна и будто бы излечивала болезни. Впрочем, байки про целебную воду местные с серьезным видом рассказывали приезжим и дачникам, а сами над этим между собой посмеивались. Что не мешало им использовать эту воду для чая, компотов и засолки огурцов. Такие заготовки хранились очень долго, не теряя вкуса, малиновый чай в один вечер лечил любую простуду, а рассол в несколько глотков снимал самое тяжелое похмелье. Удивлялись чудесным свойствам родника только дачники, для местных это было привычным и обыденным.

Холли часто бегала сюда по бабушкиной просьбе. Свои травяные чаи Берта Аскольдовна заваривала только на этой воде. А иногда еще выливала по кружечке-другой под любимые розы и лилии. Однажды, утомившись таскать от родника ведра и бидоны, Холли сказала – вот, лучше бы в саду был такой полезный родник, а не ручей, к которому нельзя приближаться. Берта Аскольдовна только снисходительно хмыкнула. И ответила:

– Ты, милая, пока не понимаешь, что внимательнее приглядывать следует за теми вещами, которые опасны. А не за теми, которые полезны.

И странно – сказала это так, будто она и в самом деле могла бы поменять местами чудесный родник и страшный ручей.

И так, будто приглядывала за ними обоими.

Холли смотрела, как Берта Аскольдовна стоит возле старой березы и маленький родник бьется и сияет возле ее ног – ослепительно яркий среди этого сумрачного зимнего дня. И отсветы ложатся на бабушкино лицо, преображая его черты и наполняя глаза серебром лунного света.

И тут все сложилось вместе – сегодняшнее утро, страшный сон про мертвый сад – и те давние слова. Будто части головоломки сошлись вместе, щелкнули, соединяясь, – и из невнятных линий получилась цельная картина.

И Холли вдруг поняла, что смотрит на бабушку совсем другими глазами.

Как местные жители, привыкнув к чудесам родниковой воды, перестали их замечать. Так и Холли толком не видела свою бабушку по-настоящему.

Берта Аскольдовна склонилась, тронула рукой воду – и родник будто притих и потускнел под ее ладонью.

Нет, подумала Холли. Не «будто».

Береза шевельнула ветвями, прощаясь, и несколько сухих желтых листьев упало в потемневшую родниковую воду.

На обратном пути встретили тетю Марусю. Та выглянула из-за забора, словно специально их караулила, и умильно разулыбалась.

– Берточка Аскольдовна! Оленька! До чего ж я вам рада!

– Здрасьте, – вежливо ответила Холли.

– А уж мы-то как рады, – пробурчала бабушка, которая почему-то как-то сгорбилась и даже стала чуть прихрамывать.

А Фреки заворчал, неприязненно косясь на тетю Марусю. Та не обратила на него никакого внимания. Она пристально, даже жадно смотрела на бабушку. И потом жалобно протянула:

– Теть Берта, ты, поди, все знаешь: что с погодой будеть? Когда снега-то уже ждать? Померзнет ведь все!

Берта Аскольдовна задрала голову, уставившись в небо и шевеля губами. То ли что-то подсчитывала, то ли – судя по сердитому лицу – кому-то выговаривала неприятное.

Холли было подумала, что отвечать она не собирается. Ей даже стало немного жаль тетю Марусю, все стоявшую у забора с жалобным и просительным лицом. Но Берта Аскольдовна закончила бормотать, повернулась и сказала коротко:

– Вечером.

И развернувшись, похромала обратно к своей калитке. Холли поспешила за ней. Ей совершенно не хотелось оставаться наедине с тетей Марусей.

– Чего вечером-то? – спохватившись, недоуменно крикнула соседка им вслед.

– Снега ждать, – ответила Берта Аскольдовна, не оборачиваясь.

* * *

– А что, правда снег будет? – спросила Холли и посмотрела в окошко на ясное небо.

– Будет, а как же, – пообещала бабушка. – Сейчас поужинаем и сразу начнем.

– Что начнем? – удивилась Холли.

– Давай, Цветочек, не болтай, а ешь. Нам еще в город собираться.

Холли обиженно замолчала и уткнулась в кашу.

Ей уже казалось глупым, что она утром испугалась бабушку. Потому что сейчас бабушка Берта была самая обычная, такая, как всегда. Глупо было ее бояться. И очень жалко уезжать. Интересно, бабушка пустит напоследок посмотреть, как там теперь, в саду?

После ужина они пошли в сад.

– Оденься нормально, – напомнила бабушка. – Шапку не забудь.

Холли, по привычке потянувшаяся было к сарафану и босоножкам, вздохнула. И стала натягивать сапоги.

Перед калиткой Холли запнулась – вдруг вспомнился сегодняшний страшный сон. Но бабушка уже ушла вперед, и Фреки убежал следом за ней – поэтому деваться было некуда, и Холли решительно шагнула вперед.

Конечно, в саду не было ничего страшного. Сухие листья под ногами, спящие деревья – Холли чувствовала, что они именно спят, а не мертвы, как в том сне.

Бабушка бодро шагала к абрикосу, под которым так и осталась постель Холли. Да уж, теперь там не поспишь, в таком холоде. Правда, тут, в саду, все равно казалось еще намного теплее, чем снаружи.

– Давай-ка, – сказала Берта Аскольдовна, – помоги мне.

И взялась за одеяло с одной стороны. Холли нагнулась и подхватила другой край.

– Не сворачивай пока, встряхнем хорошенько, – велела бабушка.

Сперва с одеяла слетело несколько сухих листьев. Покружившись вокруг Холли, они плавно опустились на землю. А потом вдруг как посыпалось...

– Оно порвалось! – крикнула Холли. – Гляди, пух сыпется!

– Тряси, не разговаривай! – прикрикнула на нее бабушка. И подбросила одеяло со своей стороны. Белый пух полетел во все стороны, кружась, завиваясь маленькими смерчами и неожиданно поднимаясь вверх, все выше и выше.

– Ну вот и ладно, – довольно сказала бабушка, отобрала у растерянной Холли ее край одеяла, свернула его в тугой рулон, подхватила под мышку. – Хватит, слишком много-то не надо, а то нам завтра ехать еще.

Холли ошарашенно переводила взгляд с бабушки на одеяло, а потом – на небо, откуда медленно сыпал белый снег. Пушистый и мягкий, как пух из одеяла, которое бабушка держала под мышкой.

– Это что, – пролепетала Холли, – одеяло такое... волшебное?

Ладно, подумала она, осень, которая наступила за два часа – еще куда ни шло. Но снег из одеяла?!

Бабушка хмыкнула и весело посмотрела на нее. И сказала:

– Не одеяло.

Повернулась и пошла в дом, ничего больше не объясняя.

* * *

В эту ночь бабушка, конечно, приготовила постель в доме. И принесла то самое одеяло.

– Может, не надо? – испуганно спросила Холли.

Бабушка весело хмыкнула:

– Не выдумывай, Цветочек. Сейчас под ним как раз будет спаться лучше всего. Тепло и уютно. Как в сугробе, – бабушка Берта весело хмыкнула. – И парочка-другая хороших зимних снов там точно есть. Ты ведь не хочешь, чтобы я принесла тебе старое одеяло из кладовки? Вот под ним точно проворочаешься всю ночь. Шутка ли, оно все лето тосковало в темноте, только пару раз и видело солнце – с такого настроения бессонница тебе обеспечена. Это в лучшем случае. А может, еще какой-нибудь тоскливый мутный сон и головная боль с утра.

Бабушка оказалась права. Под снежным одеялом и вправду спалось удивительно хорошо. Холли сперва на всякий случай его подозрительно осмотрела со всех сторон – дырок, из которых бы сыпался пух, или снег, или что-нибудь еще, что там может быть внутри, в этом странном одеяле, – ничего такого она не заметила. Самое обыкновенное одеяло. Мягкое, невесомое и очень теплое. Наверное, правда пуховое. И, странно, действительно на этот раз Холли спала под ним так безмятежно, как ни разу до этого, в саду. Не говоря уже про все прежние ночи. Разве что когда-то в детстве, после того как папа еще читал ей сказки на ночь и, кажется, в процессе их немного приукрашивал. Потому что потом, перечитывая эти книжки в тщетной попытке воспроизвести папины истории, Холли находила только бледные, укороченные тени тех сказок.

Кажется, в эту ночь ей тоже снилась какая-то сказка. Про Снегурочку? Или Метелицу? Что-то очень красивое и снежное. Совсем как вчерашний удивительный вечер в саду, когда они вместе с бабушкой Бертой встряхивали одеяло, чтобы из чистого, усыпанного звездами неба посыпал наконец мягкий, как пух, снег.

– А можно я возьму его с собой? – попросила Холли, ласково поглаживая одеяло, как щенка. Фреки тут же заревновал – и, вспрыгнув на кровать, сунулся Холли под руку.

Бабушка засмеялась.

– Довольно с тебя и собаки, – сказала она. Но, заметив, что Холли насупилась, мягко пояснила: – Да не осталось в нем сейчас ничего особенного, Цветочек. А та пара снов, что вчера залетела, наверное, тебе уже приснилась. На самом деле у меня есть для тебя другие подарки. Вот, погляди, – бабушка положила перед Холли два свертка.

– Это рубашка, я вплела туда кое-какие нити из тьмы и лунного света, звон колокольчиков, свет папоротника, кошачье мурлыканье – ну и кое-что еще по мелочи. Надевай ее на ночь, когда совсем устанешь от своих снов. Только не делай это слишком часто. Потому что в этой рубашке тебе совсем не будут сниться настоящие сны, разве что какая-нибудь ерунда – цветы, бабочки или еда, – что там могут намурлыкать домашние кошки. Но никаких кошмаров не будет, это точно.

– Так ведь это хорошо! Почему нельзя носить ее всегда? В смысле – всегда, когда я сплю, – спросила Холли. Подарок ее очень обрадовал, потому что, конечно, она боялась опять остаться одной, без бабушки и без сада. И без снежного одеяла, что уж там. Даже здесь, в бабушкином доме, когда она задремала вчера, ей приснился, прямо скажем, страшный сон. Может, и не такой ужасный, как раньше... Или как раз наоборот? Что может быть хуже, чем увидеть бабушкин сад мертвым?

– Не очень хорошо, – сказала Берта Аскольдовна. – Так ты отвыкнешь видеть настоящие сны. Я понимаю, что они тебя очень пугают, но это хорошо, что они начали тебе сниться. Ты узнала про Зверей, тебе страшно, но ты не просто прячешься, как маленькая, ты взрослеешь. И ты хочешь найти выход. Это отлично. Правда, я надеялась, что это случится позже, и не успела вовремя подготовиться, но что уж теперь. Я думаю, мы справимся.

– Отлично?! Справимся? – Холли чуть ли не впервые разозлилась на бабушку. Ей хорошо рассуждать – она не бродила во сне по жуткому парку с мертвыми деревьями, не убегала от Зверя, не утыкалась в двери, которых нет, и не боялась потом дверей наяву. – Зачем с этим справляться, если можно совсем перестать их видеть, эти жуткие сны? Твоя рубашка ведь это может?

– Если ты чего-то боишься, Цветочек, это не значит, что оно плохое и от него надо избавляться, – улыбнулась бабушка Берта. – Иногда это «что-то» необходимо.

– Для чего?! Для чего необходимы мои кошмары?

– Чтобы найти выход, конечно. Научиться открывать двери, которых нет.

– Это бессмысленно, – Холли покачала головой и подумала, что с бабушкой бесполезно спорить. Когда она вот так довольно улыбается. «Я буду просто надевать эту рубашку столько, сколько захочу», – подумала она. Но бабушка будто прочитала ее мысли.

– Вот второй подарок, – сказала она и выложила еще один пакет. – Тут полынь и четырехлистный клевер, как раз удачно, что в этом году он хорошо уродился, я посеяла его рядом с папоротником – видно, они друг другу понравились. Ну, тебе это неважно. Храни мешочек в темноте, бери оттуда один клевер и одну веточку полыни. Всегда держи при себе. Когда спишь, клади под подушку. Так ты всегда будешь различать, где ты находишься. Во сне или нет. И самое главное – Фреки. Он найдет тебя где угодно и выведет к дому. Еще он будет защищать тебя от Зверей, и во сне с большой вероятностью сумеет это сделать. Наяву не очень на это рассчитывай, он, конечно, будет пытаться, но скорее всего при этом погибнет. Но, по крайней мере, сможет тебя предупредить и отвлечь Зверя. Я защитила тебя, как могла, Цветочек, – бабушка вздохнула. – Теперь пообещай, что не будешь слишком часто надевать рубашку и прятаться от своих снов. Если ты будешь делать все как я сказала, от них не будет никакого вреда. А со своим страхом тебе надо учиться управляться. И с несуществующими дверьми.

– Зачем? Я просто не хочу их видеть, я не хочу управляться со страхом и... не хочу, чтобы погиб Фреки.

– Вот поэтому и надо. Если не научишься владеть страхом, он тебя когда-нибудь погубит. Нельзя вечно прятаться. Как хорошо ни прячься, рано или поздно тебя найдет Зверь и убьет сначала Фреки – потому что он будет тебя защищать, – а потом и тебя.

– И что делать?

– Открыть невидимую дверь. Для начала попробуй сделать это во сне. Тренируй зрение. Помнишь, я тебя учила, как усиливать или уменьшать Истинное зрение, чтобы сосредоточиться именно на том, что ты хочешь разглядеть? Попробуй сделать это с дверью. Сперва увидеть ее. А потом открыть. Запоминай, что у тебя будет получаться, можешь записывать. А когда мы встретимся в следующий раз, расскажешь мне, как изменились твои сны.

– Мама ее все равно заберет, когда найдет, – пробурчала Холли. – Или выбросит. Она не любит...

– Мои подарки? – улыбнулась бабушка. – Как раз для этого и папоротник.

– Для чего?

– Для невидимости.

Холли изумленно посмотрела на нее. Потом на рубашку.

– Но я-то ее вижу, – неуверенно заметила она.

– Конечно. Я ведь ее тебе подарила.

– А... тогда... ты не могла бы сделать невидимой меня?

Бабушка рассмеялась.

– С людьми такие штуки не проходят, Цветочек, – сказала она. – Да и с вещами происходит не то, что ты себе вообразила. Их просто перестают замечать, те, кому они не предназначены. Те, кто о них не знает.

– Жаль, – вздохнула Холли.

– Еще как, – согласилась с ней бабушка, – это был бы отличный выход из некоторых ситуаций.

* * *

Холли всю дорогу домой думала о бабушкиных словах и подарках – и это было хорошо, потому что за такими мыслями она почти забыла о том, примут ли родители Фреки.

– Что это?! – воскликнула мама, которая открыла им дверь и первым делом увидела щенка на руках у Холли.

– Собака твоей дочери, – спокойно ответила Берта Аскольдовна, снимая пальто и помогая раздеться Холли.

– Я не разрешала никакой собаки! И не разрешу! – мамин голос зазвенел от гнева и почти сорвался на визг.

– Ребенок чувствует себя одиноким, – так же ровно сказала бабушка, – пока ты ходишь... не всем известно где.

– Что тут за крик, милая? – выглянул из-за двери гостиной папа. И сразу же довольно заулыбался, увидев дочь и Берту Аскольдовну. – Мама! Как я рад! Ты к нам совсем не приезжаешь! Кнопка, ты вроде даже выросла! Какой милый песик! Мама, чем ты кормила мою дочь, что она так выросла?

Папа обнял одной рукой Холли, а второй – бабушку Берту и поцеловал их обеих по очереди. Потом отобрал у них одежду и принялся развешивать ее на вешалках.

– Тем же, чем и тебя, дорогой, когда ты был маленьким, – улыбнулась бабушка и погладила его по щеке. – Вон ты какой вырос. Красивый, талантливый. Добрый. Еще бы берег себя побольше... Ты просто давно ее не видел. Тебе бы почаще бывать дома. И отдыхать.

– Все нормально, мам. Просто долгие переезды. Смена поясов. Сейчас высплюсь, потом отдохну, целая неделя отпуска. Погуляем завтра в парке, кнопка? Это ведь твоя собака?

– Угу, – кивнула Холли, вздрогнув при упоминании о парке. – Бабушка подарила.

– Отлично! Собакам нужно много гулять и бегать. К тому же они это любят.

– Что значит – отлично? – раздраженно встряла мама. – Мы не договаривались ни о какой собаке! Мы не разрешали ей...

– Его зовут Фреки, – сказала бабушка и посмотрела на папу.

– Правда? – голос у папы дрогнул и лицо как-то странно изменилось – прежняя улыбка исчезла, и появилась совсем другая – задумчивая и немного печальная. И он тихо сказал: – Я помню.

А потом добавил, наклонившись к Холли и разглядывая щенка:

– Знаешь, кнопка, когда я был маленький, мама – то есть твоя бабушка – тоже подарила мне собаку. И его тоже звали Фреки. Я был так счастлив, – он слабо улыбнулся.

– Что за глупости, – хмыкнула мама. – Володя, ты что, намекаешь на то, чтобы это... – она запнулась, брезгливо глядя на Фреки, – животное осталось у нас?

Папа молчал, задумавшись. И Холли на всякий случай сказала, покосившись на бабушку:

– Он мой. Я его не отдам, – и прижала щенка к себе. Тот лизнул ее в щеку и потянулся к папе, виляя хвостиком. Холли подумала: если они мне не разрешат, я уйду с ним к бабушке. И пусть делают что хотят.

А папа вдруг задумчиво продолжил:

– Кажется, мне еще снились какие-то плохие сны... Не помнишь, мам?

Берта Аскольдовна неопределенно пожала плечами, а Холли изумленно посмотрела сначала на нее, потом – на папу.

– Ну и не надо, – папа улыбнулся, – обычные детские кошмары, что их вспоминать. Когда появился Фреки, они мне перестали сниться. Кажется, – он задумчиво наморщил лоб, – я тогда придумал, что он сопровождает меня всюду, даже во снах. И защищает там от того, чего я боялся.

– А чего ты боялся? – тихо спросила Холли.

– Не помню, кнопка, – папа виновато развел руками, – это было очень давно. Но, кажется, я никогда не был так счастлив, как тогда. Когда у меня был Фреки. Странно, что я об этом забыл и вспомнил только сейчас.

– Глупости, – фыркнула мама, – ты ведь жил в деревне, а мы... И потом, ты был мальчик, а Оля...

– Думаешь, девочкам не нужны друзья? – спросил папа.

– У Оли и так полно подруг, – заметила мама.

– Ничего подобного! – вставила Холли. – И собака – это другое.

– У тебя, наверное, не было собаки в детстве, милая, – папа обнял маму за плечи, – это действительно совсем другое. Нельзя сравнивать с обычными приятелями. Пусть остается, если Холли этого хочет.

– Я хочу, – быстро сказала Холли, чтобы ее никто не опередил. – Очень-очень.

– Ну, тем более, если «очень-очень».

Папа улыбнулся. Его голос был мягким, но Холли узнала это выражение лица – у папы оно бывало редко, но означало, что на этот раз он настоит на своем. Мама, видно, тоже это поняла.

– Он, наверное, беспородный, – пробурчала она, – неизвестно, что из него вырастет. Его хоть мыли, блох нет?

– Считаешь, что я подарила бы внучке блохастую собаку? – насмешливо поинтересовалась бабушка. И добавила уже нормальным голосом: – Он вырастет небольшим. Как раз для городской квартиры. Ему не будет тут тесно.

– Да, мой Фреки был крупный, да, мам? Похож на огромного волка. Ему бы тут было тесновато. Кстати, мам, а как там Гарм?

– Умер, – сказала Берта Аскольдовна. – Два года назад.

– И ты до сих пор не завела нового?

– Ты забыл, дорогой: я тут ни при чем. Он должен вернуться сам.

– Что значит – «завела нового»? Как он может вернуться?! – спросила Холли, растерянно поворачиваясь от папы к бабушке. – Ты ведь говорила...

Берта Аскольдовна незаметно приложила палец к губам – и тотчас сделала вид, что поправляет шарфик. Холли запнулась.

– У бабушки, кнопка, всегда были собаки по имени Гарм. Когда умирал старый Гарм, через некоторое время появлялся новый щенок, и она называла его так же. Они даже чем-то были похожи друг на друга. Я помню троих.

– Странная традиция, – фыркнула мама. – С Фреки, наверное, та же история?

– Это просто имена, – пожала плечами бабушка. И Холли поняла по ее голосу, что она лжет. Точнее – очень сильно недоговаривает. Но, конечно же, не стала расспрашивать. Не при родителях же.

– Кстати, – сказала бабушка, протягивая маме сверток: – Это цветы.

– Спасибо, – мама наконец улыбнулась, – не стоило тратиться...

Бабушка ничего не ответила.

– Пойду поставлю чайник, – сказала мама. – Поужинаете с нами, Берта Аскольдовна?

– Если недолго, – кивнула бабушка. – Меня еще ждет подруга.

– Конечно, – и повеселевшая мама удалилась с букетом на кухню.

– Ты опять не останешься у нас, – огорчился папа.

– Я еще зайду, дорогой.

Бабушка нагнулась к Холли и шепнула: «Не забудь про абрикосовую ветку».

Холли кивнула. Бабушка еще в поезде сказала: «Абрикосовую ветку возьми в свою комнату, поставь в воду, не смотри, что она с виду сухая, это она просто спит. Она тоже поможет тебе со снами. А потом, когда она проснется – если все будет хорошо, она еще зацветет».

Уверившись, наконец, что никто теперь не выгонит Фреки, Холли опустила его на пол, и, смешно поскальзываясь на паркете, он тотчас отправился исследовать новый дом.

– Фреки! – позвал его папа, протянув руку. Холли даже стало немного обидно, с каким энтузиазмом щенок побежал к нему, виляя хвостиком. И вдруг, когда Фреки коснулся мордочкой папиной руки, Холли увидела его Тень. Только что незаметная, она в один миг выросла и налилась темнотой – и теперь казалось, что не маленький рыжий щенок, а огромный черный волк лижет папину руку.

Дверь из лунного света

Весной, как обычно, бабушка приехала за Холли. Фреки они, конечно, взяли с собой. За полгода он подрос, вытянулся, но еще казался нескладным и немного неуклюжим. Уже было понятно, что он вырастет небольшим. Послушный, веселый, игривый и дружелюбный – идеальная городская собака. Только однажды он зарычал на прохожего, во время прогулки в парке. Прервал возню с палочкой, насторожился, дурашливое игривое выражение в один миг исчезло с его мордочки, и он вдруг показался Холли похожим на того волка, который теперь охранял ее в снах. Только она об этом подумала – и сразу увидела, как меняется его Тень – вырастает, темнеет, превращается из незаметной щенячьей в огромную волчью. А потом Холли разглядела, куда он смотрит.

По аллее, пока еще довольно далеко, шел Зверь. Холли бы его, наверное, еще не заметила, если бы не Фреки. Она испугалась и не сразу сообразила, что делать. А потом вспомнила бабушкины слова: «Он, конечно, будет пытаться тебя защитить, но скорее всего при этом погибнет» – и дрожащими руками принялась прицеплять поводок. И почувствовала, какой Фреки напряженный – как перетянутая пружина. В его глотке клокотал глухой угрожающий рык, совершенно не подходящий маленькому рыжему песику – скорее тому призрачному волку, которого сейчас так хорошо было видно. Холли наконец сумела прицепить поводок и осторожно отступила за деревья, с трудом уводя Фреки подальше от Зверя.

Зверь их не заметил. Но Фреки еще долго волновался, не хотел уходить из парка, оборачивался и рычал.

Кстати, Холли как-то незаметно перестала бояться парка. Во-первых, с Фреки-волком в снах было уже не так страшно. Оказалось, что одиночество, видимо, многократно усиливает страх в таких ситуациях. Теперь Холли была не одна – стоило опустить руку, она чувствовала мохнатую холку волка, который во сне всегда шел рядом. И когда она совсем теряла дорогу и не понимала, куда идти, стоило сказать: «Фреки, домой!» – и он выводил ее из самых странных и незнакомых мест. Только невидимые двери он не мог открывать. Тут Холли нужно было как-то справляться самой.

Теперь в таких ситуациях, благодаря Фреки и веточке полыни и клевера, страх не захватывал ее так, как раньше, лишая способности соображать. Поэтому Холли, во-первых, пыталась с ним бороться, а во-вторых, старалась разглядеть невидимые двери – там, где, она знала точно, эти двери должны быть. То есть делала то, что просила бабушка.

И в последнее время у нее начало получаться. Самое важное было не паниковать, иначе вся сосредоточенность слетала и все приходилось начинать сначала. Один раз ей даже удалось ухватить невидимую дверь за ручку. Холли так обрадовалась, что проснулась – и дверь, разумеется, тотчас выскользнула у нее из пальцев. Она чуть не заплакала с досады.

Но самое важное – и это здорово облегчало жизнь, – Холли перестала путать сны и явь, бояться зверей, парка и школьных коридоров.

И даже случайная встреча со Зверем – в том самом парке, теперь наяву, не напугала Холли настолько, чтобы она перестала туда ходить.

Несколько раз вместо веточки полыни и клевера она находила в кармане или под подушкой пепел – это, по словам бабушки, означало, что обереги сработали, развеяли морок, который мог бы запутать Холли. Она сейчас же доставала из заветного мешочка новые веточки – благо бабушка дала хороший запас.

Бабушка была довольна, когда Холли ей об этом рассказала.

– Отлично! – сказала она. – Значит, мы уже в этом году можем попробовать.

– Попробовать что? – спросила Холли.

Но бабушка так задумалась, что не ответила.

А возле бабушкиного дома их встретил незнакомый пес. Точнее, щенок, только крупный, какой-то очень большой собаки. Он басовито гавкнул, пристально глядя на Холли, и только потом мимоходом покосился на Фреки, будто не сочтя его достойным внимания – хотя обычно все собаки поступали наоборот.

– Свои, Гарм, – коротко сказала бабушка, открывая калитку.

– Гарм?! – воскликнула Холли. И вдруг вспомнила папины слова. «...У твоей бабушки всегда были собаки по имени Гарм. Когда умирал старый Гарм, через некоторое время появлялся новый щенок, и мама называла его так же...» Холли присмотрелась внимательнее – и ахнула. Тень Гарма-щенка увеличивалась на глазах – и через несколько мгновений стала огромной, напоминающей того, старого Гарма.

Фреки, видно, обиженный невниманием, бросился знакомиться, дружелюбно махая хвостиком. Гарм сердито рыкнул на него, Фреки отпрянул, и за его спиной тоже начала расти Тень.

– Бабушка! – позвала Холли.

– Не вмешивайся пока, пусть познакомятся, – остановила ее бабушка.

Изумленная Холли смотрела, как настороженно обнюхивают друг друга два щенка и как то же самое делают две огромные Тени. Гарм был значительно больше – и в реальности, и в Тени. Потом Фреки-волк вильнул хвостом и отступил, припав на передние лапы. А Тень-Гарм положил ему лапу на холку. Фреки завилял хвостом сильнее. Щенки сделали примерно то же самое, с небольшим запозданием.

Потом Фреки, продолжая вилять хвостиком, весело тявкнул и побежал, оглядываясь, а Гарм бросился за ним. Их Тени потянулись следом, постепенно уменьшаясь. Когда щенки, столкнувшись, с шутливым ворчанием повалились на землю, толкая друг друга, Тени уже стали обыкновенными, щенячьими.

– Хорошо, что твой Фреки сразу признал его вожаком, – сказала бабушка и, наконец, отпустила руку Холли. И по этому движению Холли поняла, что она тоже волновалась. – Наверное, по старой памяти. А то раньше всякое бывало.

– Что значит – раньше? Бабушка, и что происходит с их Тенями?

– Ну ты ведь поняла, Цветочек, что они возвращаются не в первый раз? Со временем, когда они вырастут, Тени станут соответствовать облику и перестанут меняться. Впрочем, боюсь, с Фреки на этот раз так не случится... – Бабушка Берта задумалась. Потом добавила: – Надеюсь, он будет не очень из-за этого переживать... По-другому не получалось: сомневаюсь, что твои родители одобрили бы волка в городской квартире... Пойдем, Цветочек, нам нужно еще кое-что сделать, чтобы можно было пускать твоего Фреки в сад. Ты ведь захочешь туда пойти, а без тебя он тут будет тосковать.

* * *

«Кое-что» затянулось на целую ночь. Конечно, сперва они с бабушкой поужинали и накормили щенков. Потом Берта Аскольдовна подозвала Гарма, открыла зеленую калитку и выпустила его в сад. Фреки сунулся было за приятелем, с которым он так сдружился за пару часов знакомства, но бабушка захлопнула калитку прямо перед его носом. Щенок обиженно тявкнул и посмотрел на Холли в поисках поддержки.

– А ты подожди, – сказала ему бабушка.

Потом она велела Холли немного поспать.

– Отдохни. Разбужу тебя чуть позже. Я буду многое делать сама, но ты мне поможешь. И тебе это тоже может когда-нибудь пригодиться.

– Что делать и что мне пригодится? – с любопытством спросила Холли.

– Увидишь, – улыбнулась бабушка. – И ты тоже, – усмехнувшись, она потрепала Фреки по голове, – увидишь.

Потом оказалось, что насчет «увидишь» она говорила не просто так.

– Запомни хорошенько, Цветочек, – велела Берта Аскольдовна. – Потому что записывать этот рецепт нельзя, чтобы он не угодил не в те руки. Довольно и того, что теперь уже кто попало знает, что она делается на основе четырехлистного клевера. А кто вдруг не знает – достаточно, как это говорят, «погуглить» – и вуаля. Знать бы, кто это все разболтал... – она нахмурилась. – Ну да ладно, все равно это только один из ингредиентов, да и добыть его непросто.

– У тебя его целая поляна, – заметила Холли. – Этого клевера.

– Конечно. Он еще много где нужен. И потом, он очень капризный. Раз на раз не приходится, иногда бывает неурожай – тогда еле-еле найдешь парочку четырехлистных среди обыкновенного. Ну ладно, теперь гляди. Мы как раз дождались луны – и сейчас нужно добавить капельку лунного света...

Через пару часов смесь была почти готова. Бабушка отложила миску в сторону и повела зевающую Холли пить чай.

– Теперь нужно не проспать, – сказала она, – и дождаться рассвета. Остался последний ингредиент. Ее нужно собирать как раз во время восхода солнца. Иначе ничего не выйдет.

Перед рассветом они прошли через ночной сад и вышли к ручью – именно к тому месту, куда раньше Берта Аскольдовна запрещала Холли ходить одной. Возле воды дремал Гарм. При их приближении он насторожился, поднял голову и строго смотрел, как они идут. И даже ни разу не вильнул хвостом. Холли стало неуютно под его взглядом. Она поискала его Тень. Почему-то показалось, что сейчас это будет Тень старого Гарма. Так и оказалось – только эта Тень стояла по другую сторону ручья. Холли ахнула и схватила бабушку за руку.

– Разве так бывает? – изумленно спросила она.

– Как видишь, – коротко ответила та и добавила: – Не отвлекайся, Цветочек. Сейчас самая важная часть. И самая опасная. Видишь, вон там серебряные колокольчики, у самой воды? За анемонами?

«Что может быть опасного в колокольчиках?» – подумала Холли, но вслух говорить это, конечно, не стала. Послушно посмотрела, куда указывала бабушка, и кивнула.

– А теперь посмотри на них обычным зрением. Видишь?

– Нет, – удивленно ответила Холли, со второго раза сумев-таки отключить Истинное зрение. У нее это до сих пор получалось не очень хорошо – наверное, потому, что она редко тренировалась: каждый раз это было страшновато делать. А вдруг настоящее Зрение так исчезнет навсегда?

– Это лунные колокольчики Другой стороны, – сказала бабушка. – Прелесть в том, что тот, у кого нет Истинного зрения, их не увидит, а значит, не сможет сделать мазь. Поэтому, даже если кто-то украдет рецепт, он не сможет им толком воспользоваться.

– Почему же ты сказала, что нельзя его записывать?

– Видишь ли, в какой-то мере она будет работать и так... Только я бы на себе не проверяла. Есть вероятность после всей этой возни просто получить близорукость. Или вовсе ослепнуть. Или начать видеть какие-нибудь другие реальности, на которые я лично вообще бы смотреть не стала, даже во сне, потому что мне дорог мой рассудок. Так, а теперь гляди. Сейчас, когда солнце только начнет подниматься, и до того, как оно выйдет из-за горизонта полностью, нужно будет собрать с колокольчиков росу. Достаточно нескольких капель. Главное, нельзя при этом касаться воды. А самое важное – ни в коем случае нельзя в нее упасть!

– Тут же мелко, – заметила Холли, приглядываясь к ручью. Когда она шагнула чуть ближе, Гарм вдруг зарычал.

– Он что, охраняет колокольчики? Кажется... – она запнулась, размышляя, как назвать предыдущего Гарма. – Кажется, прежний Гарм тоже здесь любил лежать?

– Не любил, – сказала Берта Аскольдовна, – это его работа. И нет, он охраняет не колокольчики. Не отвлекайся, Цветочек. Что я сказала насчет воды?

– Что нельзя в нее падать.

– Ни в коем случае, – подтвердила Берта Аскольдовна. – Я не смогу тебя вытащить, если ты упадешь. И сама ты не выберешься. Поверь мне и держись от воды подальше, договорились?

Холли кивнула и вспомнила, что раньше бабушка ее вообще близко к этому ручью не подпускала. А значит, стоит ее послушаться.

– Ну давай, – сказала бабушка немного напряженным голосом. – Иди. Собери росу. И помни, что я говорила тебе про воду. Пусти ее, Гарм.

Колокольчики были очень красивые, издалека Холли этого не разглядела. А наклонившись к ним, ахнула от восторга. Они были будто выточены из хрусталя и присыпаны серебряной пылью. Тонкие, идеальной формы лепестки светились в предрассветном полумраке, а изящная сердцевина казалась сплетенной из тончайшей огненной проволоки. А когда на них упал солнечный луч, разноцветные искры брызнули в стороны, разлились радужным сиянием по черной воде, которая вдруг показалась Холли такой завораживающей, такой притягательной, что захотелось во что бы то ни стало дотронуться до нее.

– Холли! – встревоженно крикнула бабушка – странно, ее голос прозвучал откуда-то издалека. А потом гавкнул Гарм – сердито и громко, будто в самое ухо.

Холли вздрогнула и опомнилась. Ее ладонь уже почти касалась воды ручья. Она вскрикнула, шарахнулась в сторону и, поскользнувшись на мокром склоне, поехала вниз, к воде. Сильная рука ухватила ее за запястье и потащила наверх. Холли еле успела мазнуть ладонью по сверкающим лепесткам лунных колокольчиков.

– Я, кажется, на них наступила, – чуть не плача, сказала Холли, когда бабушка вытащила ее наверх, – и, кажется, какой-то сломала рукой...

– Ты чуть не свалилась в воду! – сердито рявкнула бабушка и вдруг порывисто прижала внучку к себе. Обняла, погладила по спине. Холли, кажется, никогда не слышала у нее такого резкого голоса. – А что я тебе говорила про нее?!

– Извини, – Холли всхлипнула. И только сейчас почувствовала, как испугалась. Теперь черная, масляно блестевшая вода ручья не казалась ей безобидной и уж тем более привлекательной. Интересно, что это на нее нашло?

– Ладно, – голос бабушки Берты стал спокойнее, – это просто цветы, вырастут снова, не переживай.

– Вот, тут немного росы, – Холли протянула ей ладонь. – Пара капель будет точно. Хватит?

– Надеюсь. В худшем случае твоя собака будет видеть не очень хорошо.

Росу бабушка добавила в мазь, а потом намазала ей глаза Фреки.

– Ну вот, – довольно сказала она. – Теперь у него тоже есть Истинное зрение.

– Он увидел Зверя и так, – заметила Холли.

– Ну, хорошее чутье никто не отменял. Ты тоже будешь их чуять, если ослепнешь, – сказала бабушка и задумчиво посмотрела на Холли так, будто уже тогда решила лишить ее Истинного зрения. Но тогда, конечно, Холли этого и предположить не могла. – А сейчас главное, что твой Фреки ни за что не полезет к ручью. Гарм бы его, конечно, и так не пустил, но вдруг. А тебе, Цветочек, теперь придется проводить там много времени. Поэтому сосредоточься, пожалуйста, и не вздумай больше соваться к воде. В следующий раз я ведь могу не успеть.

Насчет ручья и того, почему Холли там придется проводить много времени, бабушка объяснила позже.

– Постарайся разглядеть проход, – сказала бабушка, когда они пришли туда в следующий раз. – Предполагаю, что он может быть где-то справа от ручья. Или слева. Главное, старайся не смотреть за ручей. И про воду ты, надеюсь, помнишь. Даже не подходи близко. Если все-таки увидишь что-нибудь... или кого-нибудь за ручьем, просто не обращай внимания. И ничего не бойся. Гарм с этим разберется. Я специально его позвала раньше времени, без него тут никак.

– А что там, за ручьем? – спросила Холли.

Конечно же, несмотря на бабушкины слова, она все-таки посмотрела туда – и увидела там, за спиной призрачного Гарма, какие-то серые невнятные тени. Кажется, они заволновались, зашевелились и стали наливаться темнотой прямо под ее взглядом. Призрачный Гарм повернул к ним голову и вроде бы рыкнул – и они опять побледнели и отступили, будто испугались. А когда он повернулся обратно, его глаза сверкнули двумя огненно-алыми точками. Холли ойкнула. Она никогда не видела, чтобы у Тени были глаза.

– Я же говорила, Цветочек, не смотри туда лишний раз, – вздохнула Берта Аскольдовна, которая, конечно же, все заметила. Гарм-щенок тоже повернул голову и взглянул на Холли укоризненно. Но, по крайней мере, в его глазах не было алого огня. – Если ты не можешь сдержаться и будешь смотреть, мы все отложим еще на год. И займемся тренировками на выдержку и сосредоточенность – кажется, тебе их не хватает.

– Не нужно отменять, – пробурчала Холли. Разочарование в мягком бабушкином голосе было куда хуже, чем если бы она накричала на внучку. – Я справлюсь.

– Хорошо, – кивнула бабушка Берта, – надеюсь. Потому что времени у нас не так много. Обычно дверь лучше всего видно в первый год, когда ты начинаешь искать ее во снах. Поэтому будет отлично, если мы сможем попробовать сейчас. Тебе пока не нужно знать, что за ручьем. Со временем ты это сама поймешь. Главное – помни, что туда не стоит смотреть. И второе – что здесь отличное место, чтобы искать дверь. Поскольку границы здесь истончаются, Другую сторону должно быть видно лучше. Ты будешь тренироваться на закате, рассвете и в полночь, когда проще всего открываются такие двери. А в ночь солнцеворота ты попробуешь эту дверь открыть.

– Какую дверь? – спросила Холли, которая уже немного запуталась в бабушкиных словах.

– Дверь на Другую сторону, конечно же.

* * *

Сперва тренировки выматывали Холли – было сложно приноровиться к странному режиму, когда нужно было не просто проснуться к полуночи, а потом – к рассвету, но и быть к этому времени уже бодрой и сосредоточенной. А ведь был еще и закат. Заметив ее усталость, бабушка отменила полуночные тренировки. К тому же именно на них Холли чаще всего мерещилось нехорошее за ручьем, хотя она и научилась почти не смотреть туда. Это было трудно – как специально, взгляд тянуло туда будто магнитом. И она все время чувствовала другие взгляды – оттуда, из марева серых теней. И когда слышала рычание Гарма, понимала, что эти тени опять приближаются и тянутся к ней с той стороны. И всякий раз становилось страшно – а если Гарм не сумеет их остановить? А если они придут сюда?

Ей казалось, что теперь она научилась слышать не только рычание Гарма-щенка на этой стороне ручья, но и рык его Тени. Хотя это, конечно, было невозможно – слышать Теней. Впрочем, кажется, Гарм был не совсем обычной Тенью.

Во время тренировок бабушка привязывала его. Как она сказала – на всякий случай. Что это может быть за случай, объяснять она не стала.

Гарма-щенка – на обычный поводок, Гарма-Тень – на странную привязь, которую бабушка с большой осторожностью доставала из черного ручья. После этого Гарм-Тень с усилием перепрыгивал ручей – казалось, что он как бы зависает над водой и его прыжок длится значительно дольше, чем нужно для того, чтобы преодолеть такую узкую преграду. Как будто для Гарма этот ручей уже был рекой – той самой, которую еще только предстояло увидеть Холли.

Фреки обычно был рядом, и в такие моменты он, чувствуя волнение хозяйки, тоже беспокоился и, оскаливая мелкие зубы, рычал в сторону Теней. Наверное, он тоже их видел, ведь бабушка дала ему Истинное зрение. Иногда он сидел рядом с Гармом-щенком, настороженно глядя на другую сторону ручья или в воду, но никогда не приближался к ней – должно быть, там он видел тоже что-то нехорошее, чего не замечала Холли. А возможно, он видел ту самую реку – и понимал, что ему ее не преодолеть.

Бабушка научила Холли смотреть, дала несколько подсказок.

– Усиливай Истинное зрение так, как только сможешь. Ты поймешь это по лунным колокольчикам – они станут ярче. А потом смотри немного вскользь, чтобы ручей был как бы на краю твоего взгляда. И когда он начнет становиться рекой – значит, ты на верном пути. Тогда ищи, где появятся холмы – на месте этого забора с шиповником или земляничной поляны. Где-то там и будет проход.

Сначала ничего не получалось, и через пару совершенно безрезультатных недель Холли почти отчаялась. Бабушка, кажется, тоже. Хотя она и говорила: «Ничего страшного, попробуем еще на следующий год. У нас впереди куча времени» – Холли видела, что она очень огорчена.

А потом Холли вдруг увидела на месте ручья черную реку со страшной, неподвижной, будто смоляной водой. В первый раз она так разволновалась и испугалась, что вскрикнула. И река тотчас пропала.

Бабушка очень обрадовалась, когда Холли ей об этом рассказала.

– В следующий раз постарайся сохранить спокойствие и сосредоточенность, – сказала она. – Не волнуйся. Тогда ты сможешь ее удержать.

Но Холли, конечно же, разволновалась – ей очень хотелось добиться успеха и обрадовать бабушку. И какое-то время после этого она не видела ничего. Даже лунные колокольчики были тусклыми, и Холли осторожно поинтересовалась у бабушки – может, они отцветают или засыхают – или что-то вроде того? Зря она это спросила, потому что бабушка все поняла и огорчилась. Выяснилось, что лунные колокольчики никогда не засыхают. И не тускнеют. Они могут просто исчезнуть в какой-то момент. А потом опять прорасти. Или нет. Как повезет.

Холли чувствовала, что эти попытки увидеть и открыть невидимую дверь отличаются от прежних бабушкиных уроков. Как будто это был какой-то... экзамен? Самая важная проверка? Вроде того, годится ли Холли хоть на что-то. И стоит ли бабушке Берте и дальше с ней возиться. То есть Холли надеялась, что бабушка не разлюбит ее даже в том случае, если она провалит все эти экзамены. Наверное, не разлюбит. Но проверять она побаивалась. И потом, ей очень хотелось порадовать бабушку. Доказать, что Холли чего-то стоит.

И она очень старалась. Может, и чрезмерно, потому что из-за волнения все выходило только хуже. И лишь со временем Холли более-менее научилась сосредотачиваться, и вот тогда у нее начало что-то получаться. Один раз она даже увидела нечто зеленое на месте увитого шиповником забора слева от ручья. Еще одну выкрашенную изумрудной краской калитку, которой тут на самом деле не было? Или те самые холмы? Или просто у нее стало расплываться в глазах и ветки шиповника слились в одно пятно?

Плохо было то, что ночь солнцеворота неумолимо приближалась и времени не оставалось совсем.

Накануне бабушка отменила все тренировки и велела Холли отдыхать и хорошенько выспаться.

В этот раз у Холли почти получилось. Почти.

Сначала она так разволновалась, что вообще ничего не видела. Даже Тени. Даже лунные колокольчики. Хотя бабушка сказала, что в эту ночь Истинное зрение должно быть яснее всего. Холли хотелось плакать с досады. После полуночи бабушка увела ее от ручья.

– Пойдем просто прогуляемся, – мягко сказала она. – Пособираем трав. Сегодня они самые сильные. Посмотрим на цветы, видишь, какие они красивые под луной.

Ее рука, обнимающая Холли за плечи, была теплой и нежной, а голос – спокойным. Кажется, она ни капельки не расстроилась из-за полного провала в поисках двери. Через некоторое время Холли тоже успокоилась и сама не заметила, как снова стала видеть нормально. Бабушка оказалась права – Истинное зрение сегодня было особенно сильным. Холли с интересом рассматривала порхающих вокруг Цветочных человечков – сейчас она четко видела их крохотные личики, выражение глаз и даже как будто разбирала в бессмысленном раньше чирикании отдельные слова. Кажется, человечкам тоже нравилась эта ночь. Они резвились вовсю. Водили хороводы, перебрасывали друг другу маленькие разноцветные огоньки, смеялись и пели. И Холли тоже развеселилась вместе с ними. Они вовлекли ее в свой танец, она кружилась, смеялась и ловила летающие огоньки. Фреки с веселым тявканьем прыгал вокруг нее, в его рыжей шерсти тоже запуталось несколько огоньков, а пара Цветочных человечков каталась на его спине, держась за длинную шерсть и заливисто хохоча.

Из хоровода ее вытащила бабушка Берта.

– Пора, – сказала она на самое ухо. – Скоро рассвет. Попробуй еще раз.

Холли послушно пошла следом за ней, все еще улыбаясь и чуть подпрыгивая на ходу – ей казалось, еще немного, и она тоже сможет взлететь, как Цветочные человечки.

Лунные колокольчики она теперь увидела так отчетливо, как не видела никогда – даже в первый раз, когда спускалась близко к ним, к самой воде. Она и забыла, какие они красивые. Холли восторженно уставилась на сияющие хрустальные лепестки. И ей показалось, что они нежно тихонько звенят, покачиваясь на ветру.

– Цветочек, – позвала ее бабушка. – Попробуй посмотреть.

Ах да, Дверь! – вспомнила Холли. Привычно скосила взгляд, увидела слева черные воды широкой реки, потом взглянула правее – и вскрикнула. Дверь! Она была будто соткана из лунных лучей и сияла ярче, чем хрустальные колокольчики. Холли потянулась к ней, пальцы скользнули по ручке, словно сплетенной из лунных колокольчиков, из хрупкого огненного кружева. Холли раздосадованно сжала пальцы, только что ощущавшие прохладную тонкую вязь, но схватившие воздух. И сердито рванула строптивую ручку еще раз. Наверное, это слишком грубое движение было ошибкой – серебряное кружево растаяло, дверь из лунного света замерцала, растворяясь в воздухе.

Ее остановила бабушка:

– Довольно, Цветочек, перестань, – и перехватила ее руку, исцарапанную до крови ветвями шиповника. Холли, не замечая боли, снова и снова пыталась поймать среди колючих ветвей невидимую дверь.

Дверь исчезла бесследно. Над деревьями всходило солнце. Ночь закончилась.

Холли заплакала.

– Ничего, Цветочек, – бабушка обняла Холли, прижала к себе, вытерла ее слезы теплой ладонью. – В этот раз не получилось. Но у нас еще полно времени.

– Ты даже не сказала, как она выглядит, – пробормотала Холли. – Может, если бы я знала...

– Она выглядит по-разному. Каждый раз. Для каждого она своя. Если бы я сказала, это только сбило бы тебя с толку.

– А для тебя? Как ты увидела? Ты сразу сумела открыть? Как ее вообще открывать?

Взвинченная Холли сыпала вопросами и ругала себя – почему она не спросила об этом раньше? Впрочем, кажется, она и спрашивала, только бабушка ловко уходила в сторону от ответов – как всегда, когда она считала, что Холли что-то не нужно знать.

– Я не сумела, Цветочек, – грустно улыбнулась бабушка. – Никто пока не смог. Раньше мы умели открывать эти двери где угодно и когда угодно. А теперь потеряли дорогу. Застряли здесь. Мы разучились открывать двери, забыли, как это делается. И со временем забываем все больше. Я не говорила тебе, чтобы ты не отчаивалась заранее. Но, возможно, зря. Может, если ты будешь знать, что это уже давно никому не удавалось, ты не будешь так отчаиваться из-за своих неудач. Потому что я верю, что у тебя получится. Ты умница. И ты очень сильная. Мы с тобой попробуем еще раз, в следующем году. У нас еще полно времени.

Но оказалось, что времени у них не осталось. Потому что осенью она умерла. Ее кто-то убил. Скорее всего, Зверь. И никто не смог ее спасти – ни чудесный сад, ни Цветочные человечки, ни свирепый Гарм с Тенью огромного чудовищного пса...

А Холли потеряла Истинное зрение, и больше не было надежды, что она когда-нибудь сумеет не только открыть Дверь – но хотя бы увидеть ее.

Папина музыка

Смерть бабушки была горем, крушением мира, и главное – того будущего, которого Холли раньше с нетерпением ждала. Вначале Холли не верила, что это случилось на самом деле. Надеялась, что все как-нибудь разрешится и бабушка появится на пороге, живая и здоровая, и все объяснит. Видимо, почувствовав ее зов, бабушка действительно пришла – только уже мертвая. И тогда не оставалось ничего другого, кроме как признать ее смерть.

Потеря Истинного зрения повергла Холли в отчаяние. Мир, к которому она привыкла, в котором жила, вдруг исчез. То, что осталось, – жалкие обломки, скучные остовы прежних ярких декораций. Как будто вместо цветного фильма вдруг стали показывать старый черно-белый, скучный, неинтересный, на пленке плохого качества, с рябью помех и засвеченными мутными фигурами. В этом непривычном мире можно было только ориентироваться, но не полноценно жить.

Само по себе это было ужасно, невыносимо, но тот факт, что Зрение отняла бабушка, превращал его потерю в какую-то позорную мучительную казнь, в пытку, которая будет длиться, даже если Холли когда-то привыкнет к обесцветившемуся миру. Потому что получалось, что бабушка сочла Холли недостойной Истинного зрения. Даже Фреки был его достоин – потому что она когда-то дала ему Зрение, а сейчас не стала отнимать. А Холли – нет. Она оказалась ни на что не способной, не смогла даже открыть невидимую Дверь – и бабушка решила, что ей больше не нужно Истинное зрение.

И как будто всего этого было мало – Холли встретила Зверя, который едва ее не заметил. Наверное, это оказалось последней каплей. Холли показалось, что вокруг сгустился какой-то кромешный мрак, из которого нет выхода. Ни единого просвета. Будто она упала в черную воду той реки, дорогу к которой охранял Гарм. И от которой ее когда-то спасла бабушка Берта. Дважды. На самом деле дважды – первый раз, когда Холли едва не умерла при рождении. Холли теперь знала, что это за река. Проще простого – «погуглить» – и вуаля, как сказала бы бабушка.

А может, и больше – неизвестно, сколько раз на самом деле бабушка спасла ей жизнь. Сделала браслет-невидимку, научила остерегаться Зверей... Только теперь ее не было, чтобы схватить Холли за руку и вытащить из черной воды, один глоток которой заставлял навсегда забыть прежнюю жизнь. Бабушка Берта сама уже на другой стороне этой реки, и не живой Гарм, а его Тень охраняет ее... Та ли это Другая сторона, Дверь в которую так и не смогла открыть Холли? Скорее всего, нет, ведь бабушка говорила, что искать нужно как раз не за рекой, река – только признак того, что границы открываются...

Только Фреки, с которым Холли теперь вообще не расставалась, как-то удерживал ее на плаву. Наплевав на мамины запреты – не позволять этой грязной собаке лазить на кровать, – Холли засыпала только с ним в обнимку. И в снах, где она опять начала попадать в прежние кошмары, из которых не было выхода, Фреки всегда находил ее и спасал. Без него Холли бы, наверное, уже сошла с ума. Как минимум бы перестала спать. Наяву, впрочем, все было не лучше.

Папа только через некоторое время наконец заметил, что с Холли неладно. Он сам очень горевал, часто запирался в гостиной и тихо играл на рояле. Музыка была невероятно красивая, но такая печальная, выворачивающая душу, что Холли хотелось плакать и она уходила к себе в комнату, надевала наушники – чтобы только ее не слышать. К тому же папа собирался на очередные гастроли, поэтому был сейчас занят, утрясал что-то с документами. Сперва он хотел не ехать, но мама сказала: «И что это изменит?». «И верно, – согласился папа безжизненным голосом, – ничего». И продолжил сборы.

За день перед отъездом папа пришел к Холли в комнату. Фреки встретил его как всегда радостно, Холли – настороженно.

– Ты плохо выглядишь, кнопка, – сказал папа.

– Ты тоже, – буркнула она.

– Мы оба по ней скучаем, да? – папа протянул руку, и Холли, поколебавшись, вложила в его ладонь свою. Папа притянул ее себе, обнял, погладил по голове. – Я знаю, что ты ее очень любила, – тихо сказал он. Его руки были теплые и нежные. Почти так же ее гладила бабушка, когда утешала. Холли заплакала. Папа прижал ее к себе сильнее и держал так, пока она рыдала. А когда Холли отстранилась, увидела, что у него тоже мокрые глаза.

– Она была права, я действительно мало времени уделяю семье, – виновато улыбнулся папа. – И тебе. Я это исправлю, обещаю. Хочешь, я завтра никуда не поеду? Я уже договорился, конечно, – он чуть нахмурился, – но все можно отменить.

– Не нужно, – пробормотала Холли. – Поезжай.

– Это последний раз, хорошо? – виновато улыбнулся папа. – То есть, конечно, я буду уезжать, но не так часто. Гораздо реже. У нас с тобой будет куча времени. Будем гулять, ходить в кино, куда-нибудь еще. Куда захочешь. Помнишь, ты говорила, что хочешь, чтобы я учил тебя музыке? Не урывками, а постоянно. Нет, это не значит, что ты можешь оставить музыкальную школу, но...

– Спасибо, – улыбнулась Холли сквозь слезы. – Будет здорово.

– Хочешь, пойдем поиграем вместе? – предложил папа.

– Что-нибудь веселое?

– Конечно, – папа улыбнулся.

Сначала они играли детские песенки – про снеговика, облачные перышки, колокольчик, подснежник. Папа сбивался, потому что он, конечно же, не помнил нот, а сами ноты искать им было лень. Холли, посмеиваясь, его подправляла. Он схватывал на лету. И со второго раза они сыграли все идеально.

– Смотри-ка, – притворно удивлялся папа, – а у тебя талант к преподаванию.

– Еще бы, – фыркнула Холли, – я видела столько ужасных учителей и теперь знаю, как надо. У тебя тоже талант, – заметила она.

– Спасибо, учитель, возможно, из меня и правда еще выйдет толк, – папа шутливо поклонился.

Холли засмеялась, и они сыграли свой нехитрый репертуар еще разок, для закрепления. Холли играла веселые песенки про снег, облака, колокольчики – и вспоминала, как они с бабушкой трясли пуховое одеяло в саду, чтобы из облаков наконец пошел снег. И какие были красивые хрустальные колокольчики у ручья, когда бабушка Берта учила ее видеть Дверь. И впервые за последнее время Холли не хотелось плакать при воспоминании о бабушке и ее саде.

А потом папа сказал:

– Ну что, о великий учитель, усложним программу?

Холли выбрала «Зимнюю страну чудес» – она как раз подходила, чтобы еще раз представить, как сверкают колокольчики и пух из одеяла превращается в снежинки.

А потом они попробовали сыграть Рахманинова – но тут уже Холли начала немного сбиваться.

– Ну, – оптимистично резюмировал папа, – немного тренировки, и в тяжелые времена мы сможем зарабатывать игрой в четыре руки на городских площадях.

– Рояль для этого тяжеловат, – фыркнула Холли.

– Да, – согласился папа, – нужен инструмент помобильнее, ты права. Ерунда, это поправимо, главное мастерство, а играть можно хоть на пиле.

– Правда? А ты умеешь? – удивилась Холли.

– Я тебя научу, – подмигнул он.

А потом он по просьбе Холли сыграл ее любимую «Лунную сонату». Холли слушала чудесные переливы музыки и представляла, как в лунном свете танцуют Цветочные человечки. И как бабушка расчесывает лунный свет Хрустальным гребнем до ярких серебряных искр и он течет между ее пальцев, как вода из волшебной реки, серебряной и летучей – той, в которую превращается страшная черная река на Другой стороне. Выпьешь глоток этой воды – и не забываешь, а наоборот, вспоминаешь все, что забыл и всю жизнь хотел вспомнить, но никак не мог, только ухватывал бестолковые обрывки из ускользающих прекрасных снов.

Лунный свет льется этой чудесной водой, и надо теперь только смешать его с бабушкиной песней, летним ветром, шелестом деревьев в саду и запахом жасмина. И вуаля – пей сколько угодно, пока не утолишь жажду, иссушившую усталое горло в этом печальном мире, где можно только кое-как ориентироваться, но не жить. Не торопись, времени полно, и лунного света сколько угодно, тебе точно хватит, и все теперь будет хорошо, с этого самого момента – и дальше, навсегда. Потому что никто не умер и больше не умрет, смерти нет, только река, просто нужно правильно на нее посмотреть, чтобы она стала не черной, а серебряной. Просто надо увидеть и открыть дверь из лунного света на Другую сторону. Проще простого, протяни руку и открой, пока играет папина музыка, звенят хрустальные колокольчики и течет серебряная река между бабушкиных пальцев...

* * *

Неожиданно это получился очень хороший вечер. Один из самых лучших в жизни Холли. Он стал одним из тех воспоминаний, которые она хранила бережно и нежно, доставая из глубин памяти только иногда, как самые дорогие сокровища. Только в минуты яркого ослепительного счастья или черного беспросветного отчаяния – потому что, несмотря на то, что на первый взгляд это совершенно разные вещи, переживать их бывает одинаково невыносимо. И совсем уж невозможно – без хоть какой-нибудь поддержки. Лучше всего – вовремя протянутой теплой руки, нежного объятия или игры на рояле в четыре руки. Но если ничего из этого нет, в крайнем случае – счастливых воспоминаний, сложенных про запас.

Это воспоминание заканчивалось так: папа доиграл «Лунную сонату» и положил руки на колени, а потом он молча сидел и с улыбкой смотрел на Холли, которая все не могла прийти в себя. Потому что она теперь знала, как открыть невидимую Дверь. И на некоторое время забыла, что не сможет это сделать, потому что ослепла. Она вообще забыла обо всем плохом, о бабушкиной смерти и о Звере. Как будто глотнула воды из черной реки, маленький глоточек, как раз столько, чтобы забыть только все плохое, а хорошее помнить. А еще глоток из серебряной реки – чтобы вспомнить то хорошее и важное, что было забыто. Только это невозможно: серебряной реки нет, Холли ее выдумала, на самом деле есть только черная. А с черной водой эти штуки насчет одного глоточка не проходят – только начнешь пить и не сможешь остановиться, пока не забудешь все, до самого донышка. Лучше уж причесаться Черным гребнем, который умеет то же самое, что и река, и даже больше. Интересно, из чего он сделан, этот гребень?

А потом Холли увидела, что мама стоит возле приоткрытой двери и смотрит на папу.

– Это было прекрасно, – сказала она искренне, и ее голос даже дрогнул от волнения.

Холли подумала: «Жаль, что я больше не вижу Отражений. Потому что, наверное, сейчас страшный мамин Черный человек отошел, и его почти не видно, зато рядом стоит Солнечный, положив руки ей на плечи, и она купается в его сиянии. Кажется, даже сейчас видно этот отсвет на ее лице, поэтому она такая красивая. Солнечный всегда близко, когда мама слушает папину музыку. Может, папа так в нее и влюбился? Когда она слушала его музыку и вот так светилась? Жалко, я у них никогда не спрашивала об этом. Вот бы папа вообще никогда не уезжал. Мы бы с ним играли, а мама слушала. И Солнечный человек всегда был рядом с ней. А Черный больше не возвращался».

Холли так замечталась, что поверила, будто это возможно. Ведь папа только что обещал, что теперь будет реже уезжать. Значит, может быть, у них еще все получится? У них у всех. У Холли, папы и мамы. И у Солнечного человека, чего уж там.

А потом мама сказала:

– Только уже поздно. А тебе завтра рано ехать. Не выспишься, устанешь.

– Точно, – ответил папа и как-то сгорбился, как будто действительно устал. – Пора.

Закрыл крышку рояля и поднялся.

Холли захотелось крикнуть: «Не уходи! Не надо никуда ехать! Пожалуйста, останься!» Но она, конечно же, не стала. Папа ведь уже предлагал остаться, а она тогда сказала: «Поезжай». Что уж теперь. Она ведь не какая-нибудь истеричная малявка, которая ничего не понимает. Взрослых дел и разных... обязательств, уже данных другим людям.

Это была та часть воспоминания, которую Холли хотелось забыть навсегда. Потому что тогда у нее был шанс все изменить. Исправить. Спасти. Ей нужно было не воображать себя взрослой и выдержанной, а сделать так, как она чувствовала, как было правильно. Возможно, это ее Светлый орал ей на ухо: «Останови его! Останови!», а она отмахнулась от него, идиотка. И даже не обратила внимания на Фреки, который утром кинулся папе в ноги и не хотел выпускать его из дома. А уж он-то никогда ничего не делал просто так. Даже папа спросил встревоженно:

– Что это с ним, кнопка?

Это мама могла небрежно ответить, картинно закатив глаза:

– Боже, конечно, псина клянчит, чтобы хоть кто-то ее наконец выгулял. Ольга, ты дожидаешься, пока он нагадит нам на ковер?

– Он никогда этого не делал дома, – хмуро сказала Холли. – Тем более на ковер.

– Все бывает когда-то в первый раз, – пожала плечами мама. – Будешь спорить или все-таки соизволишь выгулять свою собаку?

– Не раздражайся, милая, – мягко сказал папа, обняв маму, – не ссорьтесь тут без меня, девочки, ладно?

И второй рукой обнял Холли.

Мама даже не дала Холли толком попрощаться с папой – все-таки выдворила ее гулять с собакой. А Холли разозлилась на нее и не обратила внимания на то, что Фреки упирается и совсем не хочет уходить из дома.

Должно быть, Фреки что-то такое видел. Или чувствовал. И не хотел отпускать папу. А Холли даже не подумала прислушаться к нему, хотя он предупреждал.

Это она была виновата в папиной смерти.

«Хочешь, я завтра никуда не поеду?» – спросил он. А она ответила: «Не нужно. Поезжай».

И он уехал навстречу своей смерти. Тем же вечером, уже в другом городе где-то возле гостиницы его сбила машина. Какой-то случайный лихач, которого так и не нашли. Папа умер почти сразу, до приезда скорой, не приходя в сознание.

Примерно в это время, когда папа умирал, балансируя где-то на самом краю своей черной реки, и не было никого, чтобы протянуть руку и вытащить его на берег, Холли разбирала ноты на рояле. Вспоминала, как они вчера здорово играли с папой. Думала – пожалуй, стоит подучить Рахманинова, вот папа удивится, когда мы в следующий раз с ним сыграем. А потом из альбомов с нотами выскользнула очень знакомая плетеная полоска. Нити тьмы и лунного света, несколько блестящих бусинок – росинки, собранные на рассвете с листьев папоротника и клевера. Холли испуганно проверила свое запястье, хотя и так чувствовала, что ее защитный браслет-невидимка на месте. И вздрогнула, осененная внезапной догадкой. Вспомнила, как иногда менялось папино Отражение – обычно просто светлое, оно иногда будто начинало сиять серебряным лунным светом, особенно когда папа играл дома на рояле. А Холли-то считала, что это из-за музыки, и, уже давно отметив, что так бывает, больше об этом не задумывалась. Получается, это потому, что папа снимал дома защитный браслет. Наверное, браслет ему тоже мешал играть, как и Холли. Будто связывал руки. А теперь он забыл браслет дома. Уехал в другой город, на выступления, где его увидит прорва народу – а он будет там без защиты.

Холли дрожащими руками набрала на телефоне папин номер. Он не отвечал. Зажав браслет в кулаке, она бросилась к маме. Удивительно, но та была дома. Мама только поморщилась на ее сбивчивый несвязный лепет. Какая гостиница? На ночь глядя звонить папе в гостиницу? С какой стати? Он занят, ему не до глупостей. Что именно важно, ты можешь объяснить?

Но уже все равно было поздно. Они позвонили сами. И сказали про папу.

Все разрозненные события сложились в общую картину – и Холли вдруг увидела ее так ясно, что нужно было быть идиоткой, чтобы этого не замечать раньше. Зверь, который убил бабушку. Зверь, который выслеживал Холли сначала у школы, потом возле дома. Ей удалось его провести – спасибо защитному плетению из света и тьмы и сверкающих росинок. У папы была такая же защита, но он ее забыл дома. И поэтому его тоже убили. Скорее всего, Зверь. Возможно, тот же, что выслеживал Холли, а до этого убил бабушку. Он шел по их следу, убивал их одного за другим. Или это был еще один Зверь – какая, в общем, разница?..

Если бы Холли нашла браслет раньше. Если бы хотя бы догадалась, что он есть – а значит, папа тоже в опасности. Как бабушка. И как она сама.

Если бы она догадалась рассказать папе про Зверя.

Или хотя бы не отпустила папу, прислушалась к предупреждению, которое кто-то снова и снова шептал ей прямо в ухо, или обратила внимание на странное поведение Фреки.

Папин браслет она вложила ему в руку, склонившись над его гробом на похоронах. Рука, которая совсем недавно нежно гладила Холли по голове, а потом летала по клавишам, создавая невероятно прекрасную музыку, теперь была ледяной и неподвижной. И она уже больше никогда не шевельнется, не обнимет Холли, не дотронется до клавиш. И невозможно что-то исправить. Холли опоздала. Она не знала, поможет ли как-то защитный браслет папе там, на Другой стороне черной реки, но больше она ничего не могла для него сделать.

Холли была виновата в папиной смерти.

И не знала, как теперь с этим жить.

Незнакомец с золотыми глазами

Собственно, она почти и не жила. Что-то делала, куда-то ходила и даже с кем-то разговаривала, обычно умудряясь казаться нормальной и живой. Но чувствовала себя будто в тумане – мутноватом, вязком и как бы блеклом сне. Оказалось, это очень удобный вариант – убедить себя, что все происходящее – просто кошмарный сон, и ты рано или поздно проснешься, и все будет как прежде. Бабушка и ее сад. Папа и его музыка. К тому же с кошмарными снами у Холли был большой опыт. Иногда она удивлялась, почему здесь Фреки не волк, а маленький рыжий пес, а потом думала – просто такой сон, что тут искать логику и постоянство, чего вообще можно ожидать от снов. Разве что запертых невидимых дверей, которые не открываются, ну так они, наверное, здесь тоже где-то есть, просто их пока не видно. Главное, Фреки рядом, он, если что, выведет домой. Знать бы только, где теперь дом.

Холли, конечно, хотела сперва поехать в бабушкин дом, увидеть сад. «Нечего тебе там делать», – сказала мама. И в общем она была права. Для начала нужно было как-то проснуться из этого скверного сна, в другую правильную реальность, где жива бабушка. И папа. Нет никакого смысла ехать в дом бабушки Берты, если ее самой там нет. Теперешняя Холли, без Истинного зрения, скорее всего, не сможет найти ту калитку в увитом шиповником заборе. Не увидит Цветочных человечков, хрустальных колокольчиков, клеверных полян и абрикосовых деревьев. И решит, чего доброго, что этого всего и не было никогда. Лучше уж и не проверять.

Весной тоска по бабушкиному саду накатила с новой силой. Холли прислушивалась к каждому звуку возле входной двери, время от времени выбегала проверять – не бабушка ли приехала забрать ее к себе на лето, как обычно. Но, конечно, бабушка так и не приехала, глупо было надеяться, в этом скверном сне у Холли, кажется, вовсе не было бабушки. Так, кстати, куда лучше, чем если бы была. Ты к ней сначала привяжешься, потом полюбишь – или наоборот, какая разница, если суть все равно в одном – что без этого человека тебе становится невозможно не то что жить, но и просто дышать. Начинаешь задыхаться, как рыба на суше. Вот так привязываешься и привыкаешь, а потом вдруг теряешь навсегда. И остаешься в растерянности – а как теперь дальше, без нее, я уже так не умею. Я не могу без воды, той сияющей лунной реки, которая текла только в ее руках, отпустите меня к ней, в ту реку, пусть она теперь даже окажется черной и выпьет мою память до капли, так даже лучше. В любом случае мне уже все равно.

И она жила дальше так, как будто ей все равно. А что делать, если ничего больше не оставалось. Боль, отчаяние и тоска все равно не привели ни к чему, не вернули ушедших и даже не открыли перед Холли дверь, которой, возможно, вовсе и не существовало. Все раны со временем заживают, а если и нет – к любой боли в конце концов привыкаешь. Но обычно просто остаются шрамы. Даже если тебе отрезало руку, приспосабливаешься как-то обходиться без нее, только иногда пытаешься ей что-то сделать, забывшись, и разбиваешь посуду – она вдруг выскальзывает из этой невидимой руки, проявившейся всего на секунду – достаточно, чтобы схватить чашку, но недостаточно, чтобы ее удержать.

За руку ее ухватил Фреки, когда Холли вздумалось однажды взять Черный гребень. Она не смогла вспомнить, для чего он ей понадобился, – просто вдруг очнулась и увидела себя сидящей на кровати, защитный браслет валяется на подушке, Черный гребень в руке, а Фреки держит эту руку зубами – осторожно, чтобы не поранить, но крепко, чтобы не упустить – так, как он обычно выводил Холли из страшных снов. Холли разжала пальцы, гребень упал на кровать. Фреки выпустил ее руку, фыркнул и посмотрел укоризненно.

– Извини, – сказала ему Холли, не очень понимая, за что извиняется. И пытаясь вспомнить, что она хотела сделать Черным гребнем – убрать из своей памяти прошлую жизнь? Вот так, вслепую? Вот идиотка. То есть идиоткой она бы, скорее всего, и стала, если бы Фреки ее не остановил.

Наверное, будь у нее Истинное зрение, она бы попробовала еще раз. Может, бабушка отобрала его, предполагая какую-то глупость в этом роде?

Холли сделала коробочку из белого картона, выкрасила ее изнутри черной акварелью – выглядит как детсадовская поделка, но какая разница, главное – правильные цвета. И осторожно, стараясь не задерживать его в руках дольше необходимого, опустила в самодельную шкатулку Черный гребень. И убрала это все куда подальше, чтобы вообще не попадалось на глаза.

Но, должно быть, гребень успел все-таки что-то сделать с ее памятью. Или это случилось само собой. Бабушка как-то говорила, что лишние воспоминания, которые не вписываются в существующую реальность, постепенно выцветают и стираются. Холли больше не видела призраков, Теней, Отражения, Цветочных человечков, огненных кошек и цветы на давно умерших деревьях. И не было никого, кто мог бы подтвердить, что это все вообще существует. Более того, попробуй она кому-нибудь об этом заикнуться, ее бы сочли ненормальной. И со временем Холли начала сама сомневаться – а было ли это все на самом деле? Или это ее детские фантазии? Все дети выдумывают... например, воображаемых друзей, а Холли просто придумала чуть больше. И, кроме симпатичных фантазий, сочинила и страшное – например, черные тени, реку и Зверей. Вот их как раз ни капельки не жалко забыть. Туда им и дорога, а Холли пойдет дальше, по другой, в обычную скучную взрослую жизнь. И наплевать, что от этого становится тоскливо и хочется плакать – было бы о чем. «Все взрослеют, тебе бы тоже неплохо начать», – всегда говорила мама.

И Холли повзрослела. Конечно, не сразу, не в один миг, это было довольно мучительно – особенно сны, где она бродила с бабушкой по саду, залитому луной, танцевала с Цветочными человечками, собирала волшебную росу с хрустальных колокольчиков. Лежала под цветущими абрикосами, мечтая о том, что вырастет и уедет навсегда жить к бабушке, в этот чудесный сад. Конечно, на самом деле не было никаких абрикосов – как бы они выросли в северном климате, у бабушки была всего одна кривенькая яблоня с кислыми плодами – только на варенье и годились. Мама подтвердила, уж она-то точно все хорошо помнила, это Холли путала свои фантазии с реальностью.

Холли несколько раз просила маму съездить туда, в бабушкин дом, но мама всегда отмахивалась презрительно – мол, что там делать. Деревня, грязи по колено, не проехать, а летом – пыль и мухи. Даже реки рядом нет. «Река ведь, кажется, была, – думала Холли, вспоминая с дрожью черную блестящую воду, – или нет?» Почему-то бабушка запрещала к ней подходить. Или это был просто ручей, а маленькой Холли он казался рекой? Все она перепутала и забыла. Мама права – нечего ей там делать, лучше поехать на лето в лагерь, отличная путевка, мама с трудом достала, теперь не пропадать же – целых две смены на море.

А потом незаметно приблизился последний год в школе, выпускной класс. «Кем ты хочешь быть? Это очень важно, нужно решать. Программистом сейчас хорошо, но девочек хуже берут, даже если способности. Можно экономистом, и обязательно языки, а там разберешься. Жаль, что ты забросила музыку. Но с музыкой сложно, вот твой папа как хорошо играл – а толку? Вечные гастроли бог знает где, покоя не было».

«Я никем не хочу быть, – думала Холли, почему-то тоскуя от этих разговоров, – я уже есть. Или была? Кем? А кто я сейчас? Толком ведь не поймешь». Особенно ее ужасало видение будущего, о котором с мечтательной улыбкой говорила мама, – стабильная работа, хорошая зарплата, с понедельника по пятницу полный день в офисе за столом под голубоватым искусственным светом – и так всю жизнь до самой смерти или просто старости, какая разница.

С мамой отношения не то чтобы наладились – стали ровнее: Холли перестала ее бояться, когда забыла эти глупости про Черного человека за маминой спиной. Правда, тогда получалось, что и Солнечного она придумала. Конечно, придумала, а как иначе, не мог же он существовать на самом деле. Но Солнечного было жаль. Впрочем, Холли сомневалась, что он сейчас бы появлялся – без папиной музыки. У самой Холли раньше тоже иногда получалось его позвать, но она теперь больше не играла. После папиной смерти решила – хватит. Без него все равно ничего не получится. Или еще почему-то? Кажется, она чувствовала себя виноватой в его смерти, хотя с чего бы – его ведь просто сбила какая-то случайная машина, при чем тут Холли?

Мама тоже, кажется, тосковала по папе, но по-своему. Однажды Холли увидела, как она перелистывает любимые папины ноты с его пометками и тихо плачет, поглаживая страницы. Впрочем, это не мешало маме встречаться с другими мужчинами и иногда даже приводить их домой.

«Как ты можешь», – сказала ей однажды Холли. «Ты ничего не понимаешь, – ответила мама, – ты еще слишком маленькая». И отвела глаза, как будто ей самой стало неловко. Но после этого, а точнее – после истории с тапочками, она почти перестала какого-то приглашать, уходила обычно сама.

Папины тапочки мама все порывалась выбросить, но Холли не давала, один раз достала их прямо из мусорного ведра и с тех пор стала следить за ними бдительнее. Мама злилась, но, видимо, не настолько, чтобы выбросить их, пока Холли не видит. Может быть, ей тоже нравилось приходить домой и сразу видеть эти тапочки на полке для обуви. Как будто папа просто вышел ненадолго и скоро вернется. Мама говорила: это глупо, немедленно убери, я больше не хочу их видеть. Но сама тоже не убирала, и они так и оставались на месте. А однажды какой-то мамин гость их надел. А мама его не остановила. Холли вернулась из школы, увидела пустое место на полочке – и похолодела. А потом заметила тапочки на ногах этого противного типа.

– Ольга, познакомься, это... – начала мама, но не успела договорить, потому что Холли, не обращая на нее внимания, подошла к типу, нагнулась и содрала тапочки с его ног так, что он едва не упал от неожиданности.

– Это папины, – зло сказала она, глядя в его испуганные глаза.

Потом вернула их на место и слушала злорадно, как тип суетливо собирается и мама уговаривает его остаться и не обращать внимания. Больше он не приходил – вот и отлично.

Мама, видимо, что-то поняла и больше в дом никого не приглашала. Не считая подруг, разумеется.

Поэтому, конечно же, Холли не предполагала кого-то встретить, когда однажды среди ночи поплелась на кухню, толком не проснувшись.

Ей иногда снились кошмары, какие-то мутные, невнятные. Она не могла их запомнить толком – конечно, ни капельки не жаль, еще не хватало помнить всякие несуществующие ужасы. Но Холли часто просыпалась, дрожа или плача, и сначала не могла понять, кто она и где. Помогал только Фреки: он подходил к кровати, клал передние лапы на постель, лизал Холли в мокрые щеки теплым языком, поскуливая от сочувствия. И тогда Холли вспоминала, медленно возвращалась в реальность, где не было никакой черной реки, Теней и жуткого Зверя, который следил за Холли всегда, где бы она ни очутилась. Но здесь его точно не было, потому что это все, конечно, детские фантазии, пора бы их забыть, и наяву Холли уже умела это делать, но во сне пока не научилась.

А еще после таких снов было хорошо выпить чашечку чая с мятой или мелиссой. Бабушка всегда заваривала разные травяные чаи, Холли помнила некоторые рецепты и покупала в аптеке сушеную мяту, ромашку, пустырник. Туда полагалось еще добавлять лунный свет, запах роз или шелест ветра, но это все были, конечно, детские выдумки, а бабушка просто подыгрывала любимой внучке. Разве можно куда-то на самом деле добавить лунный свет, – какие глупости. Напитки и так получались неплохие, хотя, если честно, изрядная дрянь, пахнущая прошлогодним сеном – совсем не похоже на бабушкины. Но это потому, что бабушка все травы собирала и сушила сама и умела как-то по-особенному заваривать, а в аптеке продавалось непонятно что. Но уж точно не потому, что в напитках Холли не хватало лунного света. Конечно, они только самую капельку напоминали те, прежние, из детства, еле уловимым ароматом – будто старую бабушкину заварку несколько раз уже залили кипятком и от прежнего чая остался только слабый привкус. Ради этого привкуса Холли их и делала.

Поэтому после очередного кошмара она тихо, чтобы не разбудить маму, кралась на кухню поставить чайник. И, конечно, не ожидала никого встретить. Столкнувшись с кем-то посреди коридора, она едва не заорала. А потом увидела папин махровый халат, и голос у нее пропал. На секунду ей показалось, что это на самом деле папа. А она проснулась в прошлом, где он еще жив, или в каком-то другом параллельном мире, где он тогда не уехал на свои гастроли и его не сбила машина. И пока Холли стояла столбом, примеряя на окружающую реальность эти возможности по очереди, тип, отстранившись, с интересом разглядывал ее. А потом сказал, почему-то довольно улыбнувшись:

– Так-так, значит, ты у нас Холли? Надо же, какая удача!

И Холли наконец сообразила, что, конечно, никакой это не папа.

От жадной и какой-то предвкушающей улыбки этого мужчины ей вдруг стало жутко. И она вспомнила, что стоит в коридоре среди ночи босиком в одной легкой ночной рубашке. Перед каким-то незнакомцем, вломившимся в квартиру и нагло напялившим папин халат. И этот незнакомец смотрит на нее, как проголодавшийся кот на миску сметаны. Как зверь на замершего кролика... Как Зверь...

Незнакомец, ухмыляясь, подцепил пальцем Холли за подбородок, поворачивая ее к свету, льющемуся из приоткрытой двери ванной. Его прикосновение было прохладным и одновременно обжигающим. Холли вздрогнула. Зажмурилась. И на нее вдруг хлынули воспоминания. Будто в один миг рухнула невидимая плотина, которую она так старательно строила последние четыре года, пряча за высокой стеной то, что не хотела помнить. Потерю Истинного зрения, волшебный бабушкин сад, черную реку, Цветочных человечков, Тени, Отражения. Зверей. Воспоминания текли, как река, бурная и сердитая, наконец вырвавшаяся из заключения, и Холли начала захлебываться под их волнами.

– Холли-Холле, – протянул незнакомец, и в его глазах заклубились золотые вихри, будто кто-то размешивал кипящий металл. – Цветочек... Кто бы подумал, что мне так сегодня повезет...

Холли попятилась. От ужаса у нее перехватило горло. Хотелось закричать, но она не могла даже втянуть воздух, чтобы вдохнуть. Откуда он знает?! Откуда он знает, как ее звала бабушка – и больше никто?

Незнакомец с золотыми глазами с предвкушающей улыбкой оглядывал Холли. И по направлению его взгляда она поняла, что он рассматривает ее Отражение. Истинное отражение – потому что защитный браслет остался под подушкой. Даже в самых страшных снах и мыслях Холли не могла предположить, что встретит Зверя среди ночи в коридоре собственной квартиры. Босиком. В ночной рубашке. Совершенно беззащитная.

Она пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену.

Зверь одним гибким движением перетек вперед и опять очутился перед Холли. Его глаза сияли так, как это никогда не бывает у обычных людей.

– Как прекрасно, что я наконец нашел тебя, Холли-Холле...

Холли зажмурилась, больше не в силах смотреть, как кружатся огненные вихри в его глазах. «Как жаль, – подумала она, – что я не успела...» Она даже не смогла придумать – что не успела. И это почему-то было особенно обидно.

– Еще увидимся, дорогуша, – вдруг шепнул Зверь в самое ухо, обдав кожу горячим дыханием, одновременно сладким, как запах лилий, и горьким, как полынь.

А потом прохладный ветерок коснулся ее лица. И скрипнула дверь в мамину комнату.

Холли открыла глаза. Зверь исчез.

* * *

Она не помнила, как вернулась в комнату. Ноги дрожали, руки тряслись. Ее встретил взволнованный Фреки, который ворчал и скреб дверь, наверное, пытаясь с запозданием предупредить о Звере. Холли сползла на пол и прижала Фреки к себе. Он был теплый и настоящий, Холли гладила дрожащими руками его длинную шерсть, нежную, как шелк, и постепенно приходила в себя. Настолько, насколько это было возможно в ситуации, когда в твоем доме неожиданно оказался Зверь.

«Как я могла обо всем забыть?» – растерянно думала она. Река, которая чуть не сшибла ее с ног под золотым взглядом Зверя, теперь успокоилась, мутная вода прояснилась, и сейчас Холли могла сколько угодно рассматривать все свои забытые воспоминания, одно за другим.

«Он что-то сделал со мной, – подумала Холли. – Дотронулся – и я все вспомнила. Или просто я поняла, кто он, – и поэтому вспомнила?»

Иллюзия обычной жизни, в которой она худо-бедно жила почти четыре года, исчезла, растворилась в один миг, как акварельный рисунок в реке.

«Что мне теперь делать?» – с ужасом думала Холли, зажмуриваясь, пряча лицо в шелковой шерсти Фреки. Как будто так можно было спрятаться по-настоящему. От этого вопроса, от ответов, от воспоминаний, чувства вины и пронзительной боли потери. И от Зверя.

Потому что она знала ответ. Ничего. Уже ничего нельзя было сделать. Все бесполезно. Потому что Зверь нашел ее.

* * *

Она так и уснула на полу, свернувшись в клубок, зябко поджав ноги и прижав к себе Фреки. Только как-то – наверное, во сне – стащила с кровати одеяло и укуталась в него. Или это Фреки его принес? Или... нет, ну не Зверь же заходил в ее комнату и заботливо укутал Холли, чтобы она не простудилась?..

«Может, он мне приснился?» – с надеждой подумала Холли, поднимаясь с пола. Все тело занемело, руки и ноги были как деревянные. Из какого-то очень холодного, наверное, заледеневшего дерева. Она, постанывая, заползла в кровать, замоталась в одеяло, надеясь хоть немного отогреться. И, конечно, сейчас же зазвонил будильник.

Холли сердито его заткнула и продолжила рассуждать.

Итак, ей опять приснился кошмар, на этот раз очень реалистичный. Будто она встречает Зверя в коридоре своей квартиры прямо среди ночи. И это так ее напугало, что она даже не решилась выйти ночью из комнаты, хотя собиралась, просидела возле двери в страхе. И через какое-то время уснула. Ну, вроде бы все сходится.

В дверь забарабанила мама:

– Ольга, не проспи!

– Да, мам! – почти весело ответила Холли.

Подумаешь, еще один кошмар. Нужно будет чего-нибудь попить на ночь. Хотя бы валерьянки, что ли.

Зови меня ньот

За кухонным столом, на любимом месте Холли, сидел Зверь. Тот самый, которого она встретила ночью в коридоре.

Холли в ужасе попятилась и наступила на лапу Фреки. Тот обиженно взвизгнул.

– Ольга, я же говорила, никаких собак на кухне! – возмутилась мама. – Фреки, отправляйся на место!

– Не сердись, дорогуша, это тебе не к лицу, – мягко сказал Зверь, улыбаясь маме. И та вдруг сразу же растаяла, заулыбалась в ответ – нежно и даже чуть заискивающе.

– Конечно, Оски, – проворковала она.

Холли, несмотря на сковавший ее ужас, нашла в себе силы удивиться. Она не знала, что мама умеет так говорить и улыбаться. Как будто перед ней сидит на обычном табурете какой-нибудь... бог – и просто великое долгожданное счастье, что он почтил мимолетным вниманием мамину скромную кухню, спальню и жизнь.

«Может быть, я ошиблась? – растерянно подумала Холли, вглядываясь в этого, как его... Оски? – С чего я взяла, что он Зверь? Я теперь не вижу Теней – откуда я могу точно знать...» Она вспомнила его странные золотые глаза и голос, назвавший ее настоящее имя... Глаза у сидящего на табурете типа были самые обыкновенные, серые. Должно быть, Холли просто что-то привиделось спросонья. А то, что только бабушка называла Холли «Цветочек»... Ну, судя по умильной и глуповатой улыбке мамы, она могла разболтать этому типу все что угодно. Холли перевела дух и осторожно опустилась на свободный табурет, продолжая настороженно поглядывать на этого странного Оски.

– Это моя дочь Ольга, – спохватившись, представила ее мама. – А это...

– Зови меня Ньот, дорогуша, – прервал ее тип, оборачиваясь со своей обаятельной улыбкой к Холли.

– Но разве... – растерялась мама. Но тут на плите зашипел кофе, и мама, ахнув, бросилась к нему.

– Вы что, иностранец? – спросила Холли. Ей показалась странной эта смена имен, но в общем, если задуматься, у нее самой с именами примерно та же история.

– Твой соотечественник, дорогуша, – ответил Оски-Ньот, ослепительно улыбаясь и пристально разглядывая Холли. Она, впрочем, не менее жадно рассматривала его в ответ. Он был симпатичный, даже, пожалуй, смазливый. Белокурые волосы до плеч, тонкие черты лица, длинные ресницы, обаятельная улыбка. Высокий, хотя немного тощий. Похож на этого актера, как его... Кабачок? То есть – Патиссон? Маришка, соседка по парте, была от него без ума. Может быть, мама тоже? То-то она прямо расплывается под взглядом этого типа. Холли почувствовала, что злится. Как она может! Когда папа... Папа был в сто раз лучше, разве можно его сравнивать с этим... Кабачком? Нет, конечно, никакой он не Зверь. Просто Холли что-то не то примерещилось со сна и с перепугу, когда она среди ночи наткнулась на незнакомца в коридоре.

Она вздохнула с облегчением и одарила Оски-Ньота-Кабачка самым презрительным взглядом, который только смогла изобразить. Тот нахмурился, не отводя от Холли внимательных глаз. Наверное, ему не понравилась реакция на его неземную красоту. Вот и отлично. Может, он поскорее уберется и больше тут не появится?

– Тебе кофе с молоком, Оски? – спросила мама, произнося его имя с придыханием, будто название самого вкусного мороженого.

– Со сливками, дорогуша, спасибо, – Оски-Кабачок наконец отлепил от Холли свой взгляд, что ее очень порадовало: воспоминание о странной ночной встрече все-таки не давало ей покоя. – Кстати, дорогуша, – обратился он к маме слегка озабоченным тоном, и та сразу же напряглась, – ты знаешь...

– Да? – почти испуганно спросила мама.

– Ты собираешься ехать на переговоры с такими губами?

– Что? – мама растерянно приложила пальцы ко рту, будто опасаясь, что у нее там прыщ – или что-то еще более страшное в этом духе, что могло так шокировать Кабачка-Оски.

– Я имею в виду помаду. Она совершенно не идет к этому костюму. И вообще весь макияж как-то... слишком...

– Правда? – встревоженно переспросила мама. Холли захотелось рассмеяться, но она сдержалась. Ужас, как это все глупо выглядит – мама что, сама не понимает?!

– Если ты считаешь, я, конечно... – смущенно пробормотала мама, быстро поставила перед привередой Оски кофе со сливками и выбежала из кухни – видимо, срочно исправлять цвет помады.

– Буду тебе признателен, дорогуша! – крикнул Оски-Ньот или как-там-его ей вслед. – Эти переговоры очень важны для меня!

Переговоры! Обхохочешься! Как будто речь идет как минимум о встрече с английской королевой. Насколько Холли знала, мама занималась всего-то организацией концертов разных музыкантов и коллективов. Она нашла эту работу после папиной смерти, используя какие-то его связи, но вроде бы ни с какими знаменитостями ей работать не приходилось. По крайней мере, до этого момента.

Может, Оски-Кабачок как раз знаменитость, то-то мама так волнуется? Так думать было немного приятнее, чем считать, что мама просто... влюблена в этого красавчика с противным капризным голосом и присказкой «дорогуша», от которой Холли уже тошнит.

Но тут Оски-Ньот повернулся и посмотрел на нее. И Холли расхотелось смеяться. Потому что его глаза опять были цвета расплавленного золота. Холли даже не успела опомниться, как он оказался прямо перед ней, преклонив одно колено, будто собрался клясться ей в любви или верности. Но до клятв, понятное дело, не дошло – только она испуганно дернулась, его руки уперлись в стену за ее спиной, словно запирая Холли в клетку, а очень злой голос – совершенно не похожий на прежнее капризное манерничанье – прошептал в самое ухо:

– Вздумала прятаться от меня, дорогуша?

– Я не... не понимаю... – испуганно пролепетала Холли, чувствуя, как перехватывает дыхание, совсем как тогда – ночью. Маска самодовольного улыбчивого красавчика растаяла почти без следа, будто кто-то плеснул растворителем на его тщательно прорисованный портрет. А за ней проступало совсем другое лицо – жесткое, суровое, с грубоватым подбородком и рельефными скулами, морщинами на обветренной коже, мясистым крючковатым носом и гневно нахмуренными густыми бровями. А за плечами, потяжелевшими и раздавшимися вширь, поднималась огромная клубящаяся тень. Которую, конечно же, Холли никак не могла видеть – потому что уже четыре года жила без Истинного зрения. Наверное, все это просто померещилось ей от страха – потому что она опять, как и ночью, почуяла Зверя...

– Все ты понимаешь, – тихо сказал Зверь ей в самое ухо, опять дохнув в лицо запахом полыни и лилий. А потом подцепил за подбородок крепким узловатым пальцем и долго смотрел на нее своими золотыми пылающими глазами. Они были как огненная пропасть – невыносимо притягательная и одновременно смертельно опасная.

Холли закачалась на самом ее краю, пытаясь удержаться, не сорваться, не сгореть заживо, растворяясь в этом жгучем и ласковом огне. Она беззвучно кричала, звала на помощь – все равно кого. Бабушку, папу, музыку, Гарма, Фреки... Фреки выводил ее из самых страшных снов, и сейчас она опять летела через все эти сны, глубже и глубже погружаясь в черную воду всех прожитых и еще не прожитых кошмаров... Бабушкину смерть, страшную реку, текущую из самой тьмы, встречу со Зверем, гибель папы, отчаяние, отчаяние, страх... Золотая огненная пропасть была все ближе, Холли тянула к ней руки, как к огню в костре – согреться, спастись от обступающей тьмы – и наконец, не удержавшись, сорвалась с тонкого и зыбкого карниза, где она пыталась балансировать последнее время между иллюзиями и правдой, в которую не хотелось верить... Сильная рука с узловатыми пальцами удержала ее в последний момент.

– Все ты понимаешь, – тихо повторил он, отводя наконец взгляд.

А потом сказал довольно:

– Ага, вот оно в чем дело... – И одним ловким точным движением сорвал с ее запястья браслет-невидимку. С жалобным звоном лопнули нити из тьмы и лунного света, с хрустальным плачем раскатились под ногами бусинки из росы.

– Нет! – вскрикнула, опомнившись, Холли, но нити и росинки проскользнули сквозь ее пальцы, будто она пыталась ловить руками настоящую тьму и свет.

– Так будет куда лучше, – улыбаясь, сказал Зверь, и его глаза, моргнув напоследок расплавленным золотом, снова стали серыми. Обыкновенными, человеческими. – А я-то уж было подумал, что снова ослеп...

Когда на кухню вошла мама, Оски-Ньот уже сидел на своем табурете как ни в чем не бывало, манерно отставив мизинчик, допивал кофе со сливками.

– Правда, так лучше? – переспросила мама, поворачиваясь перед ним, чтобы он мог рассмотреть ее заново нарисованное лицо.

– Значительно, – Оски одобрительно и чуть снисходительно улыбнулся, и мама просияла. И тут же забеспокоилась:

– Мы не опоздаем?

– Да, идем, дорогуша, – согласился он, поднимаясь на ноги. Неторопливо, с некоторой ленцой – ни намека на прежние стремительные, неуловимые движения. Зверь исчез без следа.

Мама, уже поворачиваясь к выходу следом за ним, окинула быстрым взглядом кухню и наткнулась на Холли. В ее глазах мелькнуло некоторое удивление, будто до этого момента Холли была невидимкой.

– Ты еще не позавтракала до сих пор?! Поторопись, Ольга, не опоздай в школу! Последний год, а ты так безответственно относишься!

– Дорогуша... – лениво позвал Оски от входной двери.

– Да, конечно! – спохватилась мама.

– Милый песик, – сказал Оски.

Холли, уже некоторое время назад впавшая в ступор, с вялой растерянностью смотрела, как он спокойно протянул руку и потрепал Фреки по холке. Тот заскулил и приветливо завилял хвостом. А Зверь-Оски весело пропел:

– Привет-пока, еще увидимся! – помахал изящной кистью сперва Фреки, а потом Холли.

Дверь захлопнулась.

Холли сидела оглушенная, ошарашенная, потрясенная.

Фреки растерянно царапнул закрывшуюся дверь, вздохнул и медленно подошел к Холли, виновато заглядывая ей в лицо.

– Как ты мог? – спросила она, когда наконец смогла говорить.

Фреки вздохнул, ткнулся в ее безвольно опущенную ладонь мокрым носом и тихонько заскулил.

Кажется, этот жуткий и странный Зверь-Оски-Ньот сбил с толку даже его.

* * *

Конечно, первым делом Холли попыталась найти то, что осталось от браслета. Ей показалось, что она заметила на полу несколько нитей, но, когда попыталась ухватить их, они проскользнули сквозь пальцы и растаяли без следа. Потом в углу за холодильником что-то сверкнуло, Холли кинулась туда и даже сумела нащупать крохотную сверкающую бусинку, но, поднеся ее к свету, чтобы разглядеть, увидела, что бусинка уже стала просто каплей воды. Холли чуть не плакала от отчаяния. Фреки попробовал утешить ее. Холли прикрикнула на него и послала на место, куда он отправился беспрекословно, уныло поджав хвостик и опустив голову. Ей даже стало его немного жаль, но потом она вспомнила, как он вел себя со Зверем, и отвернулась от виноватой мордочки. Взяв себя в руки и сосредоточившись, Холли методично, сантиметр за сантиметром, изучила кухонный пол и не обнаружила там ничего, кроме упавшей за мойку вилки и запыленного сухарика под холодильником – видимо, спрятанного и забытого Фреки.

Наверное, разорвавшись, нити потеряли волшебство, удерживавшее их форму, и снова стали просто светом и тьмой, а хрустальные бусинки – росой.

Браслета, который защищал Холли от Зверей, больше не существовало.

Обессиленная и отчаявшаяся, Холли опустилась на пол и расплакалась. Она не знала, что теперь делать. И не понимала, как могло произойти то, что произошло.

Фреки немедленно прибежал ее утешать, но Холли отправила его обратно на место. Она не хотела его сейчас видеть.

Она опомнилась, когда солнечное пятно сползло со стола на пол и подобралось к ее ногам. Это означало, что время движется к полудню. Кажется, Холли не просто опоздала, а вовсе прогуливала школу. «Последний год, а ты так безответственно относишься!» Холли взглянула на часы на стене, испуганно подскочила, собираясь скорее бежать и успеть хотя бы на часть уроков, а потом опять медленно опустилась – на этот раз на табурет, где, кстати, было куда удобнее, чем на полу. Школа, уроки, оценки, выпускной класс, «кем ты хочешь быть» – все, что еще вчера составляло ее жизнь, теперь было неважным. Теперь, когда она все вспомнила. Когда туман, в котором она жила последние четыре года, рассеялся. Когда ее нашел Зверь. И уничтожил браслет-невидимку, единственную защиту Холли – потому что, учитывая, как вел себя Фреки, непонятно, можно ли теперь на него рассчитывать.

«Что мне делать?» – растерянно подумала она и вдруг вспомнила, что еще даже не завтракала. Омлет уже, конечно, остыл, но Холли сейчас было все равно, она не чувствовала вкуса. А чай она подогрела и сделала к нему большой бутерброд с сыром. Нужно хорошенько подкрепиться – неизвестно, когда получится нормально поесть в следующий раз. Потому что, конечно же, придется уходить из дома. Нельзя дожидаться тут, пока вернется Зверь. Вопрос – куда идти. К подругам нельзя: мама вычислит ее в два счета. Холли подумала и сделала еще бутербродов про запас.

Нужно было попробовать как-то восстановить браслет. Но Холли понятия не имела, как это сделать. Не говоря о том, что без Истинного зрения она не способна разглядеть нити света и тьмы. Может, обрывки браслета до сих пор валяются где-то на полу, но она просто их не видит? Значит, в первую очередь ей нужно вернуть Истинное зрение. Тогда она хотя бы сможет видеть Зверей, использовать Черный гребень, возможно, найти обрывки браслета – или попробовать сделать новый. Как – она подумает потом.

Значит, нужно ехать к бабушке. У нее в саду растет клевер и хрустальные колокольчики – Холли, конечно, сейчас их не увидит, но она помнит место. И попробует найти их как-нибудь. Например, на ощупь. Или с помощью Фреки.

Почему она раньше до этого не додумалась? Прошло четыре года, и неизвестно, что теперь с садом, за которым никто не присматривал столько времени. Может, он зарос сорняками, Черный ручей высох – и колокольчики тоже? Нужно было ехать сразу же – почему ей не пришло в голову, что можно самой попробовать вернуть себе Зрение?! Почему нужно было дожидаться, пока ее найдет Зверь?!

Холли быстро собрала сумку, документы, деньги – выгребла все из копилки, там вполне должно было хватить на дорогу. Коробка с Черным гребнем в сумку не помещалась, она оказалась слишком большой. Можно было выкинуть какие-нибудь вещи, но Холли не знала, когда у нее будет возможность снова зайти домой. Поэтому она осторожно вынула Гребень, завернула его сначала в черную майку, потом в белую и аккуратно уложила сверток в карман сумки.

Фреки встревоженно следил за ее метаниями, время от времени оказывался под ногами и, когда Холли об него спотыкалась, просительно заглядывал в лицо печальными глазами. Наконец она не выдержала:

– Ладно-ладно. Я тебя не брошу, понял? Хотя, кажется, тебе понравился этот Зверь?

Фреки завилял хвостом, состроил умилительно-виноватую мордочку и поднялся на задние лапки. Холли опустилась на колено, обняла его, потрепала мохнатые шелковистые уши и получила в ответ десяток горячих и самых искренних поцелуев в щеки и подбородок.

– Ладно, все ошибаются, – сказала она, – я тоже забыла много чего в последнее время. И вообще наделала много ошибок. Их уже не исправишь, но... Попробуем для начала выпутаться из этой проблемы, ладно?

Маме она написала записку. А по дороге на вокзал позвонила Маришке и попросила, если что, подтвердить, что сегодня ночует у нее. Маришка начала было выпытывать подробности, но Холли сказала, что очень торопится.

– Ладно, тогда расскажешь все потом, – чуть разочарованно вздохнула Маришка. – Все-все, поняла?

Ну уж это вряд ли, подумала Холли, а вслух, конечно, согласилась.

– Я так и знала, что ты с кем-то встречаешься, – таинственно прошептала Маришка. – С кем-то не из нашей школы.

– Да? – удивилась Холли.

– Конечно. Ты все время такая задумчивая. А на наших мальчиков даже не смотришь. Даже на Ромочку. А ты ему, кстати, нравишься. Он красивый?

– Кто? Ромочка?

– Да нет же! Твой парень!

– Ага, – даже не запнувшись, подтвердила Холли. – Похож на этого... как его... Патиссона.

– Паттинсона! – возмущенно поправила ее Маришка.

– Ну да, точно. Все время их путаю.

– Что, реально похож? – с сомнением уточнила подруга.

– Нереально. Только он блондин.

И глаза светятся, подумала Холли, но этого вслух говорить, конечно, не стала. Пожалуй, Маришке такой расклад понравился бы еще больше, учитывая любимую роль ее кумира.

– Вау! – восхищенно протянула Маришка.

– Все, извини, мне пора, – заторопилась Холли, решив, что разговор на эту тему Маришка может продолжать бесконечно.

«Ужас, что у нее в голове, – подумала Холли. – И эти странные фильмы... Интересно, что, правда можно вот так влюбиться в типа, который хочет тебя убить? Например, в Зверя?» Холли содрогнулась. «Вообще-то, когда сталкиваешься с чем-то смертельно опасным, хочется наоборот от этого куда-нибудь подальше удрать. И это я считала себя ненормальной...»

До деревни Холли добралась к вечеру следующего дня. Оказалось, все изменилось с автобусами – или она неправильно помнила. К тому же последние четыре километра пришлось идти пешком, потому что теперь автобус ходил только до перекрестка, не сворачивая к деревне.

Бабушкиного дома не было. Сперва Холли думала, что перепутала в сумерках, пошла не по той улице, хотя их всего-то было две.

А потом, когда подошла ближе, поняла, что не ошиблась. Только вместо дома теперь были обгоревшие развалины.

Мертвые деревья

Глотая слезы, Холли обошла вокруг, дотрагиваясь до останков стен. В одном месте – там, где как раз раньше была ее комната, – сохранился проем окна. Холли немного постояла, поглаживая обгоревший наличник и вспоминая, как когда-то засыпала, глядя через это окно на небо.

Фреки, понурившись, ходил следом, заглядывая в лицо грустными глазами. Видно, ему тоже было не по себе.

А потом он осторожно взял зубами Холли за штанину и потянул за собой. И привел к забору, по-прежнему оплетенному шиповником. К маленькой калитке, скрытой за ветвями и такой незаметной, что, наверное, Холли сама бы ее ни за что не нашла. Почему-то ей казалось, что в прошлый раз она была совсем на другом месте – там, где сейчас был сплошной забор. Калитка то ли разбухла, то ли просела, и пришлось долго дергать ее, прежде чем она подалась.

Сумерки сгустились, Холли уже почти ничего не видела в шаге от себя. «Что я там буду делать в темноте? – запоздало подумала она, сожалея, что не догадалась взять хотя бы какой-нибудь хороший фонарь. – Интересно, а как мы ходили с бабушкой туда ночью, почему мне казалось, что там все было отлично видно?»

Но все-таки она толкнула калитку и, пригнувшись, с трудом пролезла в маленький проход – раньше, кажется, он был куда больше? Или это просто Холли выросла? Да нет же, бабушка тоже заходила в сад, не пригибаясь...

Холли распрямилась и ахнула. Сад заливал лунный свет. Наверное, пока она протискивалась в низкую калитку, луна выбралась из-за туч и... Как бы то ни было, это отлично, потому что для того, чтобы сделать мазь, нужна полная луна. Да и видно хорошо – если присмотреться, можно будет найти все нужные растения. Если они тут, конечно, есть... Удачно, что Холли захватила с собой и маленькую ступку, и чашку, и вода в бутылке, кажется, еще осталась после поезда.

Она огляделась, пытаясь сориентироваться. Вот знакомая бузина возле калитки – разрослась еще сильнее, значит, где-то за ней тропинка к клеверной поляне. Заросли крапивы, которой раньше здесь не было, какое-то незнакомое высохшее дерево, чернильно-черные в лунном свете ветви выглядят искореженными, будто кто-то сминал их или пытался сломать...

– Фреки! – тихо позвала Холли. И с облегчением вздохнула, когда пес, вынырнув из зарослей, подбежал и вопросительно взглянул на нее, виляя хвостиком.

– Клеверная поляна, помнишь? – шепотом сказала Холли. Почему-то ей не хотелось здесь говорить громко. – Отведи меня.

Фреки кивнул – у него иногда случались совсем человеческие жесты, и сейчас Холли стало слегка не по себе от этого кивка и оттого, что он сразу же точно понял ее слова. Как будто и так знал, что она собирается делать.

Он повернулся и пошел вперед неторопливо, оглядываясь, словно проверял, идет ли за ним хозяйка.

Впервые Холли чувствовала себя неуютно в бабушкином саду. Раньше она была тут своя, любимый балованный ребенок. Ветер ласково гладил ее по лицу, перебирал волосы, нашептывал в ухо волшебные сказки, приносил волны нежных цветочных ароматов, перемешивая их так, чтобы получалось вкуснее всего, – и посмеивался, когда она ахала от восторга. Заросли расступались перед ней, ветви отклонялись в стороны, чтобы не царапнуть нежную кожу. Цветы поворачивались так, чтобы их было лучше видно, спелые земляничные ягоды сами падали в ладонь, стоило подставить руку. Птицы пели самые лучшие песни, веселые – когда ей хотелось играть, тихие – когда хотелось подремать. Цветочные человечки, весело щебеча, слетались к ней, приглашая в свои игры и хороводы. В любое время дня и ночи Холли приходила сюда, как к себе домой. Это и был ее дом.

И сейчас, не задумавшись о том, что уже ночь, она толкнула калитку в заборе, оплетенном шиповником. Торопясь вернуться домой. В оставленный четыре года назад чудесный сад.

Теперь сад был молчалив и неподвижен. Не пели птицы, не шумел ветер. Только шелестела трава под ее ногами и лапами Фреки и постукивали высохшими ветвями мертвые деревья.

Холли почему-то сразу поняла, что они мертвые. Абрикосовые деревья... под ними когда-то давно, в самом теплом и цветущем ноябре, она устроила себе постель и провела несколько ночей, наполненных чудесными снами и сказками, которые нашептывали ей деревья и запутавшийся в них ветер. А теперь у нее мурашки бродили по коже от сухого постукивания ветвей. «Ты бросила нас, бросила, – будто шептали они. – Ты оставила нас, и мы умерли. А ведь мы любили тебя. Как ты могла забыть нас? Как могла оставить? Зачем ты пришла сейчас?»

Ей везде чудился этот вопрос: в настороженном молчании притихшего сада, затаившегося ветра, невидимых птиц. «Зачем ты пришла?» Только мертвые абрикосовые деревья решились задать его вслух, но им все равно больше нечего было терять. А возможно, они до сих пор любили ее, поэтому им было больнее всех.

Нельзя было сюда приходить, подумала Холли, почти ощущая пристальный неприязненный взгляд в спину. Но только повернешься – и он тотчас перемещается, будто сотни глаз смотрят со всех сторон и прячутся, стоит взглянуть на них.

Она вспомнила, как сад не хотел ее впускать, как неохотно подавалась калитка под ее руками, каким маленьким и узким был проход, предназначенный для прежней, маленькой Холли, но не для теперешней.

Не любимым ребенком, а чужаком она сейчас была здесь.

Глупо было надеяться, что здесь будет все как прежде. Что сад ей поможет и у нее получится то, что она задумала. Что она хотя бы сможет найти клеверную поляну.

– Ну, где же она? – тихо спросила Холли. Фреки вздохнул – почти по-человечески и с грустью посмотрел на нее. Кажется, он хотел что-то сказать, только Холли, к сожалению, не могла его понять.

Поляна, к которой он привел, опять оказалась не та. Просто трава и какие-то незнакомые цветы, которые казались черными и неприятно блестящими в лунном свете. От них пахло болотом, тиной и гнилью. Холли попятилась. Она не помнила в бабушкином саду цветов с таким запахом. И не хотела подходить к ним ближе.

Она отступила обратно на тропинку и огляделась. Справа – мертвые абрикосовые деревья. Слева – кусты, раньше там была ежевика, сейчас не разберешь. Позади, за абрикосами – бузина – ладно, хоть она, кажется, осталась прежней.

Следуя за Фреки, Холли уже проходила здесь, кажется, третий раз. Или четвертый? В первый раз на этой поляне оказались папоротники. Потом – крапива. Холли обожгла руку, когда проверяла, не примерещилось ли ей, потому что не могла понять, как на одном и том же месте могут оказываться совершенно разные поляны. Сейчас – странные черные цветы с запахом тины. Каждый раз все хуже.

К тому же она устала, измучилась, вздрагивает от каждого шороха, и ей мерещатся чьи-то взгляды из-за кустов.

Кажется, ничего не выйдет. Нужно это в конце концов признать и вернуться. Только куда? Мысль о том, чтобы дожидаться рассвета тут, в саду, заставила Холли вздрогнуть. Правда, вариант вернуться к сгоревшему бабушкиному дому выглядел немногим лучше. Ну, предположим. Как-то дождаться там рассвета, и... И что? Уехать обратно? Туда, где Холли ждет Зверь, которого мама привела в дом?

Попробовать еще раз следующей ночью?

Во-первых, Холли почему-то показалось, что в следующий раз калитка может и не открыться. Или ее не окажется вовсе. Или она будет такой маленькой, что Холли сможет разве что просунуть туда ладонь – а какой от этого толк? А уменьшательного пирожка или бутылочки с надписью «Выпей меня» у нее, к несчастью, нет.

Во-вторых, если у нее опять получится войти – чем будет отличаться завтрашняя ночь от сегодняшней? Разве что окажется безлунной, и Холли не сможет ничего разглядеть. Кстати, ей кажется или тут действительно стало темнее?

Холли поежилась и позвала:

– Фреки! Пойдем... отсюда...

Она хотела сказать «домой» – как говорила раньше, когда теряла дорогу, а Фреки ее выводил. Но сейчас у нее больше не было дома.

Фреки грустно и чуть виновато взглянул на нее – он-то сделал все, что мог, вывел хозяйку к той самой поляне, а уж добиться того, чтобы на ней рос клевер, а не всякая ерунда, вовсе не его собачье – и тем более не волчье – дело. И, вздохнув, он опять повернулся и медленно пошел вперед.

Интересно, подумала вдруг Холли, а если бы я была тут одна, без него, куда бы я пришла? И почему-то ей стало страшно от этого вопроса.

Почему-то обратная дорога показалась ей в несколько раз длиннее. А потом обнаружилось, что она идет вовсе не туда, и вообще свернула с тропинки, и теперь прорывается через какие-то заросли, которые дотягиваются почти до ее пояса. И Фреки впереди не видно. Холли остановилась. Смахнула слезы – видимо, из-за них она брела, не разбирая куда. И почувствовала, как ужас затапливает ее от пяток до макушки, будто она медленно погружается в холодную воду, в бездонную топь, из которой не выплыть, даже не пытайся, будет только хуже, если начнешь сопротивляться, – лучше уж просто ждать, пока она затянет тебя в глубину, обовьет тугими ледяными кольцами, как огромная змея. Если затаиться и не дергаться, она будет сжимать не слишком сильно, и тогда останется еще пара секунд, вдохов, мгновений, чтобы попрощаться с жизнью... Холли уже чувствовала, как ледяная вода – черная, конечно же, абсолютно черная, как в том страшном ручье, – подступает к самому горлу, и следующий жадный вдох будет наполнен уже этой водой... Пусть... Так и надо... Ничего другого она и не заслужила. Все равно ей незачем жить – бабушка умерла, и папа, и прежний сад тоже умер, прошлое не вернуть, а будущего нет, потому что Холли нашел Зверь, никого и ничего не осталось, только Фреки, но что может маленький рыжий пес против Зверя и черной реки...

А потом по ее щеке царапнула ветка, и Холли схватилась за нее, будто та могла ее спасти, вытащить из трясины, из черной воды, из странного, необъяснимого ужаса и отчаяния. Так и получилось. И через минуту Холли, наконец, тяжело дыша, выбралась из странных зарослей, которые почему-то показались ей похожими на топь – да чего там, чуть было не обернулись этим самым жутким болотом – или, вернее, черной рекой – и не утопили ее взаправду. Или не утопили – а она бы просто умерла от ужаса, представляя, что тонет в болоте или реке. Какая разница?

Холли провела дрожащей рукой по бугристому стволу, бормоча сквозь слезы:

– Спасибо, спасибо!

И вдруг узнала его. Тот самый абрикос, под которым она когда-то спала. Его ветви тоже были мертвы – все, даже та, которую он протянул Холли, чтобы вытащить из черной воды. Но Холли не чувствовала в нем пустоты, как в других засохших деревьях. Будто призрак остался в этом хрупком и уродливом скелете – только для того, чтобы дождаться маленькую девочку, которую он любил. Для того, чтобы помочь ей еще раз.

– Спасибо, – сказала она ему снова и обняла его, как делала раньше. Когда он был жив и его ветви плыли среди душистых бело-розовых облаков, все усыпанные цветами.

– Прости меня, – Холли прижалась щекой к высохшей коре. Она хотела объяснить, почему не смогла прийти, и как жила все это время, и почему почти забыла про бабушкин сад – на самом деле не забыла, а всегда помнила, просто считала, что все это было во сне... А потом подумала, что все это неважно. Важно просто сказать ему «прости» и «я люблю тебя» – неважно, виновата она или нет, – потому что он умер, дожидаясь ее, а все остальное не имеет значения.

И вдруг она почувствовала, что ветви осторожно гладят ее по плечам, а ветер тихонько сдувает слезинки со щек, потому что незачем ронять их на мертвую кору, которая все равно от этого не оживет.

Через некоторое время ветер нетерпеливо подтолкнул ее в спину, и абрикосовая ветка тоже легонько хлопнула по плечу, напоминая, что хорошего понемножку, нельзя плакать и обниматься вечно, когда впереди еще прорва работы.

Вон твоя клеверная поляна, шепнул ветер и опять толкнул ее, на этот раз посильнее, так, что волей-неволей пришлось шагнуть вперед. И вдруг – несколько быстрых шагов, и Холли вправду вывалилась прямиком на ту самую поляну. Справа – абрикосовые деревья, слева – ежевика. И вот он – клевер, где же он прятался раньше? Впрочем, какая разница. Луна уже клонится к горизонту, нужно поспешить...

В основном попадался обыкновенный, трехлистный, Холли уже было отчаялась и подумала, что это все опять очередная шутка сада, на этот раз вполне безобидная – ну и ладно, почти ведь получилось. Теперь она чувствовала, что можно будет попробовать еще раз, сад пустит ее снова – потому что, кажется, принял ее извинения. И калитка наверняка останется прежней, а то и станет чуть больше. Но только будет ли у нее еще одна ночь? Зверь, возможно, уже сейчас идет по ее следу, и неизвестно, насколько он близко. А мама по его просьбе расскажет ему все, что знает, – и про бабушку, и про сад.

Ветер, который все время теперь вертелся рядом, как игривый соскучившийся щенок, – то запутывал волосы, то дергал за одежду – должно быть, что-то такое почувствовал в настроении Холли, потому что тут же дунул ей под ноги, клевер разошелся в стороны – и прямо перед ней оказался долгожданный, четырехлистный.

– Спасибо! – радостно воскликнула Холли, и ветер снисходительно погладил ее по щеке.

– А теперь мне нужны розы, – сказала она.

Ну ты обнаглела, фыркнул ветер, я тут вам не нанимался в проводники. Разбирайтесь сами. Дунул на ежевиковый куст, и оттуда вдруг вывалился взъерошенный Фреки и бросился к Холли с радостным щенячьим тявканьем.

– Ладно, ладно, знаю, что ты не виноват, – засмеялась Холли, уворачиваясь от его восторженных прыжков. – Ты меня не терял, тебя просто немного запутали. Как и меня. Пойдем, нам нужны розы.

Наверное, сейчас она нашла бы все и сама, но Фреки, конечно, вывел ее быстрее. Ну и ветер им все-таки немного помогал, раздвигал заросли и высокую траву.

А потом, когда небо уже начало светлеть, они вышли к Черному ручью. Холли заранее боялась встречи с ним – уж если обычные заросли травы сегодня едва не утопили ее, что будет с настоящим ручьем, который тем более умеет иногда превращаться в ту самую реку?

Но он выглядел почти безобидным, по крайней мере на первый взгляд – обычный ручей, изрядно заросший травой. Только если внимательно присмотреться, иногда его поверхность вспыхивала как-то по-особенному – и становилось понятно, что это лишь тонкая пленка, иллюзия обыкновенного, под которой течет та самая жуткая черная вода. И лучше не касаться ее, потому что пленка лопнет от первого же прикосновения и черная вода жадно потянется к тебе, как будто это она хочет выпить тебя, а не наоборот.

Я не буду дотрагиваться, подумала Холли, испуганно покосившись на воду, которая только с виду казалась обыкновенной. Но тем не менее ей нужно было спуститься к этой воде и как-то найти колокольчики, которых она сейчас, конечно, не видела и которых, возможно, тут и не было больше.

Холли очень осторожно спустилась по скользкому склону. Фреки остался наверху, встревоженно глядя на нее и тихонько поскуливая. С таким же встревоженным выражением он поглядывал на ту сторону ручья – и даже пару раз гавкнул, что говорило о крайней степени волнения. Наверное, заметил там то, что сейчас было невидимым для Холли. «И хорошо, что я этого не вижу, – подумала она. – Вряд ли это что-то... безопасное». Ей и так было не по себе – от одной близости черной воды. Впрочем, Холли слишком хорошо помнила тени, которые обычно клубились в тумане на другой стороне ручья. Обычно их стерег Гарм. А теперь, когда его нет?.. Кстати, куда он делся после бабушкиной смерти? Почему никто не вспомнил о нем, как будто его и не было? И даже Холли?..

Небо на востоке начало розоветь. Холли решилась, шагнула ближе к воде и осторожно протянула руку – в пустоту, примерно туда, где раньше сияли хрустальные колокольчики. Конечно же, сейчас она не могла их видеть, но все равно напрягла зрение, надеясь заметить хоть что-то – отблеск, отражение в зыбкой воде, тень... И ей показалось... Показалось! Нет, конечно же, ничего там не было. Поэтому она просто зажмурила глаза – какая разница, если все равно ничего не видно, – и вслепую протянула руку вперед. И попросила:

– Пожалуйста, мне очень-очень нужно немного росы с хрустальных колокольчиков Другой стороны. Пожалуйста!

Наверное, это было глупо – говорить так в пустоту и стоять с зажмуренными глазами и протянутой рукой, будто кто-то мог ее услышать, почувствовать важность просьбы и выполнить ее. Но, во-первых, ей больше ничего не оставалось. А во-вторых, здесь уже исполнялись желания и происходили странности куда значительнее этой.

И Холли почти не удивилась и даже не вздрогнула, когда в ее лицо тихонько дунул ветер, а пальцы тронуло что-то прохладное, будто погладило влажной травинкой или перышком. Или хрустальный колокольчик уронил на ладонь несколько капель росы.

Она открыла глаза. На ладони блестели капли воды. Или росы?

«Ладно, – решила Холли, – в крайнем случае, как говорила бабушка, я получу близорукость. Или... ослепну. Теперь совсем. Наверное, это справедливый риск за возможность получить обратно Истинное зрение».

И, больше не сомневаясь, она стряхнула в почти готовую мазь принесенные ветром росинки (или капли черной воды – интересно, что будет со Зрением – и вообще с самой Холли в этом случае?). И, зажмурившись, щедро мазнула травяной смесью по векам.

* * *

Мазь обожгла глаза, как самый жгучий перец.

Холли вскрикнула, попыталась сейчас же стереть ее, но, кажется, сделала только хуже. Слезы хлынули потоком. Постанывая, Холли терла глаза, пытаясь смыть жуткое снадобье хотя бы слезами и ругая себя, что не оставила немного воды. Она уже была готова броситься к ручью – умываться его черной водой, – и плевать, что будет, лишь бы унять проклятое жжение. Но потом сообразила – и махнула рукой по траве, не глядя, зачерпывая самой обыкновенной росы, а потом приложила к горящим векам влажные ладони.

Жжение начало стихать.

Умывшись так несколько раз, Холли наконец сумела приоткрыть все еще слезящиеся глаза.

И в первую минуту ей показалось, что она ослепла. Но потом поняла, что все просто стало слишком ярким.

Может быть, потому, что взошло солнце.

Или потому, что Холли отвыкла от Истинного зрения. От того, как оно преображает окружающий мир. Какими восхитительно прекрасными становятся самые обычные вещи. Каждая травинка, листочек, росинка на тонком стебле, в которой отражается небо и земля – целый мир в маленькой капле. Должно быть, если присмотреться, это все можно увидеть и обычным зрением – нужно всего-то взглянуть на обыкновенные вещи и предметы как на дарованное тебе чудо. Но ведь мало кто так делает. Люди привыкают к окружающей их красоте и обыденным, ежедневным чудесам и перестают это все замечать.

А Истинное зрение, открывая вещи невидимые и волшебные, заодно приучает смотреть так и на весь остальной мир.

Прямо перед лицом Холли порхали два Цветочных человечка. Они протягивали ей розовые лепестки. Холли подставила руку, и лепестки слетели в ладонь. Покосившись на человечков, которые жестами предлагали приложить подарок к глазам, Холли решила последовать совету – в конце концов, человечки никогда не делали ей ничего дурного.

Прикосновение лепестков к векам оказалось приятнее прохладной воды – и через секунду от недавнего жжения и слез не осталось и следа.

– Спасибо! – с чувством сказала Холли, приложила руку к сердцу и слегка поклонилась – как всегда, когда она благодарила Цветочных человечков. Те с явным удовольствием раскланялись в ответ и, взявшись за руки, закружились, весело чирикая и поглядывая на Холли, будто предлагая ей присоединиться к танцу. Она еще раз поклонилась и, как бы приподняв подол несуществующей юбки, пару раз повернулась на одном месте. Цветочные человечки засмеялись – им всегда очень нравилась эта игра.

А потом Холли увидела, что Фреки так и стоит на берегу ручья и смотрит на другую сторону. На Тень Гарма, которая сидит, сгорбившись и опустив голову, и исподлобья следит за Холли. У него был какой-то странный взъерошенный и вроде измученный вид – насколько можно было разглядеть с этой стороны. Он поднялся, потряс головой, опустил ее вниз и принялся передними лапами скрести себя по ушам. Холли сперва смотрела с недоумением и испугом, а потом поняла: привязь! Он пытается снять привязь, на которой сидит уже четыре года. С тех пор как бабушка привязала его здесь перед своей смертью. И он так и остался. На четыре года.

Холли почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она даже не хотела думать, что случилось с Гармом-псом, который, видимо, тоже остался привязанным здесь, только на этой стороне ручья. Может быть, ему удалось перегрызть поводок и убежать? Мог ли он далеко уходить от своей Тени? Достаточно для того, чтобы найти еду и воду? Или, измученный жаждой, он все-таки напился из Черного ручья, и тогда... что тогда? Остался только Гарм-Тень?

Поскальзываясь на крутом склоне, Холли опять спустилась к воде. Фреки предупреждающе тявкнул. И снова посмотрел на Гарма.

– Сейчас, – быстро сказала Холли. – Я помогу ему.

Наклонившись над самой водой и стараясь не смотреть на свое отражение, которое показалось ей слишком четким и как бы движущимся отдельно, Холли протянула руку вперед и позвала Гарма, как раньше делала бабушка.

Он долетел до воды в один прыжок, а следующим – взлетел над ручьем.

Холли еле успела отскочить. Огромный черный пес с огненными глазами прыгнул прямо на то место, где она только что стояла. И выжидающе посмотрел на нее. Тревожное пламя его глаз вдруг напомнило Холли Оски-Ньота – и она с запоздалым испугом подумала: «Что я делаю?!»

Она ведь ничего толком не знала – как обращаться с Гармом, с его Тенью и привязью. Судя по тому, как действовала бабушка, это было довольно опасно. А если сейчас Гарм к тому же одичал, пока тут сидел четыре года? Разозлился? Проголодался?..

Холли попятилась, глядя в пылающие глаза, которых на самом деле не должно было быть у Тени вообще. Гарм шагнул следом. Но привязь натянулась и потащила его назад. Он сердито дернул головой и оскалился – и Холли могла поспорить, что слышит глухой злой рык, хотя, конечно, это было невозможно.

Страх сжал ее горло. Захотелось отступить подальше, а потом развернуться и убежать. И оставить Гарма здесь. На привязи. Наверное, навсегда. Потому что никто, кроме Холли, не знает, что он тут. И никто не сможет увидеть его. А если вдруг кто-то с проблесками Истинного зрения случайно забредет сюда и наткнется на него, то уж точно не станет отвязывать свирепого пса-Тень с огненными глазами. Надо быть психом, чтобы решиться такое сделать.

Она отступила еще на шаг. И вдруг почувствовала взгляд Гарма. Странно, что в огненных глазах может быть столько чувств. Гнев, страх, тоска, отчаяние. Кажется, он понял, что она сейчас его оставит.

А потом нетерпеливо тявкнул Фреки. Подбежал, толкнул Холли холодным носом, будто поторапливая. И вопросительно заглянул в лицо. У него были очень умные и одновременно доверчивые глаза. Удивительное сочетание, почти невозможное для человеческого взгляда. Люди вообще редко сморят на кого-то с таким обожанием. С верой, что все, что ты сделаешь, будет правильно.

И Холли вдруг стало стыдно под этим его взглядом. Она что, действительно всерьез собиралась бросить Гарма здесь?

И, больше не сомневаясь, она протянула руку, дрогнувшую только самую малость – когда она почти дотронулась до оскаленной пасти Гарма. Гарм все понял и отвернулся, чтобы не смущать Холли пылающими глазами и острыми клыками. Он терпеливо ждал, только иногда вздрагивая, пока она распутывала привязь. Холли показалось, что она чувствует исходящий от него жар, будто не только его глаза, но он весь состоял из огня, спрятанного каким-то образом под черной шкурой Тени. Привязь, наконец, соскользнула с его шеи и с тихим плеском ушла в воду Черного ручья. И Холли подумала, что ни за что не станет ее оттуда доставать.

Гарм встряхнулся, как обыкновенный пес, выбравшийся из воды, и посмотрел на Холли со странным выражением. И она отступила от него на пару шагов. На всякий случай. Конечно, это бы ее не спасло – она знала, как быстро он двигается. И даже Фреки не смог бы ее защитить – если бы вообще стал это делать, потому что когда-то, еще щенком, он признал Гарма вожаком.

Гарм усмехнулся – и эта почти человеческая усмешка напомнила Холли, что он вовсе не пес. А нечто другое. Бабушка, наверное, знала лучше, но она не успела объяснить.

Фреки, радостно поскуливая и виляя хвостиком, побежал к Гарму, но не стал приближаться, остановился рядом с Холли. А его Тень, которая вдруг выросла опять в огромного волка, двинулась дальше, чуть припадая на передние лапы, виляя хвостом и заглядывая снизу в морду Гарма. Они обнюхали друг друга, как тогда, при первом знакомстве, потом Гарм рыкнул – и тут Холли отчетливо услышала этот звук, будто он предназначался и ей тоже. А потом Гарм развернулся и неторопливо потрусил прочь. И Тень волка двинулась за ним.

Заскулив, Фреки лизнул Холли в ладонь, посмотрел на нее виноватыми глазами и побежал следом за ними.

– Фреки! – опомнившись, крикнула Холли.

Он приостановился и обернулся.

– Фреки! Ко мне! – позвала она. И по его грустному взгляду поняла, что на этот раз – впервые – он не послушается. Он тоненько тявкнул, вильнул хвостиком, будто прощаясь, и побежал дальше, больше не оборачиваясь, сколько Холли ни звала его.

Она бросилась за ними, но оба пса будто куда-то исчезли, растворились в густых зарослях сада. Это исчезновение было объяснимо для двух Теней, но никак не для настоящей живой собаки.

Холли растерянно остановилась, не зная, что делать. Искать? Ждать, пока Фреки вернется? Он ведь не мог ее оставить насовсем? Особенно теперь, когда за ней охотится Зверь? Или... мог?

И вдруг ветер дунул ей в лицо, принес обрывки каких-то разговоров, задул прямо в ухо – возмущенные крики, рокот мотора и визг тормозов. Холли вздрогнула и огляделась. Ветер подтолкнул ее в спину, как несмышленого ребенка. Холли послушно шагнула – и через некоторое время уткнулась в забор, увитый шиповником. Ветви раздвинулись прямо у нее на глазах. Холли ни капельки не удивилась – сегодня уже произошло столько всего куда более странного. Между ветвей в заборе оказалась небольшая щель – не исключено, что она появилась прямо сейчас. Ветер уже чуть раздраженно подтолкнул Холли в спину, и она послушно заглянула в щель. И едва сдержала вскрик. У забора топтались трое. Какая-то смутно знакомая старуха – тетя Маруся? Почему бы это она так постарела? – мама и Зверь-Оски собственной персоной!

– Тут где-то бывала дверь, – скрипуче пробурчала старуха. – Иногда.

– Что значит – иногда? – раздраженно переспросила мама.

– А то и значить, – зло буркнула старая тетя Маруся. – Продала ты мне проклятый дом, не стыдно тебе?

Продала? Как это продала?!

Ошеломленная Холли даже отпрянула от щели, забыв про троицу за забором и даже – про Зверя.

Мама продала соседям бабушкин дом? И сад? И ничего не сказала Холли? Не посчитала нужным не только посоветоваться с ней, но хотя бы просто сказать!

Голоса, впрочем, были отлично слышны и так, просто через забор.

– Не несите чушь! Вы прекрасно видели, что покупаете. Еще упрашивали меня продать...

– Подсунула, я и подписала... А место-то проклятое, – не слушая ее, бормотала старуха, – абрикосы-то она мне дарила по три ведра – вари варенье не хочу... А я-то, дура, думала, теперь все мое будеть... А тут забор этот, а за ним-то морок все... Мы колючки эти – рубить, а они наново растуть – за одну ночь. То нету двери, а то – вон она, туточки, заходи... А за дверью крапива одна, да сухое дерево, да ручей этот проклятущий, из реки Смородины с-под самого Калинова моста он течеть...

– Да что вы несете! Какая река, какой мост!

– Васенька-то мой туда как скользнул, нога-то подвела, так и потоп там... Соколик ясный, как я теперь без него-о-о...

– Да перестаньте причитать и не цепляйтесь за меня! Пить надо меньше! То дверь есть, то нету, колючки у вас растут за ночь... В ручье утонуть – это вообще надо додуматься! Оски, не слушай ее, тут в этих деревнях алкоголизм у всех поголовно, и не такое мерещится.

– Дорогуша, скажите, так вы, значит, не видели тут вчера девочку с собачкой? – раздался спокойный, чуть протяжный голос Зверя, и у Холли мороз прошел по коже. Она затаила дыхание. Почему-то показалось, что он может почуять ее сейчас – стоит ей неосторожно шевельнуться.

– Какой такой собачкой? – недовольно пробурчала Маруся.

– Или без собачки, – покладисто поправился Зверь.

– Никаких таких кобелей тута не было. И девок.

– Видишь, я тебе говорила, – довольным тоном сказала мама. – Стоило сюда тащиться...

– Вообще-то, это у тебя пропала дочь, – мягко укорил ее Оски.

– Ну, да, – мама, кажется, смутилась, – но в ее возрасте естественно...

– Не волнуйся, мы ее найдем.

Холли сжала зубы. Волновался, кажется, только этот самый Оски. То есть Зверь. И каким-то образом он выпытал у мамы про бабушкин дом. Или сам почуял, где теперь Холли. Бабушка говорила, что стоит Зверю только взять твой след...

– Так-так, – между тем негромко проговорил Оски, и следом за этим раздался какой-то странный шуршащий звук. Забор задрожал, затрясся, будто испуганный пес. – А вот и наша дверь...

– Ой, – вскрикнула мама. – Надо же, а я ее раньше не замечала! А ты рукой провел – и я сразу увидела! Неудивительно, в этих зарослях что угодно можно потерять! Вам стоило бы получше следить за собственностью! Хотя бы эти сорняки выполоть, что ли...

– Вот и поли сама, коли такая умная. А совет вам мой – не суйтеся за эту дверь, морок там один да ручей проклятущий, из реки Смородины-то он...

– Понятно-понятно, – раздраженно перебила ее мама, – про это вы уже нам рассказывали.

– Мы тут сами разберемся, дорогуша, если позволите, – голос Оски был как патока, тягучий и сладкий. – Мы ничего тут не станем трогать, просто поищем девочку. Договорились?

– А и ищите, коли не боитесь, мне не жалко.

«Он ведь не сможет открыть эту дверь? – испуганно подумала Холли. – Не сможет? Если у меня не сразу получилось...»

И услышала недовольный скрежет отпираемой калитки. И опять почувствовала дрожь забора.

– Подожди меня здесь, дорогуша, – нежно сказал Зверь. – Видишь, какая там крапива?

– Конечно, – с облегчением согласилась мама. – Терпеть не могу крапиву. И вообще всякие заросли. Будь осторожнее, ладно? И спасибо, Оски!

– Пока не за что, – проворковал он, – пока не за что...

Холли на цыпочках отступала от забора. Бежать? Куда? Наверное, сад попробует запутать Оски – как ее этой ночью. Или нет? Может, он умеет это делать только по ночам? Или с этим Зверем вообще такое не проходит – вот как быстро он нашел и открыл калитку...

«А Зверь ведь не сможет найти дорогу в твой сад?» – как-то спросила она у бабушки. И та ответила: «Не сможет. Если его никто не приведет».

Холли сама привела Зверя в бабушкин сад. И теперь ей не спрятаться от него даже тут.

Ноги дрожали, дыхание перехватывало от страха и отчаяния. И вдруг Холли почувствовала, что ветер легонько подталкивает в сторону. В тень бузинного дерева.

– Ничего не выйдет, – прошептала она, как будто ветер мог ее услышать и понять, – там я буду на самом виду.

И тут увидела Цветочных человечков, которые кружились над ее головой и с любопытством заглядывали в ее лицо.

– Мерцающий полог! – вспомнила она. И попросила, надеясь, что Цветочные человечки не разучились ее понимать. И главное – что они захотят исполнить ее просьбу.

Цветочные человечки весело защебетали – кажется, они соскучились и были не прочь опять поиграть.

Холли зашла за бузинное дерево, прижалась к стволу – туда, где раньше часто пряталась от бабушки. Замерла неподвижно и напряженно смотрела, как они, приплясывая, выплетают над ней свой полог из сверкающих лучей, пятен солнечного света и полупрозрачных теней. Человечков сейчас было мало – всего около десяти, поэтому они не успевали так быстро, как раньше. Холли слышала, как скрежещет калитка, видимо, сопротивляясь Зверю, и как он что-то бормочет, наверное, уговаривая ее открыться.

Зверь шагнул в сад, когда Цветочные человечки ставили на полог последние заплатки. И если бы он первым делом посмотрел на бузинное дерево, то, наверное, смог бы заметить Холли. Но старый абрикос угрожающе застучал сухими ветками, стоило Зверю ступить на мягкую землю сада. Зверь сразу же развернулся к нему и некоторое время стоял так, пытаясь что-то рассмотреть среди черных веток. И только потом повернулся и пристально посмотрел прямо на Холли. Она замерла и даже перестала дышать. Она не была уверена, что полог так уж хорошо прячет звуки. А у Зверя наверняка отличный слух. И, судя по всему, чутье, потому что он обошел вокруг бузинного дерева пару раз, недоверчиво хмыкая и вглядываясь, но поскольку его взгляд все время проскальзывал мимо Холли – он все-таки не мог ее заметить. А потом в глубине сада что-то хрустнуло и зашуршало, и Зверь, мгновенно развернувшись, зашагал туда быстрым пружинистым шагом. Холли перевела дыхание и вцепилась покрепче в ствол. Ее ноги так дрожали, что сама она сейчас бы не устояла. Цветочные человечки, недовольно пощелкивая, выбрались из листьев и принялись спешно добавлять к пологу дополнительные заплатки – видимо, проницательность Зверя их впечатлила.

Холли сперва чутко прислушивалась, стараясь разобрать, где ходит Зверь, потому что боялась пропустить момент, когда он вернется. Она надеялась, что он поскользнется на крутом берегу Черного ручья и свалится в воду и больше никогда не выберется оттуда. Раньше она никому не желала смерти – вот так, всерьез, и ей было неприятно от таких мыслей. Но ведь этот Зверь пришел за ней не просто так. Он пришел убить ее.

И все равно она его чуть не пропустила. Помогли Цветочные человечки, которые вдруг разом спрятались среди листьев и притихли. Зверь прошел мимо, чуть замедлив шаг и задумчиво покосившись на Холли, скрытую пологом. И она опять затаила дыхание. А потом он вышел, прикрыв за собой калитку, которая на этот раз не скрипела и не скрежетала, а закрылась легко и беззвучно, кажется, даже слегка пнув Зверя по заду. Ветер, тотчас зашевеливший листья бузины над головой Холли, принес слова Зверя с той стороны забора.

– Она тут была, – сказал он задумчиво, – совсем недавно. Она выпустила пса. Я видел цепь на дне ручья...

– Выпустила пса? Фреки? При чем тут цепь и ручей? – удивленно спросила мама.

– Не бери в голову, дорогуша, – его голос стал опять приторным и беззаботным, Зверь окончательно превратился в Оски. – Пойдем что-нибудь перекусим. А потом вернемся еще разок к вечеру и кое-что проверим.

– Как скажешь, – растерянно согласилась мама, – так мило с твоей стороны, что ты...

Холли слышала, как постепенно затихают их голоса.

Она погладила по стволу бузинное дерево, благодаря его за защиту. И сказала спасибо Цветочным человечкам. У нее еще оставался последний бутерброд с сыром, и Холли отломила себе маленький кусочек, а остальное раскрошила для человечков. Им нравилось, когда она делила с ними еду. Весело щебеча, они налетели на угощение. Полог уже начинал таять, он никогда не держался слишком долго. И Холли не была уверена, что Цветочные человечки захотят латать его еще раз, чтобы спрятать ее вечером, когда Зверь вернется. И она не была уверена, что сможет выдержать и стоять спокойно, когда он в следующий раз пройдет мимо.

Кажется, именно этот Зверь убил бабушку.

Он знал про Гарма. Он знал, что Гарм был на привязи. Значит, он бывал тут раньше. И, вероятно, специально дожидался момента, когда бабушка привяжет Гарма, чтобы тот не смог защитить ее от Зверя. А потом убил ее.

Жаль, что Холли так и не смогла разглядеть его Тень – из-за полога было более-менее различимо все, принадлежащее видимому миру, но остальное – в том числе Тени и Отражения – искажалось, превращалось в мешанину света и теней.

Но Холли могла поспорить, что у этого Зверя была самая жуткая Тень из всех, которые она видела раньше. Раз он сумел справиться с бабушкой. И сумел зайти в сад, несмотря на то, что тот не хотел его впускать.

Несбывшаяся жизнь

Холли пришла в себя только в поезде. Она не помнила, как добралась до станции, как покупала билет – с удивлением обнаружила его смятым в ладони, когда проводница попросила предъявить.

И только когда замелькали за окном вагона поля и перелески, ужас, не дававший ей толком вздохнуть, наконец немного отступил. Она попросила чаю и долго размешивала сахар, звеня ложечкой о края стакана. Этот звук, смешиваясь со стуком колес, будто гипнотизировал ее, странным образом успокаивая, усыпляя тревогу, страх и отчаяние, как простенькая дудочка факира завораживает взбешенную опасную змею. Конечно же, змея при этом никуда не исчезает, но Холли сейчас запретила себе думать о ней. Обо всем плохом. Что убийца бабушки теперь нашел и Холли, и она не знает, как защититься от него. Что ей не у кого просить не то что помощи, но даже – совета. И ей некуда идти, потому что домой сейчас возвращаться нельзя. И даже ее единственный друг, маленький рыжий пес, сбежал, оставив ее одну – именно сейчас, когда ей так плохо, одиноко и страшно, как не было до этого никогда.

«Я подумаю об этом завтра», – говорила Скарлетт в «Унесенных ветром», и Холли всегда думала, что это какая-то ерунда. Как это можно: отложить в сторону мысли, которые беспокоят тебя? Но сейчас она поняла, как. Оказывается, это получается почти само собой, но только когда ты понимаешь, что иначе сойдешь с ума. Тогда с плохими мыслями можно обойтись так же, как со страхом – превратить их, например, в кролика, спрятать в шляпу – и вуаля, как сказала бы бабушка. Отодвинуть подальше и делать вид, что ты не слышишь, как в темноте цилиндра скребется этот проклятый кролик, потому что, как ни пытайся, ты не сможешь превратить его во что-то другое. Только ждать, когда он опять выберется из-под шляпы... и вцепится тебе в горло. Чертов хищный кролик-людоед, который только притворяется пушистым милашкой. Так же как Зверь умеет притворяться человеком.

Холли грела застывшие пальцы о горячий стакан, прихлебывала мелкими глоточками невкусный, слишком сладкий и крепкий чай – ни за что не стала бы пить его в других обстоятельствах – и вспоминала, как ездила на этом поезде с бабушкой. Берта Аскольдовна тоже всегда заказывала чай, а потом морщилась, бормоча, что эту бурду невозможно пить и даже сахар не может в полной мере заглушить ужасный вкус, как ни старайся. Но упрямо размешивала сахар, звеня ложечкой, а потом пила маленькими глотками, задумчиво поглядывая в окно на проплывающие мимо пейзажи и – что самое удивительное – мечтательно улыбалась.

Наверное, у нее тоже было что вспомнить хорошего про какие-нибудь давние путешествия на поезде. Должно быть, в этом сочетании – слишком сладкого невкусного чая в простом стакане с блестящим металлическом подстаканником, стука колес, мелькания полей и перелесков за окном – была какая-то особая магия. Как в руках бабушки Берты, которая умела соединить вместе лунный свет, соловьиную песню и запах жасмина и сплести из этой невозможной пряжи серебряную нить, способную на настоящее волшебство. Так и здесь – глоток дешевого невкусного чая превращал обычный поезд в чудесную повозку, летящую сквозь время, через самые лучшие минуты и воспоминания.

И Холли заметила, что тоже улыбается. И что она уже почти там – на полжизни назад, где ей восемь и она еще не знает про Зверей и даже не предполагает, что через четыре года бабушку убьют, дом сожгут, а осиротевший умирающий сад продадут.

Она так же сидит в вагоне на жестком сиденье, поджав ноги и укутавшись одеялом, и смотрит одновременно в окно и на бабушку, которая задумчиво пьет чай. А поезд, подрагивая и торопясь, несется в лето, бесконечное и невозможно прекрасное, где Холли ждет бабушкин дом и сад, новые открытия и чудеса – целых три месяца ослепительного счастья. Целая вечность. Особенно когда тебе восемь и ты умеешь не задумываться о том, что будет потом.

Она так и задремала, улыбаясь. Не допив чай, который, впрочем, полностью выполнил свое предназначение волшебного ключика, отпирающего дверь в прошлое. И даже не заметила, что уснула, потому что во сне продолжала жить дальше, с того самого мига, который ей вспомнился.

Приехала в бабушкин дом, еще раз прожила свое восьмое лето, потом следующее. Приближаясь к двенадцатому, почувствовала смутное беспокойство, предчувствие будущих непоправимых событий – и сумела предупредить бабушку Берту. И с этого момента вторая, приснившаяся жизнь, которая, впрочем, отличалась завидной реалистичностью, пошла совершенно по-другому. Хорошо и правильно – так, как и должна была.

Бабушка Берта и папа живы. Зверь, убивший бабушку, Гарма и, возможно, папу – вообще не появился в их жизни. Холли даже не хотела знать, что с ним случилось. А теперь, когда ей исполнилось шестнадцать, она сама приезжала к бабушке, когда хотела.

Бабушка Берта научила ее массе интересных вещей, которые Холли всегда хотела уметь, – как обращаться с Черным и Хрустальным гребнями, вплетать в лунный свет соловьиную песню, а в темную пряжу – звук кошачьих шагов. Последнее оказалось самым сложным, понадобилось тренировать слух.

«А для чего, ты думаешь, Цветочек, нужно было учиться музыке? То есть, конечно, не только для этого, но в том числе». «А папа? – спросила Холли, изумленная догадкой. – Папа тоже учился для этого?» Бабушка почему-то смутилась, но потом ответила: «Ну мало ли, чему он учился. Сейчас-то он все позабыл. Зато гляди, как хорошо у него вышло с музыкой. От любой учебы всегда получается польза, Цветочек, не здесь, так там». Папа в то время как раз выиграл какой-то важный конкурс, и его звали выступать в Италию, но одновременно начали снимать про него документальный фильм во Франции, и он теперь не знал, как разорваться.

После того, как изучили пряжу, бабушка показала Холли плетение защитного браслета и заставила выучить его сначала на обычных нитках и только потом – на лунных и темных. Холли столько раз повторяла этот узор, что могла бы, наверное, сплести его с закрытыми глазами. Он был очень важный, потому что из него получались остальные плетения. Например, привязи для Теней и особенная среди них – для Гарма.

Сад стал еще прекраснее, и Холли с удовольствием сама обустраивала тот участок, который ей отдала бабушка, как и обещала. И сейчас, возвращаясь к родителям в город, Холли как раз продумывала цветник на входе. Бабушка сказала: тут самое важное место, Цветочек. Должна быть одновременно и дверь, и ключ – приветствие и защита от непрошеных гостей. Ну и красота – какой цветник без этого. Давай, нарисуешь правильную схему – разрешу тебе все самой сделать. Холли больше недели голову ломала. А бабушка не подсказывала – ждала, пока внучка сама догадается. И тут вдруг Холли осенило: нужно использовать узор с защитного браслета. Там как раз ключ. И защита. И что она столько думала, балда! Надо только разобраться с дверью...

Ее разбудила проводница перед самым прибытием.

– Давай, дочка, собирайся, – бодро сказала она. – Решила тебе дать поспать, больно ты бледненькая была. К экзаменам небось готовишься?

Холли неуверенно кивнула.

– Моя тоже все сутками учит, – вздохнула она. – Ну что делать, без образования никуда. Старайся, чем больше сейчас учишься, тем легче потом будет жить.

– Спасибо. Моя бабушка так же говорит, – улыбнулась Холли.

– Молодец у тебя бабушка.

– Да, – согласилась Холли. И вдруг похвасталась – очень хотелось кому-нибудь рассказать, как она придумала насчет цветника: – Она мне все время задачки задает. Я, кажется, сейчас, пока спала, одну решила. Целую неделю думала.

– Умница, – одобрила проводница, – вот твоя бабушка обрадуется.

– Ага, – Холли улыбнулась.

И пока шла по перрону к вокзалу, думала: «Как бы заплести в мою клумбу капельку южного ветра? Бабушка-то это умеет и расскажет, конечно, но интереснее самой догадаться... Она действительно обрадуется, если я сама все придумаю».

Холли уже шагнула в толпу, текущую к входу в метро, – ехать домой, к родителям, в новую квартиру, папа в прошлом году на международном конкурсе получил первый приз, и родители смогли купить новую большую квартиру. Холли сунула руку в карман, искать жетончик – и наткнулась на ключи. Вынула их, удивленно посмотрела – и похолодела.

Ключи были старые. Из той, другой жизни. Точнее, из этой, настоящей, куда теперь опять попала Холли, проснувшись.

И на самом деле нет никакой новой квартиры и папа не выигрывал конкурса, потому что мертв уже несколько лет. И бабушка мертва. Ее дом превратился в обгоревшие развалины, сад зарос крапивой и сорняками, абрикосы и розы засохли. А за Холли охотится Зверь, который убил бабушку. Мама привела его домой, и поэтому Холли теперь некуда возвращаться. И Фреки убежал. Фреки, который раньше никогда не оставлял ее...

Она принялась отчаянно проталкиваться через толпу, несущую ее в метро. Не обращая внимания на ругань и тычки. Впрочем, разглядев ее лицо, ругающиеся почему-то замолкали.

Выбравшись, Холли заметила, что плачет.

– Девушка, с вами все в порядке? – участливо спросила какая-то пожилая женщина. – Может, помочь чем?

– Нет, – постаравшись улыбнуться, Холли помотала головой. – Спасибо.

Ей никто сейчас не смог бы помочь.

Разве что вернуть ее обратно, в ту, приснившуюся, счастливую правильную жизнь. Но вряд ли это вообще кому-то было по силам – даже бабушке, если бы она вдруг оказалась жива.

Конечно, в этой жизни, и так-то не особенно хорошей, а теперь и вовсе зашедшей в тупик, Холли именно сейчас была необходима помощь – кров и еда хотя бы на первые несколько дней, мудрый совет или просто дружеское участие, но глупо было думать, что доброта незнакомой женщины простирается так далеко. К тому же у нее самой, наверное, хватало проблем – это было понятно даже по осунувшемуся напряженному лицу, но теперь Холли видела еще и ее Темного, подступившего совсем близко – так, что фигура женщины почти растворялась в серой дымке; и Светлого, который отошел значительно дальше, чем бывало обычно, и казался слишком бледным, почти невидимым.

«Нет никаких дьяволов и ангелов, – говорила бабушка, – только те, которых человек создает сам». У людей, впрочем, это прекрасно получалось. И когда они были счастливы, добрые светлые ангелы становились их отражениями, согревая, освещая и поддерживая. А когда люди злились, горевали, отчаивались – созданные ими демоны наливались темнотой и силой, окрашивая мир безнадежностью, сквозь которую не мог пробиться даже самый яркий свет.

Холли подумала, что сейчас, наверное, ее собственная Черная тень стоит прямо за спиной и поэтому так невыносимо холодно, страшно и тоскливо. Жаль, что бабушка не успела научить, как прогнать ее. Как не отчаяться, когда надеяться не на что. Что делать, когда некуда идти и не у кого просить помощи.

Она побрела по проспекту – не думая, куда, просто потому, что глупо было стоять посреди дороги. Люди шли мимо сплошным потоком, как река, их светлые Отражения и Тени смешивались, переплетались, и через некоторое время Холли уже не могла разобрать, кто из них кто.

Обрывки разговоров, редкие улыбки – как светлые блики на воде, но за ними, в глубине – напряжение, усталость, досада, тоска, страх, отчаяние. Тьма. Тени сталкивались, темнели, становились больше. Сливались вместе и превращались в бездонную темноту, где уже не оставалось ни лучика света.

Холли почувствовала, что тонет, захлебывается в этой человеческой реке, волны смыкаются над ее головой и становится трудно дышать и двигаться. Перед глазами все плыло, сердце колотилось, ноги подкашивались. Отчаянным усилием, с трудом раздвигая людские волны, она выбралась на отмель, ухватившись за шершавый, нагретый солнцем угол дома, как за спасательный круг, и нырнула в узкий переулок.

Странно, он был почти пуст, только старушка странного вида – в старомодном пальто, кокетливой шляпке шла впереди, опираясь на палочку, и волокла за собой совершенно не подходящую к элегантному облику клетчатую сумку на колесиках. В неожиданной оглушительной тишине переулка – после гудящего проспекта – гулко звучали ее шаги, дребезжание колесиков и постукивание палочки. Очень симпатичная старушка – ее Светлый ангел шел рядом с ней, помогал тащить сумку; должно быть, поэтому старушка шагала бодро, и перышко на ее шляпке весело подпрыгивало, будто птичка, собирающаяся взлететь. А Тени рядом с ней Холли вовсе не разглядела – то ли из-за яркого солнца, то ли из-за сияния Светлого.

Она перевела дыхание. Постояла немного, глубоко дыша, опираясь на стену дома и с удовольствием провожая взглядом старушку.

Наверное, Холли просто отвыкла от Истинного зрения и забыла, что в толпе, когда слишком много людей и Отражений, ей особенно тяжело. Ее и раньше мутило в таких обстоятельствах, а сейчас, с непривычки...

Четыре года – четверть жизни – она была слепа, а теперь опять прозрела. Она столько об этом мечтала, надеялась на чудо, что однажды бабушкино заклятье обернется вспять и Холли опять проснется зрячей. День за днем она просила об этом – сперва мертвую бабушку, потом, когда уверилась, что та не слышит, просто бормотала в темноту, засыпая: «Пожалуйста, пусть все будет как раньше... пожалуйста...» Сама не зная кому – ей было все равно, кто исполнит ее просьбу и что потребует взамен, лишь бы исполнил.

Жизнь без Истинного зрения была не то чтобы совсем пустой, но опустевшей, потерявшей смысл. Все остальное казалось неважным. Но, конечно, ничего не происходило. До тех пор, пока она не сообразила сделать это сама. И вот теперь Зрение вернулось, но оказалось, что видеть настоящее так больно и страшно. Мир и так-то был не очень хорош, но, открывшись еще больше, он оказался пугающим. Холли разучилась видеть его таким, она не знала, как с ним теперь обращаться, а совета спросить было не у кого. Может быть, бабушка предполагала что-то такое – что Холли не справится тут без нее? Поэтому и забрала Зрение? И это было не наказание, а подарок. Возможность видеть – а значит, и жить – как все. Но Холли опять все испортила...

Она судорожно вздохнула, чувствуя, что сейчас опять расплачется.

– Эй, красотка!

Холли вздрогнула и обернулась. Неряшливого вида парень в спортивном костюме оценивающе смотрел на нее, прищурившись и улыбаясь неприятной улыбкой.

– Скучаешь? – улыбнулся он шире, заметив ее взгляд. – Я тоже. Погуляем?

– Нет, спасибо, – быстро ответила Холли, отступая.

Парень усмехнулся и шагнул следом.

– Что так? Не нравлюсь?

Холли хотела сказать – да, не нравишься, но подумала, что это слишком невежливо. В первую секунду она испугалась, что это Зверь, но потом разглядела, что за спиной парня стоит просто Темный – обыкновенный, слегка мутноватый, и Светлый тоже есть, чуть в стороне, совсем бледный, поэтому она сначала его и не заметила. Человек. Просто обыкновенный человек. Впрочем, от них тоже очень даже бывают неприятности.

Холли быстро огляделась – старушка исчезла вместе со своей птичкой-шляпкой и Светлым ангелом, переулок был пуст. Развернувшись, Холли быстрым шагом пошла обратно к проспекту. Парень двинулся за ней. Холли испугалась, но потом решила, что он ничего не сделает ей среди бела дня. Ей очень не хотелось возвращаться обратно в толпу, но выхода не было. «Да что он ко мне прицепился!» – досадливо подумала она и, задержав дыхание, будто ныряя в омут, опять шагнула в человеческую суматошную реку. Опустив голову, она старалась не смотреть на людей, чтобы опять не замутило от мешанины лиц и Отражений, но приставучий тип, видимо, принял это за смущение из-за своей неотразимости и, ухмыльнувшись, попытался схватить Холли за руку. Она увернулась и сказала:

– Отвяжитесь!

– Фу ты ну ты, какая цыпа! – почему-то обрадовался он и опять полез к Холли, широко улыбаясь и благоухая перегаром.

Холли стало страшно. И что делать, если он не отвяжется?

– Отстаньте от меня! – громко крикнула она, вырывая ладонь из потной руки настойчивого ухажера. – Я позову на помощь!

Пара, идущая впереди, обернулась.

– Да уродина, – вдруг с неожиданной злостью прошипел приставала, – кому ты вообще нужна!

И наконец оставил Холли в покое. Она брезгливо вытерла о джинсы дрожащую руку, которой он коснулся, и вдруг почувствовала, что с трудом сдерживает слезы.

Хватит! Хватит! – захотелось ей закричать, только она не знала, кому. Почему, когда все и так плохо, обязательно происходит что-нибудь, из-за чего становится еще хуже? Почему этот тип пристал к ней именно сейчас? И что это, так принято – сперва пристать к девушке так, что не отвязаться, а когда она все-таки вырвется, наговорить ей гадостей? И вроде должно быть наплевать на его слова, отчасти потому, что у Холли сейчас и так хватает того, о чем можно переживать, но ведь все равно почему-то обидно.

И больше не было никаких сил. Ноги дрожали, в глазах все расплывалось, в горле пересохло. Передышка. Ей была нужна хотя бы короткая передышка. И чашка чего-нибудь горячего, с сахаром. Например, кофе. Последний раз она, кажется, ужинала стаканом чая в поезде, вчера вечером.

За чашку кофе Холли выгребла почти все свои оставшиеся деньги и, уже расплачиваясь, пожалела, что не поискала что-нибудь подешевле. Зато в этом кафе было мало народу, играла негромкая музыка, и, усевшись на мягкий белый диванчик, Холли наконец перевела дух. Жалко, кофе быстро закончился, а на вторую порцию у нее, наверное, уже не хватало финансов. Она бы сидела и дольше, если бы не компания, плюхнувшаяся за соседний столик. Они галдели, шумно обсуждая одновременно несколько тем, девицы хихикали, а темноволосый, с небрежным шиком одетый парень, посмотрев на Холли долгим взглядом, вдруг наклонился и спросил у нее:

– Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

Блондинка, сидевшая с ним рядом, изумленно уставилась на него. Холли тоже. «Да что им всем от меня надо?» – с удивлением – и одновременно тоской – подумала она.

– Занята, – буркнула Холли и с сожалением поторопилась покинуть удобный диванчик.

Темноволосый хотя бы не стал ее преследовать, дышать перегаром и хватать за руку липкими пальцами.

«Да что происходит?» – испуганно подумала Холли, лавируя в толпе. Теперь она немного приноровилась к мешанине лиц и Отражений и, наверное, поэтому отмечала заинтересованные взгляды, которые то и дело останавливались на ней. «Почему они раньше не замечали меня, а теперь...» Она запнулась и вспомнила про браслет, который делал ее невидимой для Зверей. Может быть, он делал ее незаметной и для всех остальных? Если бабушка умела сделать невидимыми вещи – почему бы ей не сделать невидимой Холли? Ну, почти невидимой?..

Цветы с пожеланиями

Холли устала. Она несколько часов бродила по улицам, стараясь избегать безлюдных и слишком оживленных, несколько раз заходила в разные магазины перевести дух, но почему-то продавщицы, раньше почти не замечавшие ее, теперь не оставляли в покое, назойливо предлагая свою помощь. Должно быть, тут тоже как-то действовал бабушкин браслет.

Она научилась чувствовать заранее тех, кто обращал на нее внимание, и обходить их подальше, так, чтобы они не успели к ней приблизиться. Время от времени в переплетении человеческих Отражений ей чудилась тень Зверя, и у Холли замирало сердце. Она понимала, что это вопрос времени: рано или поздно она наткнется на одного из них, и тогда... И тогда все будет кончено. Стоило бежать от Зверя, убившего бабушку, чтобы наткнуться на другого... Наверное, нужно было где-то затаиться, но после столкновения с типом в спортивном костюме незнакомые переулки и дворы пугали ее. Холли теперь сама чувствовала себя маленьким диким зверьком, который вдруг угодил из леса в город и теперь мечется в каменном лабиринте, не находя выхода.

Домой возвращаться было нельзя, проситься переночевать у подруг – тоже, мама бы в два счета вычислила ее там. Холли не знала, куда идти, и особенно – что делать, когда настанет ночь.

В конце концов, она так устала от бесконечной ходьбы, страха и бегающих по кругу мыслей, что почти перестала соображать и просто брела, еле переставляя ноги, не понимая, куда идет, зачем, и уже почти не помня, кто она сама.

Поэтому она совершенно не запомнила дороги в этот магазинчик. Ее как будто что-то вывело туда. Может быть, невидимый Светлый все же отодвинул в сторону Темного, положил Холли руку на плечо и повел правильной дорогой?

Она сразу поняла, что ей туда, – как только увидела стеклянную, сверкающую чистотой дверь и ящики с роскошными петуниями у входа, которые пахли так, что голова начинала кружиться уже за пару десятков шагов. Таких цветов не бывает в городе, откуда они тут? И вдруг Холли заметила Цветочных человечков, порхающих над петуниями. И ошарашенно застыла, глядя на них. А человечки увидели ее, оставили цветы и закружились вокруг лица, возбужденно щебеча, как стайка ярких колибри. Совершенно как в бабушкином саду, когда Холли возвращалась туда в начале лета, после долгого отсутствия. Холли смотрела на порхающих человечков, не веря своим глазам и чувствуя, как широкая, глупая и счастливейшая улыбка расползается по губам.

«Нет, – подумала она, – этого, конечно, не может быть, это еще один сон, просто реалистичный, как тот, в поезде. Я уснула на ходу или, хуже того, упала в обморок, лежу где-нибудь на асфальте, мне в лицо брызгает минералкой какой-нибудь добрый прохожий, а я только тупо улыбаюсь. Надо поскорее зайти вовнутрь, пока я не пришла в себя. Наверное, там еще интереснее, будет жаль, если я не успею посмотреть».

И, как завороженная, Холли толкнула дверь и шагнула внутрь, продолжая улыбаться. Торопливо спускаясь по крутым ступенькам, она была готова к чему угодно – конечно же, к чему-то очень хорошему и необыкновенному. Например, воскликнуть: «Бабушка! Ура, я тебя нашла! Я так и знала, что найду! Ты ведь поняла, что очень-очень мне нужна? И сделала так, чтобы мы все-таки встретились!»

Возле нижней ступеньки лестницы стояло цветущее лимонное дерево, и пара Цветочных человечков летала вокруг него, деловито поправляя бутоны и выпрямляя молодые листики. Из-за его запаха Холли не сразу почувствовала розы, но стоило ей шагнуть дальше, и следом за волной цитрусового аромата на нее накатила сладкая головокружительная волна розовых запахов. Розы были повсюду – самые разные. Маленькие – в горшочках, высокие срезанные – в вазах. Белоснежные, алые, ярко-желтые, кремовые, черные, двуцветные, с яркой каймой по краям изящных лепестков. Кроме роз, в высоких вазах стояли синие ирисы и желтые нарциссы.

Бабушка, подумала Холли. Счастье захлестнуло ее вместе с волной нежных цветочных запахов.

«Может быть, я и не проснусь? – понадеялась она. – Предположим, я упала, ударилась головой и теперь в коме. Было бы хорошо тут и остаться. Или я умерла? В целом тоже неплохо, если это так выглядит».

– Подождите минутку! – вдруг крикнул звонкий голос откуда-то из-за цветочных зарослей. – Я сейчас! Выбирайте пока, что понравится! Кстати, у каждого цветка еще есть пожелания, они все сбываются, правда-правда!

Холли вздрогнула. Голос был не похож на бабушкин. Ладно, может, она появится позже? Кто может точно предсказать, как будет развиваться сон?

Поэтому на всякий случай Холли крикнула невидимой продавщице:

– Спасибо, уже смотрю!

И послушно огляделась вокруг.

К каждому цветку была, действительно, прикреплена цветная бумажка. «Удача на целый день», «Волшебный сон», «Исполнение задуманного», «Счастливая случайность», «Ответ на твой вопрос», «Солнечная погода» – Холли перебирала яркие открыточки с незамысловатыми пожеланиями и улыбалась. «Точно, – решила она, – такая ерунда бывает только во сне».

– Ну как? – спросил звонкий голос уже совсем близко. – Подобрала себе что-нибудь?

Холли вздрогнула и обернулась.

– Бабушка! – воскликнула она.

Невысокая девушка, черноволосая, коротко стриженная, удивленно посмотрела на Холли.

– Ого! – сказала она с веселым изумлением. – Так меня еще никто не называл!

– Извините, – смутилась Холли, во все глаза глядя на нее. – Вы просто... Мне показалось...

Отражение у девушки было серебряным. Сияющим, как лунный свет. И ярким. Такого Холли раньше не видела ни у кого. Только у бабушки – тогда, когда она снимала браслет, становилось видно ее настоящее Отражение.

– Вы просто очень похожи... – пробормотала Холли. – На мою бабушку... в молодости. То есть... вы очень красивая!

– Спасибо, – черноволосая продавщица улыбнулась, ее глаза смеялись. – Мне раньше не делали комплиментов девушки.

– Я не... – Холли смутилась.

– Да ладно, – та махнула рукой, – мне понравилось. Кстати, как тебе пожелания? Ну эти, на цветах?

– Интересно, – осторожно ответила Холли.

– Не понравилось? – огорчилась девушка.

– Ну... Некоторые странные. Например, про солнечную погоду.

– Чего же тут странного? – удивилась она.

– Если дарят цветы, например, на день рождения, желают здоровья, счастья, чтоб желания сбывались... Если девушке – тогда что-то про любовь. А солнечная погода – это как-то...

– Мелко? – подсказала она, сосредоточенно наморщив лоб. – Понимаю, о чем ты. Но что тут поделать. Это же нарциссы. У них почти все пожелания такие, насчет солнца и погоды.

– То есть, – Холли удивленно посмотрела на нее. – Это не вы... Не ты сама придумываешь?

– Нет, конечно, – девушка, кажется, слегка обиделась. – Я вообще ничего не придумываю. Так все и есть на самом деле.

– Эти пожелания... они что, на самом деле сбываются? – осторожно спросила Холли. И подумала – да ладно, это же сон. Тут все может быть. И Цветочные человечки в магазине в центре города, и черноволосая продавщица с тем же Отражением, что у бабушки Берты, и пожелания, которые придумывают и выполняют цветы. Почему бы нет? Главное – не проснуться сейчас, будет очень жаль не досмотреть, что там еще случится дальше.

– Конечно, сбываются, – сказала девушка с Отражением Берты Аскольдовны. – А ты бы себе какое выбрала?

– Может, «Исполнение задуманного»? – предположила Холли, помедлив.

– Имей в виду, – строго сказала девушка, – тут никаких чудес. Просто все сложится максимально благоприятно. Оно бы и так могло исполниться, само по себе – как задумывалось. Просто тут будет гарантированно.

– Тогда не подойдет, – вздохнула Холли. И почему-то огорчилась так, будто и в самом деле во все это поверила. – Мне нужно как раз чудо.

– Всем нужно чудо, – расстроенно махнула рукой девушка. – Как будто никто не понимает, что с чудесами так просто не получается.

– Ну тогда, – сказала Холли, заметив, что та выжидательно смотрит на нее, – тогда я бы взяла «Ответ на вопрос».

– Замечательное решение! – обрадовалась девушка. – И знаешь, в некоторых обстоятельствах это почти что чудо.

– Да, – согласилась Холли, – наверное.

– Вот, видишь! Раз ты нашла среди этих пожеланий что-то для себя – значит, они не такие уж бестолковые, да?

– Если подумать, замечательные пожелания, – подтвердила Холли, – особенно если они сбываются.

Девушка довольно улыбнулась. И в следующую секунду вдруг воскликнула озабоченно:

– Ой, извини, у меня там цветы мокнут в воде, пора срочно вынимать!

– Конечно, – Холли кивнула, – мне тоже пора. До свидания! Было приятно поговорить.

Она повернулась и пошла к двери. Не могла же она тут остаться навсегда, в чужом магазине, и бесконечно болтать с продавщицей, отвлекая ее от работы. Пусть это и сон, но элементарные правила приличия и во сне нужно соблюдать.

– Погоди! – чуть растерянно окликнула ее девушка. – А как же цветок с твоим пожеланием?

– Как-нибудь в другой раз, – небрежно ответила Холли, махнув рукой и не поворачиваясь, потому что по ее щекам текли слезы.

Холли прошла мимо лимонного дерева, вокруг которого по-прежнему вились Цветочные человечки. Один из них подлетел к самому ее лицу, быстро защебетал, будто торопясь что-то ей сказать, и Холли показалось, что он укоризненно качает головой, а его крохотное личико стало сердитым и грустным. Впрочем, она не смогла это точно разглядеть сквозь слезы.

А потом она осторожно прикрыла стеклянную дверь, оставляя за ней волшебный мир из своего детства и снов, куда ей больше не было возврата.

«Пора уже просыпаться, – подумала Холли. – Слишком тяжело потерять это снова, теперь еще и во сне...»

Черноволосая девушка с Отражением Берты Аскольдовны догнала ее уже на улице.

– Стой! Да погоди же! – крикнула она, хватая Холли за рукав. – Ты так быстро ушла... Я еле успела разглядеть...

Она тяжело дышала, будто пробежала стометровку.

– Что разглядеть? – спросила Холли, стараясь незаметно смахнуть слезы.

– Тебя! – сердито сказала девушка. – А ты почему молчала? Пойдем.

Она схватила Холли за руку и повела обратно. За стеклянную дверь, в волшебную страну, царство цветов, фей и сбывающихся добрых пожеланий.

И Холли не успела опомниться, как опять оказалась среди роз, нарциссов и ирисов – и разноцветных пожеланий, которые обязательно сбываются.

Сперва она улыбнулась, а потом с отчаянием подумала: «О, нет, нет! Я не смогу еще раз отсюда уйти!»

– Во-первых, – строго сказала девушка, – держи, он твой.

Она вложила в руку Холли нежно-голубой ирис с бумажкой, на которой было написано: «Ответ на твой вопрос».

– Во-вторых, тебе налить чая или кофе?

– Чай, – растерянно ответила Холли, – если можно.

– Нужно. Я тоже буду чай. Как раз заварила перед твоим приходом, чувствовала, что самое время. Ну, рассказывай.

– Что? – удивленно спросила Холли.

– Все, конечно же.

Она оставила растерянную Холли собираться с мыслями, а сама убежала в подсобку за чайником и чашками, шоколадными конфетами и рассыпчатыми творожными печеньями, такими вкусными, что они как-то совершенно незаметно таяли во рту одно за другим. И чай оказался замечательным, будто бабушка заваривала – не то что попахивающая болотом коричневая водица в поезде, которую даже блестящий подстаканник не спасал.

Холли, жмурясь от удовольствия, наслаждалась каждым горячим ароматным глотком и растерянно думала: «Неужели это все правда со мной происходит?» Вокруг благоухали розы, покачивали солнечными головками нарциссы, будто излучая свой собственный свет, таинственно светились нежно-голубые ирисы, а над ними порхали Цветочные человечки, похожие на ярких разноцветных бабочек, иногда подлетая к Холли и заинтересованно заглядывая ей в лицо. Она чувствовала себя так, будто попала в сад бабушки Берты. Такой, каким он был, когда она была жива.

Холли даже не хотела знать, наяву это все или во сне. Лишь бы подольше не заканчивалось.

Продавщицу – и одновременно владелицу магазинчика – звали Галя. Заботливо подливая Холли чаю, она потихоньку подкладывала печенья на ее блюдце – так, что становилось незаметно, как быстро они с этого блюдца исчезают. И заодно рассказывала про себя – чтобы Холли не смущалась перед незнакомым человеком. Уж такие вещи исправляются проще простого – нужно лишь перестать быть незнакомыми.

Галя с детства была «повернутая на цветах». «Все девочки как девочки, в куклы или дочки-матери играют, а наша Галя пялится на разные листочки да улыбается, как слабоумная. А еще втихаря пихает косточки от ягод и фруктов в фиалки и старое алое, стоит зазеваться, и там вырастают какие-то несусветные джунгли, в которых на львов можно охотиться», – говорила тетя Оля.

– На самом деле она была добрая, тетя Оля, – улыбнулась Галя, – взяла меня, когда родители погибли. А кто я ей – дочка троюродного брата! Нет, не надо сочувствия, я родителей-то и не помню даже, мне года два было, когда они... Ну вот, как-то с тех пор я все время с цветами, в общем, даже рассказывать нечего. Если взяться мемуары писать, скукотища получится, – она улыбнулась и весело махнула рукой.

– Рано тебе еще мемуары, – улыбнулась в ответ Холли.

Странно как получилось – часа не прошло, как она впервые увидела Галю, а ощущение, что они всю жизнь знакомы, и даже больше. Будто они самые лучшие подруги.

– Знаешь, со временем даже тетя Оля прониклась. У тебя, говорит, Галка, и сухая ветка зацветает, будто ты какое-то слово волшебное знаешь.

– У меня бабушка так умела, – сказала Холли. – Еще, конечно, ей Цветочные человечки помогали.

«...Как тебе», – хотела договорить она, но не успела. Галя ее перебила удивленным восклицанием:

– А ты откуда про них знаешь?!

– Ну как же... – растерянно отозвалась Холли и посмотрела на Цветочных человечков. Одна из них – девочка в зеленом платьице – как раз приземлилась на блюдце и с интересом разглядывала печенье, которое было с нее размером. Холли осторожно, чтобы не напугать ее, отщипнула крошку и подтолкнула к крылатой девочке.

– Ты тоже их придумывала в детстве? – восторженно воскликнула Галя. – Знаешь, мне даже казалось, что я их видела на самом деле. Уж тетя Оля ругала-ругала меня за эти фантазии! Все говорила: «На цветочки таращиться еще куда ни шло, но видеть зеленых человечков, Галка, – прямая дорога в дурку. Ты это мне брось!» В общем, я ее, наверное, в конце концов послушалась и, когда подросла, перестала их видеть, – Галя неловко улыбнулась. – А знаешь, жаль. Они были милые. И, кажется, правда помогали мне с цветами. Мы с тобой, наверное, их придумали после сказки про Дюймовочку? Не помнишь? Я как-то уже и забыла, откуда они взялись...

– Наверное, – пробормотала Холли, с трудом поборов искушение сказать: «Да вот же они! Просто присмотрись получше!» Девочка в зеленом платьице как раз взяла предложенную крошку, положила на ладонь и теперь аккуратно ела, отламывая второй рукой совсем крохотные, невидимые кусочки.

– Ну а ты? – спросила Галя.

– Что? – вздрогнув, уточнила Холли, думая, что она все еще спрашивает про Цветочных человечков. Она как раз размышляла – а если бы не бабушка? Если бы ее точно так же в детстве убедили, что это все фантазии, возможно, Холли тоже перестала бы это все видеть? Возможно, вовсе не обязательно как-то специально отнимать Истинное зрение – достаточно просто убедить, что все, что ты видишь, на самом деле не существует?..

– Расскажи про себя. Что с тобой приключилось? Как ты тут оказалась?

И Холли, подумав, рассказала. Наверное, странно выкладывать случайной знакомой то, о чем не рассказывал даже давним друзьям. Но ведь дружба вовсе не определяется временем, она иногда проверяется им – и только.

Конечно, Холли слегка откорректировала свой рассказ. Убрала оттуда все странное. Отражения, тени, Зверя, Черный и Хрустальный гребни, тьму и лунный свет. Впрочем, тьма и лунный свет в любом случае присутствовали в этой истории, рассказывай про них или нет.

– Вот это да! – мечтательно протянула Галя. – Я прямо тебе завидую. Ой, извини, конечно, нечему тут завидовать. Когда всякие тайны, убийства и преследования – это со стороны кажется, что интересно. А жить во всем этом, наверное, очень тяжело. Просто у меня все так обыкновенно и скучно, вот и вырвалось. Цветы, муж, ребенок. Обыкновенно. Как у всех.

– Муж? Ребенок? – удивилась Холли.

– Ну да. Это я просто молодо выгляжу, – махнула рукой Галя, – мне часто говорят. Уже как-то хочется солидности, а не получается. Меня даже всякие проверяющие всерьез не воспринимают, говорят: девочка, позови взрослых, – она хихикнула. – То есть, конечно, не взрослых, а директора. А когда говорю, что это я, сразу никогда не верят.

– Моя бабушка тоже очень молодо выглядела.

– Значит, не зря ты меня с ней перепутала, – засмеялась Галя. – Вот как мы действительно похожи.

«Больше, чем ты думаешь», – Холли взглянула на ее Отражение, но ничего не сказала.

– Это, наверное, какое-то цветочное волшебство, – предположила Галя.

– Точно, – согласилась Холли.

– Ой, гляди, как уже поздно! Меня скоро муж начнет искать, лучше до этого не доводить.

– Строгий?

– Нет, просто очень сильно за меня волнуется. Ну, пойдем?

У Холли упало сердце. Дурочка, а на что она рассчитывала? Остаться в этом цветочном раю навечно? Это ведь не бабушкин сад, хотя и так похож. Даже с бабушкиным садом такие штуки не проходили – осенью все равно приходилось возвращаться к родителям. А тут чужой цветочный магазин. Не оставят же ее тут ночевать?..

– Да, пойдем, – старательно бодрым голосом сказала Холли. Ее выслушали и накормили – это уже немало. Пора и честь знать. Теперь, когда она отдохнула и перекусила, все кажется не таким безнадежным. В конце концов, сейчас уже теплые ночи, можно переночевать где-нибудь в парке.

– Сейчас, подожди, все выключу и закрою.

Пока Галя собиралась, Холли с грустью оглядывалась вокруг, прощаясь с розами, лимонным деревом и Цветочными человечками.

– Придется ехать на метро, из меня такой фиговый водитель, что Гоша запретил мне ездить в городе. Он и насчет загорода был против, но я уговорила. Как бы я к оранжереям добиралась?

– Гоша?

– Муж. Тебе он понравится. Он всем девочкам нравится, – Галя лукаво улыбнулась. – Он секцию ведет по борьбе, туда девочки ходят только, кажется, ради него. Ну зачем девочкам борьба, правда?

– Что значит – мне понравится? – растерялась Холли. – Куда ехать на метро?

– К нам домой, конечно. Я бы могла тебя тут в подсобке уложить, но тут совершенно неудобно, жестко, белья нет, душа нет и вообще. Думаю, это тебе не подходит. А у нас в гостиной удобный диван, всех гостей туда укладываем. Если поперек, четыре человека легко помещаются. Так что тебе там будет хорошо.

– Но я...

– Все, давай скорее, а то правда Гоша разволнуется, и Тимка там один, вот я балда, он же, наверное, проголодался уже!

Семейные тайны гали

– Тимка, привет! Как ты тут? Вижу, что нормально, ладно-ладно, мы тебя не отвлекаем. Это наша гостья, Холли, красивое имя, правда? Холли, это Тимка, мой сын, познакомься. И пойдем, видишь, он занят. Тимка, ужин через полчаса!

И Галя потащила Холли за собой. Это было хорошо, потому что иначе Холли бы так и стояла столбом, уставившись на мальчика, и они, конечно, неправильно бы все поняли. Тимка все-таки оторвал взгляд от компьютера, поднял голову, отягощенную толстыми кругами наушников, взглянул мимоходом на Холли и махнул ей рукой. И Холли успела махнуть ему в ответ – до того, как Галя захлопнула дверь.

– Только не вздумай меня жалеть, – буркнула Галя, захлопнув еще одну, кухонную, дверь.

– Я даже не... – растерянно сказала Холли. – Он такой...

Она хотела сказать «красивый», но осеклась, потому что Галя могла бы подумать – вот ужас! – что она издевается. Галя смотрела выжидательно и настороженно. Возможно, сейчас она жалела, что привела случайную знакомую в дом.

– Он... Как будто... светится, – старательно подбирая слова и чувствуя, что будто идет по тонкому льду, сказала Холли.

– Вот, ты тоже заметила! – обрадовалась Галя, и настороженность тотчас исчезла из ее взгляда и голоса.

– Да, – с облегчением кивнула Холли. И подумала: вот ведь проблема – говорить с человеком, который, скорее всего, видит чуть больше, чем другие, но непонятно, где граница этого «чуть». И что сказать, чтобы он, с одной стороны, тебя понял, а с другой – не решил, что ты выдумываешь или, хуже того, издеваешься.

– Я тоже это сразу увидела, – сказала Галя и принялась быстро накрывать на стол, махнув рукой на Холли: – Сиди, ты в гостях или где?.. Ну вот, я, знаешь, вообще не собиралась, конечно, никого брать. Он приемный – я не говорила? Я бы туда вообще не пошла, это все Сильвия. Мы с ней по другому поводу познакомились, на цветочном форуме, у нее свой сад там, в Америке. Ну вот, она приехала и вцепилась в меня: «Галья, пойдем со мной, я знаю, у вас такой там ужас, в домах инвалидов, я одна боюсь». И глаза испуганные, как у котика из Шрека. Вот балда, правда? – Галя хихикнула. – На пятнадцать лет меня старше, а такая дурында. Боится, но зачем-то приехала сюда – спасать совершенно незнакомого мальчика Толика, которого только на фотографии до этого видела. Я и спрашиваю – зачем? Она говорит: «Я могу – значит, надо. Хотя бы еще одному человеку сделаю хорошую жизнь, а если получится – счастливую. Значит, еще на одного живого и счастливого человека на земле будет больше». Я подумала: это аргумент. Что же делать, если ей пришлось ехать издалека, совсем из другого мира, потому что оказалось, что тут этот бедный Толик никому не нужен. Даже своим родителям. И я тогда пошла с ней, что делать.

Галя вздохнула, поставила на плиту кастрюлю, уменьшила огонь, спросила:

– Ты борщ будешь?

– Да я как-то...

– Если не любишь, могу тебе какой-нибудь другой суп сварить, у меня еще бульон есть.

– Не надо, что ты...

– Ну и хорошо, тогда все будут борщ, нечего отделяться от коллектива, – хмыкнула Галя. Помолчала, задумчиво помешивая в кастрюле, опять вздохнула. – Там, знаешь, действительно страшно. Я все думаю, как там Тимка смог... Столько времени... И не сломаться. Продолжать верить в людей. В доброту, вообще во что-то хорошее. Когда я его там увидела, он был привязан к кровати. Представляешь? – ее голос дрогнул. – Они сказали, чтобы не упал. Типа он дергается иногда, может упасть. И он лежал там связанный, как преступник, как арестант, даже хуже, потому что те могут хотя бы двигаться в своей камере, к окошку подойти, на небо посмотреть. А Тимка мог смотреть только в потолок. От одного этого можно с ума сойти. А еще запах, это грязное белье, страшные унылые стены, и другие дети... тут же... Один мальчик будто воет все время, другой... – Галя махнула рукой, и Холли показалось, что она смахнула со щек слезы.

Продолжила она чуть позже, другим, глуховатым голосом:

– Тимка тогда меня увидел и посмотрел – знаешь, как будто он упал в глубокий-глубокий колодец, и там, почти у самого дна, цепляется из последних сил за стены, чтобы не утонуть, и поднимает голову и смотрит на меня, будто я солнечный свет, который вдруг заглянул в этот колодец. Хотя на самом деле все было наоборот. Вот ты тоже увидела, да? И я тогда сразу заметила, как он светится. Даже до того, как он мне улыбнулся. И я тогда поняла, что не смогу его там оставить. Потому что иначе потом всю оставшуюся жизнь буду думать – как он там? Еще цепляется за стенки этого колодца или уже утонул? И представлять, как его свет потихоньку гаснет там, во тьме.

Галин голос дрогнул, она замолчала. Отвернулась к окну – наверное, все-таки вытирая слезы. Потом постояла над раковиной, подставив ладонь под воду. Продолжила тихо:

– Тетя Оля на меня орала, конечно. Надеялась, я передумаю. Говорила – ты сама еще девчонка, а уже собралась ярмо на шею себе повесить. Не понимала, что ярмо как раз было бы, если бы я его там оставила. А Гоша меня сразу поддержал. Сказал – пусть будет, как ты хочешь, а я тебе помогу. Я тогда еще все думала, идти ли за него замуж. Знаешь, как-то странно – мы с детства дружили, он меня всегда защищал и вообще заботился по-всякому. Замуж позвал, а я все сомневалась, вроде мы такие хорошие друзья, жалко, если это нашу дружбу испортит. С мужем рассориться и расстаться – нечего делать, сплошь и рядом такое, а хорошего друга потерять – это надо постараться. Вот мне его было бы очень жалко потерять. А когда я Тимку встретила, у меня эти все глупые страхи куда-то исчезли. Как-то, знаешь, даже взгляд на жизнь изменился. Стало сразу понятно, что важно, а что нет. Что если Гоша мне так дорог, значит, я его и не потеряю, глупо бояться. И еще глупее отталкивать. И вот, – Галя развела руками и улыбнулась, – так все и сложилось как-то очень хорошо и правильно. Я даже не предполагала, что буду когда-то такой счастливой, как сейчас... Я тебя заболтала совсем, да? Это я тебя отвлекаю, чтоб Гошу дождаться, он любит вместе с нами ужинать. И ты извини, что я тебя так от Тимки утащила. Просто люди по-разному на него реагируют. А ему бывает... неловко. И потом, я его действительно отвлекать не хотела. Если в наушниках – значит, музыку пишет. Потом, если захочешь, попросим его что-нибудь нам сыграть. Знаешь, я увидела, как ты застыла и на него смотришь, и подумала, что ты то ли растерялась, то ли испугалась... А кому будет приятно, если его пугаются. А ты, оказывается, как я, просто сразу заметила, как он светится, да?

– Конечно, – Холли кивнула. – Я только это сначала и увидела, а все остальное – потом.

И это была чистая правда. Холли сперва даже не заметила, что мальчик на инвалидной коляске. Что его тело и лицо перекошены, будто смяты на сторону, и одна рука подергивается. Потому что она смотрела на его Отражение. Яркое, сияющее, прекрасное. Будто вылепленный из солнечного света совершенный человек стоял за спиной мальчика, накрепко привязанный к искаженной внешней оболочке, которую видели остальные.

* * *

Когда бабушка начала рассказывать ей про Отражения и Тени, кроме теории она все старалась показать на практике. То есть на настоящих Отражениях и людях. Или Зверях.

И однажды специально приехала ранней весной в город, чтобы показать Холли кое-что особенное. Неожиданно встретила ее возле школы – Холли сначала этому обрадовалась, а потом даже испугалась: вдруг что-то случилось? Но бабушка ее успокоила.

– Сегодня мы с тобой идем на концерт, Цветочек, – торжественно сообщила она. – Это будет редкость, поэтому смотри внимательно. Ну и слушай, конечно, там должна быть хорошая музыка.

Музыка оказалась действительно очень хорошая. Сам композитор – молодой парнишка – играл ее сначала на флейте, потом на фортепьяно. На сцену его выводил сопровождающий, держа за руку. Подводил к инструменту, будто передавал из рук в руки – флейте или фортепьяно, – и отходил в сторонку. Можно было подумать, что музыкант слепой. Но видел он нормально. Хотя и спотыкался на ровном месте, словно не хотел идти, и кланялся неловко, быстро и робко, как в первый раз. Было видно, что больше всего ему хочется сбежать отсюда куда-нибудь подальше. Но он все равно зачем-то шел. А возле инструмента преображался. Когда зал затихал и погружался в полумрак и, наверное, можно было представить, что он пуст. Тогда Отражение музыканта – и так-то удивительное, слишком яркое – вспыхивало еще сильнее. Когда он играл, за его спиной будто пылал огненный шар – такой, что было почти больно на него смотреть.

Холли вышла из зала ошарашенная. Бабушка дала ей время прийти в себя, а потом объяснила:

– Так бывает, когда мы рождаемся людьми. Самые сильные и яркие из нас. И юные, которые не собрали еще достаточно Теней, чтобы найти равновесие между тьмой и светом. И человеческая оболочка не выдерживает. Она, видишь ли, не совсем хорошо годится для нас. Поэтому иногда ломается. Иногда умирает. Ты едва не умерла, когда родилась. Удалось тебя удержать... С трудом.

– Ты удержала? – спросила Холли и подумала, что и так знает ответ. Вспомнился вдруг подслушанный разговор, где бабушка сказала маме: «Ты давно отказалась от нее». Мама, наверное, смирилась, что Холли умрет, а бабушка продолжала за нее бороться. Кажется, мама так им этого и не простила. Бабушке – что она победила, дочери – что та выжила.

– Нитями из лунного света, – кивнула бабушка, – и из тьмы. Они еще крепче, только их потом и сложнее отвязать. Так что имей в виду, что парочка запуталась в твоих волосах и в твоей Тени – они, с одной стороны, делают тебя сильнее, но с другой – отчаяние и боль из-за этого ты будешь чувствовать ярче. Ну, надеюсь, что их будет немного в твоей жизни, – бабушка Берта улыбнулась и погладила внучку по голове. – Главное, ты выжила. И научилась более-менее управляться со своей оболочкой. Бывает-то куда хуже. Когда оболочка слишком сильно не соответствует внутренней сути, это очень сложно. Больно, тяжело. Представь, что птицу запихнули в тело лягушки. А тут разница еще больше. Суть бунтует, пытается сломать темницу, в которую попала, не понимая, что теперь будет привязана к этим обломкам на всю оставшуюся жизнь.

– Этот музыкант, он...

– Да. Это называется аутизм. Когда человек отказывается контактировать с другими людьми и со всем миром. Выбирает только то, что ему нравится. Например, музыку. Зато уж в выбранном такие люди часто достигают совершенства. Только об этом почти никогда никто не узнает, потому что они ведь отказались общаться со всем миром. Поэтому я тебе и сказала, что это редкость – то, что мы видели. Обычно никому не приходит в голову как-то научиться с такими людьми взаимодействовать. Их записывают в слабоумные – и все. Я ведь тебе говорила, что обычно людьми правят привычки и страх? Ну вот, это и есть страх перед непривычным. Проще сделать вид, что ничего такого вообще нет.

– Им, наверное, тяжело такими быть...

– Ну, быть человеком вообще непросто, милая.

– А зачем... – Холли замялась, раздумывая, как спросить о том, о чем она хотела. Бабушка ее не торопила.

Они медленно шли по набережной, солнце грело лицо, растапливало последние грязные кучки снега, оставшиеся еще с зимних уборок. Но от реки веяло холодом. Скоро пойдет лед с залива, и на несколько дней станет еще холоднее. А потом уже наступит настоящая весна, а там уже близко до конца учебного года – и можно будет наконец поехать к бабушке. Эта мысль – что ждать уже не так долго – немного примиряла Холли с тем, что бабушка Берта сегодня уезжает.

Возьми меня с собой прямо сейчас, чуть не попросила она, но сдержалась, только вздохнула. Понятно ведь, что это невозможно.

– Ты сказала: «Так бывает, когда мы рождаемся людьми», – все-таки решилась спросить Холли. Эти вопросы ее пугали, и она не была уверена, что хочет знать ответы. Проще, наверное, было бы вообще не думать ни о чем таком. Но, видимо, это и был тот самый страх, о котором говорила бабушка. – А тогда... кто мы? И зачем мы рождаемся людьми?

– Я не уверена, – задумчиво сказала Берта Аскольдовна, – что смогу тебе ответить, Цветочек.

Она остановилась, оперлась рукой о парапет набережной, посмотрела на воду.

– Не потому, что не хочу, – ты понимаешь, тогда бы я сама вовсе не заводила этот разговор. А потому что не знаю ответов.

Холли ошарашенно посмотрела на нее. Бабушка чего-то не знает?!

– Говорят, что когда-то мы делали это из любопытства. Самый лучший способ понять чей-нибудь мир – хорошенько осмотреться в нем самому, и не только осмотреться, а пожить в нем.

Бабушка вздохнула.

– Но это все было так давно, что никто точно не помнит, так ли это. И были ли другие причины. Еще я встречала мысль, что мы и люди – как бы набросок одного и того же совершенного прекрасного существа. И мы якобы постепенно развиваемся и движемся к этому идеалу, но в разных мирах и разными дорогами. По крайней мере, так это было задумано. Возможно, мы подошли чуть ближе. Или только некоторые из нас. Возможно, и некоторые из них.

– В разных мирах? – переспросила Холли еле слышно, затаив дыхание в ожидании бабушкиного ответа.

Берта Аскольдовна опять вздохнула, и ее плечи поникли, а всегда прямая спина чуть сгорбилась.

– Беда в том, Цветочек, что мы потеряли дорогу на Другую сторону. А многие из нас и вовсе забыли, кто они такие и что такое Другая сторона. Мы застряли здесь. Этот мир наказал нас за любопытство, поймал в ловушку. Мы прилипли к нему намертво, как глупые мошки к листу желтой клейкой бумаги, который издалека приняли за цветок. Нам остается только бестолково биться, приклеиваясь к нему еще больше.

– Но ты... Ты ведь помнишь? – испуганно спросила Холли.

– Не все, милая. И что-то забываю со временем. Видишь ли, лишние воспоминания, которые не вписываются в существующую реальность, постепенно выцветают, стираются. Мир закрашивает их, зашпаклевывает. Знаешь, как выравнивают трещины в стенах – потому что в них опасность разрушения дома. Мир заращивает трещины в нашем представлении о реальности, чтобы мы не разрушили ее. Возможно, так постепенно исчезла и наша дверь – дорога на Другую сторону. В этом, конечно, есть смысл и для нас – потому что если твое представление о реальности ей не соответствует, тут остаются всего три варианта. Первый, самый простой, – откорректировать представление. Второй – попытаться откорректировать реальность. Это, прямо скажем, мало кому удается.

– А третий? – спросила Холли.

– Когда не получается ни первое, ни второе, человек часто сходит с ума. Потому что не может понять, что на самом деле верно. И где он находится. Не пугайся, Цветочек, обычно все развивается по самому простому пути. А самое простое и самое скверное – откорректировать свое представление о реальности. У меня была подруга, мы росли вместе. А потом наши дороги разошлись, мы стали видеться реже. Она вышла замуж за обычного человека. Семья, дом, дети, внуки. Конечно, она никому ничего не рассказывала, да и кто бы ей поверил. И я чувствовала, что ей самой постепенно становится тяжело разрываться между двух миров – жить в обыкновенном, со своей семьей, друзьями, знакомыми – и одновременно помнить про тот, другой, о котором никто не знал, кроме меня.

И она стала все забывать. Про Отражения, про Истинное зрение, про Другую сторону. Я пробовала ей напоминать, но она первое время злилась, а потом смеялась, что я придумываю всякую ерунду. Сейчас она совсем старуха, еле ходит, потому что по человеческим меркам в ее возрасте уже положено быть старой и больной. Она почти потеряла обыкновенное зрение, что уж тут говорить про Истинное. Мы иногда видимся, я останавливаюсь у нее, когда приезжаю в город. Она считает, что я подруга ее дочери. Конечно, я не напоминаю ей, что мы ровесницы и дружим с детства. Это сейчас было бы для нее слишком, да и все равно бессмысленно – она просто не поверит.

Берта Аскольдовна стояла неподвижно, глядя на черную воду, медленно текущую внизу между гранитных берегов. Ее лицо было потерянным и печальным. Холли подумала: странно, что она рассказала это мне. А потом вдруг ей пришло в голову: а кому? Кому она могла бы рассказать, кроме меня? Может быть, это была ее последняя подруга?

Холли взяла бабушку за руку – и испугалась, какие ее пальцы холодные и будто неживые.

– Я не забуду, – пообещала она. – Я ничего никогда не забуду. И напомню тебе, если что.

– Спасибо, Цветочек, – сказала бабушка, и в ее глазах блеснули слезы.

* * *

– А вот и мой Гоша! – обрадованно вскочила Галя, услышав звук открываемой двери. И побежала в коридор. Холли осталась: ей было неловко лезть в непрошеные свидетели чужой встречи.

Впрочем, приоткрытая дверь оказалась ненадежной защитой. Холли услышала шорох снимаемой одежды, обрывки шепота, звук поцелуев. И покраснела, будто подслушивала специально.

И вдруг подумала – хотела ли она быть на месте Гали? Чтобы свой дом, надежный как крепость – никто сюда не придет без твоего ведома, не вынудит тебя бежать. Дом, где ты будешь делать все, что захочешь, а не что скажет или разрешит мама. Где тебя любят, ждут, понимают.

«Странно, девочки, наверное, сначала влюбляются в кого-нибудь и только потом начинают мечтать о своем доме, замужестве и всем таком. Я какая-то ненормальная. Хотя меня и правда сложно назвать нормальной. Если бы я кому-то рассказала, что вижу, – меня бы точно определили в психушку».

Интересно, но ей действительно до сих пор не пришло в голову в кого-нибудь влюбиться. Наверное, по той же причине не получилось ни с кем по-настоящему сдружиться. Дружба и любовь предполагают доверие, а Холли не могла представить, что она кому-нибудь рассказывает все про себя. Все важное. В этом-то и смысл дружбы – иначе зачем она.

Или основная причина в том, что Холли всегда боялась стать как та бабушкина подруга? Все забыть. Сперва просто притворяться перед другими, потом привыкнуть к этому, а потом устать разрываться между двух миров – и начать забывать самое важное. Бабушку, ее сад, Истинное зрение.

А может, что-то такое случилось и с Галей? И, скорее, происходит постепенно прямо сейчас, возможно, через некоторое время она совсем перестанет видеть все, что связано с Другой стороной... Даже то, как светится ее Тимка.

«Нет, – подумала Холли, – я так не хочу. Только не это».

– А у нас, кстати, гости, – сказала Галя, заходя на кухню. – Познакомься, это Холли. А это мой Гоша.

Холли с трудом сдержала вскрик. Хорошо, что она сидела, потому что ноги задрожали и стали ватными. Наверное, она бы упала, если бы стояла, а так просто вцепилась трясущимися пальцами в край табурета. На всякий случай. Потому что больше всего ей сейчас хотелось заорать и броситься вон из Галиного дома и бежать, не останавливаясь, пока он не останется далеко позади. Но она не двинулась с места. Возможно, потому, что оцепенела от ужаса. Или потому, что понимала: он ее все равно догонит, если захочет.

– Смотри-ка, – рассмеялась Галя, – как на тебя реагируют юные девушки! Признавайся, твои ученицы пялятся на тебя такими же восторженными глазами?

И она шутливо толкнула Гошу в бок.

Кажется, она приняла ужас на лице Холли за восторг. Вот и хорошо. Ужас в данной ситуации был бы куда неуместнее.

– Ты же знаешь, птенчик, мне никто не нужен, кроме тебя, – пророкотал Гоша и, усмехнувшись, обнял Галю за талию. У него оказался низкий, вибрирующий голос, как у огромного кота, если бы тот вдруг смог заговорить по-человечьи. Когда он отвел взгляд, с нежностью посмотрев на жену, Холли отмерла и смогла пролепетать невнятно:

– Извините... просто... Вы очень похожи на одного моего знакомого...

– Наверное, мы все встречались в какой-нибудь другой жизни, – весело предположила Галя. – Я ведь тебе тоже кого-то напомнила?

– Точно, – кивнула Холли, вымученно улыбаясь и стараясь не коситься на Гошу.

– Ну ладно, тогда давайте ужинать, а то мы с Холли уже умираем с голоду, да?

Холли послушно закивала. Она сомневалась, что сможет сейчас проглотить хоть кусочек. Потому что рядом с Галей, улыбаясь и нежно обнимая ее за талию, стоял Зверь.

И судя по тому, как он посмотрел на Холли – быстрым цепким взглядом, – он понял, что она его видит.

Обычно они нас убивают

Однажды Холли решилась об этом спросить. Можно, конечно, и дальше делать вид, что ответ может быть другой, нестрашный, но что от этого изменится? Бабушка, наверное, чувствовала ее сомнения и рассказывать не торопилась. Ждала, когда Холли сама спросит. Когда будет готова.

– Эти Звери... – Холли запнулась. От одного этого слова у нее похолодело в горле, а потом колючий холодок провалился вниз, будто она проглотила мятный леденец. Бабушка терпеливо смотрела на Холли, и та с усилием продолжила: – Что им надо от нас?

– Обычно... – бабушка помедлила, внимательно глядя на Холли, словно решая, что именно ей сказать. Но потом все-таки договорила: – Обычно они нас убивают.

– Как?!

– По-разному, – мягко ответила бабушка. И этот странный контраст между ее голосом и ласковым, будто извиняющимся взглядом напугал Холли еще больше, чем сами слова. – Иногда быстро. Иногда – долго. Как кошка, которая играет с мышью. Все-таки, видишь ли, они обычно хищники.

– Всегда? – очень тихо спросила Холли. Мятный леденец превратился в кусок льда и застрял в горле.

– Всегда. Когда им удается нас найти. Запомни, Цветочек: нельзя позволить Зверю тебя заметить, взять твой след. Если это случится, он уже не оставит тебя в покое. Единственный способ не попадаться – не привлекать их внимание. Прятаться так, чтобы они тебя не увидели. Понимаешь?

– Твой браслет спрячет меня?

– Да. Не снимай его. А когда встретишь Зверя, не позволяй ему понять, что ты его заметила. И все будет в порядке. Верь мне. Я так прожила всю жизнь, и видишь – ничего не случилось, – Берта Аскольдовна улыбнулась. Холли вздрогнула. Она не понимала, как можно говорить об этом и так спокойно улыбаться.

– Я не хотела бы тебя пугать, Цветочек, – бабушка погладила Холли по руке. – Но уж лучше все рассказать сейчас, зато потом это спасет тебе жизнь.

Бабушка обняла ее, прижала к себе, и только тут Холли поняла, как замерзла. Та ледышка в горле растеклась холодом по всему телу, заморозила его, превратила в ледяную статую. Но рядом с бабушкой было тепло и уютно, и Холли начала потихоньку отогреваться. Ей хотелось прекратить этот разговор, вообще забыть, что он был. Но оставался еще один вопрос, который Холли не давал покоя. Лучше спросить сейчас – и больше никогда об этом не говорить.

– За что? За что они это делают с нами? Убивают нас?

Она думала, что бабушка ответит что-нибудь неопределенное, вроде: «Потому что они хищники». Или: «Потому что им нравится играть с мышками, как большим страшным кошкам. А так получилось, что мы для них – мыши». Но Берта Аскольдовна, помолчав, сказала неохотно:

– Потому что когда-то мы охотились на них.

– Мы? – изумилась Холли. – И теперь они мстят?

– Возможно, – бабушка пожала плечами. – А может, это слишком сложное объяснение. Может быть, они просто чувствуют в нас опасность – и нападают первыми.

* * *

Холли не могла уснуть. Она вообще не представляла, как можно спать в одном доме со Зверем. Знать, что он тут, в соседней комнате, за стенкой. Возможно, прислушивается к твоему дыханию. Ждет, пока ты расслабишься и уснешь... Глупости, конечно, ему не нужно ждать, пока Холли уснет. Он и так может сделать с ней что угодно.

«Нельзя позволить Зверю тебя заметить». Холли не просто позволила себя заметить, она даже не попыталась убежать. Лежит теперь в постели, сонная и беззащитная, в двух шагах от Зверя. О чем она вообще думала? Почему не сбежала сразу же? Или не убегает сейчас, пока все уснули, всего-то нужно – потихоньку одеться, не обуваясь, на цыпочках прокрасться к двери, и... Галя обидится, ну и пусть. Еще день назад они вообще с ней не были знакомы.

Нет, бесполезно. Он все равно почует. Или выследит. Если захочет. Бабушка говорила: если он тебя заметил – уже не оставит в покое.

«Он ничего мне тут не сделает», – сглотнув, подумала Холли. Не захочет огорчать Галю. Кажется, он ее любит. Разве Звери вообще умеют любить? Может, он с Галей просто играет, как кошка с мышкой? Ладно, предположим, он все-таки не хочет ее огорчать и, к тому же, пугать Тимку – и не станет убивать Холли здесь. Тогда он дождется, пока она уйдет отсюда сама, и потом... Значит, здесь пока самое безопасное место? Ненадолго. Все равно ненадолго. Холли не сможет сидеть тут вечно, прятаться за спину Гали. Или... сможет? Временно, пока не придумает что-то еще?

А может, он ничего не боится. Просто выжидает. Специально ждет, пока Холли сходит с ума от страха. Наслаждается ее ужасом. «Иногда – долго. Как кошка, которая играет с мышью. Все-таки, видишь ли, они обычно хищники...»

Холли так измучилась от этих мыслей, что почувствовала почти облегчение, когда дверь распахнулась и на пороге появился Зверь.

Сердце заколотилось в горле, мешая дышать. Страх – кролик – шляпа. Ничего не выходило. Кролик истошно орал – а она-то не знала, что они кричат, – вырывался из рук, лягаясь сильными лапами и царапаясь когтями. Он не хотел в темноту шляпы. Он чуял, что на этот раз там не будет безопасно. Что безопасного места сейчас не осталось вообще – Зверь найдет Холли где угодно. Все бабушкины уроки оставаться спокойной рядом со Зверем, не показывать страх – рассыпались прахом. Потому что раньше ни разу Зверь не замечал Холли и не смотрел на нее вот так – пристально и изучающее. Все, на что у нее сейчас хватило самообладания, – не заорать. Да и то потому, что в горле колючим шершавым комком прыгало сердце.

«Они убивают нас». «По-разному». «Всегда. Когда им удается нас найти».

И вот это случилось. Он нашел Холли.

– Ты меня боишься, – укоризненно сказал Зверь низким гортанным голосом – что-то среднее между басовитым кошачьим мурлыканием и недовольным рычанием.

От этого голоса ужас накатил на Холли как прилив, захлестнул холодной волной. Она попыталась бороться с ним – не паниковать, глубоко дышать, попробовать не смотреть на Зверя – хотя бы сосредоточиться на его человеческом облике.

Он был красив. Наверное, Галя недаром посмеивалась насчет влюбленных учениц. На человеческий взгляд он был действительно очень красив. В отличие от всех Зверей, которых раньше видела Холли. Не считая, конечно, Оски-Ньота, но у того вообще были какие-то странности с внешностью. Если, конечно, Холли все не примерещилось со страху.

А еще, в отличие от всех остальных Зверей, у Гоши внешний человеческий облик на редкость гармонично сочетался со звериной сутью. Он был высок, широкоплеч, но при этом строен. Гибкость, сила и красота сквозили в каждом движении, точном и неторопливом, будто и правда это был огромный кот, на некоторое время превратившийся в человека. И Холли не сомневалась, что при необходимости он может двигаться быстро, даже молниеносно, как хищник, настигающий добычу. Например, мышку, с которой он решил поиграть.

– Боишься, – повторил Зверь. И добавил, чуть помедлив, будто подбирал верное слово: – И это раздражает.

– Извини... те... – пролепетала Холли, со страху сама не понимая, что говорит. Она что – только что извинилась перед Зверем, что он пугает ее до обморока?!

Зверь тихо засмеялся, и от этого звука у Холли побежали мурашки по телу. Если бы она сама была зверем, наверное, у нее на загривке встала бы дыбом шерсть.

– Я не собираюсь тебя пугать, – сказал он, насмеявшись вдоволь.

«А что ты собираешься со мной сделать?» – хотела спросить Холли, но только испуганно сглотнула.

– Вы меня боитесь, – голос Зверя был очень тихим, но Холли слышала четко каждое слово, будто он шептал ей на ухо, а от его мурлыкающей кошачьей интонации у нее словно теплый ветерок гулял по коже. Страх, странно перемешанный с удовольствием. – Такие, как ты.

– Галя такая же, – преодолев судорогу в горле, сказала Холли.

– Другая, – мотнул головой Зверь. – Она особенная. Единственная.

В его голосе появилась нежность и одновременно угроза, как будто он даже так, интонацией, защищал свою Галю. Предупреждал: не тронь, мое. Даже не думай обидеть ее, я не позволю. Холли неожиданно подумала: «Я бы хотела, чтобы кто-то говорил обо мне так же. Пусть даже Зверь». И сейчас же испугалась этой мысли.

А Зверь сказал то, что Холли только что почувствовала в его голосе:

– Не вздумай напугать ее или обидеть. Наговорить какой-нибудь ерунды.

– Я буду молчать, – быстро пообещала Холли. Страх немного отпустил ее. Зверь пришел договариваться. Значит, он не собирается ее убивать. По крайней мере, сейчас.

– Хорошо, – он некоторое время пристально смотрел на Холли, будто пытаясь понять, врет она или нет, потом одобрительно кивнул. Шагнул было назад, к двери – Холли с облегчением выдохнула, – но вдруг остановился и спросил: – Ты знаешь, что на тебе метка?

– Что? – удивилась Холли.

– Маячок. Кто-то следит за тобой.

Зверь опять шагнул в комнату – абсолютно бесшумно, перетек с одного места на другое и вдруг очутился рядом с диваном.

– Встань к свету, – велел он. – Вот тут, под окном.

Метка?! Кто-то следит? Кто?! Ошарашенная Холли послушно выбралась из-под одеяла, поджимая босые ноги на прохладном полу, встала в пятно лунного света. И только потом сообразила, что делает. Вылезла из постели, как загипнотизированная, и стоит перед Зверем в одном белье! Ойкнув, она рванулась обратно к дивану, но Зверь поймал ее за руку и тихо недовольно рыкнул:

– Стой смирно, не мельтеши. Я его вижу.

И еще одним гибким неуловимым движением вдруг оказался перед ней на коленях.

Холли оцепенела. Представила вдруг, как это выглядит со стороны – она стоит в темноте полуголая возле постели, а Галин муж – на коленях перед ней. А если... Если Галя зайдет?!

– Не дергайся, сказал же, – сердито пробурчал Зверь. Он что-то сосредоточенно высматривал в воздухе возле бедер Холли, кажется, даже принюхивался. А потом вдруг быстро выбросил руку вправо – стремительным, почти неуловимым движением, каким кот ловит на лету муху, – и потащил из воздуха что-то невидимое, но будто сопротивляющееся.

Холли вскрикнула и тут же зажала ладонью рот – не хватало и вправду разбудить Галю, чтобы она заглянула посмотреть, отчего это не спится беспокойной гостье.

Руку Зверя до локтя обвивала черная блестящая змея, а ее длинный хвост тянулся к Холли. Зверь дернул рукой, хвост оборвался, змея безжизненно повисла. Зверь удовлетворенно хмыкнул, поднялся, шагнул к окну, распахнул форточку и вышвырнул змею туда.

– Что! Что это... – пролепетала Холли, пятясь от окна и стараясь ничего не задеть. Потом она уперлась спиной в шкаф и остановилась, ощупывая дверцу и всерьез размышляя, не залезть ли вовнутрь. На всякий случай.

– Маячок, сказал же, – пробурчал Зверь. – Все уже, не дергайся.

– А кто его...

– Откуда я знаю? – удивился Зверь. – Тебе виднее. Ты что там застряла? Замерзнешь.

И, не обращая больше внимания на Холли, он пошел к двери.

Но на пороге все-таки обернулся.

– Ты мне не нравишься, – вдруг сказал он. – Лучше бы ты ушла.

Холли растерянно переступила с ноги на ногу – на полу было холодно стоять босиком – и зябко обхватила себя за плечи. По-хорошему, нужно было вернуться под одеяло, но ей не хотелось это делать при Звере. Странно – стоять перед ним в одном белье она уже почти не стеснялась, а лезть при нем в постель было неловко. И еще почему-то ей стало обидно из-за его слов. Какая-то ерунда – несколько минут назад она умирала от ужаса перед ним и хотела сбежать как можно дальше, а теперь ей обидно, что он не хочет ее видеть.

Зверь вздохнул, наверное, огорченный, что не дождался от нее обещания немедленно убраться отсюда.

– Я бы не стал тебе помогать, – продолжил он, надеясь все-таки донести до Холли мысль, как он ей тут не рад, – мне просто не хотелось, чтобы ты привела в мой дом того, кто повесил тебе маячок. От таких, как ты, всегда одни неприятности.

Он чуть помедлил, потом неохотно добавил:

– Но если Галя хочет, ты можешь остаться. Только не вздумай ее огорчать, поняла?

– Да, я поняла. Спасибо. Подожди! – окликнула его Холли, и Зверь замер и обернулся с недовольным видом. Его глаза блеснули в темноте, как у настоящего зверя, а может, это просто лунный свет дотянулся до его лица. Но Холли напомнила себе, что это все-таки Зверь, несмотря ни на что. Непредсказуемый и опасный. Ей опять стало страшно и захотелось, чтобы он скорее ушел. А потом она подумала – когда еще получится вот так просто поговорить со Зверем, не расплатившись жизнью за разговор. И спросила: – Ты можешь ответить на один вопрос? Как вы видите... Как ты видишь нас? Таких, как я?

Он помолчал, задумчиво глядя на Холли, будто размышляя, что ей сказать. Она уже решила, что он не ответит. Может, это что-то личное. Какая-нибудь секретная информация, которую Звери не могут выдавать кому попало, особенно таким, как Холли. Но потом он все-таки неохотно сказал:

– Как лунный свет. Как огонь костра в ночи. Как маяк в темноте. Он режет глаза. Иногда пугает. И зовет. Так что невозможно не пойти на его свет.

* * *

Холли не могла уснуть. Думала о последних словах Зверя.

Все оказалось не так. Что она знала, во что верила, чего больше всего боялась. Бабушка Берта сказала ей неправду? Или... Она сама не знала, как все на самом деле?

Звери – хладнокровные твари, чудовища, безжалостные убийцы. От них нет спасения, можно только не попадаться им на глаза. Если тебя заметил Зверь – ты умрешь.

Зверь ее не тронул. Наоборот – он ей помог. Холли ему не нравилась, ему хотелось вышвырнуть ее из своего дома, но он не стал. Пожалел? Ее пожалел Зверь?!

Зверь любил Галю, заботился о ней. Оберегал ее от всего, даже от того, что могло ее просто огорчить.

«Как огонь в ночи. Как маяк в темноте... Невозможно не пойти на его свет».

«Когда-то мы охотились на них».

Значит, такие, как Холли, когда-то охотились на Зверей. И, получается, те приходили к охотникам сами? Как мотыльки на огонь? Как заблудившиеся на свет маяка? Приходили, потому что не могли сопротивляться зову... И их убивали?!

Это была охота или избиение? Кто из них был чудовищем? Охотники или Звери?

Холли заметила, что плачет. Тихо, чтобы никого не разбудить. Чтобы не услышал Зверь – наверное, у него отличный слух, и рыдания будут мешать ему спать. Уж если просто безмолвный страх его раздражал. И вообще это свинство – плакать в гостях у тех, кто тебя приютил, накормил и, по сути, спас. Галя может подумать, что сделала что-то не так, забеспокоиться. А Зверь, то есть Гоша, велел ее не огорчать. Глупое требование. Холли сама ни за что не хотела ее огорчать. Поэтому нельзя было допустить, чтобы Галя услышала плач. Но Холли вдруг стало так жалко Зверей. И стыдно за то, что она про них раньше думала. Считала чудовищами. Наверное, среди них все-таки есть чудовища – не на пустом же месте все это придумала бабушка Берта, к тому же совершенно точно существовал Зверь, который ее убил. Но и среди обыкновенных людей хватает чудовищ. И, наверное, среди таких, как Холли. По крайней мере, те, кто когда-то охотился на Зверей, пользуясь притяжением, которому они не могли противостоять. Эти охотники уж точно чудовища.

Потом Холли все-таки уснула. И во сне она скакала на сияющем, будто из лунного света сотканном коне во главе улюлюкающих охотников. Свора призрачных псов с огненными глазами неслась впереди, заливаясь жутким гулким лаем. Впереди, спотыкаясь, бежал измученный Зверь, его шкура была изорвана и залита кровью. А потом прямо над ухом Холли свистнуло копье, догнало Зверя, вонзилось в его бок. Он споткнулся, псы, взвыв, кинулись на него, а Холли вдруг поймала тускнеющий взгляд Зверя. Тоскливый и отчаянный. Умоляющий о помощи.

Она проснулась, тяжело дыша, вцепившись в одеяло судорожно сведенными пальцами. И даже не сразу сумела их разжать. Руки болели, будто и вправду всю ночь сжимали поводья бледного коня. И взводили арбалет, чтобы стрелять в Зверя.

Музыка тима

Квартира была пуста. Ни Гали, ни Зверя – то есть Гоши – не было. На кухонном столе стояла миска с оладьями, заботливо прикрытая полотенцем. Рядом лежала записка: «Приятного аппетита! К обеду вернусь. Галя».

Холли заглянула под полотенце, ухватила один оладушек, откусила и от удовольствия зажмурилась. Подумала, что, может, это все-таки бабушка вернулась в Галином облике, просто забыла, кто она такая? Цветы, теперь оладьи – чем не доказательства?

Перед дверью в комнату Тима Холли замялась. С одной стороны – нечего шарахаться по чужой квартире, как у себя дома. С другой – вежливо было бы поздороваться. К тому же вчера, кажется, у них знакомство не задалось. Победила другая сторона – еще бы, – и Холли нерешительно толкнула дверь, готовая ретироваться, если что не так.

Тим сразу ее увидел, опять махнул рукой.

– Привет! – сказала Холли, сомневаясь, что он ее слышит из-за наушников. – Доброе утро, то есть день. Хочешь чаю с оладьями?

Тим сдвинул наушники на шею, посмотрел на Холли, потом опять уткнулся в монитор.

Она уже хотела уйти – нет так нет. Но вдруг он сказал странным механическим голосом:

– Привет! Спасибо, я уже ел.

Холли вздрогнула. А потом сообразила: это динамики. Тим, наверное, набирает слова на компьютере, а тот их озвучивает. А она, балда, испугалась.

– Ладно, – ответила ему Холли, – тогда я пойду одна перекушу. Очень вкусные оладьи, я один уже попробовала.

– Знаю, – ответил Тим голосом компьютера и вроде как-то даже умудрился хихикнуть: – Мама очень вкусно готовит. Папа всегда говорит, что из-за нее скоро растолстеет.

– Ну это ему пока не грозит, – заметила Холли и вдруг смущенно вспомнила, как он стоял ночью возле двери, а потом шагнул к ней – быстрый, гибкий, грациозный. И как потом лунный свет отражался в его глазах, когда он смотрел на него. Э, нет. О чем она вообще думает? – Ладно, я пойду!

– Приятного аппетита! Если захочешь, заходи после завтрака, я тебе что-нибудь сыграю.

– Обязательно, – пообещала Холли, – я люблю музыку. Когда была маленькая, училась в музыкальной школе.

– А потом?

«А потом умер папа, и я больше не хотела подходить к фортепьяно. А мама не настаивала. Ей было, кажется, все равно».

Но этого она, конечно, говорить Тиму не стала.

– Потом бросила, – Холли пожала плечами. Она попыталась сказать это небрежно, но почему-то не получилось. Как будто ей было до сих пор больно об этом думать. – Наверное, это не мое.

– Я не брошу, – сейчас же ответил Тим, и странно, Холли почудилось в машинном голосе волнение, хотя, конечно, такого быть не должно. – Это мое.

– Тогда, конечно же, нельзя бросать ни в коем случае.

* * *

Холли не ожидала от музыки Тима ничего особенного. Что он может – всего-навсего маленький мальчик, который с трудом управляется даже с собственным телом, не говоря про какие-то другие предметы. Да еще и просто компьютер с синтезатором вместо нормального рояля. То есть она, конечно, видела по Отражению, что Тим необычный, очень яркий, вероятно талантливый – и наверняка мог бы даже когда-нибудь сравниться с папой, если бы не исковерканное тело, ставшее ему тюрьмой. Даже тот музыкант, которого они слушали с бабушкой, физически был в нормальной форме.

Поэтому Холли заранее приготовила одобрительную улыбку, которую собиралась подарить Тиму независимо от результата его музицирования. Сама по себе попытка что-то сыграть в его состоянии уже была достойна похвалы.

Но эта улыбка так и осталась невостребованной.

Музыка Тима ее потрясла – и даже не потому, что маленький полупарализованный мальчик не мог так сыграть. Пожалуй, ни один из известных Холли музыкантов, кроме, может быть, папы, не смог бы так сыграть.

Музыка стихла. И только через некоторое время Холли осознала, что уже давно сидит в тишине, потрясенная, ошеломленная, не замечая, что слезы текут по ее щекам.

Тим тоже молчал, и она вдруг спохватилась, что так и не сказала ему ни слова. И пробормотала сбивчиво:

– Это было... Это было так прекрасно!

– Я рад, что тебе понравилось, – ответил механический голос, и Холли пожалела, что не может различить в нем эмоции Тима.

– Не просто понравилось, – горячо сказала она, – мне очень-очень понравилось! Понимаешь? Я люблю музыку... Раньше любила, но мне никогда, почти никогда... Папа умел иногда так невероятно играть, но он был очень знаменитый музыкант...

– Это было про тебя, – перебил ее Тим.

– Что?

– Музыка. Я написал ее про тебя. Сегодня ночью.

– Ты ее написал?!

– Она называется «Ручей».

– Что?!

– Тебе не нравится название?

– Нет. То есть нравится. Наверное. Но почему ручей? Нет, погоди, какого он цвета, этот ручей?

– Это важно? – на лице Тима, кажется, отразилось недоумение.

– Да. Если ты увидел меня так – это, конечно, важно.

Холли затаила дыхание, не понимая, почему ее вдруг так напугала мысль, что он сейчас скажет: «Черного».

– Я просто видел воду, которая пытается найти дорогу среди камней, – чуть запинаясь, ответил механический голос Тима. А потом, через некоторое время, добавил: – Маленькую воду среди больших камней. Мне кажется, неважно, какого она цвета. Это же вода. Она может быть разной.

Холли изумленно посмотрела на него. Он удивил ее дважды – сперва этой невероятной музыкой, а потом – этими словами. И она задумчиво ответила:

– А знаешь, ты, наверное, прав. Это и правда неважно. Спасибо тебе, Тим. Это прекрасная музыка.

В таком растерянном состоянии ее обнаружила Галя.

– Твои оладьи прекрасны, – сказала ей Холли. – А твой сын просто невероятный. Он потрясающе талантливый композитор, замечательный музыкант и к тому же изрекает такие мудрые вещи, до которых я сама не додумалась бы и через пятьдесят лет. Откуда такие берутся?

– Я нашла его привязанным к кровати в палате с умственно отсталыми детьми. Я же тебе говорила, – коротко ответила Галя. Но ее глаза весело блестели. Кажется, ей понравилось все, что сказала Холли. – Какие у тебя планы? Можешь помочь мне отвезти цветы в магазин. Так себе занятие, конечно, придется носить нетяжелые, но неудобные пакеты – к самому входу я подъехать не смогу. Но зато развеешься, что-то ты бледненькая.

– Конечно! – Холли вскочила, довольная, что может хоть как-то помочь Гале, хоть немного отплатить за то, что она сделала.

Ловушка

– Осторожно, – сказала Галя, – это розы. У них шипы.

– Я знаю, – улыбнулась Холли, принимая сверток.

И тут она заметила Зверя. Не Гошу, совсем другого. Он стоял в подворотне, перекрывая выход из двора, где они с Галей вынимали цветы из машины. И внимательно смотрел на них. Сердце Холли заколотилось, руки задрожали, и она едва не выронила сверток с розами.

В его массивной фигуре и угрюмом лице Холли почудилось что-то знакомое. И вдруг она вспомнила – это был тот самый Зверь, что когда-то выслеживал ее возле школы, а потом возле дома после смерти бабушки. По его внимательному взгляду Холли поняла, что он тоже узнал ее. И что, наверное, он не случайно проходил мимо. А как-то выследил ее.

– У твоего магазина вход вон там? – тихо спросила Холли, наклоняясь к Гале и делая вид, что поправляет цветы.

– Да, – чуть удивленно ответила Галя.

– Сделай, пожалуйста, как я скажу. Сейчас закрой машину. Но не багажник – у тебя тут ничего ценного, кроме цветов? Скажи мне громко, что сейчас вернешься, и иди открывать дверь магазина...

– Что случилось? – перебила ее Галя, таким же шепотом.

– Заходи внутрь, не жди меня, – торопливо продолжила Холли. – Будь готова очень быстро закрыть дверь. Если я не успею...

– Холли! Это тот тип в подворотне, да?

– Он очень опасен. Просто поверь мне.

– Ладно, хорошо, сделаем, как ты хочешь. Только имей в виду, я не стану закрывать дверь, пока ты не войдешь. Поняла? Я тебя дождусь.

Холли успела. Она вообще не была уверена, что Зверь погнался за ней, у нее слишком громко стучало сердце, чтобы она смогла расслышать что-нибудь, кроме этого бешеного стука, отдающегося в ушах. И еще какое-то время после, когда она стояла уже внутри, за закрытой дверью, прижавшись к стене, стиснув сверток с цветами, а Галя тормошила ее:

– Эй, с тобой все в порядке?

– Да. Да, извини.

– Это ты извини, – вздохнула Галя, – дурацкая была идея взять тебя в магазин. Ты ведь рассказывала, что за тобой охотится какой-то маньяк. Это он? Он убил твою бабушку?

– Нет, это другой. Но он тоже опасен, – задыхаясь, пробормотала Холли.

– Эй, – Галя скептически выгнула бровь, – не то что я тебе не верю, но не слишком ли много маньяков в твоей жизни?

«Что бы ты подумала, если бы я рассказала, что еще один живет вместе с тобой?» – подумала Холли, но, конечно же, не стала произносить это вслух.

– Если тебе кажется, что у тебя паранойя... – с трудом улыбнулась Холли.

– Ну да, это не значит, что никто за тобой не следит, – согласилась Галя. – Но знаешь, мне кажется, ты немного преувеличиваешь. Нельзя шарахаться от всех людей неприятной наружности, ну или тех, которые тебе кого-то напоминают. Давай-ка, заберу у тебя цветы. И поставлю чайник. И, кстати, пора открыть магазин. Ты пока посиди, выпей чайку, а я заберу из машины оставшиеся цветы.

– Нет! – воскликнула Холли.

– Что – нет?

– Пожалуйста, не выходи!

– Почему?

«Потому что ты светишься так же, как я. Он пришел за мной, но ты такая же. А значит, ты в такой же опасности».

Но, конечно, она не могла сказать это Гале. Та и так смотрела на Холли с некоторым сомнением.

– Потому что... Он видел, что ты со мной. Ты тоже в опасности. Я не прощу себе, если...

– Ладно, ладно. Хорошо. Цветы немного полежат в багажнике, сейчас прохладно, ничего с ними не произойдет. Если тебе будет так спокойнее.

– Да, спасибо.

– Эй, да у тебя пальцы в крови! Я ведь говорила, что у роз шипы, – Галя расстроенно покачала головой. – Я сейчас сама принесу тебе перекись и поставлю чайник. Просто посиди тут, ладно?

Когда Галя выглянула из подсобки, Холли поймала ее и затолкала обратно.

– Извини, – виновато и торопливо пробормотала она. – Просто сейчас выходить нельзя. Он там. Заглядывал через витрину. Наверное, он вычислил, куда вела задняя дверь.

– Ну, для этого не нужна высшая математика, – буркнула Галя и с сомнением уточнила: – Ты уверена, что это он?

– Да.

– Я вызову полицию.

– И что ты скажешь? Что какой-то тип заглядывал через витрину в твой цветочный магазин? Ты ведь и сама мне не очень-то веришь...

– Холли...

– Ты ведь не веришь?

– Ну, в общем... Ладно, давай выпьем по чашечке чая, я его все равно заварила, не пропадать же. А твоему маньяку как раз пока надоест целовать закрытую дверь, и он свалит. У маньяков же наверняка есть еще какие-нибудь другие дела, кроме как подглядывать через витрины за хорошенькими девушками?

– Надеюсь на это, – вымученно улыбнулась Холли.

Она сомневалась, что Зверь так просто уйдет, но пока не стала говорить это Гале.

– Ну что, он все еще там? – хмуро спросила Галя через полчаса.

– Пожалуйста, не выглядывай так.

– Ладно-ладно. Может, он просто хочет купить букет любимой девушке? Хотя судя по его мрачной роже – скорее, сварливой жене на юбилей. Но, знаешь, сварливые жены куда более привередливы в вопросах подарков, чем любимые девушки. Ему, наверное, просто понравилась моя витрина, а главное – ценник. Я специально его поставила на входе. Еще он видит на двери часы работы и недоумевает, почему до сих пор закрыто. Смотри-смотри, вот еще одна – она точно не маньячка, они не носят таких милых шляпок и модных пальто. Наверняка это покупательница. Она бы взяла у меня букет из роз. Огромный букет. Такие всегда берут розы, и самые дорогие. И, смотри, твой маньяк даже не открутил ей голову, а что-то спросил. Должно быть, теперь они оба недоумевают, почему часы работы не соответствуют собственно работе. Кстати, если ты считаешь, что можно так успешно вести бизнес – закрывать дверь перед носом у покупателей, а самой прятаться в подсобке, ты очень сильно ошибаешься. Давай я все-таки открою, а ты пока посидишь в подсобке одна?

Холли, кусая губы, смотрела на решительное Галино лицо и не знала, как ее переубедить. Что сказать, чтобы она поверила.

– Галя, пожалуйста... Давай сделаем еще одну вещь, и после этого, надеюсь, он уйдет. И можно будет нормально работать. И если получится, ты даже не упустишь свою богатую покупательницу. У тебя же ценники на всех цветах? А замок на двери ты умеешь открывать с пульта?

– Ну да. Гоша так сделал. Сказал, что мне будет удобнее. И безопаснее. Что ты задумала?

– Сейчас. Мне сначала нужно кое-что сделать.

Точнее, кое с кем договориться – но этого Холли, конечно, добавлять не стала. Просто осторожно, по стеночке, так, чтобы ее не было видно через витрину, добралась до лимона. Цветочные человечки тотчас оставили в покое цветы и заинтересованно подлетели к ней. «Сумеют ли они меня понять? И умеют ли они плести мерцающий полог?» – запоздало засомневалась Холли.

* * *

Дверь щелкнула, открываясь. Зверь как раз в очередной раз проверял ручку, модно одетая дама рядом заглядывала сквозь витрину, неодобрительно поджав губы.

– Открыто, наконец-то, – воскликнула она. – Я уже думала уходить.

И, цокая каблучками, прошествовала внутрь, царственно кивнув Зверю, распахнувшему перед ней дверь.

– Прекрасные розы, – одобрила она, вынимая из вазы длинный цветок и придирчиво щупая бутон тонкими холеными пальцами, – так и знала, что я даже издалека и даже через мутное стекло все отлично вижу! Так, а где персонал?

Она процокала к стойке и удивленно уставилась на объявление.

– Вы только посмотрите, – обратилась она к Зверю, который внимательно оглядывался вокруг, не обращая внимания на цветы. – «Дорогие покупатели, берите все, что понравится, цены указаны, деньги, пожалуйста, оставьте на тарелочке. Упаковка – бесплатно, выбирайте любую. Спасибо!» Как странно. Впрочем, это даже мило и как-то по-европейски... Вообразите, милейший, мы как раз недавно из Германии, там совершенно та же история. Едешь вдоль цветочных полей, останавливаешься – набираешь цветов, сколько нужно, а плату кладешь в ящичек возле дороги. И никто, разумеется, ничего не контролирует. Вот что значит – цивилизация!

Разглагольствуя, дама деловито выбирала розы.

– Вы согласны? – строго спросила она у Зверя.

Тот буркнул что-то неопределенное. Зайдя за стойку, он оглядывал пустой коридорчик, ведущий к заднему выходу, и подсобку, дверь в которую была гостеприимно распахнута.

Дама хмыкнула, бросила деньги на стойку, подозрительно покосилась на молчаливого собеседника и удалилась, цокая каблучками. Дверь за ней громко хлопнула.

Зверь прошелся по коридорчику, подергал вторую дверь, заглянул в туалет и подсобку. Потом постоял посреди магазина, оглядываясь и вроде как принюхиваясь, при этом его Тень будто отступила на шаг и стала крупнее и темнее. Она была похожа на огромного черного медведя, вставшего на дыбы, и внимательно поводила вокруг длинным подергивающимся носом. Потом она опять побледнела, и Зверь наконец, решительно развернувшись, ушел, мягко прикрыв за собой дверь.

– Думаешь, он не вернется? – тихо спросила Галя. Ее голос был испуганным. Кажется, поведение Зверя ее впечатлило и заставило поверить словам Холли.

– Думаю, да, – шепотом ответила Холли. И подумала: хорошо еще, что Галя не видела медведя. Или, может, увидела что-то такое – или почувствовала, то-то ее голос был таким дрожащим. – Но давай еще немного подождем.

Минут через десять она осторожно раздвинула остатки мерцающего полога, поблагодарила Цветочных человечков и, взяв Галю за руку, вывела ее из убежища за лимонным деревом.

– Что это вообще было? – растерянно спросила Галя, попробовав, по примеру Холли, ухватить обрывки полога, но промахнулась.

– Ты видишь?

– Ну вроде что-то такое блестит, – неуверенно ответила она. – И когда мы там сидели, такая была пленочка, через нее еще было плохо видно. А с той стороны, наверное, не видно совсем? То-то они нас вообще не заметили.

– Ну, это такая штука... Для невидимости, – неопределенно сказала Холли, решив, что про Цветочных человечков ей рассказывать пока рано. Но если так пойдет дело, Галя, пожалуй, скоро сама их увидит. Ведь если можно разучиться видеть странное, то можно, наверное, точно так же и научиться. «Интересно, – подумала Холли, – а я сама могла бы вернуть себе Истинное зрение без волшебной мази? Может, я просто слишком сильно поверила в то, что это невозможно?..»

– Это все как-то странно, – пробормотала Галя. – Ой, посмотри, она даже оставила денег больше, чем надо! Пожалуй, я сохраню твое объявление – это отличный способ! И не надо торчать за кассой!

– Ну ты же понимаешь, что это будет работать только с честными людьми, – улыбнулась Холли. Она была рада, что Галя отвлеклась от неудобных вопросов, как отвечать на которые – непонятно.

– Ну да, – согласилась Галя, – у нас все-таки не Германия. Перевес, скорее всего, будет в пользу любителей халявы. А жаль, это так удобно. Ладно, слушай, я считаю, на сегодня уже как-то многовато впечатлений. Пожалуй, я позвоню Гоше, чтобы он за нами заехал.

– Да, это будет здорово, – согласилась Холли.

Она подумала: раз Зверь убедился, что их тут нет – вряд ли он будет караулить их на выходе. Галя права, наверняка у него полно еще каких-нибудь дел. Но с Гошей возвращаться домой было бы как-то спокойнее. Вот удивительно, кто бы сказал раньше, что Холли будет считать общество Зверя успокаивающим и безопасным!

Гоша приехал через полтора часа, к тому времени как раз начало темнеть. Галя не стала его пугать и рассказывать про маньяка и тем более – про полог невидимости, просто сказала, что ей нужно забрать из магазина кое-что тяжелое. Поэтому, видимо, он не очень торопился.

Галя как раз успела проверить работу «без продавца» на нескольких покупателях. Счет пока был 3:2 – то есть три раза Гале приходилось выскакивать из-за стойки, где она читала книжку и украдкой следила за обстановкой, и останавливать покупателя, намеревавшегося смыться с бесплатным букетом.

– Ну, можно сказать, ничья, – с некоторой грустью резюмировала она, – и это если считать самую первую, с розами. Нет, не Германия... А я-то думала – сиди теперь в подсобке, попивай чаек, читай книжки. Даже решила диванчик поудобнее туда прикупить. Видно, ничего не выйдет.

Галя вздохнула. Кажется, она уже забыла – и про маньяка, и про странный полог невидимости, под которым они совсем недавно прятались. Это было хорошо, потому что Холли тоже не хотела об этом говорить. Было так уютно сидеть рядом с Галей среди цветов, смотреть, как вокруг порхают, щебеча, Цветочные человечки, и представлять, что это как будто бабушкин сад. Тот, каким он был раньше. И нет никаких Зверей.

Ладно, кажется, ей удалось избавиться от Зверя-Оски, и этот второй, то есть первый, Зверь тоже пока ее потерял. Их с Галей. Интересно, как он вообще ее нашел? Хотя глупый вопрос. Гоша ведь сказал: «Как огонь костра в ночи. Как маяк в темноте...» Может быть, это как раз около Гали они вьются, как мотыльки вокруг костра? Только не решаются подойти, потому что рядом с ней Гоша?

– Кстати, – сказала Галя, – хотела у тебя спросить про твой цветок. Ирис, помнишь? Ну что, ты получила ответ на свой вопрос?

Холли задумалась.

– Знаешь, – ответила она через некоторое время, – кажется, даже слишком много ответов. Я пока не поняла, какой из них верный. Точнее, что из них к какому вопросу относится. И еще, кажется, у меня после этих ответов появились новые вопросы...

– Ну, так оно всегда и бывает, – глубокомысленно заметила Галя. – Иначе было бы неинтересно. Если бы вопросы закончились.

– Наверное, – Холли пожала плечами. Вообще-то она бы не отказалась, чтобы эти дурацкие вопросы закончились и можно было просто жить. Просто чувствовать себя спокойной и счастливой. Хотя бы какое-то время. Впрочем, возможно, Галя в этом больше понимала.

Она-то, в отличие от Холли, как раз была счастлива. Пусть у нее так дальше и будет, мысленно пожелала Холли. Только бы мне тут ничего не испортить, в Галином безмятежном счастье...

– Какие это вопросы у тебя закончились, любимая?

– Ой, Гошенька! – обрадовалась Галя, уронила книжку на пол и бросилась к нему в раскрытые объятия.

Гоша какое-то время стоял посреди магазина, крепко прижимая ее к себе и улыбаясь. А потом неодобрительно посмотрел на Холли поверх Галиной макушки.

– И что тут нести? – спросил он, целуя Галю в висок.

– Понимаешь, – смущенно сказала Галя, отстраняясь, – тут за Холли следил один тип... И мы решили...

– Почему ты не сказала сразу? – перебил ее Гоша. Его лицо тут же стало серьезным.

– Ну, ничего такого, он уже ушел... Просто я подумала, что на всякий случай...

– Это правильно, – ласковым голосом одобрил Гоша и бросил еще один взгляд – на этот раз злой – на Холли. – Но в следующий раз, птенчик, пожалуйста, говори мне о таких вещах сразу же. Ладно?

– Конечно, – кивнула Галя. – Ты думаешь, что это опасно?

– Я всегда боюсь за тебя, милая, – вздохнул Гоша.

* * *

– Значит, так, – сказал Гоша, останавливая Галю и забирая у нее ключи, – я выйду первым, проверю, все ли в порядке, и махну рукой. Только после этого вы выходите следом и держитесь позади меня на пять шагов. Понятно?

– Гоша, ты не слишком все усложняешь? – неуверенно спросила Галя. – То есть ты действительно думаешь, что это все серьезно?

– Мне так будет спокойнее, любимая, – мягко сказал Гоша. – Делайте, как я сказал, ладно? Если я скажу «назад» – значит, вы немедленно возвращаетесь обратно, запираетесь в магазине, звоните в полицию и говорите про разбойное нападение и одновременно – Галя, ты звонишь Виктору и тоже просишь его приехать. Все понятно? Кстати, птенчик, у тебя на витрине заедают решетки, почему ты мне не сказала раньше?

– Я... – смутилась Галя.

– Ты их обычно не закрываешь? Мы ведь вроде договаривались, что ты будешь закрывать их каждый вечер? Ну ладно, обсудим это потом. Ждите пока, – Гоша прошел мимо них к выходу, погладил Галю по щеке, а Холли схватил за локоть и сердито шепнул:

– Ты кого привела за собой?

– Я... Никого...

Но Гоша уже шагнул к двери и возился с ключами.

* * *

Во дворе было на редкость пусто для такого оживленного времени. Около семи – все как раз должны были бы возвращаться с работы. Но никого не было, только какой-то высокий дядька прошел с маленькой и очень шумной собачкой на поводке. Собачка истерично тявкала, не замолкая, а дядька подтягивал поводок и укоризненно выговаривал:

– Да что с тобой, Люся, ты ведь такая у меня лапушка!

Это было так забавно, что Холли даже улыбнулась.

Проходя мимо Гоши, собачка залилась лаем пуще прежнего и, клацнув зубами, кинулась было на его ботинки, но хозяин успел ее оттащить и виновато сказал:

– Извините, пожалуйста, обычно она спокойная и не бросается на людей!

– Ничего, – буркнул Гоша, встревоженно озираясь вокруг.

Дядька торопливо повлек свою Люсю дальше, но та упиралась всеми четырьмя тоненькими лапками и продолжала тявкать теперь куда-то в темноту за припаркованными машинами.

– Ну что, пойдем? – сказала Галя, беря Холли под руку. – А то что-то холодновато, вон какой ветер.

– Стой! – Холли дернула Галю за локоть. – Он ведь говорил – держаться позади.

И вдруг вспомнила, как вместе с Фреки встретила Зверя возле своего дома. «Извините, пожалуйста, обычно он спокойный и не бросается на людей...» На людей... Нет... Не может быть!

– Осторожно! – крикнула она. – Осторожно! Где-то тут...

Но не успела договорить. На Гошу из темноты прыгнул Зверь.

Галя вскрикнула.

Гоша и Зверь сцепились. Точнее, сцепились два Зверя, и через некоторое время Холли уже не могла разобрать, кто где. На асфальте перед машинами дрались два человека, а сразу за их спинами рвали друг друга две огромных звериных Тени. Одна была похожа на черного медведя, вторая – на барса.

Галя кричала и рвалась к ним, а Холли тащила ее назад.

– Уходим, уходим, – уговаривала она Галю, – он сказал нам вернуться в магазин, помнишь?

Но Галя, кажется, не слышала ее и вырывалась.

А когда медведь швырнул барса на землю и прыгнул сверху, и то же самое сделал нападавший с Гошей, Галя отчаянно вскрикнула и рванулась так, что Холли не смогла ее удержать.

Гоша неподвижно лежал на асфальте, а тип, напавший на него, медленно, с усилием поднимался. Его одежда была разорвана, а лицо залито кровью, но Холли узнала его с первого взгляда. Это бы тот самый Зверь, который сегодня заходил в магазин. Он улыбался, глядя на Холли, не обращая внимания на кровь, заливающую его губы и капающую с подбородка. Холли оцепенела от этой жуткой улыбки. Она хотела отступить, убежать, но не могла сделать ни шагу – только смотреть, как израненный Зверь, прихрамывая и продолжая улыбаться, идет к ней и черный медведь поднимается на дыбы за его спиной.

– Гоша! – истошно закричала Галя, кидаясь к лежащему мужу. За его спиной вздрогнула Тень-барс, шевельнулась, подползла к Гоше и ткнулась в него мордой, будто упрашивая очнуться. Но тот по-прежнему не двигался.

– Гоша-Гоша-Гоша, – стонала Галя на одной ноте, как заклинание, и, обняв его голову, монотонно качалась над ним маятником жутких часов. Будто так можно было все исправить, вывернуть время наизнанку, отмотать секунды обратно, в тот миг, когда Гоша еще был жив.

«О нет, нет, я опять все испортила», – с отчаянием подумала Холли, глядя, как Галя рыдает над телом своего мужа.

И когда черный медведь с оскаленной пастью склонился над ней, решила: «Пусть так и будет. Мне уже все равно. Зато больше никто не умрет из-за меня».

Обещание призракам

– Смотри, она наконец очнулась.

– А я думала, проваляется дольше. Какая-то она хилая. Спорим, долго не продержится?

– Ксанка, тебе что, ее совсем не жалко?

– С чего бы? Это ты все время сопли на кулак мотаешь. Как была слезливой дурой, так и после смерти осталась.

Последние слова заставили Холли открыть глаза.

Над ней склонились два призрака – блондинка в белом сарафане и брюнетка в драных джинсах и черной футболке с зеленым усмехающимся черепом. Череп в этой ситуации выглядел особенно колоритно.

– Я уже умерла? – сипло спросила Холли.

– Скоро, – зловеще пообещала брюнетка, и череп на ее футболке оскалился еще шире.

– Да не пугай ее, Ксанка! – воскликнула блондинка. – Ой, она нас слышит!

– Конечно, слышит, ну ты и тормоз! Еще и видит, гля как уставилась. Чего, не нравимся?

– Нра... То есть, конечно, не так, чтобы... В смысле, лучше бы вы были живыми.

Холли с трудом приподнялась – и выяснила, что лежит на застеленной кровати в небольшой комнате без окон и даже, кажется, без дверей. Вдоль одной стены стоял широкий шкаф-купе, возле кровати – небольшой столик с кувшином и чашкой.

– Гля, Анька, а она вежливая. И не визжит, в обморок не падает и посудой в нас не кидается, как та блондинистая вобла. Ой, извини, Аньк, я не про тебя, конечно, ну ты поняла.

Голос у брюнетки был ехидный – наверное, при жизни она была та еще язва. Впрочем, и после смерти такой осталась. Наверное, смерть не особенно-то меняет характер.

– Слышь, мелкая, – обратилась она к Холли, – ты уже небось видала таких, как мы?

– Призраков? – уточнила Холли. Вторая девушка вдруг отступила, побледнела – в буквальном смысле стала чуть прозрачнее – и жалобно всхлипнула.

– Эй, мелочь, – сказала брюнетка с черепом, – ты при Аньке таких слов не говори. Типа – призраки, привидения, духи, смерть...

– Ксанка, перестань! – совсем жалобно пролепетала блондинка, с каждым словом отступая все дальше и становясь прозрачнее.

– Э, Нютка, харэ, я пошутила, – чуть встревоженно сказала Ксанка. – Не исчезай. Все, я больше не буду. И она не будет. Да, мелочь? Кстати, как тебя звать-то?

– Холли.

– Инфернальненько, – одобрила брюнетка. – Как станешь привидением – ой, извини, Анька, я случайно – ну типа тогда, ты поняла, когда – переименовывайся в Хелл. Прикольно будет.

– То есть я еще жива? – осторожно уточнила Холли.

– Ну блин, ты еще круче тормоз, чем Анька. Извини, Ань.

Тут брюнетка нагнулась ближе и прошептала в самое ухо:

– Слышь, Анька-то до сих пор не вкурила, что уже ласты склеила. То есть она понимает, но делает вид, что... Ну ты поняла. Поэтому чуть при ней что ляпнешь про смерть, норовит смыться. Один раз ее аж два дня не было, я думала, чокнусь тут одна. А теперь нас трое, топчик, да? Как помрешь, не уходи никуда, оки? Будем вместе Аньку троллить, она такая няша, когда пугается...

– Подожди, – остановила ее Холли, – но как... Почему я вас слышу? Призраки же... Ой, извини, Аня... Они же не разговаривают?

– С чего бы? – удивилась Ксанка, и череп на ее футболке округлил глазницы.

– Те, которых я встречала, всегда молчали...

– Ауф! У тебя ваще опыт! То-то я смотрю, ты не орешь, а ведешь такой нормальный осмысленный диалог. Красава, дай пять! А, не варик, даже не пробуй, все время забываю, что у тебя же рука сквозь мою пройдет, а меня от этого тошнит, кстати. Анька, блин, заткни уши, дай мне с человеком нормально перетереть. Короче, фиг знает, почему твои призра... Ну то есть ты поняла, кто – те, которых ты раньше встречала, – в молчуна играли. Может, они ваще немые были.

– Может быть, – блондинка подплыла ближе, задумчиво склонила голову и тихо, неуверенно сказала: – Может быть, это оттого, что мы... – она запнулась, – долго умирали?

– Ауф, она это сказала! Это самое слово! – потрясенно протянула Ксанка, а череп на футболке картинно закрыл глазницы неизвестно откуда появившейся костлявой рукой.

– Ксанка, – блондинка вдруг стала ярче, настолько, что ее сарафан будто засиял белым светом и кожа засветилась (Холли даже почудился легкий румянец на ее щеках), – Ксанка, а давай ее спасем?

– А вы можете? – с надеждой спросила Холли и опять огляделась. – А где я, кстати? То есть мы? И как отсюда выйти?

Она сползла с кровати – в ногах была противная ватная слабость – и принялась внимательно осматривать стены. Довольно новые обои в алых розочках – кажется, недавно здесь делали ремонт, и, значит, эти темно-красные пятна – кровь? – тут появились уже после, то есть совсем недавно... Холли сглотнула... И повернулась к призрачным девушкам, внимательно наблюдавшим за ней.

– Не кипешуй, мелкая, – немного грустно сказала брюнетка, – ничего ты тут не найдешь... крипового. Убивает он нас не здесь. Заткни, уши, Анька. Знаю, ты про это не любишь, но ей надо знать. Раз уж она нас видит... Закатай губу, мелкая, мы тебя не спасем. Расскажем, что знаем, только толку... Да лучше и не говорить... Вон, рыжую это не спасло...

– Откуда ты знаешь? – с неожиданным жаром перебила ее Аня. – Она просто не вернулась. Может быть, она как раз убежала?

– Подождите, – перебила их Холли. – Кто убивает? Зверь? Где мы? Что вы можете рассказать? Как можно отсюда уйти?

– Зверь? – переспросила Ксанка. – Ого, мелкая, а ты знаешь, о чем говоришь. Я-то стала их видеть только уже когда умирала. Точняк, звери. С виду нормальные, но за спиной у них такая черная фигня, вроде монстров. Ага? Имба, что ты умеешь такое видеть. Я бы близко к таким не подошла, если бы знала. Люди тут, правда, тоже есть, но они не лучше. У них тоже такая черная фигня, похожа вроде на людей, но толку. Иногда они и хуже тех монстров. Скажи, Ань?

– Он что, не один? – спросила Холли.

– Да их тут до фига, мелкая. Тут типа замок...

– Коттеджный поселок, – кивнула блондинка, – богатые дома. Своя охрана.

– Тоже звери, – добавила Ксанка. – Поэтому даже не думай сбежать. Я пробовала, недалеко ушла. Видишь?

Она развела руками и усмехнулась. Череп на ее футболке почему-то повернулся затылком.

Холли бессильно опустилась обратно на кровать, покосилась на кувшин.

– Вода? – спросила она.

– Можно пить, – кивнула блондинка. – Она нормальная. Мне тоже что-то вкололи, пока сюда везли. Потом слабость и пить хотелось.

Она подошла ближе, присела на кровать рядом с Холли. Сказала грустно:

– Мы не знаем точно, что им от нас надо. Этот главный...

– Медведь? – спросила Холли.

– Не, мелкая, – встряла брюнетка, – я, конечно, не зоолог, но главный у них типа льва.

– Он хочет, чтобы мы нашли для него какую-то дверь, – сказала Аня.

– Дверь?!

– Сдается мне, – хмыкнула брюнетка, – мелкая что-то знает по теме.

– Ничего, – помотала головой Холли, – у меня не получилось ее открыть. И, в любом случае, я точно не стала бы ее открывать для Зверя.

– Ксанка, – встревоженно сказала Аня, – это все неважно. У нас мало времени. Давай ей все расскажем. Вдруг у нее получится уйти?

– Блин, Нютка, вечно ты все испортишь! Из мелкой выйдет криповый призрак... Ой, извини...

– Слушай, – Аня повернулась к Холли. – Он ищет таких, как мы. Как ты. Ты тоже такая же светлая... Серебряная... Я сейчас научилась это видеть. Ну вот, он сперва запирает в этой комнате. Здесь есть дверь и ключ. Если у пленницы получается их найти и убежать, он посылает по следу одного из своих. И возвращает ее обратно. Обычно. Была такая рыженькая, Вера... Она тоже нас услышала, мы ей помогли отсюда выйти, и она не вернулась...

– Наверное, ее убили при побеге, – хмыкнула Ксанка. – Шаг влево, шаг вправо – бдыщ!

– Или она убежала. А если ее убили – так лучше, поверь. Если ты останешься или если тебя вернут... После того, как он убеждается, что ты можешь найти спрятанную дверь в этой комнате, он заставляет тебя искать ту самую, которая ему нужна. Дает какие-то дурацкие подсказки, но заставляет за них платить... Я даже не буду рассказывать, как. Лучше тебе этого не знать... Но рано или поздно он выходит из себя – когда понимает, что ты не можешь найти эту дурацкую дверь. Что ты бесполезна. И убивает тебя. Лучше, если раньше. Потому что некоторые сходят с ума. А мы... Мы застряли здесь.

– Он просто больной псих, мелкая, – вздохнула Ксанка. – Тебе не поперло по-крупному, что ты на него нарвалась...

– Как отсюда выйти? – спросила Холли.

– Открой шкаф, – сказала Аня. – Видишь, слева книги? В одной из них ключ. Ксанка, ты дежурила. Куда он его положил на этот раз?

– А пусть мелкая сама подумает.

– Ксанка!

– Ну, ладно-ладно. «Золотой ключик». Фигня вопрос, да? Ты бы и сама нашла. А у меня была «Алиса в стране чудес», прикинь? Мозг сломать – при чем тут ключ?

– А дальше что? – спросила Холли, вытряхнув из книжки ключ.

– Открывай следующий шкаф. Двигай эти шубы. Теперь там второе дно, сдвигай фанеру, видишь? А вот и дверь. Подожди! Дальше мы с тобой не сможем пойти. Мы можем быть только тут и в соседней комнате, где нас... Ну, в общем, дальше нам не уйти. За дверью будет коридор... Ксанка, расскажи!

– Иди прямо, мелкая, никуда не сворачивай. Когда я уходила, там все было чисто. Никакой охраны, и дверь на улицу не заперта. Во дворе, понятно, тусуется охрана, и на воротах, но ты туда не лезь. Иди направо, вдоль забора, там будет калитка. Она отпирается тем же ключом, прикинь! От главных ворот идет дорога, но не будь дурой, как я, не лезь на нее. По ней все равно машин, кроме ихних, не ездит. Не успеешь спрятаться, если что. Иди лесом, там вроде был, подальше. Выйдешь там куда-нибудь. Дальше я не знаю. Меня взяли на этой дороге. И вернули обратно. Только во второй раз тут уже не будет ключа. Сечешь, мелкая? У тебя один шанс.

– Сделай так, чтобы тебя больше не поймали, – тихо сказала Аня. – Пожалуйста.

– Сделай так, чтобы этот урод никого больше не поймал, – буркнула Ксанка. – Когда выберешься, заложи его. Расскажи про него. Пусть его...

– Хорошо, – сказала Холли. – Я так и сделаю. Когда выберусь.

– Трушно? Обещаешь? – неожиданно серьезным и взволнованным голосом спросила Ксанка.

– Обещаю.

– Ну, ты няша, – восхитилась Ксанка, и костяная рука на ее футболке показала Холли большой палец.

– Подождите, а я одна здесь сейчас? Со мной привозили еще одну девушку?

– Мелкая, тебе же сказали, мы дальше этих двух комнат не ходим.

– Ее увели в другое крыло, – сказала Аня. – Вторую. Я видела из окна.

– Короче, мелкая, спасай свою задницу, а если у тебя что-то получится, приведешь кавалерию и вытащишь свою подругу. Этот псих никого сразу не убивает. У нее еще есть время. А когда она попадет сюда, может, мы ее тоже выведем. Но если тебя найдут, сделай так, чтобы убили сразу. Не позволь им вернуть тебя обратно, поняла? Хотя мы и будем скучать, ты крутая, скажи, Нютка? Ну, давай, удачи тебе!

И скелет на ее футболке тоже шутливо отсалютовал Холли, махнув костяными пальцами.

* * *

Холли бежала по лесу.

Кажется, ей удалось выбраться из дома – точнее, замка, такой он был огромный – незамеченной.

Она не стала выходить на дорогу, как и советовала Ксанка, а сразу нырнула в перелесок, который чуть подальше перешел в высокий смешанный лес. К счастью, небо было безоблачным, а луна – яркой, и все было видно почти как днем.

Наверное, ошибкой было решение немного передохнуть. Но Холли слишком перенервничала и устала, и ноги еле держали ее. «Чуть-чуть, – подумала она, – самую капельку». И бессильно опустилась на мягкую подушку из хвои и мха под толстой сосной. Она действительно посидела совсем немного. Но, похоже, достаточно, чтобы Зверь взял ее след. Хотя, возможно, он догнал бы ее так и так.

Холли пока не видела его, только чувствовала позади чье-то присутствие – как во сне, когда ты знаешь, что кто-то гонится за тобой, но не видишь преследователя. Раньше в таких снах с ней всегда был Фреки, он показывал дорогу, уводил ее от Зверя – и спасал. Но теперь она была одна.

«Фреки!» – мысленно позвала она, чувствуя, как отчаяние перехватывает горло. Конечно, все бесполезно, ей не убежать от Зверя.

Холли неслась так быстро, как могла, лавируя среди деревьев, перепрыгивая через упавшие стволы. Казалось, сам лес и луна помогают ей, как раньше помогал бабушкин сад. Но она чувствовала, что ей все равно не уйти. Через некоторое время она начала спотыкаться и задыхаться, а перед глазами замелькали рои черных мушек. И Холли поняла, что скоро упадет и не сможет подняться, и Зверь найдет ее бесчувственное тело и просто притащит обратно. Она остановилась, выбрав полянку побольше, чтобы лучше видеть. Отыскала в зарослях увесистую палку и постаралась успокоить дрожащие руки.

Конечно, глупо сопротивляться Зверю. Даже у Гоши это не получилось, а ведь он сам был Зверем. «Не позволяй, чтобы тебя вернули обратно», – сказала Ксанка. Холли оставалось только последовать этому совету – сделать так, чтобы Зверь убил ее здесь.

Она слышала, как Зверь приближается. Как замедляет шаг, потому что, наверное, понял, что она остановилась. Как неторопливо и почти бесшумно подходит к поляне, и на освещенный луной мох ложатся его тени – обыкновенная, человеческая, и Звериная.

Холли пригнулась и покрепче сжала свое жалкое оружие.

И вдруг на поляну вылетели еще две черные Тени и кинулись на Зверя. Он рыкнул, оборачиваясь, но нападавшие вцепились только в его звериную Тень и принялись рвать ее с двух сторон. Зверь с усилием повел плечами, повторяя движение черного медведя за своей спиной, который вовсю отбивался от врагов. А потом он посмотрел на Холли, сердито зарычал и, преодолевая сопротивление, все-таки шагнул к ней навстречу. Медведь двинулся следом, таща вцепившихся в него огромных псов. Холли вскрикнула и попятилась. Палка выскользнула из ее ослабевших пальцев. Этот жуткий Зверь, стремящийся к ней несмотря ни на что, привел ее в ужас.

Ветки на краю поляны затрещали, из них вырвалась небольшая яростно гавкающая собака и бросилась на Зверя.

– Фреки! – крикнула Холли, только через некоторое время распознав своего пса в рычащем клубке рыжей спутанной шерсти, быстрых лап и щелкающих зубов. Она раньше никогда не видела его в такой ярости.

Зверь, кажется, тоже растерялся от такого напора. И Холли показалось, что они сейчас одолеют его – втроем. Две волчьи Тени против медвежьей и один маленький рыжий, но очень храбрый пес – против огромного человека. Она закричала – на этот раз не от страха, а от торжества. Издала какой-то дикарский боевой клич и, подобрав свою палку, тоже бросилась в битву.

Она успела ударить Зверя по плечу, палка треснула и сломалась, и удар получился скользящим и слишком слабым. Зверь взревел и махнул лапами-руками, расшвыривая нападающих в стороны. Холли отлетела на несколько шагов, больно ударившись спиной о дерево, и увидела, как взлетел вверх рыжий клубок и упал вниз уже молчаливой сломанной куклой.

– Фреки! – крикнула Холли и бросилась к нему.

Когда она обняла ладонями его мордочку, в его глазах еще светилась жизнь. Он посмотрел на нее виновато, лизнул ее пальцы и попытался вильнуть хвостиком, но тот только слабо дернулся. А потом Фреки задрожал всем телом, скребя лапами по мху.

– Нет! – крикнула Холли. – Нет, пожалуйста!

Она обняла его, вцепилась в мокрую шерсть дрожащими пальцами – как будто так можно было его удержать. И почувствовала, как он замирает в ее руках.

Бережно опустив Фреки на серебряный мох, Холли обернулась к Зверю. Он отбивался уже только от одной Тени, и, несмотря на упорство, та явно не могла его одолеть.

Холли встала и медленно пошла к нему, сжимая кулаки, не понимая, что делает и зачем, и ничего толком не различая перед собой, потому что в глазах все расплывалось из-за слез.

Поэтому она ни капельки не удивилась, когда Зверь вдруг, взревев, поднялся на дыбы – и рухнул к ее ногам.

Опустилась на корточки, вытерла слезы, заставляя себя не отводить взгляд, долго смотрела, как жизнь уходит из его удивленных глаз.

– А где благодарность, дорогуша? – нарочито капризным голосом сказал Оски-Ньот, выдергивая из спины Зверя-человека огромное копье со сверкающим наконечником. – Я вроде как спас тебе жизнь?

– Ты опоздал, – бесцветным голосом ответила Холли. И удивилась, что вообще может говорить в таких обстоятельствах.

– Ну знаешь, милая, а кто просил выдирать с корнем мою метку – да еще так резко, что у меня даже зубы разболелись? Пришлось, как мальчику, бегать за тобой по кустам, ждать, пока собачки приведут куда надо.

Холли подняла на него взгляд. И сказала почти без удивления:

– Ты не Зверь.

Оски-Ньот преувеличенно разочарованно вздохнул.

– У тебя вроде все в порядке с глазами. Причем с обоими, насколько я вижу. Ты что, только сейчас это увидела?

Конечно, только слепой мог перепутать его со Зверем. То есть Оски-Ньот, определенно, не был человеком – вероятно, в той же мере, что и сама Холли, и ее бабушка. За его спиной пылало золотое Отражение, того же оттенка и яркости, что и наконечник копья, которое он держал в руке. А темная Тень стояла чуть поодаль, и она тоже очень отдаленно напоминала человека – по крайней мере, Холли показалось, что она различает очертания крыльев.

– Спасибо, Оски, – сказала Холли, удивляясь, почему раньше так боялась его. Должно быть, она сразу поняла, что он не человек, но поскольку отчаянно боялась наткнуться на Зверя, то и решила, что это и есть Зверь. Без Истинного зрения она не могла его увидеть, оставалось только полагаться на свое чутье. А в саду зрению помешал мерцающий полог. Конечно, не стоило недооценивать этого Оски: скорее всего, он мог быть очень опасен – для своих недругов. Особенно учитывая ту легкость, с какой он одним броском копья разделался с непобедимым Зверем. Но, кажется, он не собирался делать Холли ничего плохого. По крайней мере, пока.

А может быть, страх ушел, потому что Холли просто устала бояться. Страх ушел, когда на ее руках умер Фреки, храбрый маленький песик, который бросился на Зверя, чтобы защитить ее, – заранее зная, что не сможет победить. Только погибнуть.

– Гейртюр, дорогуша, – сказал Оски.

– Что?

– Зови меня сегодня Гейртюр.

Он стукнул копьем о землю – оно вспыхнуло и вдруг уменьшилось в несколько раз – и в следующий миг он забросил крохотное, размером с шариковую ручку копье в карман куртки.

В другое время Холли бы, наверное, ахнула от восторга, но сейчас она просто побрела туда, где лежал Фреки, и устало опустилась на колени рядом с ним.

Возле тела Фреки понуро сидела его Тень – волк, который появлялся в минуты опасности и сопровождал Холли в снах. Она позвала его:

– Фреки!

Протянула руку к черному загривку, но, конечно, почувствовала лишь пустоту.

Ей остались только призраки.

Бабушка, папа, а теперь – Фреки.

«Я приношу несчастье всем, кто любит меня», – с отчаянием подумала Холли и погладила слипшуюся от крови шерсть маленького рыжего пса, который умер за нее.

– Мне жаль, что я пришел поздно, – сказал Гейртюр, присаживаясь рядом. – Впрочем, мне кажется, ему было тесновато в этом теле.

Он положил ладонь на голову маленького Фреки.

– Ты ведь не можешь?.. – с надеждой посмотрела на него Холли. И перевела взгляд на Тень волка.

– Вернуть его? Нет. У него сломана спина. И пробит череп, видишь? Даже если... Ты ведь не хочешь привязать его к искалеченному телу еще на несколько мучительных лет исключительно для собственного удовольствия?

Холли замотала головой. И вспомнила: что-то такое бабушка говорила ей много лет назад про старого Гарма... Гарм? Она огляделась – и не увидела его.

– А Гарм? Тот, второй пес, – добавила она, сообразив, что Гейртюр может не знать, кто это. Но, видимо, он знал, и даже больше, потому что ответил:

– Вернулся туда, где и должен быть. Твоя бабушка, конечно, разбаловала его. Слишком часто отпускала гулять. Но он, видимо, любил ее, хотя это, конечно, и странно, никогда бы не заподозрил, что он на такое способен. Как бы то ни было, он решил лично отомстить за ее смерть. И, как видишь, успешно.

– Ее убил этот Зверь?

– Вероятно.

– И он теперь тоже мертв? То есть его Тень? Я ее не вижу.

– Ты задаешь на удивление разумные вопросы. Думаю, в данном случае Гарм избавил нас от лишней работы. Хотя, конечно, так обычно не делают, но это его право. Не хочу прерывать нашу увлекательную беседу, но я бы уже что-нибудь перекусил и отдохнул. И желательно не на природе: местные красоты мне осточертели за последние сутки, пока мы гонялись по этим лесам за Зверем и тобой. Кстати, тебе тоже стоит набраться сил. Нам с тобой предстоит еще одно дело, и я не стал бы затягивать, куда уж дальше. А то опять что-нибудь произойдет. А мне уже здесь надоело торчать, ты просто не представляешь как. В юности тут еще ничего, весело, девушки, драки, приключения, а ближе к сорока обычно, как начинаешь вспоминать, просто тоска берет. И так каждый раз. Правда, надоело.

– Что значит – каждый раз? – удивилась Холли. – И какое дело?

– Открыть дверь, – ответил Оски-Ньот-Гейртюр.

* * *

Когда Холли сказала, что она никуда не пойдет, пока они не освободят Галю, Ньот потребовал подробностей, но сначала сказал: «Ладно, вижу, ты уже запуталась в моих именах, я сам иногда путаюсь, лично ты можешь звать меня просто Ньот. Я не обижусь. По крайней мере, постараюсь».

Холли рассказала ему все про Галю. И про Ксану с Аней.

– Ты дала обещание призракам? – Ньот схватился за голову. – Нет, ну чему тебя только учили... А, да, в вашей школе же этого не преподают – это большое упущение... Но почему хотя бы бабушка тебя не предупредила?

– Не успела, – буркнула Холли.

– Что, прямо-таки ни в одной из жизней? – непонятно уточнил Ньот и недоверчиво хмыкнул. – Да быть такого не может. Ладно, все равно сегодня ничего толком не сделаем, уже почти рассвет, а мы валимся с ног, то есть уже свалились. Лично я не уверен, что вообще смогу встать с земли, а это необходимо, в моем возрасте уже не стоит недооценивать опасность радикулита. В твоем, кстати, тоже: он, говорят, помолодел. В смысле – радикулит. Ну, вставай – раз-два, гляди, получилось! Пошли, у меня тут где-то недалеко машина. Фреки, ищи!

– Мы его тут не оставим, – сказала Холли.

– Кого? О нет. Ну ладно, – вздохнул Ньот. – Я его понесу. Кто бы понес меня, – недовольно пробурчал он, но аккуратно завернул мертвого Фреки в свою куртку, поднял его на руки и пошел следом за Фреки-тенью. Кстати, довольно бодрой и быстрой походкой. Кажется, он специально преувеличил свою усталость.

* * *

Машину Ньот вел быстро и слегка небрежно, впрочем, скоро Холли заметила, что за этой видимой легкомысленностью чувствуется мастерство, и немного расслабилась.

– Мы сразу пойдем в полицию? – зевнув, спросила она. С каждой минутой спать хотелось все сильнее, и Холли уже с трудом открывала глаза.

– Куда? – удивился Ньот с таким видом, будто она предложила ему что-то на редкость нелепое и несвоевременное, например, прямо сейчас поехать в дельфинарий.

– А как мы собираемся вытаскивать Галю? И вообще надо же обо всем этом рассказать...

Ньот чуть сбавил скорость и почти полностью развернулся к Холли.

– Сколько тебе лет? – строго спросил он.

– Шестнадцать, – удивленно ответила Холли.

– Ты прожила тут целых шестнадцать лет и совершенно не научилась ориентироваться в местных реалиях! Куда только смотрели твои родители и школа, впрочем, образование, конечно, сейчас никуда не годится, особенно после того, как они придумали этот ЕГЭ... Но где твоя логика, сообразительность и наблюдательность, в конце концов? Как ты вообще собиралась тут выживать в дальнейшем?

– Да о чем ты вообще? – разозлилась Холли, прерывая его чрезмерно высокопарную речь.

– Неужели ты до сих не поняла, что здесь имеет значение, а что – нет?

– Ты не мог бы... просто объяснить?

– Им совершенно неважно, что это Зверь. Они, кстати, этого даже не замечают.

– Я знаю. Но он, то есть они похищают и убивают людей! Над ними издеваются, и...

– И это неважно, дорогуша. Знаешь, что действительно имеет значение? Чей он родственник. Какую должность занимает его папаша. Какие у него связи. И сколько денег. Так всегда здесь было, так и осталось. Поэтому все местные, скажем так, охранительные и судебные организации, включая самый беспристрастный суд Святой Инквизиции, ах да, здесь же его уже нет... Или еще? Неважно. Одним словом, в данной ситуации защищать и спасать, дорогуша, будут не каких-то там убитых девушек или нас с тобой – а этого самого Зверя.

– И что делать? – растерянно пробормотала Холли.

– Теперь ты наконец поняла, в какое безнадежное дело я из-за тебя ввязался? Отлично. Надеюсь, так ты лучше оценишь мою помощь.

Ньот с довольным видом отвернулся и больше до города не говорил ни слова.

Ручей, который становится рекой

Холли сказала, что сперва надо заехать домой к Гале, посмотреть, как там Тим. Странно, но Ньот не стал отказываться.

Тим их ждал. То есть ждал он, наверное, родителей, потому что сразу же, не обращая внимания на Ньота, спросил у Холли:

– А где мама? И... папа?

Лицо у него было бледное и измученное – кажется, этой ночью он тоже не спал.

– Твоя мама попала в сложную ситуацию, – сказал Ньот, опередив Холли, – и мы как раз собираемся придумать, как ее спасать. А сейчас нужно перекусить и немного отдохнуть. Не возражаешь, что мы тут остановимся?

– Располагайтесь, – сейчас же ответил Тим.

– Отлично! – обрадовался Ньот. – Я пойду в душ, теплая текучая вода сейчас самое то, что надо. А вы давайте двигайте на кухню, придумайте что-нибудь поесть. – Он подтолкнул замершую на пороге Холли, которая только-только собиралась сказать, что это уже какая-то наглость. Но не успела – Ньот исчез за дверью ванной, бросив напоследок: – Мне кофе со сливками, дорогуша, ну ты помнишь. И не забудь мед, я его обожаю!

Тим с невозмутимым видом развернул свою коляску и покатил на кухню, и Холли – делать нечего – поплелась за ним.

«Странно, – подумала она, – он как будто вообще не обратил внимания на то, что Тим – такой».

Она не запомнила, как и когда уснула. То ли сразу после завтрака, то ли во время. Но каким-то образом оказалась на том самом диване в гостиной, где ночевала позапрошлой ночью. Когда они только познакомились с Галей и Гоша еще был жив. И Фреки тоже. И какое-то время после того, как Холли проснулась, ей казалось, что так все и есть до сих пор. Что если еще полежать немного с зажмуренными глазами и выбрать правильный момент, чтобы их открыть, – она проснется во вчерашнем дне. И тогда можно прожить его еще раз и все сделать по-другому. Чтобы все остались живы.

А может быть, так показалось из-за музыки. Сначала она доносилась еле слышно, а потом зазвучала громче, словно вода в ручье превратилась в полноводную реку – и потекла, сияя под солнцем и переливаясь так, будто дно было выложено алмазами, радужными надеждами, сверкающими чудесами – бери, сколько тебе надо, зачерпывай горстями – и все исполнится, самое лучшее будущее, которое ты придумал... И прошлое... прошлое тоже сделается таким, как нужно, потому что если исполнять невероятные желания – так все сразу...

И пока музыка звучала, Холли в это верила. Только боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное волшебное чувство.

А когда музыка смолкла, все исчезло. Будто мыльные пузыри, обещавшие целые миры за тонкой радужной пленкой, в один миг лопнули – и остались только брызги пены на полу.

Холли заплакала от такой невозможной, невыносимой потери. Она плакала о Фреки, который умер у нее на руках. О девочках, замученных в богатом красивом доме, похожем на роскошный замок – там бы счастливо жить большой семье с веселыми розовощекими детьми и добрыми собаками, а его превратили в тюрьму и пыточную. О Гоше, который умер на глазах любящей его Гали, зная, что так и не сумел ее защитить. И о Гале, с которой теперь неизвестно что происходит...

– Тронут, дорогуша, что тебя так потрясла моя музыка, – сказал Ньот. – Не благодари, я старался не только для тебя. Когда еще найдешь такого хорошего партнера, чтобы сыграть дуэтом.

Холли вытерла слезы, приподнялась, смущенно прикрываясь простыней, и сердито посмотрела на него. Но не смогла сдержать удивленного:

– Саксофон?

– А почему бы нет? – пожал плечами Ньот. И добавил, подумав: – Мальчика мы заберем с собой. Ему тут не место. И мне понравилось с ним играть.

– Куда заберем?

Но он даже не подумал отвечать, а вместо этого сказал:

– Я вернусь к полуночи. Приблизительно. Подготовься. Оденься... – он рассеянно покосился на нее – Холли подтянула простыню повыше, – во что-нибудь... Для верховой езды.

– Что?!

– Захвати... У тебя должна быть такая штука для рукоделия...

– Иголки?

– Дорогуша, я думал, ты более сообразительна. Тебе нужно будет сплести привязи для Теней. Надеюсь, хоть это ты умеешь?

– Но...

– Ах да, у тебя было крайне скудное образование. Но уж это твоя бабушка должна была тебе показывать?

Холли, оскорбленная его пренебрежительным тоном, буркнула:

– Показывала. Во сне.

– Да какая разница, – махнул он рукой. Потом скептически оглядел ее с ног до головы – насколько это было возможно, учитывая простыню и одеяло. Недовольно нахмурился, пробормотал: – Оружия у тебя, конечно, никакого нет, но лучше и не надо... Ладно, дорогуша, не скучай. К полуночи приходи на сеновал... То есть на пустырь – я присмотрел тут один симпатичный, как выходишь, направо и за гаражи. Не опоздай, а то уедем без тебя.

И, даже не поинтересовавшись, все ли понятно, удалился, зачем-то прихватив с собой саксофон.

* * *

На пустыре, конечно же, никого не было. Дурацкие шутки, пробормотала себе под нос Холли, переминаясь с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться на пронизывающем осеннем ветру.

А потом ветер вдруг дунул сильнее, вбил в горло дыхание, надавал пощечин, завыл прямо в уши – стылой зимней вьюгой, волчьим воем, бряцанием железа, ржанием коней, человеческим и нечеловеческим хохотом. Холли приоткрыла зажмуренные от ветра глаза и вскрикнула. Вокруг нее кружились всадники. Грохотали копыта, ржали кони, мелькали лошадиные оскаленные морды, бледные лица, смеющиеся черепа в шлемах с алым огнем в глазницах, черные псы с ярко-зелеными глазами. Холли хотела попятиться и бежать, но не знала, куда: они были повсюду.

– Испугалась, дорогуша? – грохнуло ей в самое ухо – знакомой интонацией, но чужим громовым голосом.

Лицо, только отдаленно напоминающее красавчика Оски и балагура Ньота, – то, которое напугало Холли ночью в ее собственной квартире. Жесткое, суровое, с грубоватым подбородком и рельефными скулами, морщинами на обветренной коже, мясистым крючковатым носом и нахмуренными густыми бровями. Один глаз – цвета расплавленного золота, а во второй глазнице – ослепительно пылающий огонь. И крылатая огромная тень за широкими плечами.

– Сейчас я Бальейг, и Эйлуд, и Хертюр, и Драугадроттин, – сказал он, стараясь, видно, приглушить свой грохочущий голос, но не особенно преуспевая в этом. – По-другому никак нельзя, извини.

Он выпрямился, его огромный конь переступил с ноги на ногу – Холли почудилось, что там мелькнуло не две ноги, а куда больше. Впрочем, сейчас ей могло примерещиться все что угодно.

Развернувшись, Бальейг зычно гаркнул:

– Гуннар, прикрой кости, с нами дама!

И добавил что-то на незнакомом гортанном языке, что вызвало хохот среди жутких призрачных воинов.

А потом он протянул руку и втащил Холли на коня прямо перед собой так быстро, что она не успела даже ойкнуть. Вынул из-за пазухи знакомый Холли золотой саксофон, теперь казавшийся крохотным и слишком хрупким в огромной ладони. Некоторое время, хмурясь, смотрел на него, словно недоумевая, как он тут очутился. Хмыкнул, махнул рукой в сторону, будто окунул саксофон в пятно чернильной тьмы, жадно облизавшей его, как леденец, – и поднес к губам уже огромный, чуть потрескавшийся рог, украшенный золотой чеканкой.

Звук рога был такой пронзительный и гулкий, что Холли едва не оглохла. Видно, он впечатлил не только ее, потому что тут же все стихло – лай, вой, ржание, хохот и бряцание железа. Даже ветер присмирел и затаился.

А всадник, сидевший позади Холли, хрипло прокричал:

– Не щадите живых, не упускайте мертвых! Вперед!

И добавил опять что-то гортанное и непонятное. Воины вокруг него одобрительно и воодушевленно взвыли. Конь Бальейга поднялся на дыбы, Холли покачнулась, но крепкая рука сжала ее талию, не давая упасть.

И кони полетели.

Сначала они вроде бы бежали по земле, но потом стук копыт вдруг стих, и Холли увидела, что они уже перебирают ногами в воздухе. Она вцепилась испуганно в удерживающую ее руку, и Бальейг насмешливо хмыкнул ей в самое ухо. Свора черных псов летела впереди, подвывая и время от времени заливаясь лаем, и то, что под лапами пустота, кажется, ни капли их не смущало.

Пустырь остался позади и внизу, потом под копытами замелькали огни фонарей и светофоров, машины, дома, перекрестки. Собаки поднимались все выше, и конь Бальейга следом за ними. Остальные всадники неслись следом, на почтительном расстоянии.

Внизу блеснула черной лентой река, Бальейг качнул поводьями – Холли почувствовала движение его руки – и конь вдруг устремился вниз. Она тихо вскрикнула, но Бальейг успокаивающе сжал руку на ее талии и шепнул на ухо:

– Смотри.

Преодолев страх, она взглянула вниз внимательнее – и ахнула уже от восторга. Огни моста отражались и переливались в черной воде, мерцающая разноцветным лента из машин тянулась по нему и дальше по набережной, как новогодняя гирлянда. Дворец на набережной был похож на искусно вырезанную шкатулку с драгоценностями, светящимися через узкие окошки.

– Так и знал, что тебе понравится, – довольно сказал Бальейг, – специально сюда завернул, чтобы показать. Видишь, тут у них тоже бывает красиво, особенно если смотреть сверху и издалека... Ладно, потом как-нибудь еще полюбуешься. Нам пора.

И конь, повинуясь его руке, опять устремился вверх.

* * *

Когда они подлетели к поселку, Холли уже немного приноровилась к такому способу передвижения и даже вошла во вкус. Правда, смотреть сверху на лес, загородные дома и дачки было уже не так интересно, как на город. К тому же примерно на границе с городом от своры собак отделилась одна Тень, приблизилась к лошади Бальейга – и Холли узнала в ней Фреки.

С той минуты происходящее вообще стало казаться ей сном – одним из прежних кошмаров, но вдруг обернувшимся красивой сказкой, где могучий и добрый всадник везет ее по воздуху в длинное волшебное путешествие. Только лучше не оглядываться назад, чтобы не видеть его призрачных жутковатых спутников, будто оставшихся от того, прежнего кошмара. И не смотреть в его лицо, потому что то, что у него было вместо одного глаза, вызывало дрожь и ужас. Хотя второй глаз, золотой, был даже красив. Впрочем, в него тоже не стоило заглядываться – Холли помнила, как в прошлый раз ее чуть не затянула и не сожгла та огненная бездна.

Но настоящий кошмар еще был впереди.

– Если хочешь – зажмурься, – шепнул Бальейг, когда собаки и всадники спустились ниже и копыта опять застучали по земле. – В первый раз не обязательно на это смотреть. Ты ведь небось ничего не помнишь про Охоту? Успеешь еще привыкнуть.

«К чему это я привыкну?» – хотела спросить Холли. Но не успела. И зажмуриться не успела. А потом уже было не до того.

Кажется, она кричала, а может, даже визжала – особенно в тот момент, когда под копыта коня подкатилась оторванная окровавленная голова, а тот рассеянно – или, наоборот, прицельно – наступил на нее одним из копыт. Все-таки, кажется, у него было больше ног, чем положено, но Холли так и не смогла их пересчитать.

Пришла в себя Холли уже на земле – она даже стояла на своих, хотя и дрожащих ногах, перед ней был кто-то – кажется, тот самый Гуннар. Половина его лица выглядела нормально, а половина была голым блестящим черепом, в глазнице которого светился чуть жутковатый, но вполне человеческий глаз. Гуннар держал на руках потерявшую сознание Галю и спрашивал озабоченно:

– Она?

Холли кивнула, потому что говорить она не могла.

– Отлично, – одобрил Бальейг, хлопнул Гуннара по плечу так, что тот покачнулся и едва не выронил Галю. Но все же устоял и довольно улыбнулся, и от его улыбки – с половинками губ и половинкой зубастого желтоватого оскала – Холли замутило.

– Давай, дорогуша, – прогрохотал Бальейг, наклоняясь к Холли и сверкая огненным глазом, – отдохнула, теперь пора и тебе поработать.

Холли посмотрела на него с ужасом. Она абсолютно не чувствовала себя отдохнувшей. Скорее наоборот, хотела заползти куда-нибудь в тихое спокойное место, например в лесную чащу или клетку с тигром – только чтобы там не было оторванных голов, отрубленных топором рук и проткнутых копьем лиц, и хотя бы немного посидеть в тишине и безопасности.

– Ведите ей Зверей, – между тем деловито распорядился Бальейг, – только по очереди, не всех сразу. Дорогуша, ты захватила свой наборчик для вышивания, как я просил?

Холли кивнула и полезла во внутренний карман, вдруг испугавшись, что могла выронить Черный гребень где-нибудь во время этой безумной скачки.

Гребень был на месте. Холли сначала облегченно вздохнула, а потом подумала: лучше бы я его потеряла, потому что я понятия не имею, что мне делать. А все воины – или охотники – как раз столпились вокруг и с интересом смотрели на Холли, как будто у них не было других дел. Шли бы себе еще кого-нибудь убили, неужели больше никого не осталось?

Между тем к Холли подволокли первого Зверя – точнее, его упирающуюся Тень. Это было что-то среднее между волком и медведем – с телом скорее медвежьим, но головой волка. Он ревел – и странно, Холли слышала его глухой, вибрирующий рык, хотя обычно сами Тени не издавали звуков, – мотал огромной башкой, клацал зубами и бил передними лапами всех, кто подходил близко. Призрачные собаки подгоняли его, покусывая могучие ляжки и стараясь уворачиваться от ударов огромных лап и щелкающих челюстей. А пара охотников тыкала его в бока копьями, корректируя движение.

– Давай, дорогуша, – сказал Бальейг, склонившись к Холли – видно, чтобы подбодрить ее, собрался было хлопнуть по плечу, как Гуннара, но потом передумал.

– Что? – сердито прошипела Холли прямо ему в лицо, забыв даже испугаться огненного глаза. – Что я, по-твоему, должна делать?

– Ты ведь говорила, бабушка тебя учила? – озадаченно уточнил Бальейг, и его золотой глаз на несколько мгновений стал похож на обыкновенный, человеческий. Тот, который был у милашки Ньота, – о, как Холли сейчас по нему скучала!

– Мне однажды приснился сон, где она мне показывала, как делать привязь для Теней. Для обычных Теней... Вроде Фреки. И это было один раз! И во сне! – чуть не плача, уточнила Холли, косясь на охотников, которые, кажется, подступили еще ближе, внимательно прислушиваясь к диалогу. Интересно, если сейчас выяснится, что она им испортила всю рыбалку... то есть охоту – что они с ней сделают? Может, Бальейг не позволит им сделать ничего такого, вроде Холли была нужна ему еще для чего-то другого? Или Бальейгу на это плевать – в отличие от Ньота? Насколько они... совпадают хотя бы в своих желаниях?..

– Во сне – это нормально, – успокоил ее Бальейг. – Плохо, что один раз. И у тебя нет опыта на Зверях... Ладно, я в целом знаю теорию, подскажу тебе, что как.

– Знаешь что, раз ты такой умный, тогда сам и сделай, что надо, – обрадованная, что нашелся такой прекрасный выход, Холли быстро сунула ему Черный гребень, но Бальейг отшатнулся от него, как от ядовитой змеи, и заорал, переменившись в лице:

– Ты что задумала, женщина! Убить меня?!

Воины за его спиной возмущенно ухнули, Холли съежилась.

– Нет-нет, что ты, ничего такого, – испуганно забормотала она, – извини, если... Обидела тебя...

– Ладно, – смягчился Бальейг, с подозрением поглядывая на нее, – кажется, ты просто не понимаешь. Это ваши женские штучки – я их не могу касаться. В следующий раз думай, что говоришь, поняла?

– Конечно-конечно, – закивала Холли. И подумала: ничего себе сексист. Надо будет при случае обсудить это с Ньотом, пусть как-то на него повлияет.

Но теперь деваться было некуда. Лучше уж покончить с неприятным делом побыстрее, может, все как-то и обойдется, и Зверь ее не прибьет, поэтому Холли сказала:

– Ну ладно, давай, расскажи хотя бы теорию.

– Сперва причеши его.

– Что?! – Холли с ужасом покосилась на беснующегося медведеволка – и представила, как пытается сделать ему прическу.

– Понимаешь, для начала нужно убрать всю эту лишнюю память. Незачем им помнить, что они были людьми. От этого бывает одна тоска. Это-то ты умеешь? – с сомнением спросил он.

– Я видела, как это делала бабушка. С соседкой. Та очень тосковала по погибшему сыну. Бабушка не убирала память, просто немного смягчала боль. Но она сказала – не пробуй повторить, пока не научу, с памятью очень сложно работать, нужна ювелирная точность...

– Тут не надо ювелирно, – перебил ее Бальейг. – Просто убери ему память о прошлой жизни.

– Просто, – проворчала Холли, – с виду все просто...

Но странно, она уже сама с интересом приглядывалась к Зверю, прикидывая, как это можно сделать. Разбирая мысленно темные нити, клубящиеся у него над головой. Почему-то они стали особенно отчетливо видны, стоило ей поудобнее взять в руку Гребень...

Не очень осознавая, что делает, она шагнула к медведю – и он вдруг присмирел, стоило ей протянуть к нему руку. Потянулся к ней сам, и Холли увидела его печальные потерянные глаза. У Теней не бывает глаз, удивилась она. И осторожно зацепила крайним зубцом Гребня первую нить...

* * *

Они его боялись и ненавидели. С самого начала. Во-первых, не вовремя он появился. Такие, как он, всегда не вовремя, потому что приходят вместо умирающего, нежеланного. Мать его на аборт пойти побоялась, чтобы не узнали, да и ужасов ей нарассказывали про местную больничку. Так надеялась избавиться. Травки пила, с лестницы прыгала, в горячей воде сидела, чуть не сварилась. Проклинала своего нерожденного сына, сгинь, говорила, исчезни, чтоб тебя никогда не было. Он и сгинул, чувствительные они, человеческие дети, нежные. А перед смертью тосковал, плакал от одиночества и боли – тут Звереныш-то и пришел, на плач, жалко ему стало, да и любопытно.

Так и появился на свет – с самого начала ненужным и нежеланным. Нелюбимым. Мать глядела на него с неприязнью и брезгливостью. А потом и с опаской: почувствовала что-то не то. А еще бабка поймала совсем недетский тоскливый взгляд ребеночка, истово перекрестилась и пробормотала, отшатнувшись: «Подменили тебе младенчика-то, Люся». «Как подменили?! Кто?» – ужаснулась мать, тоже на всякий случай с опаской отступив от сына. «Дык нечистик, леший мабуть. Вишь, как зыркает, и не плачет-то по-человечьи, а скулит ровно волчонок. Ты его крапивой-то отстегай да на мороз вынеси, а коли не мороз, кипяточком прижги, не жалей, сразу видно, не наша кровь-то. А как он орать-то зачнет, настоящим родителям-то жалко его станет, тут и явятся, заберут подменыша, а тебе сынка обратно вернут. Давай, Люся, не боись, нагрей водички, а я звереныша покараулю...» «Да вы что такое говорите, мама», – пролепетала, побледнев, испуганная Люся. Кипятком-то она жечь младенчика не стала, не решилась, но потом, видно, жалела об этом, когда называла его ублюдком и проклятой тварью да лупила за всякую ерунду. Больно было и плохо. Тоскливо, тесно. Будто в тюрьме – в неуклюжем, слабом теле, среди злых чужаков. Сбежать хотелось, домой, на волю. А куда и как – не знал. В лес уходил, да какой тут лес, разве в нем спрячешься. Ловили, возвращали. Говорить по-ихнему неудобно, а по-другому они не понимали, да еще слабоумным дразнили, идиотом. Били. Один на один он всегда побеждал, но по-честному они не умели, всей стаей трусливо наваливались да исподтишка. Не умели они – ни драться от души, ни любить искренне. Научился притворяться, жить по их правилам. Только все одно – выть хотелось от тоски. Умереть хотел – стоял на крыше, пустота пятки лизала, а потом страх за горло взял – почуял, что в никуда дорога. Не приведет она домой.

Только иногда будто свет слабый мерещился – тогда шел на него, как завороженный, чуял, что тот свет может правильную дорогу указать. И обманывался. Снова и снова.

* * *

– Бедный ты, бедный, – сказала Холли, смахивая слезы одной рукой, а второй – сматывая потихоньку темные нити с Черного гребня. – Не нужно тебе это все помнить, – и погладила осторожно черного медведя по мохнатой макушке. Почесала за ухом, как домашнего кота, а тот зажмурился, будто и верно кот.

«Как же я до него дотронулась, – удивилась она запоздало, – он же Тень?»

Но удивляться было некогда, потому что, лишенный памяти, Зверь начал бледнеть, будто растворяться, и Холли поторопилась накинуть на него привязь из Тьмы, а то бы он ушел еще куда-нибудь, беспамятный, да опять заблудился бы. Ищи его снова, неизвестно где, в какой жизни.

С привязью все получилось еще проще. Наверное, потому, что Холли уже раньше тренировалась. Во сне, в другой, приснившейся жизни, но Бальейг сказал: какая разница. И, наверное, он был прав.

– Вот и славно, – резюмировал он, когда Холли привязала последнего Зверя и обессиленно присела на лавочку возле клумбы, надеясь наконец передохнуть.

– А теперь поторопимся, – бодро сказал он и махнул рукой, чтобы ему вели коня. – Что ты расселась? – удивленно обратился он к Холли. – Нужно теперь успеть с дверью до рассвета, а то привязи растают, Звери разбегутся и придется опять начинать все сначала.

– Что?! – возмущенно воскликнула Холли. – Сначала?!

– Я же говорю, надо поторопиться, – кивнул он. – Идем. Гуннар, неси вторую женщину, остальные, разберите Зверей.

– Подожди, – окликнула его Холли, поднимаясь с трудом: перед глазами все плыло и растворялось, и она уже не различала, где Тени, а где – настоящее. – Еще кое-что нужно сделать. Скажи мне, как освободить призраков?

Бальейг помедлил, внимательно изучая ее лицо, а потом предложил:

– Давай в другой раз за ними заедем?

Холли подмывало согласиться, уж очень ноги подкашивались, но она упрямо помотала головой:

– Они меня спасли, и я их не брошу. Им тут каждый лишний день – мучение.

Бальейг посмотрел на нее со странным выражением – не то с жалостью, не то с одобрением – и сказал:

– Ну, как хочешь. Только поаккуратнее со своим гребешком, а то ты уже сама прозрачная становишься. Гляди сама призраком не сделайся, с непривычки-то и не заметишь, как оно случится.

– Что? – удивилась Холли.

– Холли-Холле, – укоризненно покачал он головой, – никуда не годное все-таки у тебя было образование. Ничего не получается из Тьмы просто так. Она пуста и безвидна, пока ты не добавишь в нее свет. Свет своего сердца. Любви. Жизни. Этим ты обычно платишь, и сегодня ты уже заплатила довольно.

Холли посмотрела на него с испугом. А потом взглянула на свои руки – и ей показалось, что они правда будто просвечивают насквозь. Или это все же плывет в глазах?

– Ну что, может, все-таки в другой раз?

Холли зажмурилась и помотала головой. «Мне и так-то страшно. А потом я буду обдумывать его слова – и, возможно, вообще не решусь сюда вернуться».

– Ну как знаешь.

* * *

– Он тебя все-таки догнал... – глаза Ани блестели от слез, и это очень странно выглядело на призрачном лице.

– Гля, малявка вернулась! Ауф! Дай пять! Теперь точняк получится... Ой блин, ты еще живая, что ли? Но, знаешь, я что-то такое почувствовала... Ты меня коснулась? Коснулась, да?

– Ты правда живая? – недоверчиво спросила Аня, дотрагиваясь до лица Холли прохладной ладонью. – А зачем ты покрасилась?

– Я? – удивилась Холли.

– Да ладно, Нютка, гля какая няша!

– Блондинкой было лучше, – не согласилась Аня.

Холли ухватила прядь собранных в хвост волос, поднесла к глазам. Ахнула.

– А так че, не блондинка? Только белая. Топчик, мелкая! Тебе ваще идет. Нютка, ей бы еще твой сарафанчик, да ладно, я шучу!

– Дамы, – сказал Бальейг, тактично выждавший за дверью пару минут, – обсудите прически позже. Мы торопимся.

– Ой, – вскрикнула Аня и смущенно попыталась прикрыть ладошками голые плечи.

– Вау, ты где взяла такого суперского мена, мелкая?

– Я привела кавалерию, – усмехнулась Холли, – помнишь, я обещала?

– Собственно, дамы, мы за вами. Просим присоединиться к нашей кавалькаде, – и в слегка шутовском поклоне и приветливой улыбке Бальейга Холли вдруг почудился тот, самый первый, вальяжный красавчик Оски.

* * *

В этот раз им не понадобилась калитка, потому что они спустились в сад с неба.

– Давай, покажи место, – Бальейг почти тащил ее на руках. – Ага, так и знал, что где-то тут.

Он огляделся, задержав взгляд на ручье, покосился на его другую сторону.

– Я не смогу, – устало пробормотала Холли, – ты спятил, если думаешь, что у меня сейчас получится увидеть какую-то дверь. Четыре года назад я пробовала это по нескольку раз в день и в куда лучшем состоянии. И ничего не вышло. А тем более – ее открыть. Ха.

– Да, состояние у тебя так себе, – согласился он, наконец останавливаясь. – А ведь я предупреждал, что нужно знать меру в общении с призраками.

Он устало вздохнул, подцепил узловатым пальцем подбородок Холли, пристально и вроде как недовольно разглядывая ее лицо. Его пылающий золотом глаз – и тот, второй, вместо которого был просто провал в огненную бездну, – оказались совсем близко, и Холли завороженно уставилась в них. Странно, они больше не пугали ее, только притягивали. Она почувствовала себя мотыльком, который летит на огонь, не имея никаких сил сопротивляться манящему притягательному зову. Наверное, поэтому она не сразу заметила, что твердые обветренные губы прижались к ее губам. Поцелуй оказался удивительно нежным, совершенно не подходящим к суровому теперешнему облику Бальейга. Холли сперва оцепенела от неожиданности, а потом вдруг с изумлением заметила, что отвечает ему с жадностью и пылом. Будто только и мечтала о том, чтобы он поцеловал ее. И, поняв это, она испуганно отпрянула.

– А я-то думал, что нравлюсь тебе немного больше, дорогуша.

– Ньот? – изумленно спросила она. – Ньот!

– Как мило, что ты скучала, – улыбнулся он.

– Ну... Ты просто немного лучше, чем тот варвар с копьем...

– Дорогуша, не забывай, что это в каком-то смысле тоже я....

– Но ты... Зачем? – оттолкнув его, Холли отступила. Ей захотелось расплакаться – она и сама не могла понять, почему. То ли оттого, что он так легко ее отпустил, то ли оттого, что улыбался так безмятежно, будто ничего и не произошло.

– Это было исключительно в медицинских целях, – заявил он, усмехаясь. – Реанимационное мероприятие.

– Что?!

– Ты бы видела, какая ты была прозрачная. Просто таяла в моих руках. И что печально, дорогуша, в буквальном смысле.

– И ты хочешь сказать, это способ...

– Ну, посмотри, как ты взбодрилась. Румянец появился. И практически не просвечиваешь. Волосы, конечно, у тебя теперь так и останутся белыми, тут уж ничего не поделать. Но так и нужно. И тебе так, кстати, больше идет. Так что зря сомневаешься – отличный способ. Некоторые специалисты, случалось, и мертвых так оживляли, правда, на твоем месте я бы до этого не доводил, шансы не стопроцентные. Ладно, давай не отвлекаться. Гляди, уже скоро рассвет.

Холли вздохнула.

– Я не смогу открыть эту дверь, Ньот. Правда.

– Я помогу. Я умею открывать любые двери, дорогуша. Ты просто мне ее покажи. У меня полно имен, хоть какое-то да подойдет для этой двери.

– Ты думаешь, это так просто? Бабушка говорила, мы потеряли проход на Другую сторону очень давно. И с тех пор не можем его открыть.

– Это потому, что мы забыли, кто мы. И зачем здесь, – тихо сказал он. – Дикая Охота. Знаешь, что это?

– Бабушка говорила, что когда-то мы охотились на Зверей. Убивали их. Они это помнят и теперь мстят нам.

Он покачал головой.

– Охотились. Но не для того, чтобы убить. А чтобы вернуть домой. Понимаешь, когда миры слишком разные, между ними нужна граница. И проход возможен только тогда, когда за ним внимательно следят... Возвращают беглецов – или тех, кто заблудился. Чужаков из другого мира. Когда-то мы следили за этим. Звери с Другой стороны не должны жить среди людей. Не только потому, что Звери опасны, но и потому, что им самим плохо, неуютно, тесно в человеческой шкуре. Они начинают вырываться. В сущности, они сами хотят вернуться, но не всегда это осознают. Поэтому происходят всякие неприятности. Мы находили их и возвращали. Но в какой-то момент все сломалось. Мы забыли, кто мы и для чего. Видишь ли, когда долго живешь чужой жизнью и в чужом мире, иногда увлекаешься, постепенно начинаешь верить, что она твоя. Что нет никакой Другой стороны. И ты забываешь, кто ты на самом деле и зачем. Проход остался без защиты и закрылся. Граница защитила сама себя. И он не откроется просто так.

– Поэтому ты привел Зверей, которых нужно вернуть обратно?

– Нам всем нужно вернуться, Холли-Холле. Не пробовать открывать двери поодиночке, а сделать это вместе. Я пытался объяснить это твоей бабушке, но она слишком боялась Зверей, чтобы поверить мне. Послушай, что я тебе сейчас скажу. Твоя бабушка никогда бы не смогла сделать то, что ты сделала сегодня. Она и близко не подошла бы к Зверям. И тем более, она не стала бы их жалеть. Ты – не она, Холли-Холле. Ты сможешь увидеть эту Дверь. Потому что ты сейчас понимаешь, зачем она нужна.

Холли думала о его словах.

О Гале, которая до сих пор не пришла в себя. О Гоше-человеке, который умер, защищая ее. О его Звере, который до сих пор не отходил от Гали, вился вокруг черной печальной Тенью.

«Ему не нужна привязь, – сказала она Бальейгу, – и память его я трогать не буду, даже не проси».

«Я и не думал, – ответил он, пожав плечами, – прочнее любви еще не придумали привязей. Но учти, что он все равно не сможет остаться так. Он должен будет уйти, а потом, когда вернется, будет пытаться найти ее снова – и не найдет. И его тоска будет в два раза сильнее – и по потерянному дому, и по любви».

«И что делать?»

«Открой Дверь. За ней все может повернуться по-другому. Для них обоих».

О безымянном Звере с тенью медведя. Который заблудился и так и не смог найти дорогу домой. И не сможет, если Холли не поможет ему.

О других таких же, как он, – потерявшихся в чужом, неуютном мире. Ксанке и Ане. Бабушкиной подруге, которая забыла, кто она такая, но, наверное, все равно вспоминала иногда, просыпаясь в слезах и пытаясь удержать в памяти сны о забытом прошлом и себе самой – настоящей. О папе, который тоже почти все забыл, но продолжал искать дорогу на Другую сторону – по-своему, в музыке.

О Тиме и его музыке – той, где ручей превращается в реку.

И смотрела так, как учила ее бабушка. Чтобы увидеть, как это происходит. Как Черный ручей превращается в реку.

...Реку со страшной черной водой, отнимающей память. С благословенной водой, лишающей боли. Потому что память о жизни на Другой стороне, на которую тебе больше никогда не вернуться, – это отрава, которая сжигает кровь, не дает покоя, сна и даже слабой надежды на счастье.

...Реку с серебряной и летучей водой, которая льется между бабушкиных пальцев, пока бабушка расчесывает лунный свет Хрустальным гребнем до ярких серебряных искр. Выпьешь глоток этой воды – и не забываешь, а наоборот, вспоминаешь все, что забыл и всю жизнь хотел вспомнить, но никак не мог, только ухватывал бестолковые обрывки из ускользающих прекрасных снов. Лунный свет льется этой чудесной водой, и надо теперь только смешать его с бабушкиной песней, летним ветром, шелестом деревьев в саду и запахом жасмина. И вуаля – пей сколько угодно, пока не утолишь жажду, иссушившую усталое горло в этом печальном мире, где можно только кое-как ориентироваться, но не жить. Не торопись, времени полно, и лунного света, тебе точно хватит, и все теперь будет хорошо, с этого самого момента – и дальше, навсегда. Потому что никто не умер и больше не умрет, смерти нет – только река, просто нужно правильно на нее посмотреть, чтобы она стала не черной, а серебряной. Просто надо увидеть и открыть дверь из лунного света на Другую сторону. Проще простого, протяни руку и открой, пока играет папина музыка, звенят хрустальные колокольчики и течет серебряная река между бабушкиных пальцев...

...В реку с прозрачной водой, которая сияет под солнцем и переливается так, будто ее дно выложено алмазами, радужными надеждами, сверкающими чудесами – бери, сколько тебе надо, зачерпывай горстями – и все исполнится, самое лучшее будущее, которое ты придумал... И прошлое... прошлое тоже сделается таким, как нужно, потому что если исполнять невероятные желания – так все сразу...

Потому что вода – это просто вода. И ее цвет – в глазах того, кто на нее смотрит.

Примечание: значения имен

Некоторые из имен Одина:

Geirtýr (Гейртюр) – Бог Копья,

Óski (Оски) – Бог Желаний,

Njótr (Ньот) – Необходимый,

Báleygr (Бальейг) – Пылающее Око, Огнеокий,

Draugadróttinn (Драугадроттин) – Владыка Мертвых (драугов),

Eylúðr (Эйлуд) – Вечно Грохочущий,

Hertýr (Хертюр) – Бог Войска.

Холли – имя происходит от названия цветка – «остролист» («приносящий счастье, вечнозеленый кустарник»).

Холле (фрау Холле, госпожа Метелица) – в фольклоре отвечала за зимние снегопады: чем основательнее она вытряхивает свою постель, тем больше и сильнее снег идет на земле. Госпожа Метелица учит людей разнообразному рукоделию, например прядению и ткачеству. Черная бузина (Холлер) считается особенным растением, посвященным «фрау Холле».

Берта – Перхтой (Бертой) звался персонаж, воплощающий зимний солнцеворот. Первоначально она считалась доброй богиней, тождественной Хольде. Позже их функции разделились, и Перхте «досталась» злая природа.

Гарм (др. – сканд. Garmr) – в германо-скандинавской мифологии огромный пес, охранявший Хельхейм, мир мертвых. В античной мифологии существует аналог Гарма – страж подземного царства мертвых пес Цербер, чье имя, возможно, родственно имени «Гарм».

Дикая охота

(выборочный список общепринятых заблуждений, прихотливо перемешанных с истиной)

Дикая охота – в скандинавской мифологии группа призрачных всадников-охотников со сворой собак.

Согласно скандинавской легенде, бог Один со своей свитой носится по земле, собирая души людей, преследуя призрачную дичь, зверей из Иного Мира. Сопровождают его псы, вороны и потерянные души.

Дикая охота ведет за собой мертвых в Иной Мир.

В фольклоре Северной Германии призраками предводительствует Холда (Холте, Холле). В Южной Германии она известна под именем Берта (Берхта, Перхта).

В Британии бытует версия о том, что охоту возглавляет король или королева эльфов.

Связь с Иным Миром, призраками, потусторонними существами, духами подчеркивалась в мифах почти всегда, и собакам приписывали возможность как видеть потусторонних существ, так и самим превращаться в призраков или призрачных псов после физической смерти.