Глава I. Неудобная смерть

В пыльных коридорах под театром царило странное пугающее безмолвие. Тишина, густая, как населявшие это место тени, постепенно заползала в каждый уголок, так что даже священные стены не могли ее удержать.

Пока не послышался крик.

Эмберлин вскинула голову, услышав, как душераздирающие вопли рассекают тишину. Она схватила стопку карт, разложенных на кровати, и сунула их под матрас. Потом вскочила на ноги, распахнула дверь и выглянула в простирающейся за ней коридор. Слабый свет канделябров задрожал, словно потревоженный лишним шумом, и описал пируэт в темноте. Кровь застучала в ушах Эмберлин, когда крики превратились в эхо агонии.

Внезапно она услышала приближающиеся шаги. И уставилась на странную фигуру в белом, появившуюся в конце коридора.

Джиа. Самая младшая из Марионеток бежала к ней со слезами на щеках.

– Эмберлин! – сквозь рыдания выкрикнула Джиа.

– Что случилось? Откуда крики?

– Это Хэзер.

У Эмберлин перехватило дыхание. Маска безразличия тут же спала с ее лица. Перед глазами все поплыло, но она все равно вышла в коридор и позволила Джиа схватить себя за руку.

– Отведи меня к ней, – попросила Эмберлин.

В горле у нее саднило от запаха плавящегося воска и пыли, пока они бежали сквозь темноту. Приблизившись к общей комнате, Эмберлин различила голоса своих сестер. Крики за то время перешли в редкие горькие всхлипывания, перемежаемые тихими стонами.

Отрешенность в мягком, как мед, голосе Хэзер резала ножом по сердцу.

Пять пар глаз уставились на Эмберлин, когда они с Джиа ворвались в комнату. Ее сестры, Марионетки, собрались вокруг фигуры, свернувшейся в позе эмбриона на полу. Бледно-голубая ночная рубашка Хэзер разметалась вокруг ее тела и была покрыта тонким слоем серебристой пыли с половиц. В камине полыхал огонь, но Эмберлин не чувствовала исходящего от него тепла. Она лишь изучала лица других Марионеток, искаженные горем.

Розалин и Мириам изо всех сил старались не смотреть на мертвую сестру. Анушка приобнимала за плечи Иду, пока та сотрясалась от безудержных рыданий, зарывшись лицом в густые темные волосы сестры.

Затем в нос Эмберлин ударил запах.

Запах проклятия Марионеток – гниль, изнутри уничтожившая Хэзер, наконец-то вырвалась из ее тела. В воздухе стоял едкий, кисловатый смрад. Как от протухших овощей, вымоченных в уксусе, с нотками чего-то более отвратительного. Холодного кладбища ночью. Гроба, открытого спустя сотню лет после того, как его намертво заколотили гвоздями.

К горлу подкатила тошнота, и Эмберлин прикрыла рот ладонью. Ее мысли путались, а она сама боролась со спазмами в животе и пыталась взять себя в руки.

– Она просто упала. – Хриплый, сдавленный голос Анушки дрожал. – Сказала, что чувствует себя странно, встала и... упала. – Она покачала головой, и Ида, громко всхлипнув, снова уткнулась ей в шею.

Горе захватило сердце Эмберлин, но не успело оно полностью разгореться, как тут же врезалось в ледяную стену, которая погасила любые его попытки вспыхнуть вновь. Ей пришлось проявить непоколебимую стойкость, в то время как ее сестры страдали от горя. Как Ведущая Марионетка, она должна была оставаться сильной ради них. Но, глядя на скрюченное неподвижное тело перед собой, не могла себя заставить.

Эмберлин тут же подумала об Эсме – самой первой Марионетке, убитой проклятием. Единственной. До сих пор.

Эсме также внезапно упала прямо у нее на глазах. Темнота тогда украла ее последние вздохи, и грудь безмолвно замерла. Эмберлин хорошо помнила то жуткое болезненное чувство, поселившееся внутри, когда ее хрупкий мир раскололся надвое. Она крепко сжимала руку медленно угасающей сестры, той, кто всегда помогал ей справляться с жестокой реальностью. Ее собственные горячие ладони становились все холоднее с каждой проходящей секундой.

Начало и конец. Девушка, которая заботилась о ней, и первое тело, которое она похоронила. Эмберлин всем сердцем надеялась, что оно станет и последним.

Эмберлин осмотрела комнату и увидела Алейду. Та свернулась калачиком в кресле у камина, обхватив руками колени, словно пытаясь отречься от останков сестры на полу. Отблески пламени нежно играли на ее смуглой коже. Густые темные волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, и она выглядела так растрепано, словно Алейда лихорадочно теребила ее в пальцах – снова, и снова, и снова. Когда они встретились взглядами, Эмберлин увидела в темных глазах сестры пылающую печаль.

Их преследовали одинаковые воспоминания. Одна и та же история, которая опять повторялась у них на глазах.

Отвернувшись от Алейды, Эмберлин шагнула вперед и опустилась на колени рядом с Хэзер. Она приготовилась к запаху и стиснула зубы, чтобы избавиться от образов, которые он поднимал из глубин ее сознания. Тех, которые она все время старалась отогнать от себя, безнадежно и отчаянно забыть. Эмберлин протянула руку и провела пальцами по золотисто-медовым кудрявым волосам, рассыпавшимся по полу, словно мертвые змеи. Эмберлин убрала пряди с лица сестры.

Мириам вскрикнула и бросилась прочь из комнаты; ее вопли еще долго эхом разносились по коридорам театра. Эмберлин поежилась, но все же сосредоточила внимание на теле сестры.

Хэзер выглядела так, словно была мертва целый год, а не одну лишь минуту. Ее потрескавшиеся губы были приоткрыты, обнажая зубы; из уголка рта свисал почерневший распухший язык. Замутненные глаза смотрели в никуда, а от их привычного сияния не осталось и следа. На острых скулах натянулась белая кожа, тонкая и почти прозрачная, под которой проступали черные прожилки вен. Эмберлин взяла холодную руку Хэзер и крепко сжала в своей.

Из коридора донеслись тяжелые шаги. Эмберлин вскочила на ноги, а другие Марионетки отошли в самый дальний от двери уголок, образуя странную траурную линию позади тела своей сестры. Они одернули юбки, вытерли слезы со щек и уставились в пол, сцепив руки за спиной. Эмберлин же вздернула подбородок и устремила взгляд на темный дверной проем, с гулко бьющимся сердцем прислушиваясь к шагам, которые становились все громче. Ближе.

Марионетки затаили дыхание, когда Кукловод вошел в общую комнату.

– Что здесь происходит... О, ради всего святого!

Малкольм Мэнроу сморщил нос, остановившись на пороге. Его внушительная фигура, источавшая власть и силу, словно заполнила собой все видимое и невидимое пространство. Он потянулся к нагрудному карману, вытащил расшитый золотом носовой платок и прижал его к носу, растерянно хмуря брови. А когда его взгляд упал на безжизненное тело на полу, лишь поджал губы под аккуратными усами.

Кто-то считал Малкольма Мэнроу привлекательным. Некоторые мечтали увидеть его обезоруживающую улыбку, часто достигавшую сияющих глаз, и насладиться блеском идеально ровных жемчужно-белых зубов. Он и правда мог быть бесконечно обаятельным, когда того хотел. Когда желал, чтобы люди поверили в то, что на самом деле было лишь наглой ложью. Однако для Эмберлин, как и для всех остальных Марионеток, он был воплощением зла. Чудовищным Кукловодом, который управлял ими при помощи невидимых нитей.

Малкольм запустил большой палец за богато украшенный пояс на брюках и тяжело вздохнул.

– Еще одна? Как же не вовремя. – Его голос был подобен скользкому льду. Холодный и такой же твердый. Еще мгновение Малкольм смотрел на Хэзер, раздраженно качая головой, а потом перевел внимание на остальных Марионеток. Под его пристальным взглядом плечи всех девушек опустились, а дыхание стало неровным, как будто без его разрешения они не осмеливались издать ни звука. Малкольм снова раздраженно покачал головой. – Теперь придется искать замену, только время попросту тратить.

Услышав его слова, Эмберлин шумно втянула ртом воздух, и Малкольм резко посмотрел на нее. Она оцепенела, но стойко выдержала его взгляд, не скрывая злости в собственных глазах.

Он в замешательстве отвернулся от нее и направился к Марионеткам, на ходу засовывая носовой платок в нагрудный карман и осмотрительно принюхиваясь. Как только он приблизился к ним, сестры разом отпрянули. Все, включая Эмберлин, хотя в груди у нее все еще бушевала ярость. Малкольм остановился возле безжизненного тела Хэзер и, нахмурившись еще сильнее, ощупал ее руками, словно проверял связь с ней. Склонил голову набок, будто о чем-то раздумывая, а потом наклонился и обхватил пальцами подбородок, чтобы повернуть ее сморщившееся личико к себе.

– Не прикасайтесь к ней! – в ужасе выкрикнула Эмберлин и ринулась вперед, прежде чем поняла, что творит. Несколько сестер протянули руки, видимо, в надежде остановить ее. Но тут Малкольм поднял голову, страх пронзил ее сердце, и Эмберлин замерла. Заметив его жесткий взгляд, она уставилась в пол, а к лицу ее прилил жар.

Эмберлин чувствовала, как Малкольм пристально изучает ее. Их комната отдыха полнилась едва сдерживаемой, тихой паникой, пока Марионетки наблюдали за ней и Кукловодом. Словно готовились к тому, что должно вот-вот произойти.

Внезапно Малкольм выпрямился и тяжелым шагом направился к Эмберлин, замедлившись только для того, чтобы перешагнуть через безжизненное тело Хэзер. Холод разлился по венам Эмберлин, когда она подняла голову и встретилась взглядом с прищуренными, налитыми кровью глазами, что указывало на бесчисленные ночи, окутанные дымкой алкогольных паров. Она пошатнулась, когда Марионетки прижались к ней, хоть и знали, что были не в силах ее защитить.

Малкольм не останавливался, пока его одежды не коснулись кончиков пальцев Эмберлин. Она стояла, вытянув перед собой руки в защитном жесте, и рыскала взглядом по комнате в поисках желанного выхода. Хотя все ее существо противилось этому, она повернула голову к Малкольму. То, что убило Хэзер – страшное проклятие, текущее по венам всех Марионеток и заставлявшее их повиноваться Кукловоду, – вновь ожило. Эмберлин зашипела, но так и не подняла глаз. Сердце ее бешено заколотилось, когда Малкольм поднял руку и обхватил пальцами ее подбородок.

– Посмотри на меня, – приказал он, и Эмберлин, мгновенно подчинившись, встретилась с ним взглядом. – Ты знаешь, что делать, не так ли? – спросил он спокойным голосом.

Эмберлин с трудом сглотнула. Действие проклятия ослабло ровно настолько, чтобы она смогла кивнуть. Малкольм еще секунду рассматривал ее, с нездоровым удовольствием наблюдая, как женское тело дрожит в его жесткой хватке, а в уголках глаз появляются слезы страха. Наконец, он улыбнулся – той самой улыбкой, с помощью которой добивался своего и покорял весь этот мир. Той, от которой дамы падали в обморок, а к горлу Эмберлин подкатывала желчь.

Она ненавидела его. Ненавидела уродливого зверя, который скрывался за его прекрасной внешностью. И хотела, чтобы мир увидел его сейчас. Хотела, чтобы все люди узнали, каким он был на самом деле.

– Хорошо. Доверяю тебе разобраться с этим. – С этими словами Малкольм отпустил ее подбородок. Не успела Эмберлин вздохнуть с облегчением, как он снова протянул руку и провел большим пальцем по ее скуле, вытирая слезы. – Я рад, что в этот раз жертвой стала не главная Марионетка. Не моя огненная Эмберлин.

Эмберлин ни на минуту не сомневалась, что он чувствует тревожное, учащенное биение ее сердца. Знала, что он слышит его и наслаждается каждым таким звуком. Купается в ее страхе. И в силе собственного контроля.

Малкольм отвернулся, убрав руку так резко, что Эмберлин вздрогнула и тихонько всхлипнула. Алейда тут же прижалась к ней и схватилась за пальцы, глядя, как Кукловод молча идет к двери.

– Мне нужно время, чтобы продумать завтрашнее выступление, – бросил он через плечо. – Без одной Марионетки ломается вся постановка. Не говоря уже о том, что теперь я должен организовать прослушивания. Вы, девочки, сведете меня в могилу, клянусь. Ох, и еще кое-что. – Малкольм остановился на пороге; половина его тела скрывалась в тени коридора, а другая была освещена мерцающим сиянием, которое источал камин в общей комнате. Он повернулся и напоследок одарил Марионеток очаровательной улыбкой. – И девочки? Не попадитесь.

Они стояли молча до тех пор, пока его шаги не затихли в коридоре. Тишину нарушало только их учащенное дыхание. Эмберлин сжала руки в кулаки, пытаясь унять дрожь.

Внезапно она задалась вопросом, выберется ли когда-нибудь отсюда живой или однажды тоже поляжет в пыли у ног своих сестер.

Глава II. Полночные похороны

– Пора идти, – через некоторое время громко объявила Эмберлин, изо всех сил притворяясь, что мертвое тело Хэзер не лежит всего в нескольких шагах от нее.

Когда город поглотила темнота, Эмберлин приказала Марионеткам надеть дорожные плащи и накинуть на головы капюшоны, чтобы их лица были скрыты в тени. Они все молчали. Время для слез давно прошло, и они погрузились в странное оцепенение, готовясь к тому, что им предстоит сделать.

Взяв в руку фонарь, Эмберлин повела Марионеток вверх по каменным ступеням к заднему ходу Театра Мэнроу, потом отодвинула засовы и бесшумно открыла двери. Шагнула в ночь первой и обшарила взглядом переулок в поисках прячущихся в тени фигур.

Даже в полночь Нью-Кора еще не спала. По улицам разносились тихий рокот автомобильных двигателей и шорох колес по мокрым дорогам. Звуки ночного города смешивались с криками, смехом и гулом пьяных голосов. Свет электрических фонарей в Театральном квартале разливался по темному небу, но проигрывал глубокой ночи, украшенной яркими звездами и сиянием луны. В воздухе веяло холодом – летнее тепло постепенно уступало враждебной осени.

Осмотревшись, Эмберлин махнула рукой, и Марионетки на цыпочках вышли вслед за ней. Розалин и Мириам зажимали мертвую сестру между собой так, чтобы создать видимость того, что Хэзер просто стоит. Они смотрели прямо перед собой и отказывались даже мимолетно взглянуть на Хэзер – или друг на друга, – словно это могло облегчить их задачу.

Эмберлин заметила блеск слез на щеках и дрожь нижней губы – следы нервного напряжения на лицах сестер, которые не могли скрыть никакие тени. Потом она подняла глаза на Алейду и смотрела на нее чуть дольше, чем на остальных, черпая силу в ее уверенном взгляде. Когда сестра кивнула, узел тревоги в животе Эмберлин немного ослаб.

– Отправимся в Аккорд-парк, – твердо сказала Эмберлин, глядя по очереди на каждую из шести сестер, но не задерживаясь на бездвижной седьмой. Они молча слушали ее. – Из этого переулка выйдем прямо на главную улицу Театрального квартала и окажемся у всех на виду. Поэтому идите быстро, но не бегите и не позволяйте им разглядеть свои лица. Не снимайте капюшоны и хорошо прячьте лопаты. Мириам, Розалин... – При звуке своих имен сестры неловко зашевелились, покачиваясь под тяжестью мертвого тела Хэзер. – Дайте знать, если вам понадобится отдых. Она должна оставаться в вертикальном положении.

Они вяло кивнули.

Эмберлин обернулась и уставилась в сторону переулка, ведущего к освещенному Театральному кварталу. Ее сердце рвалось из груди, а нежная кожа там, где шея переходила в ключицы, покрылась мурашками. Прохладный ночной ветерок разносил спертый запах. У Эмберлин сдавило горло, но она с трудом сглотнула, кивнула и снова посмотрела на сестер.

– Быстрее, – проговорила Эмберлин, и Марионетки тут же растворились в ночи.

* * *

Трое из Марионеток копали, а остальные молча стояли рядом с безжизненным телом Хэзер. Между ними мерцал свет керосинового фонаря. Деревья отбрасывали странные тени, похожие на когтистые лапы, которые тянулись туда, куда не доставали тусклые лучи.

Эмберлин не знала, что они будут делать, если их поймают и разоблачат. Она могла лишь безмолвно смотреть, как сестры работают лопатами. По ее мнению, лучше наблюдать за приближающейся гибелью, чем позволить ей подкрасться сзади и нанести сокрушительный удар. Джиа тихо плакала, и по ее щекам катились жемчужные слезы.

Аккорд-парк, чьи зеленые насаждения рассекали город подобно глубокой ране на теле, располагался в нескольких улицах от Театрального квартала. Марионетки добрались до парка, почти не привлекая к себе особого внимания. Их провожали удивленными взглядами; один или два человека даже остановились поглазеть на группу девушек в капюшонах, которые шли с такой скоростью, что даже плащи развевались за ними, – однако никто и близко к ним не подходил. Если кого-то и встревожила необычная сгорбленная фигура, едва волочащая ноги по тротуару и зажатая между двумя другими, они не стали на это указывать.

Вдали от любопытных глаз случайных прохожих, в самом сердце Аккорд-парка, Эмберлин чувствовала, что деревья тоже наблюдают за Марионетками. Волосы у нее на затылке стояли дыбом, пока она смотрела, как Мириам, Ида и Анушка, тяжело дыша, разрывают лопатами землю. Свист ветра в кронах деревьев звучал как заговорщический шепот, а листья, казалось, дрожали от ярости, словно их против воли заставили стать свидетелями полночного погребения.

Эмберлин бросила взгляд на тело Хэзер, почти ожидая увидеть на ее месте Эсме. Сходство двух ночей было поразительным, и от тягостных воспоминаний все сильнее сдавливало грудь. Она отогнала эти мысли прочь, запихнув их куда-то на задворки сознания, и уставилась на труп некогда прекрасной сестры, которую отобрали у нее так же, как и Эсме.

Марионетки не стали покрывать бездыханное тело Хэзер. Непроглядную ночь прорезали лишь свет тусклого фонаря, который держала в руках Эмберлин, да полоски лунных лучей, пробивавшихся сквозь кроны ветвей над их головами, но Эмберлин даже в темноте видела, насколько сильно сестру поразило проклятие. Тело ее полностью обезобразилось.

Вместо глаз остались две темные впадины, веки иссохли, а язык распух от черноты, которая успела просочиться наружу за то время, что Марионетки добирались от театра до Аккорд-парка. Она въелась в трещинки на губах и растеклась по подбородку, словно Хэзер напоследок выпила чернила. Тело ее уже начало разлагаться, а кожу покрывал тонкий слой пыли, мерцающей в лунном свете. Эмберлин знала, что дальше будет только хуже. Проклятие продолжит поглощать Хэзер до тех пор, пока кожа полностью не распадется, обнажив мышцы и кости. Именно поэтому они должны были как можно скорее похоронить ее, чтобы воочию не видеть подобных ужасов. Иначе никогда не избавятся от ужасных воспоминаний. Эмберлин отвернулась, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Что-то другое, нечто темное и знакомое, зашевелилось в ней. Но она подавила и его.

Как и в любое другое время, Эмберлин старалась не замечать таившегося внутри нее проклятия, этой болезни, которая сжимала все органы в тиски, проникала в каждую по́ру и текла в крови, предсказывая скорую гибель. Когда Малкольм не взывал к нему, проклятие спокойно дремало. Но стоило только Кукловоду приказать своим Марионеткам танцевать, как яд с огромной скоростью начинал струиться по венам, лишая их всякого контроля над собственными конечностями. Они не могли больше выбирать, как двигаться, не могли отказаться или воспротивиться его требованиям.

– Эмберлин? – позвала Мириам изможденным голосом.

Эмберлин перевела взгляд с линии деревьев на пустую могилу. Черную яму, которую они вырыли для своей любимой сестры.

– Глубже, – сказала она Мириам. Лицо Розалин напряглось, но они с Мириам продолжили копать под бдительным руководством Эмберлин, пока та не подняла руку и не кивнула, словно говоря: «Достаточно».

Эмберлин снова натянула капюшон на голову Хэзер, прикрывая обезображенное лицо, и молчаливо попрощалась с ней. Затем Марионетки понесли сестру к месту ее последнего упокоения и, взявшись за края плаща, медленно опустили в землю. Они не смогли закрыть ей глаза, чтобы казалось, будто она просто спит – от век ее почти ничего не осталось.

Вдохнув запах влажной земли и опавших листьев, заглушавший зловоние проклятия, которое отняло у Хэзер жизнь, Эмберлин взяла лопату у Анушки и начала засыпать могилу. Алейда забрала орудие Розалин, которая рухнула от бессилия. Остальные Марионетки тоже осели на поляну в парке, пока Алейда и Эмберлин хоронили еще одну сестру.

Как только безжизненное тело Хэзер полностью скрылось под толщей влажной земли, а ветер с шелестом укрыл взрыхленную почву листьями, Марионетки посмотрели друг на друга. Их прерывистое дыхание смешалось, когда они взялись за руки, закрыли глаза и в унисон прошептали молитву над могилой усопшей.

Пусть она обретет покой в загробном мире, пусть освободится от проклятия и найдет место получше, чем когда-либо было здесь. Пусть отыщет обратную дорогу домой, куда она всегда мечтала вернуться, и избавится от нитей, которые связывали ее с Кукловодом и его бесконечным, жестоким танцем.

Потом Марионетки молча удалились. Они ушли по тропинкам, петляющим между деревьями и ведущим их к Театральному кварталу, где на вывеске жирными черными буквами было написано: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу».

В парке остались лишь Эмберлин и Алейда. Они стояли над только что зарытой могилой и смотрели друг на друга из-под капюшонов, отбрасывающих тени на лица.

Но взгляды их читались отчетливо даже в темноте.

Они не готовы были возвращаться.

* * *

– Хэзер этого не заслужила, – сказала Алейда, глядя на реку Халливер, главную артерию, протекающую через всю Нью-Кору. Они с Эмберлин сидели на берегу, вытянув ноги перед собой. Волны мягко касались их стоп, и девушки дрожали, плотно кутаясь в плащи и натянув капюшоны, чтобы скрыть лица. – Я надеялась, что смерть Эсме была... случайностью. Что такое больше ни с кем другим не случится.

– Надежда еще никому не вредила, но теперь-то мы знаем правду. И давно подозревали, что это чертово проклятие в конце концов убьет всех нас, – ответила Эмберлин.

Алейда тоскливо кивнула.

Суровая реальность снова обрушилась на них. Догадки, что проклятие уничтожает Марионеток одну за другой, запечатлелись в их сердцах подобно насечкам на каменных стенах. Но Эмберлин оставалась невозмутимой, на лице ее не дрогнул ни один мускул. Если бы она слишком долго размышляла об этом, если бы утратила последнюю надежду на то, что сможет преодолеть проклятие, что Алейда сможет с ним справиться, это бы сломило ее.

На улице царил холод столь жуткий, что Эмберлин чувствовала, как маленькие кристаллики льда сковывают волоски на руке, но уходить все равно не желала. Она не была готова возвращаться в театр, где отсутствие Хэзер казалось бы сокрушительным. Туда, где отсутствие Эсме снова тяжелым грузом поселилось бы в каменных стенах. Никто не мог вынести утрату – эту мучительную агонию, когда видишь, как распадается и умирает сестра.

Здесь, под открытым небом, рядом с лучшей подругой, Эмберлин почти забыла о боли. Забыла о том, что в груди ее зияет пустота, в которой когда-то жили воспоминания об Эсме.

Эмберлин уставилась на воду. На другом берегу виднелись тусклые пятна света, которые танцевали на поверхности реки, напоминая мерцающие шелковые ленты, контрастирующие с бесконечной тьмой в глубине.

– Я скучаю по ней. Очень сильно. Бо́льшую часть времени я стараюсь о ней не думать, но потеря Хэзер словно вернула меня обратно.

– Знаю. Без нее я... Не знаю, смогу ли... – Алейда умолкла.

Под твердым, но в то же время мягким руководством Эсме они обе смирились со своей ролью Марионеток. Приняли ее. Она поддерживала их, пока память о прежней жизни до того, как они перешли во владение Малкольма, медленно угасала. Она помогла им справиться с ночными кошмарами, а если не могла избавить от них полностью, то лишь крепче прижимала к себе. Эмберлин удалось сохранить некоторые воспоминания, пусть и весьма смутные, а вот остальным повезло меньше.

С годами появились и другие девушки, но они всегда держались втроем – трио в сердце хаоса, несущее на своих плечах невероятный груз учить новеньких тому, как приспособиться к жизни, которую они всей душой презирали. Как бы тяжело ни было, они никогда не сдавались и не опускали руки. Сила их заключалась в единстве.

Эсме была самой первой Марионеткой Малкольма. И первой из них умерла, оставив трио без солиста.

Первые несколько дней без Эсме, когда осознание потери было особенно невыносимым и съедало изнутри, напоминали Эмберлин страшный сон. Кошмар, от которого хотелось с криком проснуться. Но, по крайней мере, у нее осталась дорогая Алейда. Она была рядом, отвлекала ее и не давала погрузиться в темные уголки сознания. Какое бы сильное горе ни переполняло Алейду, она всегда была сосредоточена на Эмберлин и подавляла собственное отчаяние, пытаясь помочь сестре.

Эмберлин была благодарна Алейде, тем отчаянным мгновениям, которые скрашивала лишь любовь лучшей подруги, прежде чем их снова поглотит печаль.

– Я не хотела верить, что это снова происходит. Хотя я замечала признаки. Сгорбленная спина, усталость в глазах... Я так надеялась, что это вовсе не то, чего я боялась. Симптомы во многом совпадали с теми, что я наблюдала у Эсме, но состояние Хэзер ухудшалось не так стремительно. В какой-то момент я даже подумала, что она справилась, что это, возможно, было нечто совсем иное. Какая-то болезнь, от которой она излечится. – Эмберлин покачала головой, чувствуя, как горе вновь охватывает ее. Дыхание срывалось с ее приоткрытых губ облачками пара и уносилось вместе с ветром. – Наверное, зря я надеялась. Проклятие, должно быть, действует на каждую из нас по-разному. И убьет всех нас в свое время.

– Почему? – обреченно спросила Алейда. – Почему оно убивает нас?

Эмберлин задавалась тем же вопросом. Малкольм почти ничего не рассказывал о проклятии – только то, что они принадлежат ему и должны поступать так, как он сочтет нужным. И все ради того, чтобы обогащаться за счет таланта и мастерства Марионеток. Однажды вечером, когда алкоголь развязал ему язык, он поведал, что в молодости хотел стать руководителем труппы. Малкольм все же нашел способ обрести успех и богатство и воплотить свои мечты в жизнь. Он знал, что если будет соблюдать осторожность, скрывать, как далеко зашел и насколько известным позволял себе стать, то все зверства сойдут ему с рук. Вот уже много лет сходило.

Эмберлин не знала, как именно ему удавалось контролировать проклятие, но была уверена, что силу свою он постоянно увеличивал только благодаря им. Он утверждал, что сумел раздвинуть границы известной им реальности, поэтому Марионетки не могли никому рассказать о проклятии, о Малкольме или о том, что на самом деле происходит в театре. Он также настаивал, что бежать не имело никакого смысла. Проклятие его было столь сильное, что он в ту же секунду узнает о побеге и вернет их обратно – почувствует это через невидимые нити, которые связывают Марионеток с Кукловодом. А потом последует наказание. Эмберлин понятия не имела, говорил ли он правду или же просто выбрал тактику запугивания, чтобы удержать их. Ей оставалось лишь надеяться, что его влияние не простиралось так далеко, как он утверждал, и Малкольм не мог контролировать их, как и смерть сестер.

Тем не менее он, казалось, не представлял, как помешать этой неведомой силе забирать их. Не знал, как остановить ее, как сделать так, чтобы она не уничтожала его драгоценных Марионеток, не испепеляла их со всей жестокостью.

Только Эмберлин собралась ответить на предыдущий вопрос Алейды, как они обе напряглись. Земля под ними содрогнулась от стука колес, а воздух наполнился неприятным рычанием двигателя. Спрятавшись под капюшонами, они смотрели друг на друга, пока автомобиль не промчался мимо и шум не стих.

– Мы не должны находиться здесь так поздно, – сказала Алейда и оглянулась через плечо. Увидев, что машина скрылась вдали, она вздохнула с облегчением. – Не хочу рисковать, Малкольм разозлится, если мы задержимся.

– Когда еще у нас появится шанс побыть вдали от театра? Кроме того, он наверняка уже напился вусмерть. Хорошо бы просто... подышать. Хоть на несколько мгновений перестать быть Марионеткой. – Словно в подтверждение своих слов, Эмберлин вдохнула полной грудью, впуская в легкие свежий воздух. Здесь, рядом с рекой Халливер, он ощущался иначе. Пах солью, а не пылью.

Алейда отвернулась от дороги. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды о бетонные стены, она заговорила:

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – прошептала Алейда, широко раскрытыми глазами глядя на сестру.

Губы Эмберлин растянулись в болезненной улыбке.

– Проклятие убивает нас – и делает это не в том порядке, в котором мы присоединились к труппе. Любая из нас может стать следующей. – Эмберлин сглотнула страх, комом вставший в горле, и продолжила: – Но это также может означать, что у нас с тобой есть годы в запасе. Мы ничего не знаем.

На мгновение они обе погрузились в молчание. Потом Алейда сказала так тихо, что Эмберлин едва расслышала ее слова:

– Возможно, следующей буду я.

– Пожалуйста, не говори так. – Голос Эмберлин сорвался.

Алейда издала сдавленный звук и вскочила на ноги. Эмберлин последовала за ней.

– Я так сильно устала, Эмбер, – дрожащим голосом сказала Алейда. – Устала танцевать для Малкольма, отказываться от любимой еды, ходить только туда, куда он разрешает, и ни шагу дальше. Устала чувствовать, что мое тело мне не принадлежит, и от этой... гнили внутри меня. Устала бояться, устала от театра, от того, что не могу ничего сделать, кроме как притворяться храброй перед нашими сестрами. Я хочу что-то изменить. Я больше не могу этого выносить.

Бросившись вперед, Эмберлин обняла Алейду, и та разрыдалась. Она горько плакала, уткнувшись в тяжелый плащ Эмберлин и дрожа от переполнявшего ее горя. Все это время Алейда поддерживала ее, и теперь настала очередь Эмберлин не дать подруге сломаться.

– Тише, тише, – бормотала она, успокаивающе поглаживая Алейду по спине.

– Я не могу это терпеть, – снова и снова повторяла Алейда. Ее голос звучал напряженно и отстраненно, так, словно она уже сдалась.

Эмберлин отстранилась, чтобы посмотреть на нее, но Алейда не поднимала головы; ее рыдания перешли в тихие всхлипывания. Эмберлин обхватила пальцами ее подбородок и заставила сестру встретиться с ней взглядом. Желудок скрутило при виде налитых кровью глаз Алейды.

– Мы можем попробовать выбраться отсюда, – произнесла Эмберлин. – Вернуть себе жизнь.

Алейда уставилась на нее, а потом резко усмехнулась, заставляя Эмберлин подпрыгнуть. Она вырвалась из объятий и покачала головой.

– О, Эмбер. – Алейда отступила назад. – Я люблю тебя как настоящую сестру, но иногда поражаюсь твоей наивности. Это смешно.

– Нет, послушай. Я изучала карты, чтобы найти лучший маршрут...

– Да брось, – прервала ее Алейда. – Пора возвращаться. Нет смысла горевать на холоде.

Эмберлин прикусила язык, но позволила увести себя от берега реки. Вместе они побрели к Театру Мэнроу, двигаясь по опустевшим улицам, погруженным в темноту.

Первую половину пути они прошли молча, не отрывая глаз от мерцающего звездного света, льющегося из-за высоких, окружающих их зданий.

– Мы не знаем всех особенностей проклятия, признаю, – через некоторое время сказала Эмберлин. Алейда покачала головой, но не произнесла ни слова возражений. – Может быть, Малкольм говорит правду, может быть, он в самом деле способен выследить нас, куда бы мы ни отправились, и вернуть назад, если мы слишком далеко уйдем от него. – Эмберлин сунула руки в карманы плаща. – Конечно, мы не знаем, что с нами случится, если попытаемся сбежать, и я смирилась с этим, честно. Но ведь раньше никто этого не делал, был слишком напуган угрозами Малкольма. Никому еще не удавалось вырваться из его лап и уйти так далеко, чтобы выяснить, можно ли освободиться от его нитей.

Алейда, стиснув зубы, смотрела себе под ноги. Эмберлин восприняла ее молчание за поощрение и продолжила:

– Но я отказываюсь верить, что нет никакого выхода. Что, если мы уйдем достаточно далеко, и Малкольм утратит над нами контроль прежде, чем обнаружит нашу пропажу? Проклятие может не сработать. И возможно, однажды оно просто-напросто исчезнет. – На эту теорию она возлагала все свои робкие надежды. Эмберлин потянулась и взяла сестру под локоть. – Мы можем вернуть наши жизни, Алейда. Разве это не стоит риска навлечь на себя гнев Малкольма?

– Неужели ты и правда считаешь, что Малкольм позволил бы нам свободно разгуливать по Нью-Коре, если бы мы могли просто... уйти? – спросила Алейда, стряхнув ладонь подруги.

Шумно выдохнув, Эмберлин шагнула вперед и встала у нее на пути.

– Он управляет нами при помощи страха так же, как проклятием. Посмотри на нас. Взгляни, где мы и что с нами стало. Что может нас остановить?

Алейда резко остановилась и печально покачала головой.

– Нас ничего не остановит, Эмберлин, потому что мы не будем сбегать, – сказала она полным скорби голосом и посмотрела поверх плеча Эмберлин куда-то вдаль, в почти непроглядную пустоту. – Неспроста он разрешил нам покинуть театр, чтобы похоронить сестру. Думаю, он говорит правду. Малкольм вполне способен призвать нас обратно, если узнает о попытке побега, а потом наказать. Только одному Богу известно, что он тогда сделает с нами. И мне не хочется этого выяснять.

Плечи Эмберлин поникли. Она прекрасно понимала подругу. И сама чувствовала тот неведомый ужас, когда просто думала о побеге. Она сопротивлялась ему ночь за ночью, в те мгновения, когда была уверена, что сможет сбежать, но потом страх перед тем, что сотворит с ней Малкольм, вонзал когти в плоть и удерживал ее на месте. Так и продолжала она лежать, свернувшись калачиком в постели. Не в силах себя спасти.

Проклятие Марионеток поддерживало в них жизнь. Заставляло их оставаться в сознании, как бы сильна ни была боль, исцеляло каждый синяк и порез через несколько мгновений после того, как они проявлялись на коже, поэтому Марионетки всегда выглядели безупречно. И никак иначе. На их телах никогда не оставалось следов гнилой сущности, скрытой под очаровательной внешностью Малкольма. Эмберлин тошнило от одной только мысли, что он может с ними сделать, если поймает при попытке побега. Как будет пытать их самыми ужасными способами, не обещая скорого избавления от мучительной смерти.

Ужас пробирал ее до костей так долго, что она стала к нему почти невосприимчива. И она была готова встретиться с ним лицом к лицу. А что, если им все-таки удастся сбежать? Что, если Эмберлин была права и они просто боялись того, что могло бы с ними случиться, а не того, как все обстояло на самом деле?

– Разве наши жизни не стоят того, чтобы рискнуть? Подумай об этом. Мы могли бы выбраться из Нью-Коры, найти помощь и спасти всех остальных. Потом отправиться в Итцхак, чтобы найти твою семью...

Алейда схватила ее за руку, глазами умоляя не продолжать.

– Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что я не помню свою семью. У меня ничего не осталось, ни одного воспоминания. Проклятие украло их уже давным-давно.

Эмберлин сглотнула и переступила с ноги на ногу.

– Кроме того, – продолжала Алейда, – они даже не подозревают, что со мной что-то не так, благодаря тем письмам, которые Малкольм заставляет нас писать. Подумай только! Если мы заявимся к ним с такими дикими заявлениями, они решат, что мы выжили из ума.

– А может, и нет! Мы не знаем наверняка, – пробурчала Эмберлин, дико размахивая руками. – Я готова уйти в любое время, но жду тебя, Алейда. Если сбегать, то только вместе. Мы просто должны быть храбрыми, решительными.

На лице Алейды отразилась боль, когда она посмотрела на нее. Эмберлин улыбнулась в ответ. Волнение и надежда на прекрасное будущее бились в ее груди, обжигая подобно неистовому пламени.

Надежда. Побег.

Жизнь без Малкольма.

– Давай сделаем это, – прошептала Эмберлин. – Давай убежим. Только ты и я.

Алейда нахмурилась.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить сестер?

Сердце Эмберлин сжалось.

Конечно, она не хотела оставлять их. Она защищала каждую из них, помогала всем, кого втянули в эту проклятую реальность. Обнимала, когда они ночью просыпались с воплями, взывая к своим семьям и потерянным жизням. Когда-то Эсме делала для сестер то же самое – поддерживала их до тех пор, пока лица родных и близких полностью не стирались из памяти, пока Марионетки не забывали, по ком они плачут. Эмберлин безмерно любила их всех.

Она посмотрела на свое запястье. Тонкий бронзовый браслет плотно прилегал к коже, а на металле было выгравировано незнакомое ей имя. Флориса. Оно явно принадлежало человеку, которого, как Эмберлин была уверена, она когда-то любила, но уже не могла вспомнить. Тому, кого она, возможно, смогла бы найти, если бы только у нее хватило смелости сбежать. Она провела по имени большим пальцем, ощущая каждую выгравированную букву. Это придало ей сил.

– Если попытаемся бежать все вместе, я гарантирую, что не пройдет и шести часов, как мы окажемся в его лапах и будем замучены до беспамятства. Но у нас с тобой больше шансов спастись. Потом, когда будет безопасно, мы вернемся за ними. Забьем тревогу или пошлем кого-нибудь спасать их. Но, чтобы такое вообще стало возможным, нам придется оставить Марионеток. И я готова на это пойти.

Алейда моргнула, и на лице ее появилась грустная улыбка. Она обошла Эмберлин.

– Ну, а я не готова. Я ни на минуту не оставлю их с ним, – выдохнула она. – Они не должны страдать из-за нас, а Малкольм непременно накажет их за наш побег.

Развернувшись на каблуках, Эмберлин увидела, что Алейда быстро отдаляется от нее. Зияющая пустота в груди, оставшаяся после утраты Эсме, запульсировала с новой силой. Алейда скрылась в темноте, словно призрак, и устремилась обратно к театру. К Малкольму и его бесконечным танцам. К жизни, в которой у них не было иного выбора, кроме как исполнять желания Кукловода. Когда ночные тени поглотили Алейду, Эмберлин глубоко вздохнула.

Наконец, она отправилась следом, делая один крошечный шаг за другим.

Это был еще не конец. Не сейчас, когда они знали, что их медленно толкают в бескрайнюю тьму смерти. Ей нужно было убедить Алейду бежать вместе, пока проклятие не поглотило их обеих. Пока оно не разрушило их разум, тело и души – все то, что Малкольм медленно отнимал у них. Эмберлин была уверена, что если они уйдут от него достаточно далеко, то его проклятие перестанет их контролировать.

В противном случае им не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какая из сестер падет следующей. Когда смерть заберет их самих.

Глава III. Танец Марионеток

Воспоминания Эмберлин о жизни до того, как она стала Марионеткой, представляли собой разрозненные крупицы, похожие на осколки треснувшего зеркала с неровными краями. Неузнаваемые, но все же очень знакомые. Ее сестры, однако, не помнили ничего. Из ночных разговоров Эмберлин поняла, что лишь ей одной удалось сохранить в памяти что-то из своего прошлого, пусть и что-то совсем незначительное. Она не знала, что это значит для нее, не знала, почему только она не лишилась всех воспоминаний, но не собиралась отпускать эти кусочки – никогда не отпустит. В моменты тишины она проигрывала в уме все то, что могла вспомнить, словно припев любимой песни.

Дом, приютившийся на тихой улочке. Скрип закрывающихся железных ворот и звяканье ключа в замке входной двери. Стоявший в окружении ярко-оранжевых деревьев небольшой театр на окраине шумного города. Разрушенный, но такой знакомый.

Эмберлин помнила, что имела не так уж много всего, но она была счастлива, полна мечтаний и амбиций. Ее сердце не терзал страх, пока она пыталась вспомнить прежнюю жизнь, пусть даже лица родных выглядели как на размазанной картине. Она подумала о браслете, который надевала, только когда была уверена, что Малкольм его не увидит. О браслете с неизвестным именем. Эмберлин коснулась пальцами запястья, поглаживая голую кожу в том месте, где обычно носила его.

Еще она помнила танцы.

Помнила чувство восторга, когда поднимала руки к потолку, и тишину, царившую в рядах обитых бархатом кресел. Помнила приятное напряжение во всем теле, помнила, как выгибала спину и вставала на пуанты, как закрывала глаза, когда мелодия, которую она больше не могла собрать воедино, достигала мощного крещендо. Помнила единство движений с другими танцорами, чьи лица смешались у нее в сознании, хотя некоторые из них, вероятно, были ее друзьями. Она помнила, как они двигались вместе, словно текущая река. Как мир расплывался, пока она кружилась и вращалась на сцене, как зрители сливались с фоном, а тот, в свою очередь, растворялся в темноте грохочущего аплодисментами зала. Кружилась, кружилась и...

И ловила на себе голодный взгляд Малкольма. Он буквально пожирал ее глазами.

Эмберлин хотела стать знаменитой. Чувствовала глубоко внутри этот ненасытный огонь желания, который невозможно забыть и отринуть, – его пламя пробивалось даже сквозь туман, окутывающий ее сейчас. Испытывала сильнейшую и отчаянную жажду достичь стольких вещей. Чтобы ее имя красовалось на театральных афишах по всему миру и срывалось с уст незнакомцев. Чтобы зрители восхищенно молчали, в неверии наблюдая за волшебством, которое творило ее тело, когда она одна танцевала на сцене. Она хотела, чтобы весь мир открылся перед ней.

Большинство из ее мечтаний сбылись. Но не так, как она всегда мечтала. Она никогда не хотела, чтобы все случилось подобным образом.

– Хочешь славы, девочка? – нашептывал ей Малкольм из тени. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Я могу сделать из тебя величайшую танцовщицу, которую когда-либо знавал мир.

Из-за того, как он наблюдал за ней из темноты, как с его губ слетело обещание всего, чего она желала, Эмберлин могла дать только один ответ. И эти слова предопределили ее судьбу.

– Больше всего на свете, – прошептала она мужчине из тени.

Малкольм хищно ухмыльнулся:

– Это все, что я хотел услышать.

Она не знала, на что соглашается. Даже не представляла, что впускает в свою жизнь настоящего монстра.

Эмберлин смотрелась в зеркало в гримерной комнате, а в ушах ее звенели собственные предательские слова. Глаза опухли после бессонной ночи в постели: она боролась с обрывками воспоминаний, которые прогрызали путь в ее сердце.

Эсме больше нет.

Хэзер тоже.

Но Эмберлин все еще оставалась здесь.

– Десять минут до начала, – донесся из-за двери голос рабочего сцены, вырывая Эмберлин из транса, вызванного горестными размышлениями.

Она сидела за туалетным столиком в гримерной, уставленной зеркалами и залитой ярким светом, который только усиливал тревожные чувства. Другие Марионетки тем временем добавляли последние штрихи к своим элегантным нарядам, наносили на веки темные тени и подкрашивали губы. Между прекрасными танцовщицами не ощущалось никакого волнения. Не было ни громкого смеха, ни шуток, которыми они то и дело перебрасывались, как в обрывках воспоминаний Эмберлин о прошлой жизни. Сейчас раздавались лишь приглушенные голоса и тихие разговоры. В воздухе висело принятие того, что должно вот-вот случиться. Удушающая, тяжелая скорбь, когда они внезапно забывали не смотреть на пустой стул Хэзер, заглушала все остальное.

Эмберлин обмакнула палец в горшочек с измельченными лепестками роз, в последний раз нанесла пасту на губы и осмотрела себя в зеркале. Она нахмурилась, яростно дергая огненно-рыжие локоны, каскадом ниспадавшие до талии. Прическа все еще была не идеальна – слишком растрепанная.

– Позволь мне помочь. – Алейда внезапно возникла рядом и отпихнула руку Эмберлин. Лиф ее белоснежного платья блестел в свете гримерной, отчего теплый оттенок кожи казался почти сияющим. Запах духов с ароматом роз коснулся носа Эмберлин. – Нужно нежно проводить по ним пальцами, вот так. Я показываю тебе каждый вечер, – сказала она с легкой укоризненной улыбкой.

Эмберлин встретилась в зеркале с теплым взглядом Алейды и откинулась на спинку стула.

– Волосы меня не слушаются, – выдохнула она.

– Слушались бы, не сгребай ты их, как кучу листьев. Будь поласковее.

С уст Эмберлин невольно сорвался нервный смешок, а потом они снова погрузились в молчание. Она внимательно наблюдала, как Алейда разделяет ее локоны так, чтобы они мягкими волнами струились по спине.

– У нас все в порядке? – тихо поинтересовалась Эмберлин. Она не переставала думать об их вчерашнем разногласии. О резком отказе Алейды податься с ней в бега.

Алейда оторвала взгляд от прически и с удивлением уставилась на Эмберлин.

– Конечно, мы в порядке, глупышка. У нас всегда все хорошо. Иначе и быть не может.

Эмберлин кивнула, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Не тогда, когда ей казалось, что она останется здесь навечно. Не тогда, когда она застряла здесь, не в силах уйти, пока Алейда не согласится бежать вместе с ней. Теперь же Эмберлин сомневалась, что подруга вообще когда-нибудь согласится. Совсем скоро они вновь станут свидетелями того, как Малкольм губит очередную душу, выбранную им для роли Марионетки. Эмберлин не знала, сможет ли выдержать это. Она тяжело сглотнула и снова кивнула, показывая, что услышала ее.

Алейда наклонилась и обхватила Эмберлин за плечи, прижимая к себе так нежно, чтобы не задеть только что уложенные локоны. Затем протянула руку, взяла с туалетного столика опаловую диадему и аккуратно закрепила ее на макушке Эмберлин. Украшение переливалось всеми оттенками розового, голубого и зеленого в зависимости от того, как на него падал свет.

Эмберлин ненавидела эту диадему. Именно она выделяла ее среди других. Делала главной звездой шоу Малкольма. Благодаря ей Эмберлин всегда выглядела на сцене как королевская особа из далекой, далекой страны. Роль ее была настолько проникновенной, что она получила прозвище. Принцесса Нью-Коры.

– Вот так. Теперь ты готова, – мягко сказала Алейда, отступая на пару шагов, чтобы Эмберлин могла встать и получше рассмотреть себя в зеркале.

Белоснежное платье словно излучало свет и мерцало, обнимая ее соблазнительную фигуру. Книзу оно расходилось на множество тюлевых юбок – настолько пышных, что по ширине могли бы посоперничать с ее вытянутой вбок рукой. На шелковых пуантах с жесткими мысками и повязанными вокруг икр лентами не было ни пылинки. Эмберлин попробовала встать на них, растягивая мышцы до сладкой боли, и перенесла вес тела на носки.

В дверь снова постучали, и послышался голос рабочего сцены:

– Ну что, дамы, пора начинать!

Остальные Марионетки поднялись со своих мест, шурша юбками и оставляя после себя шлейф ванильной пудры. Руками привычно разгладили костюмы, хотя все они были не менее чем безупречны. Их обычные лица и невзрачная одежда, которую они носили каждый день, преобразились. В отличие от Эмберлин, их длинные локоны были уложены в надушенные короны, а кожа припудрена так, что казалось, будто проводишь кончиками пальцев по лепестку розы.

Эмберлин и Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.

Когда Марионетки сгрудились в ожидании начала представления, Эмберлин отошла в сторону. Ей было невыносимо стоять рядом с сестрами. Не тогда, когда место Хэзер пустовало. Вместо этого Эмберлин отодвинула край занавеса, отделявшего сцену от зрителей, и вгляделась в темноту.

Там сновала масса разнообразных тел. Безликие люди, чьи черты лица скрывались в тенях и мерцающем свете, который то вспыхивал, то угасал. Оскаленные зубы, сияющие глаза, юбки и костюмы, смех, звучавший в темноте как крики из ночных кошмаров, – и все это вперемешку с запахом сотни духов и дорогих вин. Эмберлин отпустила занавес, и в животе у нее все перевернулось.

– Марионетки, – прозвучал тошнотворно сладкий и рокочущий голос, отвлекая внимание Эмберлин от дурных предчувствий, которые нарастали внутри. При этих словах у нее под кожей закопошилось проклятие, требующее повиноваться.

Малкольм вышел за кулисы сцены, и его глаза сверкнули, когда Марионетки выпрямили плечи и вытянулись в струнку прежде, чем он приказал им сделать это. На нем был черный, как сама ночь, костюм, белая рубашка и кроваво-красный камербанд^[1]. В руке он держал трость, а голову его венчал цилиндр, сдвинутый набекрень. Усы торчали в стороны двумя идеальными прямыми линиями.

Он приветствовал работников театра, пожимая им руки и одаривая ослепительной улыбкой; нежно касался плеч тех, рядом с кем останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Он кивал тем, кто смотрел на него с самыми обольстительными улыбками на лицах и оживленно перешептывался друг с другом, пока он продолжал свой путь.

– Ах! – Малкольм задержал мужчину, который торопливо проходил мимо с зажатым в руке мешком песка. – Не забудьте подготовить сцену к прослушиванию в промежутке между утренним и вечерним шоу в субботу. Мы ведь хотим произвести хорошее впечатление на претенденток, не так ли?

Мужчина кивнул и поспешил дальше. Малкольм похлопал его по плечу и преодолел оставшееся расстояние до Марионеток. Пробежался взглядом по их телам, выискивая любые недостатки и несовершенства, и, не найдя таковых, пробормотал слова одобрения. Потом остановился перед Эмберлин и посмотрел ей в глаза, отчего сердце ее бешено заколотилось, а кожу закололо от отвращения.

– Как дела у моей принцессы? – спросил он и протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Эмберлин не дрогнула, хотя каждая мышца в ее теле напряглась. Она выдержала его взгляд и уклончиво кивнула.

– В представление внесены некоторые изменения. – Малкольм развернулся на каблуках и шагнул вперед. – Как жаль, что одна из наших Марионеток уволилась и так неожиданно покинула нас.

Он лгал не моргнув и глазом. Ничто в выражении его лица, в его тоне, в том, как он двигался, не выдавало тайну, которую он хранил. Которую обязаны были хранить все Марионетки. Губы девушек поджались, челюсти напряглись, но никто из них даже не попытался возразить – просто не смогли. Эмберлин посмотрела на работников театра, которые остановились послушать Малкольма и пробежались взглядами по фигурам Марионеток, мысленно подсчитывая их и недосчитываясь одной.

– Следите за Эмберлин, – продолжил Малкольм, – и рассредоточьтесь на сцене, чтобы не было пустых мест. На представление это не повлияет.

Эмберлин прыснула.

Малкольм окинул их последним взглядом.

– Всем удачи.

Он повернулся к Эмберлин и склонился к ней. Когда его горячее дыхание коснулось ее уха, она напряглась всем телом, а ее живот скрутило от тревоги.

– Не переживай, Эмберлин. Я уверен, публика едва ли заметит отсутствие Хэзер.

В ее груди вспыхнула ярость из-за такого бессердечия. Не сумев погасить ее, не сумев обуздать этот яростный огонь, Эмберлин тоже пригнулась к нему.

– Иди и повесься, – сладко пропела она. Как только слова сорвались с губ, она почувствовала, как сводит желудок. Затаив дыхание, Эмберлин следила за выражением его лица, задаваясь вопросом, не зашла ли в этот раз слишком далеко.

Малкольм отстранился, и его грудь затряслась от хохота, который эхом разнесся по всему закулисью. Эмберлин помрачнела, а ее руки дернулись, словно она хотела схватить его за горло. Облегчение накрыло ее, только когда он отвернулся и поднялся в свою ложу высоко над сценой, прямо на виду у зрителей, чтобы занять место Кукловода.

Его смех преследовал Эмберлин, даже когда Алейда приблизилась к ней и в последний раз ободряюще сжала руку – такова была их традиция во время шоу. Потом Эмберлин в одиночку зашагала вперед, чтобы занять главное место на сцене. Она дрожала от прилива адреналина, ожидая, когда поднимется занавес.

Ожидая, когда дремлющее внутри проклятие вырвется на волю и возьмет над ней верх.

* * *

Занавес поднялся под громкие звуки аплодисментов и свиста. Эмберлин стояла в центре сцены, склонившись в привычную дугу и приготовившись выгнуться назад словно струна. Ее лицо было обращено к полу. Аплодисменты стихли, и воцарилась тишина, полная ожидания и предвкушения. Зрители разом притихли, удивленно взирая на девушку перед ними, – даже те, кто уже тысячу раз приходил посмотреть на танец Марионеток.

Позади Эмберлин висел замысловатый фон – безмятежный водный источник в окружении снежных холмов. На ветвях поблескивали сосульки, а на листьях таял снег. Все детали были проработаны столь искусно, что можно было различить каждую грань снежинки. Заходящее солнце окрашивало горизонт в насыщенный алый, идеально совпадающий с цветом волос Эмберлин.

Из воздуха появились нити – бледные и тонкие, как паутина. Они крепко обвились вокруг запястий Эмберлин, вокруг каждого пальца, лодыжек, вокруг всех ее конечностей, превращая в куклу. Живую марионетку.

Малкольм легко скрывал их, если ему нужно было манипулировать своими Марионетками при дневном свете: он делал нити проклятия такими тонкими, что никто попросту их не замечал. Но когда наступало время выступления, он позволял им светиться. Говорил, что они – важная часть представления. Что зрители не поймут названия труппы, если он не будет управлять ими.

Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу.

Наверху, в ложе из теней и мрака, стоял человек в красном камербанде и надвинутом на глаза цилиндре. Кукловод протянул руку, судорожно перебирая пальцами, чтобы управлять нитями. Казалось, он один дирижировал каждым движением, каждым мгновением. Как только смычок инструмента ласково коснулся струн и заиграла музыка, которая вскоре стала тяжелой, как объятия обрушивающегося на берег цунами, начался танец.

Потянутая за ниточки, Марионетка поднялась.

Малкольм воззвал к проклятию, и Эмберлин почувствовала, как оно отозвалось внутри нее. Проникло в каждую клеточку, огненным потоком прожигая ее изнутри. Это была знакомая боль. И Эмберлин позволила себе погрузиться в нее. Не пыталась даже бороться.

Да и не было в этом никакого смысла.

Ее конечности вытягивались по воле Малкольма. Она танцевала в такт нарастающим и мощным аккордам. Проклятие направляло каждое ее движение. Заставляло подпрыгнуть в воздух и содрогнуться от сладкой боли в икрах при приземлении.

Толпа аплодировала и с благоговением наблюдала, как девушка исполняет пируэт за пируэтом, словно она была удивительным созданием из потустороннего мира. Ее поднятые руки напоминали расправленные крылья лебедя, готовящегося к полету. И выглядела она так, словно в самом деле могла бы улететь.

На сцене появилось еще больше Марионеток, двигающихся в идеальной гармонии, словно единый организм. Они направились к Эмберлин и закружили вокруг нее. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый пируэт был изящен. Безупречен. Кукловод водил руками над ними и перебирал пальцами нити, удерживая их ритм.

Проклятие обжигало, но Эмберлин запечатала боль глубоко внутри. Она лишь смотрела, как собственное тело двигается без ее на то разрешения. Позволила себе оцепенеть, чтобы уменьшить стыд, возникший из-за полной потери контроля.

Когда музыка достигла крещендо, сопровождаемая грохотом кимвалы^[2], похожим на раскаты грома, зрители привстали со своих кресел.

Они никак не могли понять, как именно появляется тень, – знали лишь то, что она всегда появлялась. Эмберлин часто слышала шепотки, разносившиеся на многочисленных танцевальных вечерах, которые устраивали для ублажения богачей Нью-Коры. Они все удивленно вопрошали, как загадочному Малкольму Мэнроу удалось создать такую невероятную игру света. Как его главная Марионетка могла столь искусно танцевать с чем-то, чего на самом деле не существовало. «Там должны быть настоящие нити, – бормотала знать, прикрывая рты ладонями и притворяясь, что вовсе не пытается выведать коммерческие тайны. – Скорее всего, на ней надето какое-то снаряжение, раз она так танцует с тенью».

Под звуки одобрительных возгласов словно из ничего возникла дымка в форме юноши. Он заключил Эмберлин в объятия чистейшей тьмы, и они закружились в танце, как делали это каждый вечер и утро на сцене. Тень распадалась и рождалась вновь, не теряя своей формы. Не пропуская ни единого шага.

Это был юноша. Призрак. Тень. Тот, кто пришел подарить танец Марионетке с волосами, похожими на огонь. Всякий раз, когда она прикасалась к нему, его тело казалось бесконечно хрупким – точно как пылинки, которые можно сдуть одним лишь выдохом, способным затушить свечу, – но при этом почему-то оставалось твердым. Эмберлин отчетливо чувствовала, как тень прижимается к ее спине и обнимает горячими руками, словно живой человек. Это было похоже на объятия любовника, хотя она не представляла, кто или что удерживает ее в воздухе. Они раскачивались и вращались, вытягивали руки и сплетали пальцы; их тела то сливались, то расходились вновь. Они танцевали так, словно были единственными созданиями в мире, пусть даже остальные Марионетки кружились вокруг них, исполняя заученные па.

Эмберлин наслаждалась их короткой связью, этим бессловесным родством. Во время каждого танца она жаждала и его появления, и его прикосновений, ведь именно они возвращали ее в тело, связь с которым она постепенно теряла с тех пор, как внутри нее поселилось проклятие. Его присутствие напоминало Эмберлин, что хоть она и чувствовала себя чужой в собственном теле, но все еще была собой.

Она все еще была Эмберлин.

Музыка разлилась по театральному залу и между сиденьями. В воздухе повисло тяжелое безмолвие. Кукловод дирижировал своими Марионетками: руки поднимались, нити сплетались, встречались, но никогда не путались, не обрывались.

Марионетка и ее теневой партнер продолжали свой танец.

Глава IV. Прекрасная обреченная

Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

– Но почему мы рискуем своими шеями, только чтобы мельком посмотреть на них? – Голос Мириам дрогнул. Она обернулась на массивные двери, через которые они только что вошли, но не сдвинулась с места. Лишь поднесла руку ко рту и начала грызть ногти.

Эмберлин пожала плечами.

– Нездоровое любопытство, я полагаю, – пробормотала она. – И потому что нам больше нечем заняться, верно?

Когда Марионетки не выступали, они просто томились в ожидании. Каждая секунда тянулась бесконечно, впиваясь в спину, как когти, а скука была настолько невыносимой, что Эмберлин не раз подумывала удариться головой о стол, лишь бы найти какое-нибудь занятие. Конечно, Малкольм снабжал их книгами, но выбор все равно был ограничен. В их руки попадало только то, что он считал уместным, а Эмберлин всегда отказывалась соперничать с сестрами из-за новых романов, которые приносил Малкольм. Часы, проведенные в комнате отдыха за карточными и настольными играми или за вязанием, сводили с ума и казались утомительными. В последние месяцы Эмберлин немного отвлеклась от повседневных забот и сосредоточила внимание на картах, которые обнаружила в глубине книжного шкафа, о чем Малкольм еще не знал. Она часами представляла изображенные на них далекие места. Мысленно прокладывала маршрут из Нью-Коры на тот случай, если у нее хватит смелости сбежать.

Марионетки замолчали, когда знакомый голос прогремел по залу, прерывая размышления Эмберлин:

– Добро пожаловать, дамы!

Эмберлин изо всех сил вцепилась пальцами в подлокотники кресла, когда Малкольм встал в первом ряду зрительного зала. Он приветственно раскинул руки, и собравшиеся на сцене девушки обратили на него свое внимание, склонив головы и прищурив глаза. Их лица озарили широкие улыбки. Эмберлин подалась вперед, чтобы расслышать голос Малкольма, который вдруг стал тихим и неразборчивым. Она могла только догадываться, о чем он сейчас говорит, поскольку некоторые девушки кивали или смеялись. Она бросила взгляд на Алейду, но та лишь покачала головой, показывая, что тоже ничего не слышит.

– Я же говорила, что он не сможет нас услышать, – резко прошипела Розалин.

Эмберлин ничего не ответила. Она больше не пыталась прислушиваться к словам Малкольма и вместо этого начала рассматривать девушек. Внутри у нее все сжалось от горячего гнетущего чувства, с которым она была хорошо знакома, – чувства жалости. Она достаточно часто ощущала его на себе, не говоря уже о сестрах. То же чувство душило ее каждый раз, когда к их проклятой труппе присоединялась новая Марионетка.

Но не только жалость Эмберлин испытывала к девушкам, одетым в танцевальные костюмы, стоявшим в идеальных и изящных позах, только чтобы продемонстрировать силу своих тел незнакомому мужчине. Она ощущала и беспомощность. Извиваясь, словно бабочки на огне, они даже не представляли, во что ввязываются, а Эмберлин ничего не могла сделать, чтобы их предупредить. Они думали, что идут на прослушивание в одну из самых известных балетных трупп Нью-Коры, чтобы обрести славу и известность, о которой всегда грезили. Но вместо этого они проходили прослушивание, чтобы разрушить свою жизнь.

Они были не более чем девчонками, отдающими танцу всю свою душу. Эмберлин знала это. Знали и все остальные Марионетки. Но они могли только наблюдать.

По внешнему виду трудно было предположить, кому из претенденток Малкольм отдаст предпочтение. Одна из будущих Марионеток была такой же яркой блондинкой, как Розалин. Волосы другой отливали медью, хотя Эмберлин знала, что Малкольм признавал в коллективе только одну Марионетку с огненными прядями. И это, вероятно, убережет рыжеволосую девушку от нелегкой участи. При этой мысли Эмберлин почувствовала легкое облегчение, но быстро подавила его и продолжила изучать улыбчивые лица. Она задержала взгляд на фигуре в самом конце ряда.

На девушке со смуглой кожей, с аккуратными косичками, которые она носила как корону, и острыми чертами лица. Она пристально смотрела на Малкольма, и в ее огромных глазах читалась непоколебимая уверенность. Как будто она нацелилась на жертву и готова сделать все, чтобы он встретился с ней взглядом и больше никогда его не отводил.

Эмберлин узнала этот голод. Когда-то она ощущала то же самое.

У нее перехватило дыхание, а в груди начало нарастать ужасное чувство, похожее на пустоту. Она опустила голову и зажмурилась. Эмберлин знала. Знала, кого выберет Малкольм. Видела лицо прекрасной обреченной. От одной только мысли она оцепенела.

Внезапно кто-то схватил ее за руку. Эмберлин вздрогнула и резко открыла глаза, посмотрев на Алейду перед собой. В ее теплых глазах отражалось беспокойство, а губы дрожали, пока она наблюдала за обрядом жертвоприношения, который происходил сейчас на сцене далеко впереди.

Эмберлин уставилась на нее в ответ. В голове внезапно пронеслись последствия проклятия, которые она не раз наблюдала воочию. Девушки, которым она помогла стать Марионетками, корчились в ее объятиях. Подобные мысли промелькнули и в голове у Алейды. Воспоминания сменялись словно снимки в кинокамере: вот рот, искаженный в беззвучном крике; напряженное и скрюченное тело, когда тьма разрывала вены и вспарывала артерии; залитые слезами щеки Эсме, бьющейся в конвульсиях.

– Ты в порядке? – шепотом спросила Алейда.

Эмберлин тряхнула головой, как будто это могло прогнать воспоминания из ее головы.

– Да, я... Я в порядке.

Алейда опустила подбородок и бросила на Эмберлин многозначительный взгляд, говоривший, что она не верит ни единому ее слову. Она крепко сжала руку Эмберлин.

Что-то тихо пробормотав, Малкольм указал на одну из будущих Марионеток, а затем сел в кресло на первом ряду зрительного зала. Рыжеволосая девушка шагнула вперед и в последний раз размяла икроножные мышцы. Остальные расступились – освободили сцену для танцовщицы, которая собиралась показать свой талант.

Музыка еще не заиграла, а она уже начала танец. Напряженная тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием сестер Эмберлин и топотом ног на сцене. Она прыгала и кружилась, выкладываясь по полной, танцуя под собственную мелодию, играющую в голове.

Но, как и подозревала Эмберлин, заинтересовать Малкольма ей не удалось. Он окликнул ее и махнул рукой в знак отказа. Девушка тут же остановилась и покачнулась, неловко приземлившись после прыжка. У нее на лице отразилось разочарование. Сгорбившись, она побрела за кулисы, а на ее место вышла следующая претендентка.

Девушка с тем голодным взглядом. Она устремила его прямо на Малкольма, как только плавно выскользнула на сцену, едва ли замечая отчаяние той, кого заменила. У нее на губах играла улыбка, как будто ее уже выбрали.

Эмберлин не сводила глаз с танцовщицы, пока та наклонялась, принимая исходное положение. Желание отвернуться казалось непреодолимым, но потребность продолжать наблюдать грызла душу еще сильнее.

Девушка крутилась и вращалась, прыгала и приземлялась, а ее грациозное тело спортсменки не колебалось ни секунды. Каждый пируэт у нее получался безупречным, она доминировала в каждом па-де ша^[3], а фуэте^[4] исполняла так, словно это было не сложнее дыхания.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма.

Он напряженно подался вперед. Хищным взглядом следил за каждым движением танцовщицы.

Не успела Эмберлин осознать свои чувства по отношению к этой ситуации, как тошнота подступила к горлу. Она сделала глубокий, судорожный вдох и сильнее вжалась в спинку кресла, надеясь, что это странное ощущение исчезнет. Но оно все никак не отпускало. Спустя мгновение Эмберлин бросила извиняющийся взгляд на Алейду, высвободила ладонь, которую та крепко сжимала, и соскользнула со своего места. Едва ли не ползком поднявшись по лестнице, покинула зрительный зал прежде, чем одна из сестер выразила обеспокоенность.

Внутри нее все бурлило и клокотало, и Эмберлин с трудом держалась на ногах. Пошатываясь, словно пьяная, она брела по театру, который днем был закрыт для посетителей. Она толкнула дверь, отмеченную табличкой «Посторонним вход воспрещен», сбежала вниз по лестнице, стараясь замедлить дыхание, и помчалась по коридорам в самое чрево театра.

Она слышала невнятное бормотание других сестер в общей комнате – тех, кому не хватило смелости или глупости пойти посмотреть на прослушивание, происходящее прямо у них над головами. Однако Эмберлин свернула в другой коридор и шла по нему до тех пор, пока не добралась до черного хода, ведущего в переулок.

Тот же, по которому несколько дней назад они тащили безжизненное тело Хэзер.

При этой мысли Эмберлин затошнило, хотя в желудке было пусто. Она задрожала и ухватилась за дверной косяк. Когда организм немного успокоился, она глубоко втянула свежий воздух. Температура стремительно падала, становясь все более пронизывающей, поскольку лето окончательно покинуло Нью-Кору и осень вступила в свои права. В переулке стоял неприятный запах, но тошнота, к счастью, больше не возвращалась.

Эмберлин тряхнула головой. Она подумала о девушке на сцене, которая так и тянулась к невидимым нитям Малкольма.

Эмберлин придется стать свидетельницей ее краха так же, как и остальных сестер. Как было и в случае с Алейдой – первой девушкой, охваченной проклятием, после ее собственной мучительной боли. Воспоминание об этом почти сломило ее. Милая, добросердечная Алейда не заслуживала пройти через такое. Никто из них не заслуживал. Обхватив себя руками, Эмберлин высунула голову наружу и посмотрела в сторону переулка и Театрального квартала за ним.

Неужели она и вправду будет ждать, когда Алейда согласится? Когда наберется храбрости и рискнет отправиться в неизвестность и подвергнуть пыткам Малкольма остальных в случае неудачи? Как ей продолжать быть соучастницей убийства сестер, если вместо этого она могла бы вырваться из лап Кукловода и найти помощь? Однако... был ли у нее другой выбор, кроме как ждать свою лучшую подругу и пытаться убедить ее бежать?

Ей и не вспомнить, сколько ночей Алейда обнимала ее, гладила по волосам и шептала слова утешения, усмиряя бешено колотящееся сердце. Слишком часто рукопожатие Алейды перед выступлением было единственным, что заставляло Эмберлин двигаться, а ее ободряющие улыбки придавали сил. И Эмберлин отвечала тем же, когда наступала очередь Алейды чувствовать слабость. Эмберлин видела, как ее подруга дарила другим Марионеткам все лучшее, что было в ее горячем сердце. Если бы не бесконечная доброты Алейды, остальные бы не справились, не выдержали – ни телом, ни душой. Эмберлин была в этом уверена.

Бросить Алейду сейчас, после того как они столько времени поддерживали и помогали друг другу выжить, было бы равносильно жесточайшему предательству.

Но как она могла остаться здесь?

Эмберлин увидела, как мимо переулка промчался автомобиль, как по улочке, держась за руки, прошла группа женщин. Они заливисто смеялись, запрокинув головы к небу.

Она могла бы просто уйти. Неважно, захочет ли проклятие ослабить свою хватку, как бы далеко она ни ушла, или Малкольм будет преследовать ее по всему свету, она все равно могла попытаться.

Эмберлин опустила взгляд на запястье, где снова красовался браслет, потому что она не танцевала. Она провела пальцами по выгравированному имени, как часто делала, чтобы успокоиться. Флориса.

Кто такая Флориса? Ее сестра? Мать? Кем бы ни была, она наверняка любила ее, и Эмберлин хотела бы полюбить ее в ответ, если бы только вспомнила. Она могла бы узнать, кто такая Флориса и что значила для нее. Заново открыть то, что когда-то потеряла. Ах, если бы ей только удалось сделать первый шаг!

Прежде чем желание уйти схлынуло, Эмберлин быстро переступила через порог – некую границу, отделявшую Театр Мэнроу от внешнего мира. Она сжала браслет в ладони, пока не почувствовала, как его грани обжигают кожу. И все же она остановилась. Не пошла дальше.

Нет. Алейда.

Эмберлин должна дождаться, когда Алейда будет готова. Как она могла встретиться с миром в одиночку? Без своей лучшей подруги? Как она могла бросить Алейду, когда та так горячо любила ее? Эмберлин больше не боялась затаившегося в мыслях «что, если?», как другие. Не боялась и пугающей неизвестности того, что может случиться, если она попытается уйти. Не боялась и злобы, которая непременно промелькнет на лице Малкольма, когда тот начнет наказывать своих кукол, снова, и снова, и снова. Она готова была к тому, что любое неповиновение уничтожит ее, готова была вынести невообразимые пытки, если потребуется.

Но она не могла просто оставить Алейду. Ее лучшую подругу. Ее настоящую сестру во всем, за исключением крови.

Эмберлин поморщилась. Сделала шаг назад, села на пол, прижав колени к груди и положив на них щеки, а потом закрыла глаза. Холодный ветерок из недоступного внешнего мира зазывал ее идти вперед.

Но она отказывалась отвечать на его зов.

Глава V. Письмо из Парлиции

В те дни, когда Малкольм пребывал в хорошем настроении, вызванном идеальным количеством выпитого вина, Марионетки осмеливались выведать у него что-нибудь о тени, которая танцевала с Эмберлин и так отчаянно обнимала ее. Была ли фигура из дыма и пыли частью проклятия? Или это существо из другого мира? Зрители считали, что призрак был не более чем удачной игрой света, тщательно охраняемым секретом труппы, но Марионетки знали, что они ошибаются.

Малкольм лишь смеялся и отмахивался от этих расспросов, как и от многих других. Иногда он все же давал ответы, но те порождали лишь еще больше вопросов. Никто не знал, как была создана тень и как она держала Эмберлин в объятиях. Малкольм отказывался выдавать свои тайны, сколько бы она сама или другие ни просили.

Это была козырная карта, которую он старательно оберегал от других. Еще одна сенсационная тайна, которая заставляла людей снова и снова возвращаться к «Чудесным Марионеткам Малкольма Мэнроу». Секрет, из-за которого в его казну так и сыпались монеты. Какую бы историю они ни исполняли на сцене, тень всегда была где-то рядом. Приходила, чтобы заключить Эмберлин в тепло своих теневых объятий.

Эмберлин ополоснула лицо в тазу с теплой водой, радуясь, что наконец-то избавилась от пудры и пасты, которые утяжеляли кожу, после очередной ночи танцев под жаркими софитами и тысячей взглядов, прикованных к ее беспомощному телу. Но, как и во время других выступлений, она почувствовала спокойствие – даже облегчение, – когда призрачный юноша протянул ей руку. На краткий миг ей показалось, что он может встать между ней и бесконечной, кричащей толпой.

Она посмотрела на свое отражение в воде. Налитые кровью глаза, темные круги под ними. Ее преследовали мысли о жизни, которую она должна была прожить. О танцевальной карьере, которую должна была любить, а не ненавидеть. Эмберлин провела пальцами по воде, чтобы разрушить искаженное изображение, и ее мысли разлетелись подобно ряби.

Со временем Эмберлин привыкла к тени. Раньше теневой юноша танцевал с Эсме, когда та еще была звездой Малкольма. Но после ее смерти Эмберлин, как самой старшей Марионетке, пришлось принять эту ношу, слишком большую и тяжелую. Вот тень и стал принадлежать ей. Эмберлин танцевала с ним так долго, так много бесконечных ночей, что он превратился в старого друга. Утешение на сцене страха. Он приходил, чтобы обнять ее и оградить от ужасов потери контроля. Каждый раз, когда ее заставляли танцевать – потому что тело ее было не более чем сосудом для проклятия, – Эмберлин пыталась укрыться в глубине сознания, но его темный, желанный силуэт, казалось, всегда возвращал ее к самой себе.

Оживлял частичку ее умирающей души.

Эмберлин никак не могла объяснить это другим Марионеткам, даже Алейде, – знала, что они скажут. Тень была лишь иллюзией. Еще одним трюком Малкольма, в котором не больше характера, чем в ее собственной тени, созданной мерцающими свечами. Каждое его движение подчинялось воле Малкольма, каждая видимость заботы и тепла были лишь обычной игрой.

Но когда странная, податливая и в то же время твердая рука тени прикасалась к ее коже так, словно он понимал ее боль, словно чувствовал то же самое, Эмберлин казалось, что он был больше чем просто наваждением.

В каком-то смысле Эмберлин не хотела знать ответ. Как бы сильно ей ни хотелось узнать, с кем выступает каждый вечер, она понимала: ее воображение рисовало картинку гораздо приятнее, чем то, что, скорее всего, являлось правдой. Пока Малкольм лично не признает, что теневой юноша – всего лишь уловка, для Эмберлин он мог быть чем-то большим. Хранителем души, призванным выманить ее из оков собственного разума, в то время как тело подчинялось чужой прихоти. Тенью кого-то живого, кто неведомым образом чувствовал их связь.

Она знала, что ни один настоящий парень никогда не прикоснется к ней так, как это делал тень, что Малкольм никогда этого не допустит. И поэтому их партнерство казалось еще более божественным.

Эмберлин вздохнула и опустила руку в воду, заставляя свое отражение, смотревшее на нее из глубины, раствориться. Она не могла так думать. Не могла думать о такой ерунде. Ей никогда до конца не понять, откуда взялась ее уверенность в том, что тень – не просто тень.

Эмберлин насухо вытерла лицо, встала со стула и направилась в общую комнату, чтобы свернуться калачиком у зажженного камина и остаток вечера слушать тихую болтовню других Марионеток.

Она уловила висящее в воздухе напряжение еще до того, как вошла в комнату. До того, как услышала пьяный голос Малкольма, который напевал что-то неразборчивое. Ноты разлетались и сбивались в невнятную какофонию звуков. Эмберлин остановилась в коридоре и, склонив голову набок, прислушалась.

По вечерам Малкольм часто оставлял их одних, поэтому то, что он сейчас находился в их общей комнате, не предвещало ничего хорошего. Пьяный Малкольм был более опасен, чем трезвый. Его сила становилась непредсказуемой, даже неистовой, и он мог поставить на колени любую из них – да так, что трещали коленные чашечки, – просто за то, что они смотрели на него дольше, чем ему нравилось.

Должна ли она развернуться и пойти обратно к себе? Стоит ли попытаться избежать встречи или же лучше встать прямо перед ним, невидимая у всех на виду, в окружении остальных сестер?

Но Марионетки уже находились внутри, и Алейда, скорее всего, была среди них. У Эмберлин не было иного выбора, кроме как всегда вставать между Алейдой и опасностью. Поэтому, сделав глубокий вдох, она толкнула дверь, и в тот же миг на нее обрушился шум, словно она резко вынырнула из воды.

Марионетки застыли на месте, натянутые как струны, а их широко раскрытые глаза были прикованы к Малкольму. Он носился туда-сюда перед очагом в помятом костюме, который еще не успел сменить. Эмберлин с минуту наблюдала за этим странным представлением, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягается.

По крайней мере, Малкольм выглядел счастливым. Он больше нравился ей именно таким. Когда алкоголь заставлял его танцевать, а не скалить зубы. Когда алкоголь развязывал ему язык и он беззаботно рассказывал им редкие подробности о своей жизни до того, как стал их Кукловодом. Эмберлин бережно хранила все эти крохи информации в сознании, надеясь, что однажды он выдаст что-нибудь, что она сможет использовать против него. Она знала, что Малкольм был родом из бедной семьи и что отец постоянно избивал его до потери сознания. Знала и о том, как он осознал свою исключительность, несмотря на место рождения, а потом сбежал из дома в поисках истинной судьбы. Знала и многие другие факты из его биографии, достойные воспоминаний, но ничего, что наделило бы ее властью над ним. И все же она внимательно слушала его и запоминала.

Эмберлин прокралась внутрь и подошла к Алейде.

Малкольм сжимал в руке бутылку и опрокидывал ее содержимое в рот с резким смешком, так что изредка выплескивалось вино.

– Что происходит? – спросила Эмберлин, когда Малкольм особенно резко крутанулся на каблуках и споткнулся о подставку для ног. Полы его одежд взметнулись, и он неуклюже свалился на пол. Из его рук вылетел конверт со сломанной печатью и приземлился в опасной близости от огня, пылающего в камине.

– Я не уверена, – пробормотала в ответ Алейда. – Он все продолжает повторять «Парлиция» и напевать... – Она замолчала, зачарованно глядя на Малкольма, который извивался на полу подобно упавшей на панцирь черепахе, а потом покачала головой.

Эмберлин склонила голову набок.

Она слышала о Парлиции – видела ее на своих картах. Эту непостижимо древнюю столицу далекой от Нью-Коры страны, чьи улицы на протяжении веков ширились и разрастались, словно корни дерева, превращаясь в нечто незыблемое. Этот город мог выдержать все, просто потому что никогда не перестанет существовать – его корни уходят слишком глубоко в землю, чтобы их можно было вырезать. По сравнению со старейшим городом за Ауруским океаном, Нью-Кора казалась совсем юной.

Именно из Парлиции, как однажды выяснилось, была родом Эсме, и эти крупицы информации Эмберлин никогда бы не смогла забыть. Малкольм вырвал ее из родного дома и привез в Нью-Кору, чтобы основать театр Марионеток. К сожалению, Эсме никогда не рассказывала о своей жизни в том городе.

– Он еще не заметил тебя, Эмбер, – продолжила Алейда. – Убирайся отсюда, пока он не поднялся.

Она осторожно подтолкнула Эмберлин к двери, желая уберечь от неприятностей, и осознание этого на мгновение согрело душу. Но Эмберлин не послушалась. Вместо этого прищурила глаза и уставилась на письмо рядом с Малкольмом, который пытался встать, все еще не прерывая своей странной песни. Красная сургучная печать с неразличимым штампом была сломана. Что бы ни содержалось в том письме, именно оно заставило Малкольма изображать некое подобие танца. Эмберлин была уверена в этом. И хотела узнать, что же там было написано.

Она глубоко вздохнула и шагнула вперед, игнорируя протесты Алейды.

– Позволь мне помочь, – сказала Эмберлин, протягивая руку Малкольму. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на нее, и его губы искривились в улыбке, которую, как она полагала, другие люди сочли бы обворожительной.

Он схватил ее за руку и потянул с такой силой, что Эмберлин чуть не завалилась прямо на него. Она зашипела от боли, и Джиа с Анушкой тут же бросились к Малкольму, стараясь приподнять его за локти с обеих сторон, чтобы снять с Эмберлин часть нагрузки. Они втроем усадили его в кресло у камина, и он с покрасневшими от возбуждения щеками потонул в мягких подушках. Эмберлин осторожно подняла конверт; рука болезненно пульсировала в том месте, где он схватил ее. Она встала перед Малкольмом и помахала письмом перед его лицом.

– Можно?

Малкольм перевел взгляд с нее на письмо и разразился лающим смехом.

– Принесешь мне еще вина и можешь делать что угодно, принцесса!

Услышав свое прозвище, произнесенное гнусавым голосом, Эмберлин напряглась, а потом посмотрела на Иду, которая уже достала из буфета полупустую бутылку вина и протянула Малкольму. Тот выхватил ее и залил горячительную жидкость себе в глотку. За мгновение прикончив бутылку, он с улыбкой кивнул Эмберлин, словно показывал, что теперь она может раскрыть конверт. Остальные Марионетки прильнули друг к другу, отчаянно желая услышать, что же заставило Малкольма танцевать в их комнате для отдыха.

Быстро взглянув на Алейду, Эмберлин достала письмо из конверта и начала читать вслух:

Эмберлин прочла обратный адрес, а затем повернулась и посмотрела на Марионеток. У них чуть не отвисли челюсти.

– Парлиция, – прошептала она.

Никто ничего не сказал. Все устремили взоры на вдрызг пьяного Малкольма. Он шумно отхлебнул вина, вытер рот рукавом и улыбнулся в ответ.

– Мой любимый город! Театр, в котором зарождалась моя карьера, молит меня о возвращении и просит дать шоу!

Эмберлин переглянулась с Алейдой и увидела в ее глазах ту же странную смесь любопытства и ужаса, что испытывала сама. Каково это – побывать в другом городе? Станет ли он очередной тюрьмой, еще одной сценой, на которой они будут выставлять себя напоказ, или же возможностью для чего-то большего? Для перемен? Может быть... новый шанс на спасение?

– Думаю, мне стоит сообщить новой Марионетке, что скоро нам потребуется ее талант, а? – Малкольм снова рассмеялся, а Эмберлин лишь сильнее напряглась, подумав о следующей несчастной девушке, которую он собирался заманить в свои сети. Ее интерес к новому городу мгновенно улетучился.

В общей комнате воцарилось напряженное молчание. Осознав, что никто больше не радуется вместе с ним, он прорычал Мириам:

– О, улыбнись давай. От тебя не убудет. Улыбка делает тебя только краше. – Он взмахнул рукой, и щеки Мириам дернулись, губы изогнулись в гротескной ослепительной улыбке, хотя в глазах по-прежнему томилась печаль всего мира. – Да бросьте вы хмуриться! Улыбайтесь! Мы едем в Парлицию!

Малкольм встал с кресла и вскинул руки к потолку. Эмберлин зажмурилась, изо всех сил пытаясь бороться с жаром проклятия, которое словно рикошетом отскакивало от Малкольма. Бледные нити с треском затягивались вокруг нее, словно тиски, посылая по коже волны боли. Тело больше не слушалось. Оно едва помнило ее. Малкольм сделал небрежный жест ладонью, и Марионетки завертелись на месте, словно балерины, застрявшие в музыкальной шкатулке с драгоценностями.

Проклятие заставляло Эмберлин улыбаться Кукловоду и кружиться в некоем подобии танца. Малкольм же лавировал между танцующими живыми куклами, распевая во всю мощь легких невнятные песни. Его пьяная, неотвратимая сила пронзала каждый нерв, но Эмберлин не могла даже закричать.

И все же в этот раз Эмберлин не позволила себе онеметь. Не укрылась от происходящего в глубине души.

Она смотрела на Малкольма, улыбаясь сквозь боль от проклятия, и продолжала кружиться на месте, пока ярость все сильнее разгоралась в ее сердце.

* * *

Малкольм, развалившись в кресле, провалился в пьяное забытье. Остатки вина из бутылки, которую он так и не выпустил из рук, стекали на пол, окрашивая потертый ковер в кроваво-красный цвет.

Щеки Эмберлин уже болели от натянутой улыбки, когда она жестом указала на дверь. Алейда уловила едва заметное движение и кивнула. Они обе встали, прошли между девушками, скорчившимися на полу в разной степени изнеможения, и вместе покинули комнату.

Бесшумно ступая и стараясь избегать скрипучих половиц, Эмберлин повела Алейду в их спальню, где воздух был разреженным и холодным без тепла очага.

Алейда внимательно наблюдала, как Эмберлин закрывает за ними дверь.

– Нет, – сказала она, пытаясь смягчить резкое слово.

Эмберлин повернулась на каблуках, чтобы посмотреть ей в лицо, и нахмурилась.

– Я еще ничего не сказала, – запротестовала она.

– И не нужно. У тебя на лице все написано.

– Просто выслушай меня...

– Нет, Эмбер.

Несколько долгих мгновений они пялились друг на друга. Во взгляде Эмберлин читалось разочарование, а в глазах Алейды отражалось нечто более отчаянное. Даже немного печальное. Она шагнула вперед и снова заговорила, понизив голос:

– Я выслушала тебя, Эмбер. И понимаю твое желание сбежать, правда понимаю.

– Это все, чего я хочу, – прошептала Эмберлин. – Возможно, лучшего шанса у нас не будет. Только представь, как было бы легко ускользнуть, смешавшись с шумной толпой в порту.

Алейда пересекла комнату и со вздохом бросилась на кровать.

– Я каждую ночь представляю, как возвращаю себе власть над собственным телом. Делаю и говорю все, что захочу. Ухожу туда, где Малкольм не сможет заставить меня улыбаться, – сказала Алейда, лениво скользнув пальцами по лицу.

Эмберлин тоже подняла руку и нежно погладила щеки, ужасно болевшие от напряжения. Из-за необходимости улыбаться до тех пор, пока Малкольму не надоест. Улыбаться, когда душа ее хотела плакать. Кричать. У Эмберлин заслезились глаза, а Алейда посмотрела на нее и продолжила полным жалости голосом:

– Я пытаюсь сказать, что понимаю. Но мы не можем бросить наших сестер, пока нет никакой уверенности в том, что мы вернемся и спасем их. Что вообще выживем. Что в случае неудачи не просто так навлечем гнев Малкольма и на себя, и на них.

Эмберлин пересекла комнату и села рядом с ней.

– Он везет нас в Парлицию, – медленно проговорила она, будто Алейда не до конца осознавала, что именно происходит. – Скоро мы окажемся в далекой и неизвестной стране, так что он вряд ли сможет нас найти, если мы убежим. Все складывается идеально.

Алейда пожала плечами.

– Возможно, оказаться в новом месте – именно то, что нам нужно. Возможно, там мы сможем стать счастливыми.

Эмберлин вскочила на ноги, почувствовав, как в груди вспыхнул яростный огонь, и уставилась на Алейду.

Та отшатнулась.

– Счастливыми? – прошипела Эмберлин. – Вот какими, по-твоему, мы будем? Счастливыми?

– Мы можем хотя бы попытаться ими стать. Это лучше, чем жалеть себя. Может быть, что-то изменится. Может быть, новое место сделает все немного терпимее, – прошептала Алейда, опустив плечи, словно хотела спрятаться от внезапного порыва ярости подруги.

Эмберлин покачала головой и разразилась почти маниакальным смехом.

– А как нам не жалеть себя? С Малкольмом мы никогда не будем счастливы. Ни в Нью-Коре, ни в Парлиции. Ни в любом другом месте, где бы этот ублюдок ни решил похвастать нами и нашими талантами. Он украл наши жизни, Алейда. Украл все: и воспоминания о людях, которых мы любим, и все то, что должны были испытать. Я больше не вынесу ни эти бесконечные танцы, ни тягостное ожидание следующего шоу. Мы только и делаем, что считаем дни, пока обрывки жизни, которые у нас еще остались, не будут полностью вырваны.

– Я тоже хочу, чтобы все это закончилось, но ни за что не брошу сестер, – сказала Алейда, приподняв подбородок. Эмберлин перестала вышагивать по комнате и сжала руки в кулаки так сильно, что стало больно. – Подумай о бедной девочке, которую Малкольм вот-вот предаст проклятию. Подумай, что совсем скоро она потеряет все, Эмбер. Мы должны позаботиться о ней так же, как и обо всех остальных. Как вы с Эсме заботились обо мне. Если бы не она, мы бы уже давно сломались. – Алейда встала с кровати и, сократив расстояние, нежно положила обе ладони на плечи Эмберлин, как будто могла таким образом утихомирить ее гнев. – Они твои родные сестры. Они важнее любой жизни, которую мы можем получить для себя.

– Да мне плевать на новую Марионетку, Алейда, – прошипела Эмберлин, хотя слова прозвучали фальшиво даже для ее собственных ушей. – Я никогда не просила быть главной Марионеткой. Никогда не хотела быть той, на кого равняются остальные.

– Они уважают тебя, – настойчиво продолжала Алейда. – Без тебя Марионетки пропадут. Мы должны держаться вместе. Должны остаться рядом с бедными душами, обреченными на ту же участь, что и мы.

Эмберлин стряхнула руки Алейды. Живот снова скрутило, а в ушах набатом застучала кровь.

– Я брошу любого ради свободы, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы.

Она захлопнула рот, удивившись своим же словам, а потом увидела, как отчаянное выражение лица Алейды сменяется глубокой печалью. Мгновение они смотрели друг на друга. Голос Эмберлин все еще эхом отражался от стен. В глазах Алейды читалась щемящая тоска.

Следующие слова Эмберлин произнесла более мягко. Умоляюще.

– Пожалуйста, соглашайся. Я не хочу оставлять тебя, но сделаю это.

Между ними воцарилась невыносимая тишина. Алейда просто смотрела на Эмберлин, а в ее взгляде горела обида.

Их забрали из семей и превратили в Марионеток с разницей всего в несколько недель. Оторванные от родного дома, они постепенно забыли прежнюю жизнь и встретили новую – неполноценную – вместе с Эсме, которая взяла их обеих под свое крыло. Когда проклятие, одиночество или стыд за происходящее одолевали их, они всегда могли спрятаться вместе, положиться друг на друга, стать подобием спасательной шлюпки, которая не даст никому из них утонуть. Они вместе страдали, и боль эта породнила их, скрепив узами, которые невозможно разорвать.

По щеке Алейды скатилась слеза. У Эмберлин перехватило горло от горечи. От собственной угрозы бросить лучшую подругу. Она знала, что должна все исправить – взять свои слова обратно и проглотить их, сказать Алейде, что она не имела этого в виду.

Но... разве это неправда? Она уже не была уверена. В тот момент, да и во многие другие, ничто не казалось таким важным, как обрести свободу.

Она хотела вырваться из лап Малкольма. Их время медленно истекало, и Алейда, похоже, не могла с этим смириться. Так почему бы не провести последние дни, месяцы, годы – сколько бы времени у них ни осталось – в поисках света, вместо того чтобы прозябать во тьме?

Эмберлин прикусила язык. Алейда пыталась найти в ее глазах ответ, который хотела услышать. Но тишина между ними продолжала затягиваться, и плечи Алейды наконец поникли.

– Я не стану тебя останавливать. А позже расскажу им, почему ты решила уйти. – Алейда повернулась, собираясь покинуть комнату, но потом остановилась. – Надеюсь, ты права. Надеюсь, ты убежишь так далеко, как только сможешь. А я буду бесконечно по тебе скучать.

Она обошла Эмберлин и направилась к выходу. Эмберлин даже не обернулась, чтобы посмотреть, как подруга уходит.

Когда дверь позади нее со скрипом закрылась, Эмберлин выпрямилась во весь рост, сохраняя спокойствие, хотя ей хотелось только одного – разбиться вдребезги.

Глава VI. Проклятие Грейс Уилер

Тишина такая же тяжелая, как грязь на могиле, повисла в общей комнате, где собрались все Марионетки. Они слушали, как проносятся секунды, как назойливые часы отсчитывают время в такт их сердцебиению. Эмберлин не удержалась и бросила взгляд на Алейду, которая с отрешенным видом наблюдала за танцующим в камине огнем.

Джиа с восхищением осматривалась по сторонам. Будучи самой младшей из них, она, очевидно, не до конца осознавала, что сейчас произойдет. Не знала, как именно создается новая Марионетка. Скорее всего, свой собственный опыт она помнила лишь урывками, бессвязными вспышками агонии и страха.

Алейда подверглась проклятию сразу после Эмберлин. Она рыдала и кричала, умоляя помочь ей связаться с семьей, пока совсем не забыла их лица и не замкнулась в себе. Хэзер, напротив, постоянно пыталась незаметно выскользнуть из комнаты, но не успевала дойти до запертой входной двери, как Малкольм ловил ее.

Следом появилась Розалин. Она напала на каждую из Марионеток хотя бы по одному разу: схватила Алейду за горло, вцепилась ногтями в лицо Эмберлин, замахнулась ножом на Эсме, но та с невозмутимым видом просто наблюдала за отчаянными действиями новой сестры. Как будто хотела подставиться под клинок. Ида и Анушка присоединились к ним прямо перед смертью Эсме, и первое, что им пришлось сделать в новообретенной роли, – это помочь Эмберлин отнести распадающееся тело в Аккорд-парк. А вот Мириам, как и Алейда, рыдала дни напролет. Это действовало на нервы убитой горем Эмберлин, вызывая не жалость, а одно лишь презрение.

Джиа вошла в состав труппы последней. Она сразу забилась в угол и отказалась с кем-либо разговаривать, пока Малкольм не пригрозил ей невообразимыми пытками, если она не прекратит быть такой драматичной девчонкой.

Эмберлин вдруг стало интересно, как отреагирует новая Марионетка. Охватит ли ее гнев? Печаль? Или, быть может, безудержное отчаяние, когда она поймет, что все ее мечты – не более чем снежинки, прекрасные на первый взгляд, но превращающиеся в ничто на теплой ладони?

Ида, Розалин и Анушка без энтузиазма играли в карты в углу комнаты, хотя если бы кто-то спросил у них, они бы даже не смогли сказать название своей игры. Мириам грызла ногти, а Эмберлин смотрела на нее со странной отрешенностью. Тысячи эмоций когтями терзали ее разум, требуя всецело прочувствовать их, и шипели каждый раз, когда она подавляла их.

Время от времени Эмберлин то поглядывала на Алейду, то наблюдала за Мириам, которая грызла ногти с отсутствующим видом. Она всеми силами старалась удержать сознательные мысли в сером, пустом пространстве, хотя в голове у нее шла настоящая борьба.

Борьба, которую не всегда удавалось выиграть. И как бы Эмберлин ни пыталась, она все равно думала о бедняжке, которую прямо сейчас Малкольм вел по коридорам театра прямо у них над головами. Представляла, как Кукловод заманивает ее обещаниями выступлений в Парлиции; представляла, как сердце девушки замирает от восторга и предвкушения светлого безбедного будущего и славы.

За дверью раздался знакомый голос, сопровождаемый нервным смешком, и Эмберлин резко выпрямилась. Марионетки обменялись печальными взглядами, прежде чем повернуться к входу в комнату. Несмотря на кипящую внутри злость на Алейду, Эмберлин не удержалась и посмотрела на подругу – сейчас как никогда нуждалась в ее способности успокоить одним лишь взглядом. Она сделала глубокий вдох, и ее сердце бешено забилось в груди. Эмберлин полагала, что уже совсем скоро узнает, как их новая сестра отреагирует на проклятую тьму, которая вот-вот заструится по ее венам.

Когда дверь в комнату наконец открылась, Марионетки, облаченные в шелестящие дневные платья, уже стояли, выпрямив плечи и скрестив руки за спиной. На пороге появились Малкольм и его новая Марионетка. Его тень колыхалась на стенах в мерцающем пламени камина. Он повернулся к маленькой хрупкой фигуре рядом с ним и указал рукой на сестер.

– Это Марионетки, милая. Твоя новая труппа, – сказал он.

Эмберлин натянула на лицо улыбку, чтобы избежать гнева Малкольма. Девушка, что так отчаянно желала присоединиться к их странной семье, осматривала Марионеток с таким жадным блеском в глазах, что у Эмберлин защемило сердце. На ней было элегантное темно-розовое платье, намекающее на ее состоятельность; губы она накрасила алым, а волосы заплела в две косы, свободно ниспадающие по спине. Новая Марионетка кивнула и сильнее прижала к груди сумку, словно выстраивая барьер между собой и ними. Такая застенчивая. Сильная.

На грани потери всего, что когда-либо знала и любила.

Девушка встретилась взглядом с Эмберлин, и ее глаза засияли. Бессомненно, она узнала среди остальных Марионеток главную звезду Театра Малкольма. Принцессу Нью-Коры.

– Девочки, знакомьтесь, это мисс Грейс Уилер. Она присоединится к нам в качестве новой Марионетки, чтобы заменить танцовщицу, которая так внезапно нас покинула.

Эмберлин сохраняла невозмутимое выражение лица. Она настолько абстрагировалась от своих мыслей и чувств, от всего происходящего, что ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Малкольм смотрит на нее и зовет по имени. Он щелкнул пальцами, заставляя ее вернуться в реальность.

– Эмберлин? Не могла бы ты показать Грейс дорогу в общежитие и помочь с багажом?

Она колебалась несколько секунд, а затем шагнула вперед и склонила голову, словно извиняясь за отрешенность.

– Конечно, Малкольм. – Эмберлин подняла глаза, улыбнулась Грейс, и ее сердце бешено заколотилось в груди. – Хочешь пойти со мной?

Не дожидаясь ответа, Эмберлин проскользнула между Грейс и Малкольмом, стремясь вырваться из душной атмосферы комнаты отдыха, наполненной тайнами и странным чувством меланхолии. Она шла по слабо освещенному коридору с такой скоростью, что Грейс приходилось бежать, чтобы не отставать. Эмберлин держалась на несколько шагов впереди, чтобы у новенькой не было возможности завалить ее вопросами. Эмберлин не хотела заставлять себя лгать ей. Вместо этого она открыла дверь в спальню Марионеток и отошла в сторону.

– Вот твоя кровать. – Она указала на место, где раньше спала Хэзер. – Пока можешь оставить вещи здесь. Уверена, Малкольм хочет увидеть тебя еще раз. – За подобные слова Эмберлин хотелось больно прикусить себе язык, но инструкции Малкольма были четкими и ясными.

Еще до прихода Грейс он выстроил Марионеток в общей комнате и посмотрел на них. На его хмуром лице не осталось и следа от привычного очарования. Согласно плану, сначала он проведет новенькой экскурсию по театру, как обычно, а уже потом познакомит с коллективом. Эмберлин покажет Грейс общежитие, чтобы она оставила там свои вещи, и сразу же приведет ее обратно. В общей комнате останутся только Алейда, Розалин и сама Эмбер. Остальные должны будут покинуть их, и тогда... Только тогда начинается церемония.

Церемония. Именно так Малкольм называл свои пытки, во время которых впускал в тела Марионеток проклятие.

Заметив, что Грейс хмурится, глядя на нее, Эмберлин слабо улыбнулась. Должно быть, когда она говорила, у нее на лице отражалась ненависть.

– Прямо здесь? – поинтересовалась Грейс тихим, слабым голосом, который совершенно не соответствовал той девушке, которую Эмберлин видела на сцене театра. Видимо, храбрость она проявляла лишь там, где на нее падал свет софитов. А сейчас она явно находилась не в своей тарелке и пыталась сжаться, чтобы спрятаться от излишнего внимания. Необычная черта характера для танцовщицы, но вполне понятная. Когда артисты проводят слишком много времени на сцене, наслаждаясь триумфом идеального выступления, иногда они ищут уединения и спокойствия за ее пределами.

Грейс поставила сумки на застеленную свежими простынями кровать.

– Нам уже пора возвращаться? – спросила она, быстро осмотрев свой новый дом.

Никаких вопросов. Никаких попыток узнать больше. Ничего. Но Эмберлин и не хотела, чтобы Грейс что-то спрашивала. Ей претило изображать роль прославленной и восторженной ведущей танцовщицы Театра Марионеток. Но она также не желала вести эту несчастную молодую девушку прямо в пасть чудовищу.

Не хотела становиться причастной к гибели еще одной девушки.

– Да, – нехотя прошептала Эмберлин и вышла в коридор. Сегодня свечи в канделябрах горели слабо. Как будто они прятались, пытались погаснуть, чтобы не видеть того, что должно произойти дальше. В глазах Эмберлин стояли слезы, пока она шла, прислушиваясь к тихим шагам Грейс, следующей за ней по пятам. Она ожидала попасть под лучи славы, но вместо этого получит проклятие, уничтожающее ее изнутри.

Эмберлин толкнула дверь, вошла в общую комнату и отступила в сторону, пропуская новую Марионетку вперед. Потом опустила голову и потупила взгляд в пол, не желая наблюдать за происходящим. Грейс остановилась и напряглась, изучая лица всех присутствующих. Тем не менее она ничего не сказала. Казалось, ничто не могло остановить ее на пути к мечте. Оно стойко выносила любые удары судьбы и просто шла дальше.

– Итак, Грейс. – Малкольм поднялся с кресла, стоящего у камина. – У нас есть небольшая... церемония, своего рода посвящение для тех, кто присоединяется к труппе знаменитых Марионеток. Это всего лишь короткий ритуал, который проходят все девушки, если по-настоящему хотят стать частью нашей маленькой семьи. Я надеюсь, ты нам не откажешь?

Эмберлин зажмурилась, а Грейс широко улыбнулась чудовищу.

– Конечно, с удовольствием! Что нужно делать?

– Великолепно! – проигнорировав ее вопрос, возликовал Малкольм. – Розалин, Алейда, Эмберлин, останьтесь помочь, хорошо? Остальные юные леди могут отправляться спать. Я хочу, чтобы на завтрашнем утреннем представлении вы были бодрыми и хорошо отдохнувшими.

Марионетки встали и начали уходить, неловко бормоча что-то на прощание. Грейс смотрела им вслед с напряженным выражением лица. Когда она заметила исказившиеся черты каждой из девушек, в ее глазах отразилось беспокойство. Джиа, последняя покинувшая комнату, обернулась и бросила на нее странный взгляд, полный тревоги и беспокойства.

Грейс повернулась к Малкольму.

– Что это за церемония? – снова спросила она, и в ее голосе послышалась нерешительность. Взгляд ее метался между Эмберлин, Алейдой и Розалин, которые застыли на месте и выглядели так, словно хотели провалиться сквозь землю, хотели быть где угодно, только не здесь, только не сейчас.

Снова проигнорировав ее вопрос, Малкольм с лучезарной улыбкой обратился к Эмберлин:

– Эмберлин, закрой дверь.

Она поспешно кивнула и послушно отправилась выполнять приказ. С каждым шагом ее сердце билось все быстрее и быстрее. Как она могла участвовать в этом?

Но чего бы добилась своим отказом? Только побоев. И ничего больше. Конечно, поврежденная кожа Марионеток заживала в считаные секунды, но они бы все равно почувствовали взрывы боли в первые мгновения после травмы. Она бы почувствовала каждую унцию боли так же остро, как если бы ее убивали.

Она прикрыла дверь и повернулась.

– Запри ее, Эмберлин, – добавил Малкольм. Улыбка так и не сходила с его лица, хотя взгляд стал более суровым. Эмберлин снова развернулась, и комната вокруг нее словно начала сужаться, пока не остались только она сама и ключ, торчащий из замочной скважины. Позади нее послышался тихий голосок:

– Что происходит? Прошу, кто-нибудь может мне все объяснить?

Ее слова пронзили сердце Эмберлин.

Эта девочка была обречена на ту же участь, что и она сама. Но... заперев дверь на замок, она вынесет ей окончательный приговор. Все равно что запечатать конверт восковой печатью, чтобы его никогда не вскрыли. Именно поэтому Эмберлин продолжала сжимать кулаки по бокам.

– Эмберлин? Дорогая? – Угроза в голосе Малкольма заставила ее поднять руку. Она поднесла пальцы к ключу и замерла, чувствуя, как сердце в груди колотится все чаще, а тело сотрясается от напряжения.

Она не могла. Просто не могла этого сделать. Ей нужно открыть дверь. Выпустить Грейс...

Нити вокруг ее запястья натянулись, и проклятие вырвалось наружу с такой неистовой силой, что Эмберлин зашипела от боли. Рука, отчаянно стремящаяся подчиниться, потянулась к двери и защелкнула замок, звук которого эхом прокатился по общей комнате. Как только она это сделала, Кукловод отозвал свои магические оковы, и проклятие отпустило ее. Эмберлин резко развернулась и уставилась на Малкольма, ожидая найти у него на лице обещание наказания. Но сейчас его волновало нечто большее, чем неповиновение главной звезды шоу. Он хлопнул в ладоши, потер их друг о друга, скалясь, словно хищный зверь, готовый сомкнуть челюсти вокруг своей добычи, а потом осмотрел новую Марионетку.

– Превосходно. – Его голос звучал возбужденно. – Давайте начнем.

Грейс попятилась, желая спрятаться от его пристального взгляда, и сжала руки в кулаки, как будто не знала, придется ли ей давать отпор. Алейда стояла рядом, глядя на нее с бесконечным отчаянием в глазах. Розалин же отвернулась к камину, чтобы не смотреть на Грейс дольше необходимого.

Малкольм подкрадывался к новенькой, словно хищник на охоте. Грейс тут же вытянула руки перед собой, качая головой. С ее губ снова и снова срывались слова мольбы и обещаний. У Эмберлин скрутило живот, а тело задрожало, когда Малкольм сократил расстояние между ними.

Грейс попыталась обойти его, оттолкнув Розалин в сторону. Та даже не отреагировала. Просто сменила позу, продолжая смотреть на камин и игнорировать происходящее в комнате. Малкольм наконец схватил беззащитную девушку за руки.

– Нет, не смейте! Отпустите меня! – закричала Грейс, когда Малкольм притянул ее к себе. Ее безумный взгляд встретился с глазами Эмберлин. – Помоги мне! Останови его! – взмолилась Грейс и начала хватать ртом воздух, потому что Малкольм сомкнул пальцы у нее на шее. Он прижал ее к пыльным половицам и обхватил коленями бедра. Давление на горло было недостаточно сильным, чтобы сломать кости, но этого хватило, чтобы заставить ее замолчать.

Эмберлин зажмурилась, не желая наблюдать за тем, как Малкольм выдавливает жизнь из несчастной девушки, лежащей на полу в общей комнате Марионеток. Она пыталась игнорировать ее крики и хриплое дыхание, то, как Грейс корчилась, брыкалась и сопротивлялась изо всех сил. Эмберлин открыла глаза, только когда звуки борьбы прекратились.

Грейс была на грани смерти.

Малкольм еще мгновение смотрел ей в лицо, прижимая тыльную сторону ладони к ее рту, чтобы уловить последние слабые вздохи, а потом сел на колени и осмотрел результат своего труда. Эмберлин не осознавала, что плачет, пока крупные слезинки не защекотали кожу.

– Держите ее, – приказал он Марионеткам.

Эмберлин ни минуты не колебалась. Не хотела навлечь на себя гнев. Она, Алейда и Розалин схватили по одной конечности умирающей девушки, оставив правую руку для Малкольма, и приготовились к следующему этапу «церемонии».

Малкольм с раскрасневшимися от напряжения щеками и растрепанными волосами полез в карман. Он вытащил маленький складной нож и привычным движением раскрыл его. Несмотря на подступающую тошноту, Эмберлин внимательно наблюдала, как он, оскалив зубы, полоснул себя лезвием по ладони. Когда нож рассек плоть, он застонал от резкой боли, а затем наклонился, взял безвольную руку Грейс и повторил процедуру.

Малкольм прижал рану к безмолвным губам Грейс, а ее окровавленную ладонь поднес к своему рту. Эмберлин с трудом сдержала рвотный позыв, когда он с горящими глазами начал жадно пить. Его собственная кровь окрасила подбородок Грейс.

И вот так он снова исполнял свое проклятие. Его зубы оставляли следы на нежной коже, грозясь прокусить ее, а он все пил, и пил, и пил. Пировал кровью с мерзкой ухмылочкой на лице, издавая тошнотворные звуки, полные наслаждения и восторга. Эмберлин не могла отвести взгляд, застыв от ужаса, хотя видела это не в первый раз. Слишком часто, когда он улыбался ей, она вспоминала именно об этом. О крови, покрывающей его губы. О хищном блеске в глазах, пока он наблюдал, как проклятие Марионеток овладевает еще одной невинной душой.

Внезапно Грейс открыла глаза, и Малкольм резко отстранился. Он отпустил ее ладонь, и та безвольно упала на пол. Грудь Грейс тяжело вздымалась и опадала, а взгляд был прикован к потолку, пока чернильная субстанция просачивалась в каждую клеточку ее тела, подобно дыму тысячи угасших костров. Готовых вновь разгореться и испепелить новую Марионетку изнутри. Проклятие растекалось по ее телу, проникая в вены и окрашивая кровь в черный цвет. Захватывало ее целиком и полностью, вторгаясь в каждую кость и мышцу, в каждый удар сердца.

Малкольм поднялся на ноги и вытер рот носовым платком, который достал из нагрудного кармана, а потом обернул им порезанную ладонь. Кровь мгновенно просочилась сквозь ткань, раскрасив ее в алые пятна, словно на лоскутном одеяле. Малкольм уже собрался уходить, но оглянулся на Марионеток, которые окружили свою новую сестру, лежащую на полу.

– Отмойте кровь, когда закончите, – бросил он, потом отпер замок и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь.

Эмберлин продолжала стоять на коленях, не обращая внимания на горячую алую жидкость, которая пропитывала юбки и налипала на колени. Она с силой надавила на плечо Грейс, когда та начала дергаться и биться в конвульсиях, кусать внутреннюю сторону щеки, так что у нее во рту скапливалось еще больше крови. Эмберлин заскрежетала зубами, когда первые удушливые стоны ударили по барабанным перепонкам. Грейс начала извиваться еще сильнее, но Марионетки удерживали ее на месте, чтобы не дать ей пораниться об окружающую их мебель, пока мучительная боль от расщепления костей пронзала ее насквозь.

Эмберлин подняла голову и встретилась с жалостливым взглядом Алейды, пока между ними корчилась девушка. Она прервала зрительный контакт и наклонилась, чтобы большим пальцем стереть блестящие слезы со щеки Грейс, которые скапливались там словно жемчужины. Эмберлин и сама тихо плакала. Она крепко зажмурилась и нащупала ладонь Грейс. Потом переплела их пальцы, мечтая забрать себе каждую унцию ее боли.

Эмберлин так и не открывала глаз, представляя, что находится где-то далеко-далеко отсюда. Воздух все разрывал звериный вой, сотрясающий каждую щель и уголок затененной общей комнаты.

«Мне жаль», – мысленно повторяла Эмберлин, словно песнь.

Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Потом раздались крики.

Глава VII. Зал разбитых надежд

Если Эмберлин и могла чем-то похвастаться, так это своим упорством. Стойкостью. В глубине души она знала, что никогда так просто не сдастся.

И все же, слушая вопли Грейс, пока проклятие пронизывало ее вены и раздирало кожу изнутри словно наждачной бумагой, Эмберлин чувствовала, что ее стойкость вот-вот исчезнет. А вскоре и надежду заменило отчаяние. Грейс кричала до самой глубокой ночи, а также каждую ночь после, как бы новые сестры ни пытались ее успокоить. Как бы часто Алейда ни прикладывала к ее горячему лбу прохладные компрессы и ни шептала на ухо слова утешения. Ничто не могло помочь. Эмберлин же отворачивалась от Марионеток и закрывала уши подушкой, лишь бы не слышать, как Грейс взывает к своей матери.

Но однажды ночью Грейс затихла. Дрожь, пот, крики – все прекратилось, когда ее воспоминания поблекли, а вместе с ними отступила и боль. Грейс превратилась в пустую оболочку, а единственное, что теперь срывалось с ее губ, – это сдавленные стоны скорби.

Эмберлин старалась не обращать внимания на Грейс, оплакивающую утраченную жизнь, и вместо этого до глубокой ночи представляла, как теневой юноша касается ее. Закрыв глаза, она вспоминала давление его пальцев на бедрах, когда он поднимал и кружил ее в свете софитов. Вспоминала его твердую хватку, когда он держал ее за руки и вращал в танце. Эмберлин медленно водила кончиками пальцев по тем местам, к которым тень прикасался во время их последнего выступления, и притворялась, что все еще чувствует его. Пыталась из этих ощущений почерпнуть утешение, которого так отчаянно желала, и отвлечься от горя, наполнявшего спальню, словно мыльным пузырем, готовым вот-вот лопнуть.

Было что-то поистине человеческое и чистое в том, как тень касался ее. Казалось, она была его покорной музой, из которой он творил настоящее произведение искусства.

В бесконечные ночные часы она также думала об отказе Алейды бежать. С того разговора они почти не общались, а Эмберлин игнорировала печальные взгляды, которые Алейда бросала в ее сторону с тех пор, как они держали Грейс во время ее церемонии. Но Эмберлин не могла думать ни о чем другом, она хотела просто схватить Алейду за руку и скрыться в ночи, вместо того чтобы молча кружить вокруг друг друга.

Эмберлин понимала, что подруга не пойдет с ней. Осознание того, что она не передумает, пришло к ней только спустя две недели после появления в их рядах Грейс – на прощальном вечере, который Малкольм устроил перед их отбытием в Парлицию. Именно тогда Эмберлин поняла, что ей придется бежать одной, без Алейды.

Бальный зал, который Малкольм арендовал для торжества, был ярко освещен, сверкал и буквально искрился роскошью – свидетельство того, что он потратил баснословную сумму. Руководители театров, артисты и представители всей аристократии Нью-Коры порхали по величественному залу в облаках приторно-сладких духов. Их пронзительный смех действовал Эмберлин на нервы. Сверкающие женские платья соперничали с блеском люстр на потолке, хрустальные капли которых отражали свет, проникающий в каждый уголок помещения. Он струился и сквозь арочные окна, окрашивая ночь за ними.

Так Малкольм прощался с Нью-Корой. Прикрываясь щедростью и радушием, он словно демонстрировал всем и каждому, насколько он и его «Чудесные Марионетки» превосходят другие танцевальные труппы города. Роскошь, которую только они могли себе позволить. Внимание, которое получали. Эмберлин не упускала завистливые взгляды, брошенные в ее сторону, которые сменялись улыбками сразу, как гости замечали ее интерес к ним. Они не хотели, чтобы кто-то застукал их за разглядыванием почитаемой принцессы Нью-Коры.

Эмберлин в изумрудно-зеленом вечернем платье, изящно облегающем каждый изгиб тела, стояла в стороне, подальше от толпы, и сжимала в обтянутых перчатками руках хрустальный бокал с шампанским. Напиток принесла ей Алейда, надеясь, что этот маленький жест хотя бы немного успокоит ее жгучее разочарование. Эмберлин приняла его, а потом резво развернулась на каблуках, игнорируя впившийся в спину печальный взгляд лучшей подруги.

Обычно Марионеткам не разрешалось пить алкоголь, но бледно-золотистая жидкость и не интересовала ее. Она молча взяла напиток у Алейды только потому, что знала: отказ расстроит ее. Несмотря на любовь к лучшей подруге, в глубине души Эмберлин хотела кого-нибудь наказать, возложить вину на кого-то другого за то, что она только что пережила из-за Грейс.

Эмберлин то и дело поглядывала на Малкольма, поглаживая большим пальцем стенки бокала. Она мысленно подсчитывала все бокалы вина и шампанского, которые он вливал себе в глотку, пока женщины со смехом наклонялись к нему и водили пальцами по его плечам. При виде этого Эмберлин лишь скрежетала зубами.

Но не отводила взгляда. Она хотела точно знать, сколько он выпил, чтобы примерно понимать, чего ожидать позже. Будет ли он в хмельном угаре искать одну из ее сестер, чтобы избить без веской на то причины, просто ради развлечения? Будучи пьяным, он становился более непредсказуемым, чаще причинял такую боль, что из глаз сыпались искры. Эмберлин не беспокоилась о судьбе Грейс, но бессердечной тоже не была. Она не хотела, чтобы новая Марионетка так скоро узнала, на что действительно способен Малкольм. Не хотела, чтобы ей вообще когда-нибудь пришлось испытать на себе его темную силу. Но это было бессмысленное желание, которому вряд ли суждено сбыться.

– Выглядишь так, будто сейчас прожжешь кого-нибудь взглядом.

Эмберлин вздрогнула, чуть не расплескав шампанское, когда Джиа бесшумно появилась рядом. Та извиняюще улыбнулась, задрав голову, поскольку была на голову ниже и на пару лет моложе.

Эмберлин одарила ее улыбкой, когда сердце немного успокоилось.

– Было бы здорово, не так ли?

Джиа повернулась и проследила за ее взглядом. Увидев, что Малкольм закончил очередной разговор, она тихо хмыкнула.

– Он уже объявил Грейс своей новой Марионеткой. В «Нью-Кора Таймс» появилась статья о ней.

У Эмберлин все внутри перевернулось.

– Как она? – тихо спросила она.

– Справляется. Разумеется, Малкольм решил, что она еще не готова выйти в свет. Уж не знаю, как он объяснил ее отсутствие на сегодняшнем вечере.

Теперь они обе наблюдали за Малкольмом. Его лицо раскраснелось от удовольствия, а окружающие сдержанно хихикали. Эмберлин подумала о Грейс, которая осталась совершенно одна в холодных стенах театра, в компании лишь тьмы. Несомненно, та сейчас чувствовала себя более опустошенной и потерянной, чем когда-либо прежде.

Внезапно прозвучали вступительные аккорды скрипки, и разговоры разом затихли. Все присутствующие прервали свои занятия и с нетерпением посмотрели на оркестр, разодетый в атлас и шелк. Дирижер поклонился гостям, а затем взмахнул запястьем. Полилась музыка.

Эмберлин проследила взглядом за улыбающимися гостями, которые поспешили заполнить пустой танцпол в центре зала, и ее сердце сжалось от горечи. Юбки кружились в калейдоскопе цветов. Эмберлин отстраненно наблюдала за танцующими парами, на чьих лицах отражалась радость.

Танцы были ее жизнью. Она дышала благодаря им. Но сейчас едва ли могла смотреть, не чувствуя тошноты, на тех, кто наслаждался безудержным удовольствием от движений, экспрессии.

Ее взгляд задержался на одном из гостей. Она узнала некоторых из тех людей, кто кружился на танцполе.

– Что они, бога ради, делают? – спросила Эмберлин. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько беспокойных шагов вперед. Среди толпы она заметила Розалин, Анушку и Мириам, которых партнеры плавно кружили по залу. – Они танцуют?

Джиа пыталась скрыть мечтательное выражение лица.

– А что в этом плохого?

– Танцуют? – снова прошипела Эмберлин. – Разве нас недостаточно принуждают? Малкольм вообще позволил им выбирать партнеров?

На губах Джиа заиграла улыбка, когда она увидела, как Розалин запрокинула голову и рассмеялась, а партнер посмотрел на нее с нескрываемым удивлением в глазах. Они танцевали среди других пар, а улыбка Розалин была такой яркой, что затмевала даже свет люстры над ними. Ида кружилась в такт музыке вместе с женщиной в роскошном фиолетовом платье, но, судя по легкомысленным выражениям лиц, ни одну из них, казалось, не заботил сам танец.

– Да, – пожала плечами Джиа, проводя руками по юбке. – Это только привлекает инвесторов, а эти глупцы уже по уши влюблены в них. Ты же знаешь, что так они быстрее опустошат свои карманы ради Малкольма. И... ну, мы же танцоры. Когда бы нам еще разрешили танцевать просто ради удовольствия? Позволяли найти эти маленькие кусочки безудержной радости? – Она повернулась и посмотрела на Эмберлин. – Когда ты в последний раз танцевала?

У Эмберлин сжалось сердце, а тоска захватила ее. Она сглотнула, стиснула зубы и снова прислонилась к стене, отворачиваясь от мужчины в другом конце зала, который нетерпеливо пытался поймать ее взгляд.

– Я... я не помню, – ответила она. По правде говоря, она давно не испытывала пламенного восторга от танца. Оно пропало, словно его никогда и не существовало, в тот самый день, когда на нее наложили проклятие. Это случилось почти три года назад, как она предполагала, судя по смене сезонов. Сейчас ей было семнадцать, хотя она не знала наверняка. Малкольм не считал нужным запоминать даты их дней рождения.

Она чувствовала тлеющие угли той утраченной радости, только когда теневой юноша обнимал ее. В те мгновения, когда она словно просыпалась от кошмара и танцевала с мечтой. Но она знала, что он был не настоящим – всего лишь иллюзия, как и то страстное томление, которое возникало во время танца с тенью.

Эмберлин и Джиа еще несколько минут наблюдали за вихрем танцоров, подчиняющихся нарастающему ритму музыки, а потом Джиа снова заговорила:

– Я скучаю по этому.

– А я нет, – выпалила Эмберлин, хотя они обе знали, что она лжет. Слова с горечью осели на языке. И все же она не допускала даже мысли об этом. Это было равносильно тому, чтобы передать Малкольму полный контроль над собой. Чтобы сделать реверанс перед навязанной судьбой и протянуть ей руку в знак приглашения. Эмберлин еще немного понаблюдала за сестрами, а потом снова повернулась к Джиа. Та завороженно смотрела на гостей, но ее мечтательное выражение лица сменилось печалью.

Эмберлин обернулась к Малкольму, который вел на танцпол женщину в бледно-розовом платье. Когда она увидела его лучезарную улыбку, ее охватила ярость, какой никогда раньше не испытывала. Эмберлин захотела причинить ему боль. Она хотела отнять у него все то, что он забрал у всех них. Надежду. Жизнь. Свободу. Выбор. Да что угодно. Он лишил их всего, что они когда-либо знали. Заставлял танцевать до тех пор, пока они не ломались и не падали, полностью выбившись из сил.

Но вместо этого Эмберлин обняла Джиа, притянув ближе к себе, и нежно поцеловала в макушку.

– Мне так жаль, Джиа, – прошептала она ей в волосы. – За все это. За такую жизнь.

Джиа хихикнула и высвободилась из объятий Эмберлин, мягко оттолкнув ее.

– Не говори глупостей. – Джиа улыбнулась сквозь слезы. – Это не твоя вина. Ты страдаешь точно так же.

Сердце Эмберлин сжалось от стыда. Да, ей было жаль, но она также собиралась оставить ее. Оставить всех сестер на растерзание чудовища, пока не сможет вернуться и спасти их. Она не доверяла никому, кроме Алейды. Только она могла бы попытаться сбежать вместе с ней, ведь один неверный шаг мог обернуться пожизненными мучениями от рук Малкольма.

Эмберлин растянула дрожащие губы в улыбке.

Джиа улыбнулась ей в ответ, а затем повернулась к Малкольму.

– Постарайся сегодня вечером не бросать на Малкольма слишком много убийственных взглядов, хорошо? – С этими словами она отошла и растворилась в бурлящей, кружащейся толпе.

Эмберлин снова оттолкнулась от стены. Мысли у нее в голове метались и вертелись так же, как танцоры, к которым она плавно направлялась. Юбки развевались и шуршали, улыбки то вспыхивали, то гасли, а головы поворачивались в разные стороны. Эмберлин обогнула танцпол с краю, выискивая своих сестер, а ее желудок сжимался от запаха сотен конфликтующих сладких духов.

Она увидела Розалин. Ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а две кудрявые пряди обрамляли скулы и подчеркивали лебединую шею. Она смотрела на своего партнера с тоской, которую Эмберлин замечала на лице Розалин и раньше – когда та погружалась в романы о молодых женщинах, которые воплощали мечты в жизнь вместе с любимыми. Возможно, сегодня вечером Малкольм позволил этому парню прикоснуться к ней, обнять ее, но когда он снова воздвигнет вокруг нее барьер, сердце Розалин будет разбито.

Эмберлин продолжала идти вперед. Она задержала взгляд на Иде, которая все еще кружилась по танцполу с женщиной в фиолетовом, хаотично размахивая руками. Ее выкрали из самого центра Нью-Коры, прямо из престижной балетной школы, и вынудили жить в тени своих собственных мечтаний. Эмберлин заметила Мириам. Та возвращалась из буфета, с жадностью глядя на печенье в руках, словно человек, которому редко позволяли такие угощения. Малкольм внимательно следил за тем, какую еду приносят в театр, чтобы его Марионетки не переедали.

Анушка ловко перемещалась между сгрудившимися в небольшие группы гостями на краю танцпола. Она непринужденно улыбалась, искрилась остроумием и очарованием, и все, с кем она разговаривала, безнадежно влюблялись в нее. По блеску в ее глазах Эмберлин догадалась, что сестра наслаждается своей кратковременной свободой.

Алейда стояла одна в кружащейся массе тел, подняв руки, закрыв глаза и запрокинув голову, словно чувствовала, как музыка пронзает каждую клеточку тела. Эмберлин остановилась, чтобы понаблюдать за ней.

На лице Алейды отражалась горько-сладкая боль – незаметная для всех, кроме самых близких, кто знал ее очень хорошо. Легкая морщинка на лбу, складка между бровями, наморщенный нос. Ее смуглая кожа, покрытая розовато-фиолетовой пудрой, сверкала под светом ламп, пока она медленно раскачивалась в ритме танца. Каждое ее движение было точным. Каждое движение было ее выбором.

У Эмберлин защемило в груди при виде Алейды, полностью растворившейся в музыке. Мир вокруг нее словно растаял, превратился в нечто несущественное. Эмберлин отвернулась, не желая быть свидетельницей чего-то настолько личного. Однако в глубине души радовалась, что подруга перестала пытаться приносить ей напитки и просто наслаждалась этим моментом восторга. Она заслужила это маленькое чувство удовлетворения.

Несмотря на их разногласия, она хотела дать Алейде возможность танцевать свободно, когда бы та ни пожелала. Каждая из Марионеток была оторвана от жизни, от будущего, которого больше не существовало. Мириам желала путешествовать по миру и пробовать блюда всех народов. Розалин мечтала выйти замуж по любви и родить троих замечательных детишек. Джиа хотела открыть приют для собак, Анушка – вернуться в родной театр, а Ида – открыть собственную школу танцев и обучать новое поколение. Эмберлин знала все их самые сокровенные желания, вдыхала жизнь в их хрупкое, временное существование, когда Марионетки проводили вечера у камина в общей комнате, мечтая о жизни, которая у них должна была быть.

Тело Эмберлин, казалось, начало сгибаться под тяжестью разбитых надежд ее сестер. Она подняла руку и смахнула злые слезы, которые так и норовили скатиться по щекам. Потом отвернулась от толпы, не в силах больше смотреть на Марионеток.

Эмберлин наконец-то приняла решение.

Она сбежит по дороге в Парлицию, а потом найдет помощь и спасет всех от проклятия, которое медленно убивало их. Потому что оно непременно убьет их всех. Она была в этом уверена.

И потому что она – с ее мужеством, отвагой и безрассудством – была единственной надеждой для любой из них.

Глава VIII. Ее враждебный взгляд

Дни стремительно летели вперед, а в темных коридорах театра кипела подготовка к переезду в Парлицию. Эмберлин же поглощали мысли о побеге от Малкольма.

Она понимала, что путешествие в Парлицию – лучшая возможность, которая у нее когда-либо будет. В суматохе переезда в столь отдаленный город Малкольм не сможет постоянно следить за каждой из них. Эмберлин не знала точно, когда именно попытается сбежать, но проследила маршрут по своим картам и выбрала несколько наиболее подходящих мест. Порт Нью-Коры, где она могла бы затеряться либо среди хаотичной толпы на набережной, либо перед посадкой на борт, либо сразу по прибытии к портовому вокзалу. Последний вариант был предпочтительнее – ей не пришлось бы возвращаться из далекой, неизведанной страны, чтобы найти свою забытую семью. Однако это могло облегчить Малкольму поиски, и тогда он превратит ее оставшуюся жизнь в одно сплошное мучительное страдание.

Или же она могла сбежать после того, как они пришвартуются на другом берегу. Эмберлин подумывала спрятаться где-нибудь в недрах корабля, который перевезет их через Ауруский океан, либо скрыться среди толпы высаживающихся пассажиров. Вот только это осложнит ее возвращение в Нью-Кору. Скорее всего, ей придется как-то искать помощь в неведомой стране и довериться незнакомцам, с которыми ей наверняка будет нелегко общаться. Хотя Малкольм и заверил их, что все в театральной индустрии, как правило, с раннего возраста изучают общий язык, чтобы беспрепятственно путешествовать и по прибытии в новую страну свободно разговаривать с жителями. И все же Эмберлин боялась, что местное население может на нем не говорить.

К этим мыслям примешивалось еще и мучительное осознание того, что ей придется действовать в одиночку. Эмберлин старалась не думать об Алейде и внутренне ругала себя каждый раз, когда отвлекалась от тонкостей плана. Именно он удерживал ее от того, чтобы раствориться в тревоге, поддаться страху быть пойманной и свалиться под тяжестью ответственности, если ей все-таки удастся сбежать и придется вернуться, чтобы спасти остальных.

Оставалось только надеяться, что Малкольм ошибался, утверждая, что они физически не смогут сбежать. Что это были лишь угрозы, жалкая попытка удержать их в театре и убедиться, что никто не осмелится даже попробовать.

Эмберлин настолько погрузилась в раздумья, что перестала замечать суету Марионеток, собирающихся в Парлицию. Сосредоточившись на раскрытой сумке, стоявшей на кровати перед ней, она методично складывала свои немногочисленные дневные платья, пока ее сестры носились мимо, делясь одеждой, упаковывая пожитки и обсуждая, на что похожа Парлиция. Ее браслет был спрятан в складках одежды. Она вытащила его и позволила себе провести большим пальцем по выгравированному имени.

Грейс пришла в себя после церемонии становления проклятой Марионеткой. Она несколько дней провела в лихорадке, дрожа, обливаясь по́том и что-то бормоча себе под нос, пока Марионетки по очереди прикладывали к ее лбу холодные компрессы. Но недавно Грейс начала вставать с постели, даже приняла ванну, хотя выйти из комнаты все же не осмелилась и большую часть времени просто лежала на кровати, завернувшись в простыни. Она по-прежнему отказывалась общаться с другими девушками. До сих пор не распаковала вещи после приезда, и ее полный чемодан стоял рядом.

Грейс пребывала в плохом настроении. Опустив голову, она только и делала, что ковыряла ногти и игнорировала добрые улыбки. Ее косы были растрепаны и неопрятны. К большому облегчению Эмберлин. Она отвернулась, не желая смотреть на Грейс и рисковать встретиться с ее враждебным взглядом. Не справилась бы с чувством вины, если бы увидела в глазах боль.

Внезапно в спальне воцарилась полная тишина, предвещавшая скорое появление Малкольма. Эмберлин отвлеклась от сборов и, подняв голову, увидела на лицах сестер мрачные выражения. Раздался стук дорогих туфель по коридору. Она мгновенно потянулась к непослушным волосам, пригладив их, а потом нервно расправила складки на юбке. Браслет спрятала обратно в тайник.

Когда Малкольм вошел, все Марионетки встали и повернулись лицом к двери, сложив руки за спиной. У него на лице отражалось неподдельное веселье. Он едва ли мог сдержать улыбку с тех пор, как получил приглашение в Парлицию. Эмберлин знала, что должна быть благодарна – в последнее время он был более снисходительным и менее требовательным. Но эта скользкая улыбочка казалась почти хуже, чем его постоянное пристальное внимание. Как и обычно, он был одет элегантно. Одной рукой он поправил лацкан и, высоко подняв подбородок, осмотрел комнату.

– Доброе утро, мои дорогие, – сказал он. – Как у вас сегодня дела? Уже собрались?

Его острый взгляд по очереди останавливался на каждой Марионетке, и все они бормотали себе под нос утвердительные ответы. Эмберлин заметила, как он внезапно нахмурил брови, сосредоточившись на чем-то в глубине спальни. Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть, что так привлекло Малкольма.

В то время как остальные Марионетки послушно стояли, Грейс по-прежнему сидела на кровати, стискивая в кулаках простынь. Ее подбородок был приподнят, а ядовитый взгляд прожигал Малкольма словно насквозь.

Эмберлин понимала, откуда взялось неповиновение Грейс, но такое поведение никогда ни к чему хорошему не приводило. Она узнала это на собственном горьком опыте. Эмберлин стиснула зубы и приготовилась.

– Грейс, милая, – сказал Малкольм, растягивая слова. – Возможно, другие не справились со своей задачей и не проинформировали тебя должным образом, но когда я вхожу в комнату поприветствовать вас, то ожидаю, что ты будешь стоять. Прямая спина, опрятный вид – это все, чего я прошу. Ты всегда должна воплощать собой образ Марионетки.

Другие Марионетки едва дышали, искоса поглядывая в сторону Грейс. Алейда слегка качнула головой, призывая ее встать. Эмберлин с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть, когда Грейс в ответ показала ему грубый жест и поудобнее устроилась на кровати. Она бы выглядела воплощением непринужденности, если бы не напряженная челюсть, словно она готовилась к ярому сопротивлению.

Но и в этой битве она бы быстро проиграла. Не переставая улыбаться, Малкольм взмахнул запястьем. Эмберлин вздрогнула, когда спальню пронзил удивленный крик Грейс. Она рывком вскочила на ноги и выпрямилась, словно палка. Светившееся в ее глазах сопротивление быстро сменилось страхом, а руки мелко задрожали. Эмберлин не могла не посочувствовать ей – так же, как сочувствовала всем остальным, когда Малкольм впервые обрушил на них проклятие. В свой первый раз она почувствовала, как по венам разливается жар, боль, которую не описать словами. Лишь тогда она по-настоящему осознала, что с ней сотворили.

Именно в тот момент они все поняли, что больше не владеют своими собственными телами. Отвратительное ощущение, с которым невозможно было смириться, и Эмберлин так и не смогла.

– Вот, так намного лучше! – Малкольм просиял. – Не волнуйся, милая, ты быстро научишься. Хотя было бы неплохо ускорить процесс. Эмберлин?

Она опустила плечи, предчувствуя страх перед его следующими словами. Именно этого она боялась всем своим существом.

– Пожалуйста, покажи Грейс театр и объясни, как здесь все устроено, – продолжил Малкольм. – Чтобы она знала, чего от нее будут ожидать по прибытии в Парлицию.

– Но мне нужно собрать вещи, – выпалила Эмберлин, не подумав. Она шагнула вперед, но даже не взглянула на Грейс, которая теперь стояла, опустив голову со стыда.

Малкольм многозначительно приподнял бровь, глядя на полную сумку Эмберлин.

– Достаточно будет показать общую комнату, кухню и сцену, – сказал он и ушел, одарив всех напоследок лучезарной улыбкой.

Эмберлин вздохнула, а в спальне вновь закипела жизнь. Некоторые Марионетки направились к Грейс, нашептывая ей слова утешения, и та без энтузиазма кивала. Другие же вернулись к сборам. Эмберлин бросила яростный взгляд на свою сумку, но тут почувствовала, как кто-то обхватил ее ладонь.

– Спасибо, – прошептала Алейда. – За то, что решила поехать с нами. Я почти ожидала, что проснусь и обнаружу твою пустую неразобранную постель. – Она снова сжала ее руку, и в груди у Эмберлин все сжалось. Она с трудом сглотнула ком в горле.

Если она собиралась сбежать в одиночку, если Алейда в самом деле не собиралась уходить вместе с ней, то доброта была излишней роскошью. Жестокостью по отношению к подруге. Лучше оттолкнуть ее и уйти по-тихому. Лучше оттолкнуть всех и просто... исчезнуть.

– Я сделала это не ради тебя, – хрипло прошептала Эмберлин.

Алейда нахмурилась.

– Я... я проследила за тобой. В вечер прослушивания. Ты выглядела так, будто собиралась сбежать прямо там и тогда. – Алейда неловко переминалась с ноги на ногу, словно не хотела поднимать эту тему. – Почему же ты этого не сделала, если не ради меня?

Эмберлин продолжала смотреть на сумку, не в силах встретиться с мягкими карими глазами Алейды. Она боялась сломаться.

– Я решила, что ты права. Побег, скорее всего, безнадежен. Если Малкольм не лжет, проклятие уничтожит меня прежде, чем я успею отойти на два шага. Какой тогда смысл?

Алейда ослабила хватку на руке Эмберлин.

– О... я... ну... – Алейда колебалась, переступая с ноги на ногу. – Послушай, я все равно рада, что ты здесь. Мне жаль, что я отказала тебе, Эмбер. Знаю, что именно это тебя и бесит. Но ты ведь понимаешь, почему я так поступила, не так ли? Должна понимать.

Глаза Эмберлин сверкнули.

– Ты, наверное, устала после стольких ночей без сна, а? Столько волнений и переживаний сразу. Размышлений, что там, в Парлиции, ты сможешь быть счастлива, – выплюнула она со всей злостью, на которую была способна, хотя ее сердце сжималось от каждого произнесенного слова. Эмберлин подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо Алейды потемнело, словно грозовые тучи. – Я не хочу ехать в Парлицию. Не хочу садиться на клятый корабль, который унесет меня от всего, что я когда-либо знала. Мы ведь даже не представляем, что ждет нас на другом берегу.

Алейда выпустила ладонь Эмберлин и отшатнулась, будто та собралась ее ударить. Но Эмберлин лишь протиснулась мимо нее и направилась к Грейс, которая стояла в окружении раболепствующих Марионеток.

– Грейс, – резко позвала она, чувствуя, как Алейда с несчастным видом прожигает дыру в ее спине. – Идем.

Эмберлин развернулась и зашагала прочь, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли новенькая за ней. Она знала, что Грейс сделает то, что велено. Теперь, после того как Малкольм продемонстрировал свою власть над ней, движениями этой девушки будет управлять бушующий внутри страх. И действительно, когда Эмберлин вышла в коридор и повернула налево, двигаясь в сторону кухни, она услышала позади себя медленные шаги Грейс.

Спустившись по ступенькам, Эмберлин толкнула дверь на кухню, где все еще витал слабый запах, оставшийся после завтрака, и только тогда остановилась, чтобы подождать Грейс. Та держала голову опущенной и демонстративно избегала взгляда, когда проходила мимо. Но Эмберлин заметила, как у нее дрогнула челюсть, словно она сдерживала что-то внутри себя, а плечи напряглись так, что почти доставали до мочек ушей.

– Кухня, – коротко сказала Эмберлин, ведя Грейс между столешницами. – Повара готовят нам завтраки и ужины, так что он внимательно следит за тем, чем мы питаемся. Мы все вместе едим за столом в общей комнате, а Малкольм отдельно. Нам нельзя обедать или перекусывать, но ты можешь приходить сюда попить воды, когда захочешь, но старайся как можно меньше разговаривать с персоналом. Они не будут беспокоить тебя, если ты не будешь беспокоить их. Думаю, в Парлиции будет то же самое. Стаканы находятся здесь. – Эмберлин открыла шкафчик и достала два стакана. – Пить хочешь?

Грейс кивнула, стиснув челюсти. Эмберлин наполнила стаканы водой и передала ей один из них. Он выскользнул из пальцев Грейс и, как бы она ни пыталась его поймать, упал на твердую столешницу, разбившись на множество осколков. Грейс зашипела сквозь зубы, когда вода пролилась на пол, а стекло впилось ей в руку. На коже выступили капельки крови.

Эмберлин вздохнула.

– Нужно все поскорее убрать. Поверь мне, ты не хочешь давать Малкольму повод ругать тебя. Иди сюда. – Эмберлин потянулась к Грейс, но та резко отдернула руку.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела Грейс, и ее голос внезапно наполнился злобой.

Эмберлин нахмурилась.

– Нужно вытащить осколки, пока раны не зажили.

Но Грейс все равно отпрянула, сжимая кровоточащую ладонь в кулак.

– Ты. Это ты привела меня в ту комнату. Ты знала, что произойдет, но все равно провела меня внутрь. Заперла дверь. Удерживала меня. Позволила ему превратить меня в это... в это... – Она замолчала на полуслове, а в ее глазах не осталось ничего, кроме жгучего отчаяния.

Губы Эмберлин скривились.

– У меня не было другого выбора. Пожалуйста, поверь мне, – ответила Эмберлин твердо, хотя голос ее дрожал. Она даже не удивилась, когда Грейс горько рассмеялась, запрокинув голову назад. Ее руки в бессилии опустились, и кровь потекла на пол.

– А ты? Ты не принцесса. Ты – чистое зло.

– Пожалуйста, не говори так. – Эмберлин протянула руку, надеясь, что Грейс не заметит ее дрожь. Так сильно ее задели последние слова. – Ты своими глазами видела, на что способен Малкольм. Прочувствовала это на себе. А если будешь и дальше сопротивляться ему, то снова познаешь боль. У меня не было другого выбора, как и у тебя, когда он заставил тебя встать с кровати. – Она снова вытянула руку, терпеливо ожидая, когда Грейс возьмется за нее. – Позволь мне помочь.

Грейс сердито посмотрела на нее, но спустя мгновение все же разжала кулак и вложила руку в ладонь Эмберлин. Та с облегчением вздохнула и осмотрела порез Грейс. Кожа уже заживала. Эмберлин наклонилась и постаралась вытащить все осколки, прежде чем рана полностью затянется и они останутся запечатанными у нее под кожей. Когда она закончила, Грейс в недоумении уставилась на внезапно зажившую ладонь.

– Такова сила его дара, – саркастически протянула Эмберлин. – Твое тело само излечивается от чего угодно. Это помогает нам оставаться совершенными.

Эмберлин взяла из шкафчика другой стакан, наполнила его водой и передала Грейс. Та осушила его одним глотком, переваривая ее слова.

После того как они убрали разбитое стекло, Эмберлин повела Грейс, которая все еще вертела рукой, осматривая ее со всех сторон, в общую комнату. Открыв дверь, Эмберлин заметила, что выражение лица новой сестры стало отсутствующим.

– Не хочу туда идти, – захныкала Грейс. Пламя, подпитывающее ее ярость, мгновенно угасло, когда она узнала комнату, в которой чуть не погибла. В некотором смысле, умерла. Грейс стояла на пороге и, широко раскрыв глаза, разглядывала потертый ковер, на который тогда упала. Эмберлин с трудом проглотила ком в горле и кивнула. Грейс была еще одной травмированной девушкой, которая пыталась справиться со своим новым положением, и Эмберлин не могла винить ее за упреки. За ее гнев.

Она и сама прошла через тот же ад, когда очнулась после собственной церемонии и почувствовала, как внутри нее растекается проклятие Марионеток. Когда поняла, что все, что она потеряла, было на самом деле украдено. Эсме находилась рядом и, стиснув зубы, держала ее за руку, когда Малкольм, полный решимости сломить Эмберлин, как неуправляемую дикую лошадь, показал, на что он способен. Снова и снова демонстрировал, что она принадлежит лишь ему.

– Все в порядке, – сказала Эмберлин, и прозвучавшая мягкость в голосе удивила даже ее саму. – Надеюсь, до отъезда ты сможешь избегать этой комнаты. Но когда мы вернемся, тебе, возможно, придется найти способ привыкнуть к этому месту, потому что именно здесь мы все проводим свободные от танцев вечера. На самом деле, нам запрещено выходить в свет, поэтому мы приходим сюда, чтобы убить время и побыть вдали от Малкольма. Просто... будь к этому готова. Мы поможем тебе адаптироваться, насколько это возможно.

Грейс кивнула, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Эмберлин притворилась, что не замечает ее слез, выступивших в уголках глаз, закрыла дверь в общую комнату и повела ее дальше.

Эмберлин показала Грейс служебные помещения театра, а потом они поднялись по лестнице, которая привела их за кулисы. Остановившись в самом центре сцены, Грейс осмотрелась по сторонам и уставилась на зрительный зал с фиолетовой обивкой кресел и отделкой стен из орехового дерева. У нее на лице появилось хмурое выражение.

– Я... я здесь проходила прослушивание, не так ли? Я ничего не путаю?

Эмберлин присоединилась к ней на подмостках и кивнула.

– Верно. Чем больше времени проводишь в роли Марионетки, тем сильнее стираются твои воспоминания о прошлом. Они будут казаться тебе лишь снами или чем-то выдуманным, пока окончательно не исчезнут. – Она тяжело вздохнула и тихо добавила: – Это самое душераздирающее, что ты здесь испытаешь. – Пусть Эмберлин и сохранила многие воспоминания в отличие от своих сестер, она все равно не могла смириться с тем, какими хрупкими и переменчивыми они ощущались.

По щеке Грейс скатилась слеза. Эмберлин с грустью наблюдала за ней, вспоминая тот момент, когда впервые увидела Грейс на сцене, еще свободную от проклятия Малкольма. Но сейчас, с опущенными плечами и слезами, капающими с подбородка, словно последние капли тающей сосульки, она ничем не напоминала ту девушку, которая всем своим видом источала голод и ярость. Проклятие сделало черты ее лица более острыми, глаза – ярче, мышцы – изящнее. Но от нее волнами исходила печаль, и никакая привлекательность не могла этого исправить.

– И что? – прошептала Грейс, и Эмберлин подошла ближе, чтобы лучше слышать. – Что будет, когда мы начнем танцевать?

Не обращая внимания на страдание, которое просачивалось сквозь трещины в ее каменном сердце, Эмберлин заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Малкольм призовет проклятие, и оно завладеет тобой. Твое тело начнет изгибаться в нужных Малкольму позах, используя природную силу и гибкость, чтобы достичь совершенства в танце.

Грейс сглотнула, а потом кивнула с непроницаемым выражением лица, хотя слезы до сих пор катились по ее щекам.

– Будет больно?

– Поначалу да. Ощущения примерно такие же, как когда он заставил тебя встать. Со временем ты научишься не противиться этому жару в груди. Позволишь ему овладеть тобой, пока мысли витают где-то далеко.

Эмберлин умолчала о чувстве унижения, которое возникало каждый раз, когда Кукловод заставлял ее танцевать. Об ужасе существования в теле, которое исполняет танец по чьей-то прихоти. О постоянном страхе переступить черту дозволенного и навлечь на себя гнев Малкольма. Об агонии, когда ради забавы он заходит еще дальше, зная, что Марионетки излечатся от всего, что бы он ни делал.

Или о том, что в конечном итоге проклятие уничтожит ее, как Эмберлин недавно узнала. Уничтожит их всех.

Грейс развернулась лицом к Эмберлин и внезапно зарычала:

– А что, если я буду сопротивляться? Что тогда?

Эмберлин поджала губы.

– Это невозможно, – прошептала она. – Никто не может бороться с ним. Пока Малкольм имеет власть над проклятием, твое тело будет игнорировать тебя, как бы ты ни пыталась сопротивляться. Малкольм слишком силен, а его проклятие – всепоглощающее. Ты можешь только научиться жить с ним.

– А если я кому-нибудь расскажу?

Эмберлин захотелось расплакаться.

– Проклятие сковывает горло. Ты не сможешь ни слова сказать тому, кто не знает всей правды. Малкольм позаботился об этом.

Грейс в бессилии покачала головой, отступая на шаг.

– Это неправильно. Это не может быть правдой.

Эмберлин шагнула вперед, сокращая расстояние, которое Грейс проложила между ними, и снова протянула руку. К ее удивлению, Грейс приняла ее.

– Уверяю тебя, все так и есть. Но ты не одна. Мы как сестры. Мы поддержим тебя. Обещаю. – В ее словах слышалась горечь вперемешку с чувством вины, возникающим при мысли о том, что ей придется уйти, даже если она собиралась потом вернуться и спасти подруг. Но Эмберлин должна была их произнести. Грейс должна была их услышать.

Грейс сделала несколько медленных вдохов, а затем кивнула, словно соглашаясь с тем, что хотела до нее донести Эмберлин.

– Давай вернемся. По пути к спальне я покажу тебе фойе.

Эмберлин и Грейс спустились по ступенькам со сцены и направились по проходу между пустыми рядами кресел, не испытывая особого желания куда-либо идти. Когда они миновали двери в дальнем конце зала и оказались в фойе, Эмберлин услышала громкие голоса. Они с Грейс обменялись взглядами, но не замедлили шага.

Завернув за угол, они вышли в главное фойе, где лицом друг к другу стояли три фигуры, утопая ботинками в густом ворсе фиолетового ковра. Руки Малкольма были подняты в умиротворяющем жесте, обращенные на элегантно одетых мужчину и женщину, которые показались Эмберлин смутно знакомыми. Возможно, они были постоянными посетителями их выступлений, но... это не объясняло, почему они выглядели такими взволнованными.

Эмберлин протянула руку, чтобы остановить Грейс. Она замерла позади Малкольма, желая послушать, в чем дело.

– ...уважаем ее желание не навещать нас – никогда не возражали против этого. Но письма перестали приходить, а теперь вы говорите нам, что она просто уехала? Ничего не сказав? Не связавшись с любимыми родителями?

Сердце Эмберлин замерло. Родители Хэзер. Она узнала черты своей покойной сестры в складке родительских губ, в форме носа отца. Она задержала взгляд на мужчине с зорким взглядом и на женщине, чьи покрасневшие глаза свидетельствовали о ночных рыданиях и усталости.

Они искали свою дочь.

Эмберлин невольно подняла руку и схватилась за горло, как будто могла предотвратить зарождающуюся там боль.

– Да, именно об этом я и говорю. – Малкольм выпрямился во весь рост, не двигаясь с места. – И, честно говоря, это все, что вам нужно знать.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула мать Хэзер, быстро теряя самообладание.

Малкольм театрально вздохнул.

– Послушайте, я бы предпочел избавить вас обоих от позора за поведение вашей дочери, но если вы настаиваете, тогда ладно. Возможно, Хэзер ушла, не сказав ни слова ни вам, ни мне, потому что была слишком смущена. Думаю, вы бы тоже так поступили, если бы поставили себя в щекотливое положение, а потом сбежали с юношей, не будучи замужем.

Мать с испуганным вскриком прижала руки ко рту, челюсть отца отвисла, а щеки мгновенно вспыхнули яростным румянцем. Эмберлин втянула воздух, но вовсе не удивилась. Ее не шокировало то, что Малкольм способен говорить подобные вещи, чтобы добиться своего.

– То есть вы предполагаете... – пролепетал отец Хизер.

– Вы правильно меня поняли. А теперь, если позволите, я должен заняться другими танцовщицами. Теми, у кого, как оказалось, немного больше самоуважения.

Родители Хэзер смотрели вслед Малкольму с открытыми от ужаса ртами, так и не сдвинувшись с места. Он, как и Эмберлин, знал, что они никогда не проронят ни слова об этом. Никогда не будут искать дочь. И вовсе не из страха перед позором, который та бы навлекла на них, если бы друзья и семьи из высшего общества узнали правду.

Эмберлин вдруг задалась вопросом, будут ли родители искать ее, когда придет время. Если, конечно, после долгих лет написанных от руки писем о счастье, которые Малкольм заставлял ее писать, писем, в которых она отказывалась встречаться с ними, ссылаясь на плотный график, они все еще захотят ее видеть. Но если они, как и родители Хэзер, будут настолько подавлены историей, которую Малкольм сочинит об ее исчезновении, то она станет еще одной страшной семейной тайной, которую держат взаперти, как и все остальные. Позором, который родители захотят скрыть от общественности. Возможно, Эмберлин превратится в не более чем воспоминание.

Но об этом было страшно даже подумать. Поэтому Эмберлин задвинула эти мысли на задворки сознания, как и многие другие. Она кивнула Грейс, и они отошли от родителей Хэзер, от рыдающей матери, и отправились собирать последние вещи перед отъездом в Парлицию.

Эмберлин не требовалось еще больше топлива, чтобы разжечь ярость в сердце, еще больше причин искать выход и спасать остальных, но она все равно запомнила несчастный вид родителей Хэзер и глубокое чувство утраты, которое охватило их.

Глава IX. Бессердечная улыбка

Марионеток охватил трепет, когда поезд дернулся, заскрежетав колесами, и с грохотом въехал в Парлицию.

Эмберлин их волнение не передалось. Эмоции сестер – ничто по сравнению с ее яростью разочарования. Отвлеченные видом за окном, где начали появляться первые признаки городской жизни, они даже не замечали ее смятения. Но Эмберлин не винила их. Ей бы тоже хотелось найти в себе силы по достоинству оценить Парлицию, раскрыть историю, о которой подробно рассказывали древние кирпичные здания, изучить неузнаваемую флору, собравшуюся на железнодорожных путях, словно зрители.

Она пыталась сбежать дважды. И дважды ее планы провалились. Оказавшись в порту Нью-Коры, она увидела прекрасную возможность затеряться среди безумной толпы. От предвкушения ее сердце бешено заколотилось, а желудок сжался. Чужие тела прижались к ней, скрывая ее из виду на краткий, сладостный миг. Но внезапно Малкольм обернулся, словно прочитав ее мысли. Прежде чем она успела сделать хоть один решительный шаг в другом направлении, он нашел ее в толпе. Зарычал и щелкнул пальцами, требуя, чтобы она последовала за ним. И Эмберлин повиновалась.

Весь путь по неспокойным волнам океана она провела, молча кипя от злости и отказываясь даже думать о том, что упустила шанс. Был и другой выход. Другая возможность. Она принялась готовиться к побегу с причала, чтобы встретиться лицом к лицу со страхом скитания по незнакомой земле в одиночестве и броситься ему навстречу.

Но когда корабль прибыл в пункт назначения, к Эмберлин пристал излишне нетерпеливый носильщик, который взял на себя заботу о знаменитой танцовщице. Он же помог ей добраться из каюты до автомобиля, который уже поджидал их, чтобы отвезти на вокзал. Сколько бы уловок она ни придумывала, чтобы отослать его подальше, чтобы улучить минутку и ускользнуть, спрятаться на самом корабле или затеряться среди шумной толпы в порту, из-за языкового барьера парнишка не понимал ее и не отходил ни на шаг. У Эмберлин даже возникло ощущение, что Малкольм специально выбрал носильщика, который не знал общего языка. Он проводил кипящую от гнева Эмберлин прямо к заднему сиденью автомобиля.

Из густого тумана, опустившегося на город, вырисовывались очертания зданий. И вот спустя несколько дней, проведенных на кораблях, в автомобилях и поездах, они наконец-то добрались до Парлиции.

Эмберлин смотрела на город за окном. Ее начало охватывать беспокойство, но она не позволила этому едкому чувству захватить разум. Она не обращала внимания на тоскливые взгляды Алейды, сидящей на другом конце трясущегося вагона поезда, и вместо этого разглядывала нанятых помощников, которые присоединились к ним в порту и устроились впереди, следя за тем, чтобы никто не беспокоил знаменитых танцовщиц. И, как догадалась Эмберлин, чтобы никто из Марионеток не смог выскользнуть наружу, когда двери открывались для высадки других пассажиров.

Она не планировала подбираться так близко к городу. Только лишь мысль о том, что есть еще шанс сбежать, удерживала ее от того, чтобы рвать на себе волосы. Оставалась последняя возможность сбежать – прямо по прибытии на Западный железнодорожный вокзал Парлиции. Эмберлин надеялась, что там ее будет ждать шумная толпа и она наконец-то сможет ускользнуть незаметно для своих сестер, их охраны и, самое главное, Малкольма. Надеялась отойти достаточно далеко, прежде чем ее пропажу заметят.

– Мы прибываем, девочки. – Двери распахнулись, и в вагон вошел Малкольм. – Собирайте вещи. Автомобили будут ждать, так что не медлите ни секунды.

Марионетки вскочили на ноги, и шепоток «Парлиция» пронесся среди них, словно ураган. Эмберлин с горечью наблюдала за сестрами. Казалось, они уже забыли о Хэзер и о том, что с ней произошло. Преодолели тяжелое горе, которое переполняло их всего несколько недель назад.

Другие Марионетки начали собирать вещи, а Эмберлин лишь повернулась обратно к окну, оставаясь на своем месте и нервно постукивая пальцами по бедрам.

– Эмберлин, – рявкнул Малкольм. – Вставай.

Она знала, что если не сделает этого сама, то Малкольм заставит ее. Судя по выражению его лица, путешествие сильно вымотало его и он готов был добиваться своего любым способом. Одна лишь мысль об этом утомила ее до глубины души.

Поэтому она медленно поднялась на ноги и прошла мимо Малкольма, стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы он не догадался о ее намерениях. Эмберлин забрала свой багаж и присоединилась к сестрам в конце вагона как раз в тот момент, когда тот резко покачнулся, и скрежет колес пронзил серый мир снаружи, эхом отдаваясь в ушах. Она крепко сжимала в руках сумку со своими немногочисленными пожитками – и браслетом с именем Флориса, аккуратно спрятанным в складках одного из платьев. Ей хотелось взять его и черпнуть из него силу, но она не осмеливалась достать его под зорким взглядом Малкольма.

Поезд со скрежетом остановился. Стоны и ропот в вагоне сменились тишиной – Марионетки дружно затаили дыхание.

Затем двери открылись, открывая взору участок платформы, окутанный густым туманом. Она была заполнена людьми в ярких развевающихся юбках и плюмажах из перьев, которые танцевали во мраке, опустившемся на Западный железнодорожный вокзал Парлиции. Оживленная болтовня на иностранном языке сливалась в единый гул. Зимнее солнце пробивалось сквозь туман, придавая всему яркое, но мрачное сияние. Живот Эмберлин скрутило от смеси тревоги, возбуждения и страха. Здесь было так оживленно, как она и рассчитывала. Она глубоко вдохнула свежий воздух, пытаясь успокоиться.

«Уже скоро», – подумала она.

– Пойдемте. Покиньте поезд, – проревел Малкольм. Он протиснулся через Марионеток и первым ступил на платформу, как и надеялась Эмберлин. Следом за ним в Парлицию грациозно вошла Ида.

Когда очередь дошла до Эмберлин, все ее сестры уже стояли на платформе. Дыхание громко отдавалось у нее в ушах, пока она взглядом изучала толпу и планировала путь к отступлению. На мгновение Эмберлин замерла, готовясь к спринту, и крепче сжала ручку чемодана.

Она в последний раз помолилась о том, что слова Малкольма о невозможности сбежать были лишь пустой угрозой, что она доберется до безопасного места, о котором так отчаянно мечтала, а потом выскочила из поезда, устремив взгляд на выход, и...

Закричала в тот же момент, когда ее нога коснулась платформы.

В груди что-то хрустнуло. Легкие словно прокололо чем-то острым. Поток огня пронзил тело, задевая каждый нерв, захватывая все чувства. В голове взорвался фейерверк, отдаваясь болью в висках. Перед глазами поплыло, и Эмберлин упала. Проклятие проникало в каждую конечность, заставляя ее корчиться в муках. Мир раскололся, как будто она смотрела в бесцветный калейдоскоп, а у нее сильно закружилась голова.

Боль прожигала ее насквозь. Атаковала. Вонзала острые зубы в плоть Эмберлин.

Она горела.

Через клубящийся в голове хаос она слышала тихие голоса. Смутно осознавала, что кто-то двигает ее, но не могла понять кто. Только когда боль начала отступать, Эмберлин пришла в себя. Эффект от проклятия рассеивался, и разум начал постепенно проясняться. Она моргнула, когда резкий голос Малкольма прорвался сквозь замешательство, и снова увидела вокзал Парлиции, утопающий в утреннем тумане.

– Нет! Никаких больниц. Она просто измучена, бедняжка. Мы были в пути несколько дней. Она скоро встанет. Алейда, встряхни-ка ее еще раз.

Приступ сильной дезориентации постепенно прошел, и Эмберлин наконец-то сфокусировала взгляд. Человек в форме – станционный носильщик – неистово жестикулировал перед ней, а ее окружали семь знакомых лиц. Сестры смотрели на нее сверху вниз, нахмурив брови и плотно поджав губы. Даже Грейс, с которой Эмберлин в последнее время не ладила, в ужасе разинула рот.

Мужчина в форме яростно махал и повторял незнакомое Эмберлин слово. Наконец, Малкольм вскинул руки и потребовал, чтобы он оставил их в покое. В этот момент на платформу позади него въехал новый поезд, вынырнув из тумана и завывая, словно банши. Звук пронзил череп Эмберлин, а мир вокруг задвигался с такой скоростью, что у нее снова помутилось зрение. Она почувствовала что-то теплое в ладони и опустила взгляд. Сестра держала ее за руку, большим пальцем поглаживая костяшки пальцев. Кто-то коснулся ее плеча.

– Эмбер. – Голос растекся в ее подсознании, словно растаявшая ириска. Знакомый голос. Безобидный. Она повернула голову и уставилась на сидевшую рядом Алейду. Облегчение охватило Эмберлин, и она вмиг забыла обо всех их разногласиях.

– Привет, – пробормотала Эмберлин хриплым голосом. Чувства постепенно обострялись, но остатки боли, охватившей ее ранее, по-прежнему пульсировали в теле. Она все еще чувствовала ее, словно синяки на коже. – Что случилось?

– Я собиралась спросить тебя о том же, – тихо ответила Алейда, широко раскрыв глаза. Ее вымученная улыбка не скрывала панику. – Ты закричала и просто... упала.

Эмберлин глубоко вдохнула холодный воздух и села прямо. Марионетки немного отошли, но Алейда осталась, продолжая сжимать ее руку.

– Все случилось так неожиданно. Меня поразила страшная боль. Казалось, сердце вот-вот разорвется. Это...

Это...

Она вспомнила. Что пыталась сделать. Как проклятие вонзилось в нее и сомкнуло острые зубы вокруг каждого участка ее тела. Как связывающие ее нити удерживали на месте. Ужас поселился у нее глубоко в животе. В тот момент, когда она твердо вознамерилась бежать, в ту долю секунды, когда ее нога коснулась земли и она приготовилась к рывку...

Боже милостивый. Он не врал.

Проклятие помешало ей убежать.

Эмберлин снова посмотрела на сестер и, увидев выражения их лиц, почувствовала, как в груди поднялась паника. Ее внимание привлекло движение позади Алейды. Малкольм обернулся, поймал взгляд Эмберлин и замер. Он так и стоял на месте, словно скала, не обращая внимания на бурлящие вокруг волны, пока толпа на вокзале расступалась перед ним. Его суровое лицо омрачилось на фоне удушливого смога, а потом он улыбнулся ей с такой тошнотворной медлительностью, что Эмберлин похолодела.

Он знал, что она пыталась сделать.

– Не понимаю, – прошептала Алейда, смаргивая слезы. – На мгновение мы подумали, что ты... ты умираешь.

Эмберлин заставила себя улыбнуться и отвернуться от мужчины, который наблюдал за ней с мрачным наслаждением во взгляде.

– Я в порядке.

– Видите? Она пришла в себя. С ней все хорошо. – Голос Малкольма прорвался сквозь гул, стоящий на вокзальной платформе. Эмберлин вздрогнула, когда он шагнул к ней из тумана, словно вышедший на охоту зверь. Носильщик следовал за ним по пятам. – Во врачах нет необходимости. У нее склонность к драматизму, в конце концов, она моя главная звезда. А чего вы ожидали? Теперь, дамы, нам действительно пора идти. Мадемуазель Фурнье ждет.

Услышав его голос, Марионетки расступились. Эмберлин начала вставать, опираясь на Алейду, поскольку ноги ее дрожали от страха.

– Пойдем, Эмберлин, дорогая, – проговорил Малкольм с фальшиво очаровательной улыбкой.

Проклятие внезапно ожило, заставляя ее выпрямиться, а невидимая в дымном свете нить натянулась. Эмберлин пошатнулась, но быстро восстановила равновесие и стиснула зубы, пытаясь побороть терзавший ее страх. Она смотрела прямо перед собой, стараясь ничем не выдавать чувств. Эмберлин отвлеклась только раз, чтобы покачать головой и слабо улыбнуться мужчине в форме, когда тот подбежал к ней и прошептал то же незнакомое слово, которое, как она предположила, означало «госпиталь».

Эмберлин шла вперед, ни на кого не глядя. Она позволила Алейде взять себя за руку, когда они вышли из здания вокзала и направились по заледеневшим улицам Парлиции. Туман начал рассеиваться, и первые лучи зимнего солнца поприветствовали их.

Холод столкнулся с раскаленной добела паникой, поднимавшейся внутри Эмберлин.

* * *

Иней сверкал, как тысячи бриллиантов, на мощеных улицах Парлиции, рисовал нежные узоры на оконных стеклах и покрывал крыши словно сахарной пудрой. Дома, казалось, наклонялись вперед, чтобы посмотреть на автомобиль с Эмберлин внутри, который со скрипом колес пронесся по ухабистой дороге. Зимнее солнце начало подниматься над зданиями. Туман наконец полностью рассеялся, на небе появились клубящиеся облака, и перед гостями открылась Парлиция во всей красе.

Взгляды Марионеток были прикованы к пейзажу за окном автомобиля. Их элегантный кортеж мчался по причудливым улочкам незнакомого города, залитого ярким светом, и от невероятных красот у них перехватывало дыхание. Вскоре в поле зрения появилась башня Фиера – гигантское золотое сооружение, которое, казалось, было соткано из торопливо нанесенных линий и заканчивалось острым, как игла, пиком, пронзавшим облака над головой. При виде культового здания, олицетворяющего роскошь Парлиции, Марионетки зашептались, и салон автомобиля наполнился возбуждением.

Эмберлин же ничего этого не замечала. Она не отрывала взгляда от пола, покачиваясь в такт движению и стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя чувствовала себя так, словно по ней галопом промчался табун лошадей, спущенных с привязи. Сердце беспокойно колотилось в груди. В голове не осталось места ни для чего, кроме страха. Тошнотворного предвкушения. Что теперь будет с ней? Как отреагирует Малкольм на ее попытку побега, когда они останутся наедине? Ее ладони сильно вспотели, и она задрожала, игнорируя обеспокоенные взгляды Алейды. Их пальцы до сих пор были переплетены.

Наконец, машина остановилась. Алейда сжала ее руку.

– Похоже, мы на месте, Эмбер. Все хорошо? – спросила она. Эмберлин смогла только кивнуть.

Мириам и Ида, с которыми они ехали в одном автомобиле, вытянули шеи, чтобы разглядеть улицу – их новый дом. Когда дверца распахнулась и водитель протянул руку, чтобы помочь Эмберлин выйти, она тяжело сглотнула. Пришло время встретиться со своей судьбой лицом к лицу.

Выйдя из машины, она отпустила руку водителя и отошла в сторону, чтобы никому не мешать. Пока остальные Марионетки выходили из салонов своих машин, она повернулась к зданию, перед которым они остановились, и у нее перехватило дыхание.

Le Théâtre de Feu. Театр Пламени.

Перед величественным зданием в несколько этажей, с белыми колоннами и разноцветными яркими окнами, как в соборе, простирался широкий внутренний двор. Изящной формы кусты были высажены повсюду, создавая причудливые дорожки, ведущие к фонтану, который выпускал в воздух тонкую струйку ледяной воды. За ним располагалась мраморная лестница, поднимавшаяся к величественным двойным дверям из матированного стекла с золотыми вставками. Уходящие в разные стороны улочки украшали высокие фонари, а на ветру развевались шелковые баннеры: перевязанная красной нитью рука танцующей девушки с развевающимися волосами на черном фоне, а также надпись: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу». Смотрелось просто, но объективно красиво. Домашний театр Марионеток не шел с ним ни в какое сравнение.

– Марионетки, постройтесь, – прогремел Малкольм. От звука его голоса Эмберлин вздрогнула и отвернулась от Театра Пламени. Он вылез из своего личного автомобиля и направился к ним, одной рукой поправляя пиджак. Прохожие с любопытством разглядывали девушек, которые выстраивались в один ряд на обочине улицы, поправляли платья и убирали пряди волос за уши, не обращая внимания на покрасневшие от холода носы. Эмберлин встала в конец линии и заставила себя посмотреть на Малькольма, когда тот заговорил:

– Мадемуазель Фурнье уже ждет внутри, чтобы поприветствовать нас. Мы и так опаздываем благодаря кое-кому. – Проходя мимо Эмберлин, он прищурился; в его разочарованном взгляде сквозили нотки больной иронии, понятной только ей одной. Она опустила глаза и ссутулила плечи в знак покорности. – Итак, я ожидаю, что с этого момента вы будете вести себя безупречно. Я ожидаю, что вы проявите максимум уважения к нашим любезным хозяевам и будете выглядеть абсолютно безупречно. – Он остановился перед Алейдой и смахнул невидимую пылинку с лацкана ее темно-синего пальто, отчего она напряглась.

Малкольм отступил на пару шагов, чтобы оценить внешний вид Марионеток, а затем развел руками.

– И не забывайте улыбаться, – добавил он.

Губы Эмберлин тут же растянулись в улыбке, когда нити проклятия, совершенно незаметные невооруженным глазом при дневном свете, сомкнулись вокруг нее. Ей ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы в молчаливом протесте. Малкольм повел улыбающихся Марионеток через большой внутренний двор, в то время как водители выгружали из автомобилей их багаж. Они поднялись по пологой мраморной лестнице, которая заканчивалась перед величественными двойными дверями под навесом, поддерживаемым мраморными колоннами. Все это время Марионетки, полные благоговейного трепета, перешептывались между собой.

При их приближении двери распахнулись, и Марионетки, стараясь не отставать от Малкольма, вошли в Театр Пламени, где их встретил поток благоухающего тепла.

Даже Эмберлин подняла взгляд, чтобы оценить великолепие вокруг. Восхищение на мгновение прогнало холодную панику, которая не покидала ее с самого вокзала.

Стены, украшенные резными узорами из темного золота, сходились вверху идеальным куполом. Размеры самого фойе поражали воображение. В развешенных кругом канделябрах мерцало пламя свечей, а по периметру верхних этажей были расставлены новые электрические светильники. Казалось, в Парлиции с опаской относятся к электричеству и по-прежнему полагаются в основном на огонь, точно как и в Нью-Коре.

Шаги Марионеток по белому мраморному полу с черными прожилками эхом разносились по театру. Пораженные красотой фойе, они на мгновение забыли о навязанных им неестественных улыбках и чужеродных выражениях на лицах.

Отделанная золотом величественная лестница перед ними разделялась на две части. Взгляд Эмберлин скользнул вверх, по каждому ярусу, который поддерживали резные мраморные колонны и элегантные балясины. Потолок украшали блеклые фрески многовековой давности, петляющие между мерцающими люстрами. Свечи горели в старинных канделябрах, которые держали женские фигуры без голов, застывшие в вечной неподвижности. Эмберлин хотелось вырвать каждый подсвечник из их цепких рук и затоптать пламя своими красивыми туфельками. Она сглотнула и опустила взгляд в мраморный пол с прожилками. Дрожь, пробежавшая по ее позвоночнику, передалась на кончики пальцев.

Она потерпела неудачу и теперь оказалась заперта здесь, в еще одной сверкающей тюрьме.

– Ах, месье Мэнроу! – Фойе наполнил незнакомый голос с акцентом, почти как у Эсме, и у Эмберлин на мгновение защемило в груди. Он отвлек ее от подступающей паники, ото льда, который кристаллизовался в сердце, превращаясь в неприступные алмазы, и сковывал его так, словно хотел совсем остановить биение. Эмберлин повернула голову, чтобы найти обладателя голоса. Отголоски имени Малкольма до сих пор плясали эхом, разносящимся под огромным куполообразным потолком.

– Мадемуазель Фурнье! – Малькольм быстро подскочил к каменной лестнице и предложил руку управляющей театром, чтобы помочь ей спуститься. Женщина была воплощением мягкости и элегантности; ее волосы были уложены в темную корону. Оливковое платье на ней красиво переливалось, подчеркивая цвет ее смуглой кожи. Подхватив юбки одной рукой, она преодолела последние ступени, а потом снова опустила их и наклонилась, чтобы расцеловать Малкольма в обе щеки.

Эмберлин сглотнула, наблюдая за их обменом любезностями. Пара смотрела друг на друга со странной фамильярностью. Эмберлин стояла в толпе Марионеток, улыбалась, как и все остальные, и пыталась сохранять спокойствие, хотя мысли ее беспорядочно метались в голове.

– Вы припозднились, – ласково пожурила Малкольма мадемуазель Фурнье, смягчив свои слова улыбкой, а потом аккуратно подхватила его под локоть.

– Приношу свои извинения, мадемуазель, но, к сожалению, у нас произошел небольшой инцидент на вокзале. Нашей звездочке на минутку захотелось примерить роль дивы.

Малкольм повернулся к Эмберлин с веселым блеском во взгляде, и она почувствовала, как в глазах собираются слезы, несмотря на натянутую улыбку.

– Ох?

– Она упала в обморок. Лично я думаю, она надеялась, что красивый джентльмен из Парлиции подхватит ее в момент падения. Должно быть, она немного замечталась.

Парочка захихикала, и щеки Эмберлин покрылись смущенным румянцем.

– Ну же, Малкольм, – сказала мадемуазель Фурнье, когда ее смех стих, – представь меня своей труппе. Похоже, вы произвели настоящий фурор в Нью-Коре – хвалебные отзывы долетели даже до нас. Ты бы рассмеялся, увидев наши лица, Малкольм. Только подумай, наш Малкольм! Я с трудом могла поверить, что ты управляешь всем этим, но вот ты здесь, прямо у меня под носом. Скажи мне, кто-нибудь из Марионеток, которые помогли тебе прославиться здесь, в Театре Пламени, все еще танцует для тебя?

Эмберлин от неожиданности покачнулась. Она искоса посмотрела на Малкольма. Его взгляд стал немного напряженнее, но непринужденная улыбка даже не дрогнула.

Неужели были и другие Марионетки?

Эмберлин знала, что Малкольм привез Эсме в Нью-Кору из Парлиции. Но сестра никогда не рассказывала о том, что танцевала здесь. Никогда не упоминала родной дом и свою прошлую жизнь, сколько бы Эмберлин ни спрашивала, пытаясь понять, почему такой порочный человек пересек моря, почему ступил на тот же берег, где жила она сама? Почему их пути пересеклись, хотя он должен был находиться на другом конце света?

Эмберлин только предполагала, что Эсме была первой проклятой девушкой, – сестра отказывалась говорить о том, что случилось в Парлиции. Но значило ли это, что до них были и другие Марионетки, не только Эсме? Кем они были? Почему только Эсме пересекла океан вместе с Малкольмом? Неужели проклятие уничтожило и их тоже?

– К сожалению, нет, мадемуазель. После моей скромной танцевальной труппы они все перешли к более высоким вещам. – На этих словах мадемуазель Фурнье снова рассмеялась, и едва заметное напряжение на лице Малкольма испарилось. – Пойдемте, – проговорил он, быстро меняя тему. – Давайте представим вас официально.

Он махнул рукой, и они вдвоем приблизились к Марионеткам, которые машинально начали выстраиваться в линию. Эмберлин оказалась в самом центре; она наблюдала за мадемуазель Фурнье, которая явно не заметила, что ее вопрос смутил Малкольма. Они остановились в конце ряда, где стояла улыбающаяся Джиа в голубом дневном платье.

– Это Джиа, – произнес Малкольм. Джиа тут же присела в реверансе, и мадемуазель Фурнье разразилась смехом, похожим на переливы колокольчиков на ветру. У Эмберлин сжалось сердце, но она не почувствовала раздражения, как ожидала. Несмотря ни на что, Джиа заслуживала восхищения. Заслуживала танцевать для мадемуазель Фурнье, на новой сцене в одном из самых красивых городов мира.

Когда-то давно о таком мечтали все они.

– Какая прелесть! – воскликнула мадемуазель Фурнье. Малькольм провел ее вдоль ряда, представляя каждую Марионетку по очереди.

– Ида, Мириам, Анушка и Грейс, наша новенькая, – представил их Малкольм и быстро прошел мимо Грейс, пока мадемуазель Фурнье не заметила, как напряглись ее плечи, а на глаза навернулись слезы. Он остановился перед Эмберлин. – А это Эмберлин, наша главная звезда.

Не растеряв своего обаяния, Малкольм протянул руку и поправил локоны Эмберлин. Она стояла неподвижно, отказываясь даже моргать, чтобы не показать, насколько ей неприятно его прикосновение.

– Ах, принцесса Нью-Коры, да? Должна сказать, я думала, что только мы, парлицианцы, обладаем такой красотой, как у вас. Чудесно. Поистине восхитительно!

Малкольм наконец убрал руку, и Эмберлин склонила голову в знак благодарности хотя бы для того, чтобы ослабить исходящую от него ярость. Ей нужно было попытаться вернуть его доброе расположение. Притвориться, будто она не представляет, что произошло на вокзале, будто никогда не замышляла ничего столь безрассудного, как побег. В ней вспыхнула решимость, острая, как отточенная сталь, – решимость снова завоевать его доверие.

Потому что доверие было единственным способом усыпить чью-либо бдительность.

Хотя в горле у нее пересохло, а стыд переполнял ее, Эмберлин заговорила:

– Спасибо за ваши добрые слова. Для меня большая честь быть приглашенной сюда, в Парлицию. Я никогда раньше не видела ничего прекраснее этого фойе.

– Подожди, пока не увидишь зал, милая моя, – ответила мадемуазель Фурнье с доброй улыбкой. Если бы Эмберлин не была так напряжена, она бы, возможно, по-настоящему улыбнулась ей в ответ. Малкольм бросил на Эмберлин последний взгляд, а потом направил мадемуазель Фурнье к Алейде и Розалин.

Эмберлин отвернулась, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Однако за закрытыми веками она все равно видела ту улыбку. Его улыбку, которой он одарил ее на вокзале.

И насилие, которое она сулила.

Глава X. Разбитое отражение

Первую ночь в новом театре Эмберлин лежала без сна и вздрагивала от каждого малейшего шороха. Луна в полночь отбрасывала мягкие сияющие лучи на деревянный пол. Эмберлин ожидала наказания, которое, безусловно, последует.

Принцессе Нью-Коры предоставили отдельную комнату на первом этаже театра, а ее сестер поселили в общей спальне прямо под ней. Эмберлин знала, что должна чувствовать себя виноватой или, по крайней мере, скучать по девочкам. Но она не могла думать ни о чем, кроме Малкольма. Когда же он придет к ней?

В глубине души она надеялась, что он не осмелится наказать ее здесь, вдали от своего собственного театра, но понимала, что питает наивную надежду.

Она правда пыталась сбежать. Малкольм никогда не оставит этого просто так.

Пока Эмберлин ждала, стиснув в кулаках простыни, ее мысли блуждали в голове и путались. К конце концов, она сосредоточилась на первых Марионетках Малкольма. Она никогда раньше о них не слышала, но была полностью уверена, что Эсме стала его первой проклятой девушкой. И все же Эсме и словом не обмолвилась о других сестрах. Возможно, просто не могла говорить о погибших, а сам Малкольм никогда не утруждал себя объяснениями.

Эмберлин изучала потолок, гадая, смотрела ли Эсме в него, когда жила здесь. Была ли она главной звездой его шоу, учитывая, что существовали и другие Марионетки? Так много вопросов, которые она никогда не задавала и на которые теперь некому было ответить.

В коридоре послышались шаги.

Эмберлин резко выпрямилась, уставившись на дверь широко раскрытыми глазами. Мысли о погибшей сестре тут же улетучились. Комната утопала в темноте, сквозь которую вырисовывались очертания незнакомой мебели. Она поняла, что время пришло.

По ее телу пробежали мурашки, хотя окно было плотно закрыто, защищая от мороза, разукрасившего стекло с другой стороны. Холодный пот выступил на лбу, когда шаги стали ближе и громче.

Дверная ручка задребезжала, а сердце Эмберлин забилось так сильно, словно грозясь пробить ребра.

– Эм-м-мберлин, – донесся певучий голос из-за двери, всколыхнув ленты пыли. Эмберлин покачала головой и сжала челюсть. – Эмберлин, моя принцесса. Открой дверь.

Нет. Она могла притвориться спящей. Могла притвориться, что не слышала его. Могла...

– Открой, – выплюнул он.

Эмберлин поднялась на ноги.

– Нет, нет, нет, – умоляла она свое тело, пока нити обвивались вокруг ее конечностей. Проклятие вырвалось на свободу и заставило ее пересечь всю комнату, прижаться к двери. Она всхлипнула, когда рука потянулась к ключу. И провернула его в замке.

Проклятие отпустило ее. Эмберлин отшатнулась от двери, и та сразу распахнулась. На пороге возник силуэт монстра, от которого исходил резкий запах алкоголя. Тяжело дыша, он сделал неуверенный шаг внутрь, затем еще один, и Эмберлин отступила от него. Лунный свет упал на морду чудовища, выделяя злобный взгляд Малкольма. Он повернулся и закрыл дверь.

Не оборачиваясь к ней лицом, он прорычал:

– Сначала ты ослушалась меня во время церемонии Грейс. Потом из-за тебя я опоздал. Я всегда знал, что в тебе есть непокорная жилка, дорогая Эмберлин, и хотя она мне не нравится, я вполне допускаю это. – Плечи Малкольма затряслись от мрачного смешка. – Но... попытаться сбежать? Моя главная Марионетка готова броситься наутек, лишь оказавшись в Парлиции? Этого я стерпеть не могу.

– М – Малкольм... – заикаясь, произнесла Эмберлин. – Я... я не...

Малкольм схватил с комода подсвечник и, замахнувшись по широкой дуге, ударил ее в челюсть.

Боль пронзила ее до самых костей, а изо рта брызнула кровь, пачкая щеку Малкольма. Когда она уже собиралась закричать, наполнить легкие ужасом и позволить ему петь, невидимые нити обвились вокруг шеи, удерживая ее неподвижно, хотя ей хотелось съежиться. Она царапала кожу на горле, но не издавала ни звука.

– Я предупреждал тебя, Эмберлин. Предупреждал, что ты не сможешь сбежать от меня. Ты не послушала, – прошипел Малкольм, пока она хватала ртом воздух, чувствуя, как жар струится вдоль шеи. – Ты думала, я лгу? Неужели ты действительно думала, что я уступлю тебе контроль хоть на мгновение?

– Малкольм, – прохрипела она. – Пожалуйста.

Эмберлин ахнула, когда проклятие рывком заставило ее встать на носочки. Без балетных туфель с жесткими мысками ее кости начали хрустеть, медленно ломаясь одна за другой под весом ее тела и причиняя невыносимую боль. Она попыталась закричать, но из-за спазма в горле смогла издать только еле слышный хрип.

Малкольм все еще зажимал подсвечник в руке и с неясным интересом наблюдал за тем, как ломаются пальцы у нее на ногах. Текущие по лицу Эмберлин слезы совсем его не волновали. Наконец, он ослабил хватку проклятия, и Эмберлин покачнулась на пятках, всхлипывая от облегчения. К сожалению, передышка длилась недолго, потому что Малкольм сразу подвел ее к зеркалу, висевшему на стене в углу комнаты.

Эмберлин не успела даже осмыслить происходящее. Несколько мгновений она смотрела на свое искалеченное отражение, а потом Малкольм резко приложил ее головой о зеркало.

Он бил ее о стекло до тех пор, пока оно не треснуло, а осколки не вонзились ей в лоб. Боль фейерверком взорвалась во всем теле, и тошнотворное головокружение охватило ее. Только когда зеркало раскололось от края до края, а на поверхности остался плотный слой крови, Малкольм наконец отпустил ее.

Наконец-то позволил ей рухнуть на пол.

Эмберлин судорожно вздохнула, и в легкие попал столь необходимый кислород – холодный, как лед, по сравнению со жгучей агонией, которая пронзала каждый сантиметр тела. Кровь заливала глаза подобно невыплаканным слезам. Малкольм сделал глубокий вдох, стер со своей щеки кровь Эмберлин и непринужденно поставил подсвечник обратно на прикроватную тумбочку. С ее губ сорвался тихий стон – на большее она не осмелилась. Тело ее содрогнулось. Эмберлин чувствовала, как рана на голове затягивается, а кости в пальцах ног срастаются.

Малкольм еще мгновение смотрел на нее сверху вниз, а потом откашлялся и снова заговорил:

– Я думал, ты уже научилась не перечить мне. – Его голос звучал хрипло, словно пропитанный кислым вином, еще не выветрившимся из организма. – Но, очевидно, это не так.

Он не обращал никакого внимания на плачущую девушку, свернувшуюся калачиком в углу. Пытаясь пройтись по комнате, Малкольм пошатнулся и рухнул на комод, прежде чем выпрямиться и ткнуть себя пальцем в грудь.

– Я добрый человек, Эм-Эмберлин. Щедрый, – невнятно произнес он, запинаясь на ее имени. Его голос резко повысился, хотя он по-прежнему говорил шепотом. – Я дал тебе все, чего ты желала от жизни, и даже больше. Толпы восторженных фанатов. Славу. Сделал тебя звездой самой популярной балетной труппы в Нью-Коре – ты известна как принцесса, ради всего святого. Разве не этого ты всегда хотела? Разве это не все, о чем ты когда-либо мечтала? Я подарил тебе такую жизнь, – прорычал Малкольм, четко проговаривая каждое слово, и ударил кулаком по комоду. – Из множества других девушек я выбрал именно тебя. Ты пришла ко мне, умоляя о славе, и я дал. Ее. Тебе. Ты была ничем не лучше остальных, так что, возможно, не помешало бы выразить мне хоть каплю признательности за все, что я сделал для такой бездарной девицы. Все, чего я прошу взамен – это проявить должное уважение. Чтобы ты дала мне все, чего заслуживаю я.

Он перестал расхаживать по комнате и отвернулся к окну.

– Надеюсь, ты запомнишь, как хорошо тебе здесь живется, и больше не будешь творить глупостей. Не пытайся сбежать – все равно ничего не выйдет. А если попробуешь рассказать кому-нибудь правду, то захлебнешься своими же собственными словами. Предупреждаю в последний раз.

Эмберлин молчала. Ее мысли витали где-то далеко отсюда, сознание то прояснялось, то вновь затуманивалось, но, как бы сильно ей ни хотелось, она не могла сейчас отключиться. Она словно танцевала на острие ножа, погружая пальцы в поглощающую темноту и пронзительную, пульсирующую реальность.

– Спокойной ночи, моя прекрасная принцесса, – невозмутимо произнес Малкольм. – Приятных снов. Приберись здесь и придумай вескую причину, почему ты по глупости разбила зеркало, хорошо? – С этими словами он вышел из ее комнаты, захлопнув за собой дверь.

Как только его шаги затихли вдали, мир наконец-то погрузился в полную тишину. Эмберлин не двигалась с места – так и лежала на твердом полу, свернувшись калачиком, и наблюдала за тем, как лунный свет скользит по комнате. Боль постепенно ослабевала. С каждым новым ударом сердца проклятие восстанавливало ее тело, и вскоре она избавилась от ощущения неминуемой смерти. От осознания того, что не переживет больше ни секунды мучительной агонии, пронзавшей череп.

Только тогда она закрыла глаза и погрузилась в тяжелый, тревожный сон. Только тогда она отдалась во власть ночным кошмарам.

* * *

Эмберлин проснулась от мимолетного призрачного ощущения. Словно чья-то рука коснулась щеки. Нежные пальцы пробежались по волосам. Что-то влажное и прохладное прижалось ко лбу прямо в том месте, где она была ранена. Ночные кошмары растворились в темноте, и она вспомнила, где находится. Что с ней произошло.

В глубине комнаты скрипнула половица.

– Кто здесь? – простонала она, все еще не до конца проснувшись. Ответа не последовало. Эмберлин моргнула, пытаясь прийти в себя.

Ее комнату по-прежнему окутывала темнота, и только тонкий луч луны освещал участок пола. Где-то в Парлиции башенные часы пробили три часа ночи, и звон прокатился над покрытыми инеем крышами.

Эмберлин лежала в постели. Она нахмурилась, напрягая память, но так и не смогла вспомнить, как поднималась с пола. Должно быть, в какой-то момент она все же сделала это. Должно быть, ей просто приснилась рука, которая с такой нежностью касалась лица. Она представляла, что выдумала все это сама ради собственного утешения, когда спускалась в царство боли и кошмаров. Словно, погружаясь в мучительный сон, так сильно желала заботливого прикосновения, что почувствовала его наяву. На самом деле Эмберлин готова была поклясться, что к ней приходил теневой юноша, с которым она кружилась по сцене. Что именно он утешающе гладил ее по щеке, пока она тонула в тумане наполненного ужасом сна. Прикосновение казалось таким же знакомым, таким же теплым и манящим, как и в те моменты, когда они вместе танцевали, держась за руки. Странное чувство скрутило сердце Эмберлин. Она так отчаянно нуждалась в связи с тенью, что теперь ей снилось, как он успокаивает ее по ночам.

Она спустила ноги с кровати и осмотрела свое тело. Пальцы на ногах были целыми, без единой царапины и синяка, и она не ощущала даже тонкого намека на боль, которая охватила ее, когда они ломались один за другим. Эмберлин провела ладонью по лбу, нащупав характерные бугорки от осколков стекла, оставшихся под затянувшейся кожей. Но в остальном она снова была само совершенство.

Эмберлин пересекла темную комнату и опустила руки в таз для умывания, стоявший на тумбочке. Ополоснула лицо холодной водой, чтобы освежиться и смыть въевшийся в кожу пот. Внезапно она замерла.

Рядом с тазом лежала мокрая тряпка. Вода собиралась вокруг нее и, стекая по стенкам тумбочки, расползалась в лужицу на полу. Эмберлин потянулась за тряпкой и отжала ее. Она не помнила, как использовала ее. Оглядев затемненную комнату, она заметила, что темные пятна крови, ранее покрывавшие пол и зеркало, тоже исчезли.

Эмберлин покачала головой. Видимо, она забыла, что уже отмыла комнату, – ничего удивительного, учитывая травму, которую она перенесла ночью. Она вцепилась в края таза, пытаясь осознать, что произошло.

Да, она ожидала наказания, но оно оказалось гораздо хуже, чем она могла себе представить. Его злоба не знала границ, и Малкольм не боялся разоблачения, не боялся, что кто-то остановит его или предотвратит эти ужасные пытки. Как же так получилось, что настолько злой, отвратительный человек мог спокойно бродить ночью по коридорам, вламываться в комнату Марионетки, приказывать ей избивать себя до потери сознания и при этом оставаться непойманным?

Эмберлин стиснула зубы и принялась мерить шагами темную комнату. В груди вспыхнул огонь, когда она приблизилась к зеркалу и увидела ужасные трещины, раскалывающие ее отражение на сотни мелких кусочков.

Его не могли остановить, потому что никто не знал о том, что на самом деле происходит в Театре Малкольма Мэнроу. Никто не знал, потому что Марионетки ничего не могли сказать. Хуже того, побег был невозможен. Эмберлин узнала эту суровую правду самым ужаснейшим образом.

Но если побег невозможен, если предупредить кого-то об их мучениях тоже нельзя, то что им оставалось? Кто мог им помочь...

Кто мог помочь им, кроме них самих?

Она наблюдала, как черты ее лица разглаживаются, а в глазах загорается мрачный проблеск осознания. Потом подняла руку и острым ногтем начала выковыривать из-под кожи осколки стекла, игнорируя и жгучую боль, и горячие струйки крови, текущие по лицу. Наконец, Эмберлин вытащила все осколки и откинула их на пол. Она посмотрела в зеркало, почувствовав головокружение, когда кожа снова затянулась и стала такой же гладкой и ровной, как и всегда.

Кто остановит Малкольма, если не она сама?

Она была Ведущей Марионеткой. Главной звездой шоу. Все взоры были направлены на нее. На ту, кого всегда пытали до такой степени, что у нее внутри что-то непременно ломалось. В осколках разбитого зеркала отражались горящие глаза, пока Эмберлин пыталась оттереть кровь. Воспоминания о пережитых ночью мучениях вызывали в ней лишь ярость.

Проклятие мешало ей рассказать кому-либо о том, что происходит. Оно мешало сбежать и заставляло залечивать раны.

Но излечит ли оно от ран Малкольма? Или он умрет, не успев восстановиться? Возможно... возможно, именно так они спасутся.

Может быть, проклятие умрет вместе с хозяином, и Марионетки наконец-то вырвутся из его хищных лап.

Не раздумывая, Эмберлин потянулась за подсвечником, стараясь не смотреть на него слишком долго, и вернула огарок на место. Чиркнула спичкой и поднесла к свече. Пламя с шипением разгорелось, и первые капли расплавленного воска начали стекать вниз. Эмберлин посмотрела на тени в углу и, представив, как перед ней вырисовывается силуэт Малкольма, вздрогнула. Но она быстро взяла себя в руки и направилась к двери. Со скрипом отворила ее и вышла в темный, как смоль, коридор, сжимая в руке горящий подсвечник.

Малкольм заслуживал смерти, а Эмберлин заслуживала свершить свою месть. За эту ночь и за все предыдущие. За каждую девушку, которую он когда-либо мучил или обращал в пыль на ветру.

И, Бог свидетель, она с радостью станцует на его могиле.

Более того, Эмберлин хотела, чтобы он знал, что именно она принесла ему погибель. Она хотела, чтобы ее добровольно улыбающееся лицо было последним, что увидит Малкольм Мэнроу перед тем, как, танцуя в агонии, встретит тьму. Она хотела, чтобы он увидел, как подсвечник проломит ему череп прежде, чем догорит свеча.

Она не могла позволить Малкольму жить дальше. В этот момент ей было плевать на последствия, на то, что она собиралась стать убийцей и разбить свою собственную душу на части. Эмберлин просто желала, чтобы свет в его глазах погас, а жалкие крики еще долго звучали у нее в ушах. Хотела сбежать от этого проклятого существования.

Сейчас Эмберлин двигала лишь бессильная ярость, охватившая ее целиком этой ночью. Обещание смерти, которая освободит ее. Освободит всех их.

Оглядевшись по сторонам, Эмберлин как можно тише прикрыла за собой дверь и затаила дыхание. В коридоре не раздалось ни звука, ничего не шелохнулось, и только по полу пронеслись ленты пыли. Коллектив мадемуазель Фурнье явно не следил за тем, чтобы комнаты и внутренние коридоры были такими же чистыми и совершенными, как те части театра, которые видели посетители. Лампы вдоль стен давно не горели, и только свеча Эмберлин отбрасывала небольшое кольцо света, блуждающее во тьме вместе с ней.

Она останавливалась перед каждой тяжелой дубовой дверью в коридоре и прислушивалась к звукам по ту сторону, но улавливала лишь глухой стук собственного сердца и завывания ветра, проникавшего в щель в дальнем окне. Наконец, она услышала храп, похожий на туманный горн, который обычно разносился по Театру Мэнроу в Нью-Коре. Храп, который мог принадлежать только Малкольму, впавшему в пьяную дрему.

Ярость наполнила ее до такой степени, что она снова задрожала. Но Эмберлин отошла от его двери. Холод, исходящий от пола, пробирал ее босые ступни до костей.

Она могла это сделать. Знала, что могла. Прямо сейчас. Эмберлин крепко сжала подсвечник и потянулась к дверной ручке. Когда все будет кончено, она просто ускользнет в ночь, оставив его безжизненное тело позади. Заберется в постель, чтобы скоротать ночь до самого утра, когда обнаружат труп. Она схватилась за дверную ручку и сделала глубокий вдох. Больше никакого ожидания. Больше никаких танцев.

Внезапно в тени что-то шевельнулось.

Эмберлин вздрогнула и подняла свечу повыше, чтобы осветить коридор. Но ничего не увидела, кроме каменных плит на полу и стен. Там, куда не доставал свет пламени, все еще ощущалась ночь.

– Эй? – прошептала Эмберлин так громко, как только осмелилась. – Кто здесь?

Она задержала дыхание, но не услышала ни звука. Ее тело напряглось, словно сжатая пружина, готовая вот-вот выстрелить. Тяжесть чужого взгляда давила ей на грудь.

– Сестра? – отважилась спросить Эмберлин. В ответ она желала услышать знакомый голос, принадлежащий кому-то, кого она могла бы убедить в своей невиновности, в том, что совершенно случайно оказалась ночью у двери Малкольма. Но никто не отозвался. Перед ней простиралась одна только тишина.

Горячий комок сжался в груди, угрожая подняться к горлу и задушить ее. Она не могла пустить это на самотек. Не могла позволить неизвестному скрыться в тени, не дав ему никакого правдоподобного объяснения того, почему она стояла за дверью Малкольма, словно мстительный призрак. Не могла допустить, чтобы ее признали виновной раньше, чем она совершит преступление, о котором так страстно мечтала.

Она шагнула вперед и снова прошептала:

– Кто ты? – Спокойный тон ее голоса противоречил страху, бившемуся в такт с сердцебиением.

Что-то шевельнулось. Силуэт метнулся прочь.

– Эй! – прошипела Эмберлин, и новая волна паники разлилась по ее венам. Она сорвалась на бег и помчалась вслед за тенью, которая снова и снова ускользала от нее, как бы быстро Эмберлин ни бежала.

Громкие шаги. Край плаща. Что-то вынырнуло из темноты за пределами ее досягаемости.

– Эй! – снова окликнула она, но незнакомец не остановился. Он продолжал мчаться вперед, пока Эмберлин не перестала его слышать из-за своего прерывистого дыхания. Она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась, держа свечу перед собой. Ее грудь тяжело вздымалась.

Кто-то все еще был там, скрывался в темноте. Она чувствовала его. Чувствовала чье-то присутствие рядом. Глаза, которых она не могла различить, были устремлены на нее, отчего волосы на затылке встали дыбом.

– Я хочу просто поговорить, – взмолилась она. Воск со свечи капал на пол, а запах жженой пыли дразнил ее нос.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина, в воздухе слегка потрескивало напряжение, пока силуэт обдумывал ее слова. Эмберлин казалось, что она чувствует на себе пристальный взгляд того, кто стоит за границами света ее свечи. Но потом этот кто-то словно облегченно вздохнул и тихо ушел, прошелестев плащом по каменному полу. Растворился в чернильно-черном коридоре, как будто его никогда там и не было.

Эмберлин издала тихий гневный крик, но тут же стиснула зубы, чтобы подавать его. Ее руки задрожали, и пламя в подсвечнике затрепетало. Она сделала шаг вперед, затем еще один, но все оказалось бесполезно. Коридор был пуст. Кого бы она ни повстречала, он уже ушел. Исчез, словно состоял из пыли.

Она почти поверила, что в безмолвных тенях коридора столкнулась с чем-то сверхъестественным. С чем-то не от мира сего. Но Эмберлин не доверяла собственным глазам, особенно когда те были настолько уставшими и покрасневшими. К тому же она никогда не верила в истории о призрачных странниках. Должно быть, кто-то просто последовал за ней. Возможно, одна из сестер или рано вставшая горничная, которая заподозрила нечто неладное в том, как Эмберлин стояла перед дверью Малкольма. Возможно, их так потрясла жажда крови в ее глазах, что они сбежали и спрятались в тени, лишь бы не выдавать своего присутствия.

Эмберлин сглотнула, когда отчаяние взяло верх над яростью. Сейчас она не могла причинить ему вред. Одно дело объяснить, что она здесь делала, и совсем другое – быть пойманной с поличным, с частичками его черепа, украшавшими ее ночную рубашку. При мысли о вновь ускользнувшей свободе она разочарованно зашипела, а потом поспешила прочь, вспоминая, как поднималась по лестнице в свою комнату.

Вернувшись в свою комнату, Эмберлин облегченно выдохнула. Как только дверь за ней закрылась, ее снова окружила тишина, и недолгое чувство безопасности рассеялось. Она знала, что утром может случиться все что угодно, что Малкольму могут рассказать о поведении его главной танцовщицы, и тогда пытка, которой она подверглась, покажется не более чем легкой закуской перед основным блюдом. Что завтра ее будет ждать новая порция ужасов.

И все же, если она вообще собиралась встретить завтрашний день, ей нужно было отдохнуть. Эмберлин сделала шаг к кровати и замерла. Ее желудок сжался.

Там, прямо на подушке, лежала одинокая белая роза с обрезанными шипами.

Глава XI. Видимое и невидимое

– Ну что, вы готовы, дамы? – Мадемуазель Фурнье повернулась и окинула оценивающим взглядом танцевальный коллектив. Малкольм и Марионетки собрались вокруг нее. Девушки затаили дыхание, чтобы лучше слышать. Мадемуазель Фурнье положила руку на изящную резную ручку двери и посмотрела на Эмберлин. Та улыбнулась ей в ответ, не давая Малкольму ни шанса пробудить проклятие.

Когда этим утром она появилась в фойе, он оторвался от чтения газеты и поймал ее взгляд. Убедившись, что привлек ее безраздельное внимание, он многозначительно посмотрел в сторону открытых парадных дверей Театра Пламени, а затем снова обернулся к ней с огоньком в глазах. Эмберлин сжалась, вспомнив о боли, о том, что с ней случится, если снова попробует сбежать. Она с отвращением отвернулась от него и встала рядом с сестрами, которые ждали мадемуазель Фурнье.

Она не присоединилась к их разговору и отмахнулась от Алейды, когда та попыталась заговорить с ней. Вместо этого Эмберлин наблюдала за тем, как группа молодых ребят, кряхтя и перекрикивая друг друга, устанавливала у больших двойных дверей экстравагантное рождественское дерево.

Мадемуазель Фурнье надавила на ручку, положила обе ладони на двери и навалилась на них всем своим весом, так что они распахнулись одновременно.

– Добро пожаловать, – сказала она, заходя в помещение и вздевая руки к потолку, – в Театр Пламени. И Малкольм... – Она повернулась и подмигнула ему. – С возвращением домой.

С этими словами мадемуазель Фурнье прошла вперед, и Марионетки последовали за ней, затаив дыхание от красоты зрительного зала. Театр в форме подковы вмещал тысячи роскошных кресел, обитых красным бархатом. Главную сцену скрывал тяжелый красно-золотой занавес от пола до потолка. Эмберлин не смогла удержаться и, как сестры, подняла взгляд, чтобы полюбоваться золотистой чередой ярусов, уходящих к сводчатому потолку с фиолетовыми и белыми узорами, мерцавшими словно звезды. Люстра со свечами – громадина из жемчуга и кристаллов – главенствовала в зале. Вдоль стен располагались сотни мерцающих бра, благодаря чему свет проникал в каждый уголок и щель. Но Эмберлин словно не замечала всего этого великолепия. Это была просто еще одна сцена, еще одна тюрьма. Еще одна блестящая и сверкающая клетка, из которой она не могла вырваться.

Мадемуазель Фурнье вела их по проходу между рядами с высоко поднятой головой. Эмберлин послушно следовала за сестрами. В другой жизни ей, возможно, понравилась бы мадемуазель Фурнье. Она казалась доброй, уравновешенной, преисполненной радости и гордости за свою должность руководителя театра. Но факт оставался фактом: она дружила с Малкольмом или, по крайней мере, уважала его. А Эмберлин не испытывала теплых чувств к тем, кто поддавался его обманному обаянию.

– Поднимите занавес! – крикнула мадемуазель Фурнье, когда они поднимались на подмостки. Тяжелая ткань лениво скользнула вверх, открывая темную зияющую площадку. Эмберлин преодолела последние несколько ступеней и встала вместе с сестрами на краю сцены. Они смотрели в зрительный зал, тихо перешептываясь между собой, а ряды пустых кресел взирали на них в ответ. Золоченые ярусы и ложи возвышались над ними так, что у Эмберлин закружилась голова. Она оглянулась через плечо на остальных Марионеток.

Ида и Мириам, склонив головы друг к другу, о чем-то оживленно разговаривали и указывали на ближайшие ложи, – несомненно, гадали, кто же придет посмотреть на их представление. Алейда рассмеялась над словами Джиа, и ее глаза заблестели.

Казалось, оказавшись в ослепительном Театре Пламени, они все забыли недавние трагичные события. Эсме. Хэзер. Проклятие, которое пульсировало в жилах и медленно убивало их. Сестры вели себя так, словно прибыли сюда по доброй воле, словно они – свободные духом танцоры, готовящиеся устроить лучшее представление своей жизни. Но это была ложь. Все это было ложью.

Эмберлин нахмурилась.

Ее взгляд остановился на фигуре Алейды. Не она ли была в коридоре прошлой ночью? Но если да, то почему сбежала? Зачем входила в ее комнату и оставила на подушке белую розу? Неизвестный силуэт, казалось, растворился во тьме, словно настоящий призрак, но в суровой реальности утра подобные мысли разбились вдребезги. Должно быть, то была просто игра теней.

Может, Алейда и обижалась на Эмберлин за то, что та оттолкнула ее и решительно отказывалась общаться после того, как Алейда отказалась бежать вместе, но бродить по ночам было не в ее духе. Она всегда играла по правилам – сладкая, как мед. Не привлекала лишнего внимания. И если бы захотела что-то сказать Эмберлин, то сделала бы это, а не оставляла загадочные намеки в виде розы на подушке.

Будто почувствовав на себе осуждающий взгляд, Алейда подняла голову. Ее улыбка мгновенно испарилась, губы сжались в тонкую линию, сверкающие глаза сузились, а брови нахмурились в замешательстве.

Нет, это точно не она. Хотя... будь там одна из сестер, ее поведение их наверняка заинтриговало бы, а не напугало. Но это были и не работники театра, потому что слухи о полуночных похождениях Эмберлин до сих пор не распространились и не дошли до Малкольма. Но кто еще мог следить за ней?

Может быть, Грейс? Эмберлин перевела взгляд на нее. Она стояла отдельно от Марионеток и рассматривала зал с таким отсутствующим выражением лица, словно из нее выкачали всю энергию и эмоции. Эмберлин понимала, что Грейс ненавидела ее. Ненавидела больше всех остальных, потому что верила, что она могла спасти ее от Малкольма. Предотвратить случившееся. Не Грейс ли бродила по коридорам прошлой ночью? Эмберлин совсем не знала новую Марионетку. Не знала, на что она была способна.

– Я бы с удовольствием взглянула на твоих новых Марионеток в действии, чтобы знать, чего от них ожидать. – Голос мадемуазель Фурнье прервал размышления Эмберлин, возвращая ее в настоящее. – Я взяла на себя смелость воссоздать платформу, как в ваших выступлениях, чтобы ты мог вернуться к роли Кукловода.

По щелчку пальцев мадемуазель Фурнье на сцене вспыхнули электрические софиты, заставляя Эмберлин прищуриться, а несколько мужчин выкатили из-за кулис огромную деревянную конструкцию. Она скрипела и дребезжала, пока ее не остановили. На самом верху находилась ложа, в которой должен был стоять Малкольм, выкрашенная в черный цвет, чтобы сливаться с темнотой за пределами света.

Малкольм выпрямился и расправил плечи с важным видом.

– Поистине предусмотрительно с вашей стороны! Что скажете, девочки? Не показать ли нам мадемуазель Фурнье ваше мастерство?

Не успела одна из Марионеток произнести хоть слово, как их головы склонились. Когда проклятие охватило ее, заставляя кивнуть в знак согласия, Эмберлин едва сдержалась, чтобы не поежиться, но сумела сохранить невозмутимое выражение лица. Не хотела давать Малкольму повод снова причинить ей боль.

– Превосходно! Как насчет вступительной части выступления? Покажем, почему в Нью-Коре ваши имена у всех на устах?

Мадемуазель Фурнье захлопала в ладоши от восторга.

– Чудесно! Дайте мне сначала устроиться. – Она спустилась со сцены так быстро, как только позволяли ее юбки, и села в первом ряду по центру. Глаза ее горели от волнения и предвкушения.

Марионетки направились за кулисы, и на почти опустевшей сцене остались только Малкольм и Эмберлин. Его взгляд остановился на ней, и она стиснула челюсти. Он не сказал ни слова, проходя мимо, но в его глазах отчетливо читалась угроза. Веди себя достойно. Эмберлин вышла в центр сцены, а Малкольм присоединился к мадемуазель Фурнье.

Наблюдая за уходом Малкольма со сцены, Эмберлин неожиданно вспомнила другой случай, когда чувствовала себя такой же ничтожной. Случай словно из другого времени. Это было самое первое шоу после смерти Эсме – тогда Эмберлин против воли поставили на ведущую позицию. От страха ее тело сделалось тяжелым, словно камень, а горе опустошило душу так же, как треснувшую яичную скорлупу. Алейда находилась рядом до последнего, до тех пор, пока Эмберлин не пригласили на сцену. Ее слова словно возводили вокруг крепость, защищая Эмберлин от всего, что могло произойти.

– Ты не виновата, – шептала Алейда. – Мы делаем все возможное, чтобы выжить. Я люблю тебя, Эмбер.

Эмберлин сглотнула, стараясь не смотреть на лучшую подругу, ожидающую начала представления за кулисами.

– Что ж, – раздался голос Малькольма, возвращая Эмберлин в настоящее. – Немного терпения, мадемуазель. Обычно их выступления сопровождаются игрой света, сложными костюмами и... ну, чем-то вроде музыкального оформления. Я уверен, вы помните.

Мадемуазель Фурнье только кивнула и махнула рукой. Эмберлин собралась с духом, равнодушно глядя на ряды пустых бархатных кресел, казавшихся огромными в резком освещении зала. Когда Малкольм посмотрел прямо на нее и улыбнулся...

Проклятие проснулось. Эмберлин почувствовала, как невидимые при дневном свете нити обвились вокруг ее тела. Обычно Малкольм находился в ложе наверху и дирижировал представлением в роли Кукловода Марионеток, но сейчас проклятие подчинилось его воле, пока он просто сидел в бархатном кресле и наблюдал за танцем Эмберлин.

По телу побежали мурашки, а на лице Эмберлин расплылась ослепительная улыбка. Она подняла руки. Ее мышцы напряглись. В душераздирающей тишине она закружилась по пустой сцене, и в воздух поднялись клубы пыли. Тяжелые взгляды сестер и присутствие мадемуазель Фурнье почему-то давили сильнее, чем толпа поклонников в Нью-Коре. Тишину нарушали только легкие шаги Эмберлин. Отсутствие музыки ощущалось так, словно из зала выкачали столь необходимый кислород.

Эмберлин не пыталась уйти в себя или отгородиться от внешнего мира. Ей нельзя было терять бдительности. Разум ее и так полнился страхом и множеством вопросов «что, если». Что, если это Грейс наблюдала за ней прошлой ночью? Что, если Малкольма уже кто-то предупредил? Эмберлин наблюдала, как сестры танцуют в тишине, натянув на лица широкие улыбки. Глаза Грейс блестели от слез, пока она неохотно кружилась на сцене в первый раз, извиваясь всем телом. Эмберлин отвернулась от нее, подняла руки к потолку и запрокинула голову, устремив взгляд на стропила, как вдруг...

Ее сердце подпрыгнуло. Она что-то заметила.

Но тут ее развернуло в другую сторону, голова склонилась набок, и она согнулась дугой, хотя все внутри нее требовало вернуть взгляд к потолку. Вращаясь в танце, она увидела движущийся наверху силуэт. Фигуру юноши за яркими огнями сцены. Руки, держащиеся за веревочное ограждение. Пристальный взгляд, прикованный к ней. Он вертел головой из стороны в сторону, наблюдая за каждым ее движением, и подавался вперед, будто хотел впитать каждую линию и изгиб ее тела. Она чувствовала на себе пронзительное внимание, такое же тяжелое, как и прошлой ночью. Почти ощущала его восхищение и благоговение.

Эмберлин была уверена, что именно этот юноша прятался в темноте и увидел, как она стоит у двери Малкольма. От ощущения правильности волосы у нее на затылке встали дыбом.

Марионетки задвигались, окружая Эмберлин. Она повернулась и выгнула спину дугой, снова обратив лицо к потолочным балкам. Она наконец-то выследила его. Молча умоляла о еще одном мимолетном взгляде, о том, чтобы хоть мельком увидеть незнакомую фигуру на стропилах, пока ее тело тянули и крутили, а голову поворачивали из стороны в сторону. Ее спина выгнулась, руки вытянулись, голова, наконец, запрокинулась вверх, и... вот она! Фигура юноши, скрытого во тьме!

Но внезапно он пошевелился – понял, что его заметили. Он вырвался из своего загипнотизированного состояния и тут же растворился в тени. Тяжесть его взгляда рассеялась, и Эмберлин почувствовала себя невесомой, легкой и... опустошенной. Как будто ей чего-то не хватало.

Как только Марионетки приблизились к тому моменту, когда обычно появлялся теневой юноша, с которым Эмберлин танцевала в Нью-Коре, проклятие отпустило ее. Малкольм освободил ее. Она стояла в центре сцены, ее грудь тяжело вздымалась, а взгляд мгновенно метнулся вверх. Она снова сосредоточенно искала тот силуэт, словно кошка, охотящаяся за мышью. Но тут мадемуазель Фурнье встала, захлопав так громко, будто собрался полный зал зрителей, и Эмберлин пришлось неохотно отвернуться от пустых стропил.

– Невероятно! Совершенно невероятно! – воскликнула мадемуазель Фурнье и устремилась на сцену. Она приблизилась к Эмберлин, схватила ее за локти и, развернув вполоборота, пристально посмотрела в глаза. – Вы – воплощение мечты руководителя театра, – задумчиво вздохнула она.

Сердце Эмберлин сжалось. Она склонила голову в поклоне, продолжая улыбаться.

– Спасибо, мадемуазель, – сказала она хриплым голосом.

Услышав шаги Малкольма позади, Эмберлин мгновенно отступила в сторону.

Мадемуазель Фурнье повернулась к нему и раскрыла объятия.

– Ах, Малкольм, какая у тебя потрясающая труппа. Я бесконечно рада, что пригласила вас сюда. А знаешь ли ты, что я узнала о вас только потому, что кто-то подложил мне на стол вырезку из газеты, где была рецензия на одно из ваших представлений в Нью-Коре? Никто не знает, кто именно это сделал! Судьба, не иначе. Мой ангел-хранитель вернул тебя ко мне.

Малкольм усмехнулся:

– Ох, не знаю, не знаю...

– Но скажи мне, Малкольм, что именно ты планируешь представить моим зрителям? Все готово?

Воздух между мадемуазель Фурнье и Малкольмом внезапно накалился. Его взгляд ожесточился, и он склонил голову набок, глядя на нее. Через мгновение мадемуазель Фурнье уловила его реакцию и поспешила успокоить:

– Прошу прощения, я совсем не хотела, чтобы это прозвучало так, будто я сомневаюсь в твоем мастерстве. – Нервный смешок слетел с ее губ. – Естественно, я полностью тебе доверяю – после такой-то невероятной демонстрации. Но мне нужно обновить баннеры снаружи.

Эмберлин едва не поперхнулась, наблюдая за их обменом репликами. Она понимала, что делает Малкольм – склоняет чашу весов в свою пользу, притворяясь оскорбленным, хотя мадемуазель Фурнье задала ему простой вопрос.

Малкольм выпрямился, расправив плечи, и фыркнул, как будто оказывал ей большую услугу, позволяя разговору развиваться дальше. Он обеими руками вцепился в лацканы пиджака.

– Мадемуазель, при условии вашего одобрения... – он сделал ударение на слове «вашего», и мадемуазель Фурнье подарила ему застенчивую улыбку. – Мы представим нашу ранее невиданную постановку под названием «Фауст».

Мадемуазель Фурнье тихонько ахнула в восхищении. Эмберлин никак не отреагировала. Хотя она тоже впервые слышала об этом. Но Марионеткам и не нужно было ничего знать. Малкольм придумывал новые движения втайне ото всех, уединившись во мраке своей комнаты, и ему хватало всего одной-двух репетиций с живыми куклами, чтобы убедиться в своей гениальности. Потом Марионетки исполняли его танец перед многотысячной публикой так, словно репетировали сотни раз.

– Конечно, конечно! Я хорошо знаю эту историю, замечательный выбор. А вы? – Мадемуазель Фурнье улыбнулась Эмберлин. – Вы будете играть главную роль, не так ли?

Эмберлин на мгновение заколебалась, но, встретившись взглядом с Малкольмом, увидела его короткий кивок.

– Да, – ответила она, и улыбка мадемуазель Фурнье стала еще шире.

– Ох, это будет величайшее шоу в жизни! Каждый житель Парлиции будет драться с собственными друзьями, лишь бы заполучить билет. – Мадемуазель Фурнье вздохнула, потянулась и сжала руку Эмберлин. – Вы ведь придете ко мне, если что-нибудь понадобится, правда? Что угодно? Я должна быть уверена, что артисты в моем театре ни в чем не нуждаются.

Мадемуазель Фурнье не отпускала ее, пока Эмберлин не кивнула, соглашаясь. Она заставила себя улыбнуться, хотя единственное, чего ей хотелось, – это снова взглянуть на стропила. И все же она не сводила глаз с мадемуазель Фурнье, пока та не отвернулась и не начала обсуждать декорации и костюмы, просматривая письмо, которое Малкольм прислал перед их приездом, в котором подробно описал их пожелания.

Эмберлин отошла в сторону, но не присоединилась к своим сестрам, которые, сбившись в кучку, наблюдали за оживленной дискуссией между управляющей театра и Кукловодом. Эмберлин встала подальше ото всех и снова посмотрела на стропила, желая еще раз увидеть тень. Ее сердце затрепетало при мысли о том, что она может там найти, а тело отяжелело от страха, медленно пробирающего до самых костей.

Но она больше не чувствовала на себе пристальный взгляд. Он исчез – ушел, как только Эмберлин поймала его за подглядыванием.

Она обхватила себя руками. Мысли роились у нее в голове, точно в пчелином улье.

Та же тень, что наблюдала сейчас за ее танцем, видела ее и той ночью, перед дверью в комнату Малкольма. И, похоже, была очень заинтересована в ней.

Эмберлин должна выяснить, что за парень ее преследовал и чего он хотел. Казалось, в этом месте все-таки обитали призраки, и она не могла рисковать снова приходить к Малкольму, когда странный силуэт следил за каждым ее шагом.

Глава XII. Роковая иллюзия

Каждую следующую ночь ее терзали беспокойные сновидения, а часы бодрствования были полны неотвратимых кошмаров. Днем Эмберлин танцевала в пустом театре, находясь в теле, ей не принадлежавшем, – и только глаза подчинялись ей, чтобы все изучать и оценивать ситуацию. С нее снимали мерки, ощупывали и тыкали множеством иголок, пока швея, не желавшая встречаться с ней взглядом, примеряла на Эмберлин костюм из «Фауста».

Для нее подготовили элегантное платье нежно-голубого цвета с белой шелковой накидкой, которая развевалась у нее за спиной, словно шепот морозного дыхания. Для тех сестер, которым предстояло воплотить собой дьявола, были сшиты платья из черно-красного тюля, а для тех, кто играл обычных людей, – из поразительной пурпурно-синей бархатной парчи. Работники в ускоренном темпе строили декорации для представления, и адский стук молотков и пилы разносился по всему театру. Прежде чем приступить к репетициям, Малкольм приказал Марионеткам устроиться в первом ряду и послушать историю Фауста, чтобы лучше прочувствовать хореографию, которую он придумал за закрытыми дверями. Малкольм стоял на сцене перед ними, раскинув ладони и сияя самодовольной улыбкой, а от его раскатистого голоса дрожали ряды пустых зрительских кресел.

Доктор Фауст был гением, говорил Малкольм. Человеком, который покорил все – медицину, историю, политику – и получил от своих трудов столько удовольствия, сколько было в его человеческих силах, ограниченных лишь пределами земных сфер. И стремясь к большему – к большей цели, к большему достижению, к большему выигрышу, – Фауст заключил сделку с дьяволом. Мефистофелем.

Мефистофель согласился служить Фаусту. Он приходил к нему по первому зову и исполнял все, что тому заблагорассудится. Мефистофель предложил все возможности ада, времени и магии в обмен на душу Фауста, когда часы пробьют полночь по прошествии двадцати четырех лет.

Отведенные ему годы Фауст наполнял простыми удовольствиями и маленькими радостями, растрачивая секунды, которые пролетали незаметно. Но когда время его истекло, он попросил о большем. Умолял вернуть ему душу, проклинал свою природу, проклинал свою глупость. Молил о свободе.

Но не получил ничего из этого. Его утащили в глубины ада.

От этой истории у Эмберлин по коже бежали мурашки.

Каждый раз, когда танцевала, она чувствовала на себе пристальный взгляд, устремленный со стропил. Каждый раз, когда она проходила мимо пустой комнаты, что-то двигалось во тьме, но исчезало раньше, чем она успевала обернуться. Силуэт юноши, который она видела на стропилах у себя над головой, казалось, испарялся всякий раз, когда Эмберлин осмеливалась повернуть к нему голову. Трепетал так, словно был соткан из самих теней. Она всегда шла дальше, стиснув зубы, и старалась делать вид, что ничего не замечает.

Она не понимала, что за создание постоянно кралось в темноте и наблюдало за ней. Но, казалось, оно было совершенно очаровано ею. Белых роз в ее комнате больше не появлялось, и, насколько Эмберлин было известно, никто в театре до сих не знал о том, как она в ночи стояла перед дверью Малкольма. Что это за странная тень бродила по Театру Пламени и преследовала ее?

День премьеры стремительно приближался. Малкольм должен был умереть. Но не разоблачит ли ее то... то существо, которое наблюдает из теней? Каковы его намерения в отношении Эмберлин?

Ей нужно было получить ответы.

И поймать одного странного призрака, следующего за ней по пятам, прежде чем он лишит Марионеток последнего шанса на свободу.

* * *

До сегодняшнего вечера Эмберлин, как ей казалось, не видела по-настоящему грандиозного бала. Бальный зал в Театре Пламени был украшен бриллиантами и золотом. Каждый квадратный сантиметр заполняли элегантные парлицианки со сверкающими ожерельями на шеях, подруги и соперницы, оттесненные юбками, доходившими до пят. Ослепительный электрический свет выделял каждое скрытое несовершенство на их коже, замаскированное под слоями пудры.

Как и в Нью-Коре, Эмберлин стояла в стороне, облаченная в платье глубокого королевского синего оттенка. Сегодня ей не нужно было беспокоиться о том, что Малкольм разозлится из-за ее угрюмого выражения, поскольку лицо украшала серебряная маска со звездами, оставляющая открытыми лишь ее пронзительные зеленые глаза. Остальные гости казались почти безликими; они выбрали одинаковые маски животных и потусторонних существ, где были видны лишь кроваво-красные губы женщин.

В честь открытия шоу Марионеток мадемуазель Фурнье настояла провести маскарад, чтобы усилить ажиотаж и разнести по улицам Парлиции сплетни и похвалу об изящных девушках божественной красоты, которые пришли украсить сцену их города. Эмберлин была рада своей анонимности, которая давала ей маска, – без нее пронзительный свет бального зала только подчеркнул бы ее угрюмость. В каждой черточке ее лица, казалось, сквозила жажда смерти.

Вот почему она стояла вдали ото всех и просто наблюдала за суетой гостей, которые сжимали в руках изящные хрустальные бокалы. Она машинально подняла глаза к потолку, почти ожидая увидеть стропила, как над театральной сценой, и скрытое в тенях таинственное создание, наблюдающее за ней.

Кто-то подошел к ней. Сначала она почувствовала пряный мускусный аромат знакомого одеколона. Ее желудок сжался от ужаса, вызванного тем, что Малкольм разыскал ее. Она чуть не согнулась пополам. Когда он заговорил, маска ли́са у него на лице приглушала голос:

– Мы что, дуемся в углу, Эмберлин? – спросил он, прислонившись к стене рядом.

– Малкольм, – произнесла она ровным тоном, хотя сердце ее бешено колотилось.

Он слегка усмехнулся.

– Роль дивы, видимо, никогда тебе не надоест, – сказал он с тихим смешком и придвинулся ближе. Эмберлин напряглась. – Но я разрешаю тебе отогнать каждого гостя, который осмелится приблизиться. Надеюсь, не переусердствуешь. Я не забыл, что ты пыталась провернуть на вокзале.

У Эмберлин пересохло в горле. Она вспомнила, как под весом ее тела ломались кости в пальцах ног, и резко отпрянула от него. Не могла расслабиться в его присутствии. Она издала странный звук, похожий на хрип, и Малкольм тяжело вздохнул.

– Ты все еще расстроена из-за этого, не так ли? – спросил он. – Я должен был напомнить, где твое место, милая Эмберлин. Мои методы, может быть, и жесткие, но разве они не эффективны?

Эмберлин промолчала. Она не знала, что на это ответить. Ей стало холодно, будто она провалилась под лед в бездонное озеро.

– Столько драматизма! На тебе нет ни царапины – пожалуйста, кстати. Дар, который я преподнес тебе, очень силен.

Эмберлин с таким трудом сдерживала горький смешок, что ее плечи затряслись. Дар или все же проклятие? Неужели он искренне верил, что она хотела такой жизни, в которую он заманил ее? Желала ее? Она не могла сформулировать четкий ответ.

– Я знаю, что ты недовольна мной, Эмберлин. Я бы хотел загладить вину. Мне скоро нужно будет кое-куда съездить, и я бы хотел пригласить тебя с собой. – Если Малкольм и заметил, как Эмберлин напряглась от его слов, виду он не подал. – Мне только в радость немного подбодрить тебя. Я сообщу тебе о времени чуть позже.

Выйти куда-то на прогулку? Это последнее, что она ожидала услышать от Малкольма сегодня вечером. Она по-прежнему была напряжена, будто это стало ее второй натурой.

– Конечно, Малкольм, – пропела она сладким, как мед, голосом. – Я буду сопровождать вас.

– Разумеется, ты это сделаешь, – смело заявил Малкольм.

Эмберлин сглотнула. До этого момента она даже не замечала, что отодвигается от него, поэтому быстро выпрямилась и продолжила:

– Но сейчас вы должны меня извинить. Я неважно себя чувствую и хотела бы удалиться в свою комнату – с вашего позволения, конечно же.

Малкольм снова усмехнулся. Эмберлин поразилась тому, какую маску натянула на лицо, чтобы справиться с его присутствием.

– Позволяю, моя принцесса. Все что угодно, лишь бы ты сохраняла свою ауру таинственности.

Эмберлин склонила голову в поклоне и оттолкнулась от стены, игнорируя взгляд Малкольма, устремленный на нее сквозь маску лиса. Она пробиралась через толпу людей, задержав дыхание, потому что от множества неприятных благоуханий одеколона и духов, смешанных с запахами вина и жареной баранины, ее тошнило. Она не обращала внимания и на сестер, которые смотрели ей вслед.

У нее были более важные заботы, чем соблюдение этикета на великосветском балу. Более важные планы на вечер, чем смакование канапе, поданных на теплых серебряных блюдах, и пузырьки шампанского, лопающиеся у нее на языке.

Сегодня вечером, пока вся аристократия Парлиции пребывала в роковой иллюзии, – за сверкающим фасадом, скрывающим мрачную правду о том, кем на самом деле были Марионетки, – Эмберлин бродила по коридорам Театра Пламени. Сегодня вечером она собиралась поймать таинственную тень, преследующую ее по пятам.

Если она выяснит, что оно такое, если раскроет тайну тени и избавится от нее... то сможет осуществить оставшуюся часть плана.

Малкольм никогда не проснется, никогда не встретит следующее утро.

Эмберлин никогда больше не придется танцевать для него, и больше ни одна девушка не погибнет от его руки.

* * *

Эмберлин наслаждалась наступившей тишиной – смех, яркий свет и музыка остались далеко позади. Она покинула бальный зал, даже не оглядываясь, и ей сразу стало легче, будто с груди свалился камень. Она прошла по уже знакомым коридорам театра, направляясь к своей комнате, проскользнула внутрь – бесшумно, словно призрак, на которого собиралась охотиться.

Эмберлин не остановилась, чтобы перевести дух. Не расслабилась ни на мгновение. Она хотела, чтобы эта ночь поскорее закончилась, хотела прорваться сквозь кошмар и оказаться по ту его сторону. Ей нужно было встретиться лицом к лицу с тем, что следовало по ее стопам.

Она схватила плащ из гардеробного шкафа и облачилась в него, так и не снимая маски с лица. Спрятав под ним керосиновую лампу, она вышла из комнаты.

Эмберлин целеустремленным шагом двигалась сквозь темноту. Свечи в канделябрах, висящих на стенах вдоль коридора, еще никто не зажег, поскольку все работники театра хорошо проводили время в золотой сверкающей клетке, коим сейчас был бальный зал наверху. Эмберлин высоко держала голову, а ее юбки развевались позади. Время от времени она оглядывалась через плечо, но не видела ничего, кроме уходящих вдаль коридоров. Она ускорила шаг, свернула за угол... и почувствовала это. Почувствовала его.

Пристальный взгляд, устремленный на нее из темноты ночи.

Она никак не отреагировала на это ощущение, только нервно сглотнула. Продолжила двигаться вперед, не сбавляя темпа, хотя чувствовала, как кто-то прожигает ей спину. Волосы у нее на затылке стояли дыбом. Когда она не обернулась, чтобы признать факт его присутствия, то уловила, что расстояние между ними сократилось, а воздух изменился, наэлектризовавшись от взволнованности. Таинственный незнакомец был уверен, что его не заметили.

Эмберлин петляла по коридорам до тех пор, пока не нашла то, что искала. Ее сердце колотилось в такт шагам, а в животе разливался обжигающий жар. Грудь тяжело вздымалась и опадала от напряжения и страха. Оказавшись в паре десятков шагов от двери Малкольма, она немного замедлилась. Притворилась, что переводит дыхание, хотя на самом деле прислушивалась к окружавшей ее темноте.

До нее донесся странный шорох. Едва уловимый выдох того, кто не хотел быть услышанным, и этот звук пробудил в ней все чувства. Эмберлин не понимала, преследовал ли ее юноша, призрак или что-то совершенно другое, но он звучал так по-человечески. Она потянулась к ручке двери Малкольма.

Призрак подкрался ближе и наклонился так близко к ней, что Эмберлин почувствовала его дыхание рядом со своим плечом.

Она крутанулась на месте, одновременно зажигая фонарь. Ослепительный луч света пронзил темноту, устремляясь к затаившей дыхание фигуре.

Она едва сдержала крик.

Юноша вскинул руки, закрывая лицо, и быстро, словно вспышка молнии, сорвался с места. Черный плащ развевался у него за спиной, пока он уносился в глубину коридора.

Решимость мгновенно охватила Эмберлин.

– Стой! – крикнула она и бросилась за ним в темноту.

Но фигура не замедлилась. Эмберлин следовала за ним по пятам, пока он несся по коридорам, неожиданно сворачивая за углы и выбирая запутанные маршруты. Эмберлин зарычала на бегу, щурясь, когда он исчез в темноте. Затем из-за угла выскользнул кусочек плаща, и она поняла, что все еще идет по следу.

Он с головокружительной скоростью скрылся в густых покровах ночи. Эмберлин продолжала преследовать призрака, уходя все дальше и глубже в театр, чем когда-либо прежде. Бешено колотящееся сердце словно подгоняло ее. Каблуки стучали по полу, и Эмберлин чувствовала, что ее ноги вот-вот сотрутся в кровь. Но ее это не волновало. Она лишь сильнее стискивала зубы, чтобы превозмочь боль. Эмберлин пробиралась мимо вешалок с театральными костюмами вдоль заброшенных коридоров, перепрыгивала через ящик с брошюрами, который призрак сбросил на пол, чтобы задержать ее.

Она влетела за ним в дверь, которую он пытался захлопнуть за собой, и услышала звон шагов по винтовой лестнице из кованого железа, уходящей в зияющую пасть тьмы.

Эмберлин заколебалась – всего на долю секунды, но этого с лихвой хватило, чтобы сбить ее со следа. Она подобрала юбки одной рукой и бросилась вниз по лестнице. Перескочив через последние несколько ступенек, она приземлилась в комнате, от вида которой у нее перехватило дыхание.

Она остановилась и подняла фонарь. Ее тело тут же заледенело.

Тысячи пар глаз смотрели на нее.

Марионетки. Гротескные марионетки с искривленными конечностями и ввалившимися лицами.

Эмберлин вскрикнула и бросилась вперед, сбивая кукол на пол. В ее глазах вспыхнула ярость непонимания.

– Посмотри на меня! – крикнула она в непроглядную тьму, простиравшуюся за пределами света ее фонаря. Ни ответа, ни эха шагов. Эмберлин сглотнула, чтобы прочистить горло от влажной липкости, витавшей в воздухе, и сосредоточилась. На нее был устремлен потусторонний взгляд. Груда камней словно давила на череп. Это заставляло ее чувствовать себя безумной. Дикой.

Он все еще был там. Все еще наблюдал за ней.

Эмберлин медленно прошла вглубь комнаты, напрягая зрение, чтобы разглядеть все и сразу, и прислушиваясь к чужим шагам. С каждым ее шагом свет фонаря открывал ей все больше пространства.

Она оказалась в заброшенном подвале, где хранился сценический реквизит. Здесь стояли ряды полок с потрескавшимися масками, рулонами и отрезами ткани; на напольных вешалках виднелись забытые, устаревшие костюмы из бархата и атласа, изъеденные молью. Краем глаза Эмберлин увидела валявшуюся на полу куклу-клоуна в натуральную величину и с бездонными мертвыми глазами. При виде этого сердце ее подпрыгнуло.

Множество столов были завалены вещами, которые когда-то приносили радость и вызывали слезы на глазах у зрителей театра; теперь они были забыты и заменены новыми и блестящими костюмами, хранившимися этажами выше. Гнетущий запах плесени и старых тряпок наполнял помещение, как нечто осязаемое, как что-то, по чему можно было провести пальцами. И от всего этого каждый судорожный вдох обжигал ее легкие.

Эмберлин вдруг задалась вопросом, не принадлежит ли что-нибудь из этого Эсме.

Мысль пронеслась у нее в голове, словно поезд по рельсам, и Эмберлин сбилась с шага. Нет, сейчас не время воспоминать о погибшей подруге. Эмберлин поспешила вперед, выискивая взглядом таинственную тень в темноте, отчаянно пытаясь понять, кто же наблюдал за ней, преследовал ее, словно хотел выведать все секреты. Она скользила пальцами по столам с заброшенным реквизитом, пока осматривалась по сторонам.

Внезапно ее рука наткнулась на что-то холодное и металлическое, и Эмберлин остановилась. Она вытащила стальную трубу длиной с ее предплечье с зазубренным краем – забытый обломок строительных лесов, поняла она. Эмберлин крепче сжала его и вернулась к своей охоте.

Она снова оглядела комнату.

– У меня есть оружие, – объявила Эмберлин тысячам глаз, наблюдавших за ней из темноты, и неуклюже взмахнула трубой. Ее рука дрожала. – Клянусь, я причиню тебе боль, если придется. Мне нужны ответы.

По комнате пронесся смешок. Он... он смеялся над ней.

Эмберлин повернулась и направила свет фонаря на то место, откуда доносился смех. Что-то промелькнуло в темноте, и ее глаза расширились. Не мешкая ни секунды, она бросилась вперед, спотыкаясь и сметая со своего пути поломанный реквизит и расставленные вешалки с костюмами, пока перед ней не замаячила стена подвала. В дальнем углу притаились тени.

Она почувствовала на себе пристальный взгляд. Почувствовала, как он прожигает кожу, как глаза прячутся в последней тени, которую незнакомец смог найти. Трепет от победы прокатился по телу Эмберлин, и она остановилась. С торжествующим видом уставилась в темный угол и крепче сжала трубу. Ликование наполнило ее жаром, противоречащим бешено колотящемуся сердцу.

Она шагнула вперед и с удовлетворением заметила, как луч света скользнул по паре черных кожаных ботинок. Они зашевелились, словно их хозяин хотел убежать, но деваться было некуда.

– Не надо, – прошипел низкий голос.

Губы Эмберлин искривились в нездоровой улыбке, больше напоминающей оскал хищника, который знает, что одолел жертву и скоро почувствует тепло крови между челюстями.

Она подняла фонарь и направила весь свет на фигуру в углу.

Глава XIII. Юноша в тени

Ее удивил не его внешний вид. Дело было не в том, что она ожидала встретить дряхлого монстра, надвигающегося на нее с разинутой пастью, а вместо этого обнаружила парня своего возраста, который смотрел на нее разъяренными глазами. И даже не в том, что кожа его, казалось, подрагивала и распадалась на клубящиеся пылинки там, где на нее падал свет.

На самом деле Эмберлин удивило ошеломляющее чувство узнавания, которое пронзило грудь в тот момент, когда он появился в поле ее зрения.

Он сильнее прижался к стене, пытаясь спрятаться от света ее фонаря.

– Убери это от меня! – прорычал он.

Эмберлин сделала, как он просил, слишком потрясенная, чтобы действовать как-то иначе или воспротивиться приказанию. Непроглядные тени снова поглотили его лицо – остались видны лишь очертания губ, волевой нос и темные волосы, свисавшие беспорядочными прядями ему на лоб и наполовину скрывавшие сердитые глаза. В темноте кожа его вновь затвердела, став неотличимой от обычного человека, и Эмберлин невольно задалась вопросом, а не привиделось ли ей то, как его кожа превращается в сверкающую пыль? Она сорвала со своего лица маску, чтобы получше рассмотреть его, и уронила ее на пол с глухим стуком.

– Кто... кто ты? – Эмберлин запнулась. Труба безвольно повисла в ее руке. Она была уверена, что они никогда не встречались, – это попросту невозможно. Как часто Эмберлин сталкивалась со странными юношами, которые на свету больше походили на безликих существ, наполовину состоящих из пыли, и обменивалась с ними любезностями? Она понимала, что никак не могла знать его, но... Что, если это не так? По ее рукам пробежали мурашки, несмотря на теплый плащ.

Брови призрака нахмурились – всего лишь намек на выражение лица, скрытого в темноте.

– Кто я? Может быть, лучше спросишь, что я? – Его голос был ровным, насмешливым, как будто он искренне удивлялся тому, почему Эмберлин сразу не потребовала рассказать, что за чудовище скрывается в тени декадентского театра Парлиции.

Эмберлин сглотнула, а потом заговорила снова, стараясь звучать уверенно. Бесстрашно.

– Кто. Ты? – отчеканила она.

Юноша издал еще один сардонический смешок, и Эмберлин прищурила глаза.

– Этьен, – наконец ответил он. – И я уже знаю, кто ты, Эмберлин. Кажется, мадемуазель Фурнье только о тебе и говорит. Хотя мне очень любопытно, почему ты гналась за мной по коридорам, как сумасшедшая, и загнала в угол в подвале, держа трубу в руках.

Эмберлин удивленно выдохнула.

– Ч-что? Нет, это ты преследовал меня!

– Не я сейчас размахиваю оружием, – пожал плечами Этьен, с вызовом глядя на нее.

Эмберлин растерянно уставилась на него.

– Почему у меня такое чувство, будто я тебя знаю? – спросила она надтреснутым голосом. На лице Этьена промелькнуло недоумение, но оно исчезло так же быстро, как появилось.

– Может быть, ты просто спишь, – тихо сказал он, словно пытаясь убаюкать ее.

– Нет, это не так, – огрызнулась она. Не собиралась вестись на его обман. – Откуда я тебя знаю, Этьен? Почему ты кажешься мне таким знакомым?

Эта мысль не давала ей покоя. То же самое она ощущала, когда сжимала браслет с выгравированным незнакомым именем. На лице Этьена отразилось какое-то смутное узнавание. Словно воспоминание о воспоминании, которое она не могла ухватить, как бы сильно к нему ни тянулась.

– Могу тебя заверить, что мы никогда не встречались. Я не знал тебя, пока ты не появилась в моем театре.

– Как долго ты следил за мной?

– Боже мой, клянусь, у меня есть дела поважнее, чем следить за тобой.

Его беспечность вызвала у нее в груди бурю негодования.

– И все же каждый раз, когда выхожу в коридор, я чувствую, как ты наблюдаешь за мной, – отрезала она.

Уголок рта Этьена приподнялся.

– Ты просто заинтриговала меня.

При этих словах живот Эмберлин сжался. Она шагнула вперед и замешкалась, когда Этьен с едва слышным вздохом отпрянул от приблизившегося света. Ее сердце гулко застучало в ушах, и она прищурилась, пытаясь разглядеть черты его лица, вспомнить, какое место он занимает в ее воспоминаниях. Был ли он призраком? Духом, который часто навещал ее в ночных кошмарах? Или, возможно, во снах?

– Что ты? – неуверенно спросила она.

– Ах, вот и вопрос, которого я так ждал. – Полуулыбка Этьена снова превратилась в ухмылку, предвещавшую нечто недоброе. – Кто знает. Вот так, и только так. Что-нибудь еще? И, может, прекратишь тыкать в меня трубой и вернешься в свою комнату? Продолжай бродить по коридорам в поисках своего Кукловода, а меня оставь в покое. – Он вдруг расхохотался. – Кстати, а что ты делала у его двери той ночью? Хотела причинить ему боль? Разорвать нити, которые вас связывают?

Эмберлин опустила трубу, и у нее внутри все затрепетало. Разорвать нити?

– Ты знаешь? Знаешь, кто он на самом деле? – прошептала она. Но Эмберлин уже знала ответ, потому что проклятие не проснулось и не сковывало горло, задушив ее.

Он знал правду, а значит, она могла говорить свободно.

Лицо Этьена окаменело, улыбка исчезла, а ноги Эмберлин, казалось, стали ватными.

– Возможно, – ответил он, но больше не произнес ни звука.

– Что ты знаешь? – в отчаянии спросила Эмберлин. Ее до глубины души потрясло то, что она разговаривала о Малкольме с кем-то, кроме сестер. – Откуда ты знаешь? Скажи мне, или я снова направлю на тебя свет.

Она шагнула вперед, угрожающе приподняв фонарь. Луч света коснулся его подбородка, и он тут же распался, превращаясь в танцующие в воздухе крупицы пыли и тени. При виде этого зрелища она проглотила ком, подступивший к горлу.

– Пожалуйста, – прошептал он. Его голос мгновенно стал тихим и умоляющим и утратил прежние резкие нотки. – Опусти фонарь. Мне больно.

Эмберлин сделала, как он попросил, а боль в его словах заставила ее почувствовать себя виноватой. Несмотря на сложившуюся ситуацию, в глубине души она совсем не хотела его ранить, однако это не помешало ей наброситься на него с вопросами.

– Тогда расскажи мне, что ты знаешь. Скажи мне, кто ты, Этьен, – потребовала она, хотя голос ее дрожал. – Что ты знаешь о моем Кукловоде, если кроме него никто не может говорить об этом? Я устала от игр. Я причиню тебе боль, если это вообще возможно. Если ты еще не призрак.

Как бы страшно ей ни было, она все равно должна узнать больше. Невозможно было представить, чтобы кто-то посторонний знал правду, потому что Малкольм не рассказал бы об этом ни одной живой душе, а Марионетки просто подавились бы словами. И что подумал Этьен, увидев ее перед дверью Малкольма? Собирался ли он кому-нибудь рассказать о ее намерениях?

Этьен вздохнул.

– Похоже, ты действительно такая дива, как о тебе говорят в театре. Должен сказать, я разочарован. Я думал, у тебя будет... более глубокая душа. – Он склонил голову набок и удрученно покачал ею. Выражение его лица внезапно стало задумчивым и отстраненным. – Возможно, мне не следовало позволять любопытству брать надо мной верх.

– Что ты...

Но не успела Эмберлин закончить предложение, как Этьен дернулся, а ей в голову полетело что-то тяжелое. Она вскрикнула и резко пригнулась, закрывая лицо руками и едва не выпустив фонарь. Эмберлин оглянулась посмотреть на то, что едва не задело ее, но тут позади нее раздался грохот. На полу лежала книга с раскрытыми страницами и треснувшим от падения корешком.

– Ты ведь мог... – растерянно закричала Эмберлин и резко повернулась, приготовившись выплюнуть яд.

Но Этьен исчез, снова растворился в темноте. На нее смотрели лишь глаза гротескных марионеток, нити которых были перепутаны между собой.

* * *

Эмберлин остервенело обыскивала подвал, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать рвать на себе волосы. Свет фонаря так и не позволил ей разглядеть фигуру Этьена. Она перерыла реквизит в каждом углу, прошлась по всем рядам с марионетками и сорвала все костюмы с вешалок, но его нигде не было. Он исчез. Растворился в воздухе. Опять. И она не могла понять, как ему это удалось.

В подвал вел только один путь, помимо того, по которому пришла она. Дверь, которая, казалось, со временем наглухо запечаталась сама собой. Но если бы он решил скрыться в коридорах театра, то Эмберлин бы услышала его шаги по железной лестнице, эхом отдававшиеся над ней. Нет, он просто в один момент был здесь, а в следующий – уже исчез.

Эмберлин вернулась на то место, где впервые столкнулась с ним и загнала в угол, но оттуда ему некуда было бежать. Она держала фонарь прямо перед собой и осматривала пол, пытаясь найти зацепку, все, что могло хоть немного рассказать ей об Этьене. В одном из углов были беспорядочно свалены рваное темно-синее одеяло и заплесневелая подушка. Похоже, он жил здесь, внизу. Эмберлин нахмурилась, приблизившись к вещам.

Сотни и сотни спичек, некоторые из которых сгорели дотла, а другие лишь слегка обуглились с одного конца, валялись на полу вокруг его импровизированной постели. Эмберлин наклонилась и, подняв одну спичку, помахала ею перед лицом.

Значит, ему нравилось играть с огнем?

Тут ее внимание привлекло кое-что еще. Стопка книг в стороне была перевернута, словно он наткнулся на нее, пытаясь сбежать. Эмберлин поднесла фонарь поближе и прищурилась, но так и не смогла разобрать ни одного названия.

Она повернулась, чтобы найти томик, который едва не ударил ее по голове, и подняла его. Книга оказалась тяжелой, а страницы трещали, будто она была старше театра, под которым находилась. Немного полистав ее, Эмберлин наткнулась на напечатанные изображения существа, похожего на монстра. На чудище с выпущенными острыми когтями и раскрытой пастью, из которой вытекала слюна. Эмберлин, поморщившись, вздрогнула и захлопнула ее.

Потом оглядела подвал и снова уткнулась в книгу. Эмберлин надеялась, что это была его любимая. Одна из немногих вещей, которыми Этьен по-настоящему дорожил. Но он не получит книгу обратно, пока не ответит на все ее вопросы. Возмущенно фыркнув, Эмберлин сунула томик под мышку и зашагала прочь.

Эмберлин направлялась по коридорам обратно в свою комнату, прижимая к себе книгу, почти ожидая снова почувствовать на себе его тяжелый взгляд. Ожидая узнать, не придет ли он за своей дорогой вещицей. Надеясь, что он материализуется прямо перед ней. Эмберлин шла медленно, напрягая слух, чтобы расслышать шуршание плаща по каменным плитам или сдержанное дыхание у своего уха. Но ничего не слышала. Он больше не следовал за ней по пятам, и эта мысль вызвала у нее странное разочарование. Теперь, когда он исчез, молчаливое общество создания из темноты казалось более желанным, чем настоящая пустота театра.

Возвращаться в бальный зал Эмберлин не хотелось. Она и без того была измотана, и у нее просто не осталось сил изображать фальшивые улыбки и нежный звонкий смех, как, она была уверена, делали сестры. Все ее тело ныло от усталости, а в голове роилось множество вопросов и мыслей.

Она ни на шаг не приблизилась к ответам. Кем был этот юноша, который на свету превращался в крупицы пыли, который, казалось, исчезал по своей воле, который преследовал ее по пятам и наблюдал, как она стоит у спальни Малкольма? Который запустил книгу ей в голову, а затем словно растворился в воздухе? Если он знал правду о Малкольме – хотя Эмберлин не представляла откуда, – то собирался ли он рассказывать кому-то о том, что Эмберлин околачивалась возле спальни Кукловода той ночью? Намеревался ли растоптать их последний шанс на свободу?

И почему Эмберлин была так уверена, что встречала его раньше? Она не знала, посещала ли когда-нибудь раньше Парлицию, – и никогда не узнает об этом, если не вернет все свои воспоминания. Возможно ли, что она знала его в прежней жизни, которую не могла вспомнить? Эмберлин была уверена, что между ними есть какая-то связь. И эту истину невозможно игнорировать. Каким-то образом она знала его. И, казалось, он тоже был с ней знаком – иначе зачем так упорно преследовал ее по всему театру?

В голове крутилось слишком много новой информации – больше, чем она могла вынести. Тем более Эмберлин уже раздумывала над планом мести Малкольму и о том, как спасти себя от проклятия, которое уничтожало ее изнутри.

Она завернула за последний угол перед своей комнатой.

И замерла.

Мгновенно встретилась взглядом с Алейдой и поняла, что в этот раз не сможет отвернуться и убежать. Алейда стояла в пышной нежно-розовой юбке, в одной руке держа фонарь, а в другой – что-то завернутое в салфетку.

– Эмберлин, – тихо произнесла она, вплетая в ее имя нотку облегчения. – Где ты была? Я увидела, как ты в спешке уходила, и пошла следом, но твоя комната была пуста и... Что это?

Эмберлин опустила глаза. Она по-прежнему крепко сжимала книгу и часть трубы с фонарем. Как она могла забыть избавиться от них? Тихо выругавшись, она уставилась на Алейду и попыталась изобразить невинность.

– Зачем ты носишь это с собой, Эмбер?

Эмберлин ничего не ответила, лишь шагнула вперед, сокращая между ними расстояние. Когда она собралась обойти подругу, Алейда расправила плечи и встала у нее на пути.

– Эмбер, – настойчиво позвала Алейда. – Где ты была?

Эмберлин не сдержала горькой улыбки, тронувшей уголки губ.

– Ты не поверишь мне, если я попытаюсь все объяснить, – сказала она и прошмыгнула мимо.

– А ты попробуй. – Алейда направилась следом и, встав плечом к плечу, всмотрелась в лицо Эмберлин. – У тебя такой вид, будто ты увидела привидение, – прошептала она.

Эмберлин остановилась и повернула голову, чтобы посмотреть на Алейду. Ее губы были слегка приоткрыты, а глаза – полны тревоги и слез, мерцавших в свете фонаря. На нижних веках залегли тени, говорившие о беспокойных ночах.

В груди Эмберлин что-то дрогнуло. Ей вдруг захотелось обнять лучшую подругу. Захотелось прижаться к ее груди, разрыдаться и рассказать ей обо всем – о юноше из подвала театра, чья кожа словно состояла из мелких крупиц пыли; о юноше, который просто не мог принадлежать этому миру и которого она, казалось бы, откуда-то знала. О своем решении убить Малкольма. О том, что проклятие пронзило ее, когда она ступила на земли Парлиции. О наказании Малкольма, о зияющей дыре, которую Эсме своей смертью оставила у нее в груди и которая стала еще глубже, когда Алейда отказалась бежать с ней.

Эмберлин хотела, чтобы кто-то разделил с ней бремя, помог ей все понять, помог излечиться. Она хотела, чтобы Алейда отговорила ее приставлять нож к шее Малкольма и пообещала умчаться с ней в ночь, чтобы встретить вместе все, что последует за этим.

Но Эмберлин не сдвинулась с места. Она дрожала всем телом, но внешне оставалась непоколебимой. Когда планировала побег, она старалась держать Алейду на расстоянии, чтобы та не вмешалась и не остановила ее. Теперь же в глубине ее сознания зрел более мрачный и коварный план – еще одна причина держать Алейду подальше. Чтобы она не была замешана в заговоре с целью убийства их Кукловода, чтобы не страдала от тяжести бремени, которое Эмберлин желала нести в одиночку. И своего, и остальных сестер.

Она протиснулась мимо Алейды и распахнула дверь своей спальни как раз в тот момент, когда услышала вздох.

– Послушай, мне жаль. Могу я начать сначала? Я принесла тебе это.

Эмберлин невольно остановилась и, повернувшись, посмотрела на Алейду. Сестра уже раскрыла салфетку, чтобы показать пять нежных шоколадных конфет.

– Я знаю, что ты любишь шоколад, а еще ничего не ела сегодня. Я подумала, они могут тебе понравиться. – Она протянула ей сверток. – Пожалуйста, давай прекратим игнорировать друг друга. Я скучаю по тебе. Я скучаю по своей лучшей подруге. – Голос Алейды стал тихим и умоляющим. – Я знаю, что ты пыталась сбежать. В тот день, на вокзале. Не сразу, но я поняла, что именно ты хотела сделать. И я очень сожалею, что ты, должно быть, прошла через ад после этого. Но по крайней мере теперь мы точно знаем, что не можем уйти, и надо просто научиться жить с этим. Если поговоришь со мной, расскажешь о своих чувствах, я смогу помочь. Прошу.

У Эмберлин перехватило дыхание, и она на короткое мгновение заколебалась. Ей так много всего хотелось рассказать. Но если начнет, то не сможет остановиться – и не добьется этим ничего, кроме того, что втянет лучшую подругу в смертельный план, от которого твердо намеревалась держать ее подальше. Слегка покачав головой, Эмберлин протиснулась мимо Алейды и ее протянутых рук, полных шоколадных конфет, и скрылась в спальне.

Она закрыла за собой дверь и положила трубу с фонарем на тумбочку, прежде чем провернуть ключ в замке. Потом осмотрела неосвещенную комнату и сильнее прижала книгу к груди, словно та могла защитить ее от всего, что скрывалось в тенях. Она почти ожидала увидеть тяжелый взгляд и горящие глаза. Но не обнаружила в темноте ничего.

Она услышала глухой удар за спиной, когда Алейда прижалась лбом к двери.

Она услышала голос Алейды, приглушенный деревом:

– Я буду здесь. Я буду рядом, когда ты захочешь поговорить.

Эмберлин притворилась, что не чувствует, как горячие слезы катятся по щекам, а чувства захлестывают ее с головой.

Ей отчаянно хотелось рассказать, что происходит, но еще больше она хотела защитить ее.

Глава XIV. Первое падение Фауста

Глубокой ночью, когда пропели часы на древней башне, разнося мелодию над покрытыми инеем крышами Парлиции, Эмберлин сидела в постели, накрывшись одеялом по пояс. Книга Этьена раскрытой лежала у нее на коленях. На прикроватной тумбочке горел фонарь, а в камине мерно полыхал огонь. Прищурившись, Эмберлин перелистывала страницы и время от времени поднимала взгляд на тени в своей комнате, надеясь, что таинственный юноша вернется. Она сотню раз прокрутила в голове их странную встречу, но каждый раз возвращалась к двум фактам. Она была уверена, что раньше они каким-то образом встречались. И что ей очень хотелось увидеть его снова, чтобы его появление утолило ее любопытство. Эмберлин представляла, как его необычные руки словно из пыли ласково гладят книгу, лежащую сейчас у нее на коленях. Снова и снова задавалась вопросом, кто он такой и что собой воплощает.

Эмберлин не поняла ни слова из того, что было написано в пыльном фолианте, однако он выглядел настолько древним, что там точно должно было содержаться что-то важное. Нечто такое, что много значило для таинственного теневого юноши, раз он хранил его рядом с собственной постелью. Монстры не хранят вещи. Монстры не умеют читать. Так откуда же у него эта книга?

Вскоре Эмберлин бросила переводить замысловато написанные чернилами иностранные слова, по которым водила кончиками пальцев, и обратила внимание на картинки.

Сверкающие челюсти. Заостренные когти. Мертвое тело в луже крови и со странными символами, отмечающими землю вокруг. При виде каждого изображения Эмберлин вздрагивала, ей казалось, словно из темного угла комнаты вот-вот выскочит что-то страшное и схватит ее, но она все равно не могла оторваться от просмотра.

Рассеянно поглаживая пальцами имя на браслете, она перевернула следующую страницу и нахмурилась. Там, в середине книги, лежала неиспользованная спичка. Этьен отметил место. Эмберлин тут же выпрямилась и с усиленным интересом уставилась на страницу. Пытаясь прочесть название, она прищурилась, словно только так могла раскрыть его значение.

Но этот странный язык был ей совершенно незнаком.

Взгляд ее упал на изображение, и она чуть не отпрянула. На нем были запечатлены две фигуры, стоящие лицом друг к другу. Одна из них раскинула руки в стороны, как будто дирижировала оркестром. Другая сгорбилась, сжимая в кулаке рукоять ножа, который был погружен глубоко в его грудь – все выглядело так, будто он сделал это сам с собой. Эмберлин прищурилась, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть детали. Выражение отчаяния на лице того, кто держал оружие. Ликование в глазах того, кто поднял руки. Кто, казалось, изучал ее в ответ.

Эмберлин все же отпрянула, а сердце у нее внезапно ушло в пятки. Она захлопнула книгу и, проверив, на месте ли спичка, осторожно положила ее на пол. Свернувшись калачиком, уставилась на пустую красную обложку и смотрела на нее до тех пор, пока ее пульс не выровнялся.

Она не знала точно, что именно увидела на странице. Но у нее была догадка, почему таинственный юноша отметил эту страницу с одними изображениями.

Эмберлин молча теребила пальцем браслет на запястье, пока мысли беспокойно метались у нее в голове. Юноша, обитавший в заброшенном реквизиторском подвале, знал о ее проклятии. Он также каким-то образом заполучил книгу, в которой, казалось, в подробностях описывалось все то, что с ней происходило. Он преследовал ее с какой-то целью. Однако она не понимала ни слова и нуждалась в ком-то, кто помог бы ей разобраться с переводом. Возможно... она нуждалась в помощи того, кто готов предложить ей все, что она пожелает.

Эмберлин вздохнула, глубже зарываясь в простыни. Наконец, она поняла, что делать дальше.

Завтра она нанесет визит мадемуазель Фурнье. План был не идеален, но если Эмберлин сможет проявить мимолетный интерес к содержанию книги, то, возможно, мадемуазель Фурнье прольет немного света. Возможно, Эмберлин узнает, что написано на страницах, которые, насколько она была уверена, каким-то образом описывали проклятие, текущее по ее венам и венам ее сестер.

* * *

Малкольм выглядел необычайно довольным собственной щедростью, и Эмберлин хотелось стереть с его лица самодовольную улыбку. Он стоял в фойе Театра Пламени, одетый в свое лучшее шерстяное пальто и дорогой цилиндр, и наблюдал за оживленной суетой. Золотистое сияние утреннего солнца окружало его. Он ворвался в столовую и объявил за завтраком, который Эмберлин едва успела проглотить, что собирается отпустить танцовщиц на прогулку по Парлиции, раз уж по выходным у них нет репетиций.

Марионеток тут же охватило волнение, и они поспешили в комнаты, чтобы надеть свои самые теплые платья и пальто и причесать волосы. Эмберлин проигнорировала их приглашения подготовиться вместе и вместо этого удалилась в свою спальню. Теперь, когда она подошла к Малкольму в фойе, одетая только лишь в простое платье с длинными рукавами и без пальто, которое согрело бы ее, Марионетки прервали оживленные разговоры и вопросительно посмотрели на нее. Высоко подняв подбородок, несмотря на нервные спазмы в животе, Эмберлин направилась прямиком к Кукловоду.

– Сэр, – сказала она, ожидая, когда он обратит на нее внимание. Она прекрасно знала, что на публике к нему надо обращаться со всеми почестями. – С вашего позволения, я бы хотела остаться.

Эмберлин проигнорировала Розалин, скривившуюся от смущения, и сосредоточилась на Малкольме. Он смотрел на нее, склонив голову набок.

– Позволь уточнить. Ты, Эмберлин, не хочешь увидеть Парлицию? Другой такой возможности у тебя не будет, знаешь ли. Как только начнется шоу, я буду слишком занят, чтобы согласовать такие поездки.

В груди Эмберлин заныло от нетерпения, но она быстро подавила это чувство. Ночью она отправилась спать с твердым намерением осуществить сегодня другие планы и собиралась довести каждый из них до конца.

– С вашего позволения, сэр, – повторила Эмберлин, ничего больше не объясняя.

Малкольм огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, кто их слушает. По фойе сновали различные служащие Театра Пламени, украдкой поглядывая на труппу. Его губы сжались в тонкую линию. Эмберлин прекрасно знала, что у него должна быть веская причина, чтобы отказать в столь простой просьбе. Особенно когда вокруг находились другие люди, наблюдающие за его реакцией.

В конце концов напряжение спало, и Малкольм пожал плечами.

– Оставайся, если предпочитаешь дуться в своей комнате вместо прогулки по городу. Давайте, девочки, пора идти. – Он поманил к себе элегантно одетых молодых ребят, апатично слонявшихся вокруг, и те внезапно оживились и поспешили вперед, обходя Марионеток с фланга. – Наши сопровождающие проследят, чтобы ни к кому из вас не приближались посторонние.

Ее сестры начали выходить из парадных дверей, и Эмберлин покачала головой. Она подпрыгнула, когда перед ней остановилась Розалин, а Алейда встревоженно плыла позади, прислушиваясь к их разговору.

– Ты сошла с ума? – резко спросила Розалин, помогая Эмберлин восстановить равновесие.

– Нет. Устала, – коротко ответила Эмберлин и развернулась на каблуках. Она пошла прочь, даже не останавливаясь помахать сестрам на прощание, когда они отправились исследовать улицы, которые ей так отчаянно хотелось увидеть.

– Скорее, не хочешь проводить с нами время, – услышала она бормотание Розалин у себя за спиной. Эмберлин вздрогнула, но продолжила упрямо идти вперед, пока шум удаляющихся Марионеток не превратился в тихий гул.

Она быстро заглянула в свою комнату, чтобы взять древний фолиант, который украла у юноши из заброшенного подвала с реквизитом, а затем отправилась на поиски кабинета мадемуазель Фурнье.

Долго искать не пришлось. Позолоченная дверь находилась прямо по центру широкого коридора, облицованного роскошным мрамором и залитого ярким светом. На золотой табличке было выгравировано имя мадемуазель Фурнье. Эмберлин встала лицом к двери, чувствуя, как сердце ее бешено заколотилось.

Мадемуазель Фурнье сказала, что Эмберлин может обращаться к ней по любому поводу, и все же это не означало, что она доверит кому-то свои секреты – не тогда, когда, казалось, была так близка с Малкольмом. Но какой еще выбор был у Эмберлин? Она не умела читать на их языке, и ей нужен был кто-то, кто раскроет тайны древнего фолианта. Она должна выяснить, что известно Этьену.

Эмберлин глубоко вздохнула и постучала костяшками пальцев по массивному дереву, крепко сжимая книгу.

Она не могла сказать, послышались ли ей шаги по ту сторону или то был стук ее сердца, но вскоре дверь распахнулась, и на пороге показалась мадемуазель Фурнье. Из кабинета донесся аромат сладких духов.

– Эмберлин! Доброе утро, прелесть моя. Чем я могу тебе помочь?

Эмберлин посмотрела на нее. Мысли ее путались, словно нити у марионеток, оставшихся в реквизиторском подвале. Она внимательно изучала лицо мадемуазель. Ее глаза были широко раскрыты. Казались такими честными. Она улыбалась так, словно была искренне рада видеть ее.

Эмберлин одарила мадемуазель Фурнье, как ей казалось, широкой, очаровательной улыбкой. Она присела в небольшом реверансе.

– Здравствуйте, – сказала она на родном языке мадемуазель Фурнье, пытаясь повторить слова, которые местные использовали в качестве приветствия. – Надеюсь, я вас не побеспокоила, но не могли бы мы поговорить несколько минут?

Лицо мадемуазель Фурнье просияло.

– Конечно! Пожалуйста, проходите. – Она распахнула двери пошире и отступила в сторону. Эмберлин нерешительно проскользнула в кабинет руководителя Театра Пламени. – Вы не отправились вместе с остальными на экскурсию по городу?

Осмотревшись по сторонам, Эмберлин быстро ответила:

– К сожалению, нет. Я предпочитаю проводить свободное время в помещении. Не люблю холод, а у вас в театре так чудесно и тепло.

Книжные шкафы едва ли не ломились от книг в кожаных переплетах, полки были заставлены всевозможными безделушками и флакончиками духов, а из каждой щели торчали оторванные листки бумаги. В центре комнаты возвышался письменный стол, на котором стопками лежали папки, бумаги и старые корешки билетов. Среди беспорядка также стоял изящный фарфоровый чайник, из которого исходил манящий пар. Сквозь тонкие нотки духов, висящие в воздухе, Эмберлин уловила аромат сладкого чая, и у нее потекли слюнки.

Мадемуазель перехватила ее взгляд.

– Ох, я вас понимаю. Сама люблю роскошь и лучше поудобнее устроюсь на диване с чашечкой чего-нибудь горячего, чем буду мучиться с отмороженными пальцами на ногах. С учетом сказанного, не хотите ли вы чаю? – предложила она, открывая фарфоровый шкафчик у дальней стены и доставая изящную чашку. Она указала на стул перед рабочим столом, на котором царил настоящий хаос. Эмберлин кивнула, соглашаясь на чай, и неспешно устроилась в зеленом вольтеровском кресле, пытаясь унять тошноту.

Через несколько мгновений мадемуазель Фурнье поставила перед ней чашку на блюдце с восхитительно сладким чаем. Эмберлин поблагодарила ее и моментально выпила ароматный напиток, чувствуя, как успокаивающее тепло разливается по горлу.

Мадемуазель Фурнье опустилась на кресло по другую сторону стола.

– Чем я могу вам помочь? – Она улыбнулась, с любопытством глядя на Эмберлин поверх чашки, а потом сделала изящный глоток.

Сейчас или никогда.

Эмберлин оторвала книгу от груди и положила ее на стол. Мадемуазель Фурнье опустила на древнюю вещицу удивленный взгляд.

– Я нашла эту книгу и хотела бы узнать, что там написано. Она показалась мне... весьма занятной. – Эмберлин запнулась, увидев выражение лица мадемуазель Фурнье. Та со стуком поставила чашку на блюдце и протянула руку, коснувшись обложки. Ее рот тут же приоткрылся, а брови поднялись.

– Боже мой, где ты ее нашла?

Услышав потрясенный тон мадемуазель Фурнье, Эмберлин почувствовала, как ее сердце на мгновение замерло. Неужели она совершила ужасную ошибку?

– Я... э-э, просто бродила по театру. Исследовала коридоры. Вот так случайно и нашла ее. – Эмберлин беззаботно, как она надеялась, пожала плечами и сосредоточила внимание на книге перед ней. Попыталась придать лицу спокойное выражение, которое не выдало бы вины.

К облегчению Эмберлин, мадемуазель Фурнье рассмеялась.

– Я знаю эту книгу! Она из коллекции театра. У нас есть небольшая библиотека в особом месте. Основатель Театра Пламени очень любил книги вроде этой и хранил их у себя в тайнике. Мы сберегли их, а со временем собрали целую коллекцию. – Мадемуазель провела наманикюренными пальчиками по корешку, и ее улыбка угасла. – За последние несколько лет некоторые книги пропали, в том числе и эта. Именно поэтому мы переместили библиотеку и закрыли ее от посторонних глаз, чтобы уберечь и спасти. Как странно, что вы случайно нашли ее.

– О чем эта книга? – спросила Эмберлин, поспешно отводя взгляд. – Картинки такие... – Она не знала, как закончить.

– Ужасные, не так ли? Я как-то сама полистала ее, но много не выдержала. – Мадемуазель Фурнье вздрогнула, словно перед ее мысленным взором вновь предстали пугающие изображения из книги. – В ней содержится подробная история оккультизма. Черная магия. Должно быть, какая-то мрачная легенда или таинство, восходящее к незапамятным временам.

Она снова уставилась на книгу, а потом медленно перевела взгляд на Эмберлин. Та подалась вперед, чтобы расслышать каждое слово.

– Что ж, спасибо тебе, Эмберлин. За то, что вернула реликвию. Теперь я могу вернуть ее обратно в библиотеку. – Мадемуазель Фурнье протянула руку, будто хотела закрыть книгу и пододвинуть к себе.

Паника охватила Эмберлин столь сильная, что она едва не хлопнула ладонью по страницам. Ее сердце бешено заколотилось из-за того, что она чуть не лишилась этой важной вещицы.

– Нет! То есть, мне очень жаль, но я бы очень хотела оставить ее себе. Видите ли, мне больше нечего читать.

Мадемуазель Фурнье выглядела озадаченной, переводя взгляд с Эмберлин на книгу.

– И вы хотите почитать ее? Содержание не для милых юных леди. У меня здесь есть много других, более увлекательных книг, и вы можете взять любую, когда захотите. – Она махнула рукой в сторону книжных шкафов, но Эмберлин решительно покачала головой.

– Нет, прошу. Мне нравится, как выглядит эта. – Она слышала, что ее голос звучит слабо и почти умоляюще. Жалко. Но она хотела именно эту книгу. Она была ей необходима. Эмберлин всей своей душой желала понять, кто такой Этьен, что он знает и кем на самом деле был, чтобы она могла решить, что делать дальше. Придумать, как сделать так, чтобы он не помешал ее планам, а также, возможно, узнать больше о проклятии, которое течет в ее жилах. И она не сможет исполнить ничего из этого, если у нее заберут книгу до того, как она переведет хоть одно слово.

– Эта книга ужасно старая и бесценная, Эмберлин. – Мадемуазель Фурнье прикусила губы, накрашенные ярко-красным. Эмберлин ничего не сказала и просто смотрела на нее, положив руку на книгу.

В конце концов, мадемуазель Фурнье снова расплылась в улыбке, и Эмберлин с трудом удержалась, чтобы от облегчения не откинуться на спинку кресла.

– О, хорошо. Вы можете оставить ее себе, но при условии, что отдадите мне прямо в руки перед вашим отъездом в Нью-Кору. И только потому, что вы, похоже, очень удачливая, Эмберлин. До вас никому не удалось найти эту древность.

В голове у Эмберлин промелькнул образ старых книг, сложенных стопкой около импровизированной постели Этьена. Она улыбнулась в ответ и кивнула.

– И вот еще. – Мадемуазель Фурнье встала и начала рыться на книжных полках. Она вытащила небольшой томик, обернутый в изумрудно-зеленую бумагу, и осторожно вложила в руки Эмберлин. – Это словарь для перевода. Он поможет разобраться в написанном.

– Спасибо, мадемуазель!

Мадемуазель Фурнье улыбнулась в ответ, и Эмберлин встала.

– Просто обращайтесь с ними аккуратно, моя дорогая.

Эмберлин кивнула и направилась к двери так быстро, как только могла, при этом стараясь не показаться слишком грубой. Но на пороге она остановилась и обернулась, прижимая книги к сердцу.

Она не могла позволить, чтобы Малкольм узнал об их разговоре.

– Мадемуазель... Малкольм... он не разрешает нам читать то, что не выбрал сам. Ничего, если...

Лицо мадемуазель Фурнье напряглось.

– Он не разрешает вам читать? – ошеломленно спросила она.

– Нет, нет, я не говорю, что он не разрешает. – Эмберлин выдавила из себя беззаботный смешок, пытаясь исправить ситуацию. – Просто предпочитает, чтобы мы этого не делали. Он говорит, что это отвлекает нас от танцев. Мешает сосредоточиться. Но я считаю, что чтение помогает.

Мадемуазель Фурнье смягчилась и подняла руку, показывая, что Эмберлин не нужно больше ничего говорить. Ее глаза блеснули, и она прижала палец к губам.

– Как старомодно! Это будет нашим секретом, моя дорогая, – с улыбкой сказала она.

Эмберлин улыбнулась в ответ и поспешила выйти из кабинета руководителя театра.

* * *

Эмберлин стояла за кулисами сцены в костюме Фауста. Она скользнула пальцами по тяжелому занавесу и немного отодвинула край в сторону, чтобы выглянуть в зрительный зал. Жители Парлиции заполнили театр в день премьеры; их тела извивались, словно клубок голодных, пестрых змей, отчаянно желающих насытиться и получить удовольствие. Их наряды выглядели более яркими и броскими, чем у публики Театра Мэнроу в Нью-Коре. У нее скрутило живот.

Она надеялась, что к этому времени чего-нибудь добьется. Узнает, кто такой Этьен и чего от нее хочет. Убедится, что он не встанет у нее на пути. Но перевод книги продвигался очень медленно, Этьен больше не появлялся, а все ее попытки спрятаться в тени и найти его, чтобы получить ответы на свои вопросы, оказались безуспешны. Кроме того, приближался день премьеры, и свободные мгновения, которыми так дорожила Эмберлин, были практически украдены. Она разрывалась между примерками костюмов и постоянными репетициями, только чтобы Малкольм убедился в своем собственном великолепии, а мадемуазель Фурнье могла оправдать ожидания театральной публики, поэтому у Эмберлин почти не оставалось времени на обдумывание своего следующего шага. Хотя она знала, что нужно действовать быстро.

Она не представляла, сколько времени осталось у одной из них. Не представляла, когда падет следующая Марионетка.

Восторженная атмосфера никак не действовала на нее. Всего полчаса назад она отмахнулась от привычного предложения Алейды помочь ей с прической и макияжем, а увидев отразившуюся на лице сестры боль, лишь приняла равнодушный вид. Алейда выглядела ужасно уставшей: темные круги под глазами и ссутуленные плечи. Ее внешний облик запечатлелся в памяти Эмберлин, но она не позволила этому повлиять на себя. Знала, что только расстояние удержит Алейду от ее планов. Поэтому в этот раз она сама украсила голову фирменной опаловой диадемой.

Прислушавшись, Эмберлин улавливала лишь обрывки слов, которые не до конца понимала; усмешки, пока важные гости, которые ее мало интересовали, собирались в ложах, возвышавшихся по обеим сторонам; и раскатистый смех, доносившийся с позолоченных ярусов. Люстра сияла по-своему завораживающе и величественно.

Если в зрительном зале стоял гул предвкушения, то за кулисами царила паническая оживленность, словно в пчелином улье. По стропилам грохотали шаги, и шаткие деревянные доски, подвешенные на веревках, с тихим скрипом качались над головой. Работники театра сновали по сцене, проверяя шкивы и люки. Оркестр настраивал инструменты в яме перед сценой, издавая ритмичные звуки, которые постепенно затихали.

Эмберлин наблюдала за всем этим с невозмутимым безразличием.

Марионетки приблизились и, положив ладони ей на плечо, спросили, все ли в порядке. Их голоса звучали словно издалека, словно шепот, доносившийся с другой стороны улицы прямо во время снежной бури. Эмберлин едва разбирала их слова, едва различала черты лица, чтобы понять, кто из сестер вообще говорит. Она просто кивала или отворачивалась, притворяясь, что очень заинтересована действиями ближайшего рабочего сцены, которые носились мимо с такой скоростью, что шуршали ее юбки. В конце концов, сестры сдались и оставили ее в покое.

Все еще глядя на рабочих сцены, Эмберлин стала вращать лодыжками и сгибать стопы в балетных туфлях с жесткими носами. Затем она прогнула спину, чувствуя, как напрягаются мышцы бедер. Но разминку пришлось прервать, когда за кулисами появилась мадемуазель Фурнье. Хлопнув в ладоши, она пожелала всем удачи, и Эмберлин первой медленно направилась к центру сцены. Свет в зрительском зале потускнел, и воцарилась абсолютная тишина. Малкольм поднялся в специально построенную для него ложу, не в силах скрыть восторженную улыбку, которая то и дело озаряла его лицо, придавая ему привычный вид таинственности.

Премьера. Его триумфальное возвращение на сцену театра Парлиции.

Эмберлин надеялась, что он поскользнется в своей нелепой ложе Кукловода и сломает шею при падении.

Однако судьба оказалась к нему благосклонна. Нити снова опутали ее запястья, когда проклятие, словно живое существо, освободилось и засияло на коже Эмберлин. Наконец, под бурные овации, откликнувшиеся в ее душе, поднялся занавес. Тысячи сияющих глаз следили за ней с красных бархатных кресел, украшенных золотом и окутанных тенями. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь биением сердца Эмберлин.

Дирижер взмахнул палочкой, и заиграл оркестр.

Когда ее тело начало двигаться само по себе, Эмберлин словно оказалась в другом мире. Она изгибалась, вытягивалась, прыгала и кружилась, а зрители, затаив дыхание, любовались принцессой Нью-Коры, которая прибыла в Парлицию танцевать для них. Они были заворожены ее грацией, тем, как она плавно изгибалась, но никогда не ломалась, как сохраняла безупречную гармонию движений и заполняла собой все пространство сцены, словно это место было создано исключительно для нее. Своим присутствием она словно оживляла все вокруг, наполняя зрителей своим дыханием.

К тому моменту, когда сестры присоединились к ней на сцене, душа Эмберлин уже почти погрузилась в сон. Она отстранилась от всего: от зрителей, театра, Парлиции, а холодная темнота окутала ее. Проклятие полностью овладело ею.

Эмберлин и была этим проклятием.

Внезапно что-то выдернуло ее из этого состояния. Ощущение оцепенения исчезло, и боль пронзила ее до самых костей. Сознание Эмберлин резко всплыло из глубин, как будто она вышла из темного туннеля на яркий свет.

Наконец-то явилась тень, вызванная ее проклятием. Он пришел, чтобы танцевать с ней, и только с ней одной. При виде теневого юноши тело Эмберлин наполнилось теплотой, и ее охватило предвкушение снова оказаться в его объятиях. Она тосковала по прикосновениям его твердых рук, мечтала о них, с нетерпением ожидала того мгновения, когда почувствует тепло его призрачного тела на своей коже. На репетициях он не показывался – Малкольм не хотел разрушить драматичность от триумфального появления тени на сцене, – хотя Эмберлин прекрасно знала, что он придет. Уже несколько недель она не видела своего таинственного партнера по танцам, того самого, кто когда-то окутал ее своей тьмой на сцене Нью-Коры.

Теневой юноша скользил вокруг Эмберлин, пока она кружилась на месте, медленно протягивая руки к потолочным балкам. Он пришел, чтобы сыграть роль Мефистофеля, услышать мольбы Фауста, дразнить и обольщать. Обещать танцующему Фаусту все, чего желало сердце. Тень приблизилась, словно желая заключить Эмберлин в объятия, но в последний момент ускользнула, растворившись в воздухе и не дав к себе прикоснуться. Эмберлин снова потянулась к теневому юноше, но тот снова в нерешительности отпрянул.

Эмберлин наблюдала, как вытягивает руку к призрачному силуэту. Увидела, как он мгновенно повернулся к ней спиной.

В следующий миг Эмберлин оказалась в его объятиях, которые, несмотря на их призрачность, оказались неожиданно крепкими. Она прильнула к его груди, словно Фауст, отдаваясь своим сокровенным желаниям. Открылась Мефистофелю, воплощению тьмы, и вверила ему душу, чтобы он утащил ее в бездну.

От прикосновения тени Эмберлин словно пробудилась ото сна. Она бросала на него мимолетные взгляды, пока они двигались, покачивались и кружились в танце вместе. Каждый ее нерв трепетал от тепла его кожи, соприкасающейся с ее собственной.

Но внезапно в ее животе разлился холод. Сердце застучало, словно молот, а восприятие обострилось, когда она все поняла. Когда поняла, почему Этьен казался ей таким знакомым. Он был словно тенью из ее прошлого, незнакомцем, которого она встречала на улице каждый день, но не могла вспомнить, где и когда. Эмберлин ощутила эту странную, мгновенную связь, словно нашла что-то давно утраченное.

Этьен, юноша, чья кожа распадалась на крупицы пыли и теней, как только ее касался луч света, и частый гость Театра Пламени Парлиции, а также скрытая тенью фигура, которая сейчас сжимала Эмберлин в объятиях, словно бросая вызов всему миру, пытавшемуся отнять ее у него, и одно прикосновение которого придавало ей сил пережить ночь и не потеряться в ярком свете рампы, – одно и то же создание...

Она не осознавала этого до сих пор. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз танцевала с тенью, что Эмберлин не сразу уловила связи. Она не смогла найти сходство между теневой фигурой, в чьих объятиях сейчас находилась, и силуэтом того, кто стоял за пределами света ее фонаря и сердито смотрел на нее. Она не понимала, почему тоска по этой тени и жажда вновь увидеть Этьена сливались в одну и ту же эмоцию. Но теперь она поняла. Сейчас, когда ясно видела его, она была абсолютно уверена в одном.

Эмберлин танцевала с тенью Этьена.

Глава XV. Новая кукла

Премьера прошла с оглушительным успехом. Отзывы были потрясающими. На следующий день перед утренним представлением Малкольм и мадемуазель Фурнье собрали Марионеток вместе, и она вслух зачитала восторженные рецензии. С каждым новым хвалебным комментарием улыбка Малкольма становилась все шире и шире. А на следующем выступлении он заставил Эмберлин танцевать еще более страстно и усердно, так что к концу шоу ее тело молило об отдыхе.

Каждый раз, когда тень появлялась вынудить Фауста расстаться с душой, смятение Эмберлин только росло. Его знакомые и успокаивающие прикосновения всегда пускали огонь по коже и заставляли ее трепетать от наслаждения. Все это приобретало более глубокий смысл. Мурашки от невысказанных тайн появлялись везде, где бы она ни находилась, где бы тень Этьена ни касалась ее. Так долго его прикосновения были единственным, что удерживало Эмберлин в собственном теле. И как приятно было осознавать, что все ее подозрения, которые она хранила глубоко в душе, оказались правдивыми. Тень и правда представляла собой нечто большее. Юноша, которого она так долго молила стать реальным, на самом деле скрывался в недрах театра, где теперь обитала и сама Эмберлин.

Она хотела найти его настоящего, потребовать ответов и распутать странную паутину эмоций, которая поглощала ее в часы бодрствования. По ночам Эмберлин сваливалась в постель от усталости, вызванной вечерним выступлением, а дни ее были заполнены промежуточными репетициями и дневными шоу.

Каждый раз, когда у нее выдавалась свободная минутка, она брала книгу Этьена со словарем и принималась читать, теребя в пальцах браслет с выгравированным именем «Флориса», будто это как-то могло ей помочь. Но перевод продвигался медленно. Вскоре слова и вовсе превратились в сплошные закорючки, а в глубине души возросло разочарование, поскольку она могла распознать только основные слова: кровь, смерть и повелитель. Чаще всего Эмберлин ловила себя на том, что просто смотрит на маленькую фигурку, которая, она могла поклясться, глядит на нее в ответ. Она быстро сдалась – слишком устала, чтобы улавливать смысл прочитанного.

Прежде чем заснуть, Эмберлин каждый вечер вглядывалась в полумрак комнаты, думая о нем.

Об Этьене.

Она надеялась почувствовать на себе его пристальный взгляд, но он все не возвращался.

Кем он был? Как Малкольм мог вызывать его тень и здесь, и в Нью-Коре? Как этот юноша при ярком свете превращался в крупицы пыли, но при этом выглядел таким реальным, когда скрывался во тьме? Что связывало его с Малкольмом и ее проклятием? Почему он больше не показывался на глаза?

Эмберлин пыталась выманить его. Она бродила по темноте, когда у нее хватало сил бодрствовать, но он был неуловим. Дни проходили мимо, а Эмберлин так и не приблизилась к пониманию того, кто такой Этьен и что все это может означать для нее лично. Если раньше он был настолько очарован ею, что следил за каждым шагом, то сейчас он словно растерял весь интерес к ней.

Разочарование и любопытство Эмберлин достигли предела.

Она приняла решение. Сегодня вечером, когда вернется с очередного нелепого мероприятия, на которое Малкольм пригласил ее некоторое время назад, она снова отправится в заброшенный реквизиторский подвал и, порывшись в его вещах, сделает заявление, которое он просто не сможет проигнорировать. Она заставит его рассказать всю правду, чтобы она могла наконец-то осуществить свой план. Спасти себя – спасти своих сестер.

Эмберлин нанесла последние штрихи в свой макияж – более сдержанный, чем для выступлений, но достаточно яркий, чтобы порадовать Малкольма и того мецената, с которым ее неизбежно познакомят сегодняшним вечером. Что бы они ни делали, где бы ни находились, Малкольм всегда ожидал, что его Марионетки будут выглядеть безупречно, поэтому Эмберлин приходилось тратить на прихорашивание время понапрасну. Она посмотрела на опустошенные глаза в отражении зеркала, которое кто-то заменил после того, как она выдумала историю, будто случайно ударила его подсвечником. Эмберлин провела рукой по красиво уложенным огненно-рыжим локонам, обрамлявшим лицо.

Внезапно раздался настойчивый стук в дверь.

Эмберлин выпрямилась и нахмурилась. Они с Малкольмом договорились встретиться в фойе театра.

– Войдите?

Дверь открылась, и она увидела в коридоре несколько силуэтов, освещенных огнем очага, который недавно разожгла служанка.

Ее сестры.

Эмберлин наблюдала, как Ида, Мириам, Розалин, Джиа, Анушка, Грейс и Алейда прошли в центр комнаты и закрыли за собой дверь. Их брови были одинаково нахмурены. Мгновенно повисло неловкое молчание. Эмберлин встретилась взглядом с Алейдой. Ее глаза потускнели и налились кровью, а она сама выглядела так, словно из нее выкачали всю жизненную энергию.

– Что все это значит? – спросила Эмберлин с ноткой раздражения, обращаясь исключительно к Алейде.

Но Джиа первой шагнула вперед и вздернула подбородок.

– Мы беспокоимся о тебе, – сказала она. В ее широко открытых глазах плескалась печаль.

– Беспокоитесь? – переспросила Эмберлин. – Я понятия не имею, с чего бы вам беспокоиться. – Она попыталась придать голосу больше недовольства, но в груди у нее все сжалось, и тот дрогнул на последних словах. Она сглотнула, пытаясь избавиться от внезапного комка в горле.

Розалин нетерпеливо вздохнула.

– Хватит пороть чушь. Мы понимаем, что тебе нужно личное пространство. Ты дольше всех живешь такой жизнью. Ты устала. Но твое поведение в последнее время – это уже слишком, даже для тебя самой. Как главная Марионетка, ты должна помогать новым танцовщицам адаптироваться, но ты и двух слов не сказала Грейс, с тех пор как мы показали ей наш театр в Нью-Коре. Мы все делали без тебя.

Эмберлин встретилась с раздраженным взглядом Розалин.

– Грейс не моя ответственность, – сказала она, игнорируя Грейс, которая прожигала ее глазами. – Помогать начинающим танцовщицам не входит в мои обязанности. Я не жалею, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе подержать ее за руку.

– Мы просто хотим сказать, – вмешалась Алейда прежде, чем Розалин успела возразить, – что ты изменилась. Ты продолжаешь отталкивать нас. Не приходишь к нам в комнату по вечерам, почти не разговариваешь, а кожа у тебя бледная, как у привидения. Ты даже не пошла с нами исследовать Парлицию, что совершенно на тебя не похоже. Раньше ты использовала любой повод, чтобы выйти на улицу. – Алейда шагнула вперед.

Эмберлин сжала челюсти.

Марионетки молчали, ожидая ее ответа. Какого-нибудь объяснения.

Потом Мириам подала голос:

– Нам известно, что произошло на железнодорожной станции. И мы понимаем. Мы не упоминали об этом раньше, потому что не хотели расстраивать тебя еще больше.

– Пожалуйста, поговори с нами, – прошептала Джиа.

Грудь Эмберлин сжалась.

Она хотела рассказать им. Хотела рассказать им все, хотела, чтобы сестры заключили ее в объятия и пообещали, что с ней все будет хорошо. Она хотела утонуть в их пышных юбках и вдохнуть аромат розовой пудры.

Но не могла позволить им стать частью своего плана. Своей мести. Поэтому ей нужно было оттолкнуть их как можно дальше. Так, чтобы никто никогда не связал их с ее преступлением.

Ей нужно было оттолкнуть их, чтобы защитить.

Трещина в ее груди затянулась. Эмберлин нежно улыбнулась.

Она надела дорожный плащ и завязала шнурок на шее.

– Извините меня, – сказала она, проскальзывая мимо сестер. – Малкольм ждет.

Эмберлин открыла дверь и вышла в коридор, чувствуя, как обжигающие взгляды сверлят спину.

* * *

Эмберлин не спросила, куда они направляются, а Малкольм не стал делиться информацией. Она сидела в затененном, трясущемся автомобиле, сложив руки в перчатках на коленях и устремив взгляд в окно, но едва ли замечала улицы Парлиции, мимо которых они проезжали. Она почти вжималась в сиденье, стараясь казаться как можно меньше, в надежде, что Малкольм забудет о ее присутствии.

Машина резко остановилась. Эмберлин выпрямилась и вылезла из салона, изучая, где они находятся.

Они стояли на ярко освещенной улице. Газовые фонари отбрасывали блики света и тени на здания жемчужного оттенка. Парлицию покрывал густой снежный покров, а ледяная ночь пронзала ее плоть насквозь. Эмберлин плотнее закуталась в плащ.

Малкольм с сияющими глазами присоединился к ней на тротуаре и внезапно развел руками. Эмберлин вздрогнула, но он притворился, что ничего не заметил, и спросил:

– Ну, что думаешь?

Эмберлин перевела взгляд на строение перед ней, когда их машина, хрустя шинами по снегу, поехала прочь. В воздухе царила веселая атмосфера, и всюду разносился легкомысленный смех. Люди в изысканных нарядах направлялись в театр с красноречивым названием Le Théâtre de Liberté. Театр Свободы. Мерцание свечей струилось сквозь необычайно высокие окна, окрашивая снег в оранжевые и золотые тона. Над дверьми висела деревянная вывеска с крупными черными буквами, гласящими: «Габриэль Марсель в полете голубки».

– Театр? – осмелилась спросить Эмберлин, хотя уже знала ответ. На самом деле она хотела задать вопрос: «Зачем ты привел меня сюда?»

– Точно! – ответил Малкольм так громко, что несколько прохожих подпрыгнули на месте. Их глаза расширились при виде Эмберлин, но ни один из них не попытался к ней приблизиться. Эмберлин внимательно наблюдала за тем, как они перешептывались между собой и указывали на нее пальцами. Похоже, теперь даже жители Парлиции знали о принцессе Нью-Коры. – Это мой тебе подарок. Подумал, что раз на сегодняшний вечер у нас не запланировано представление, тебе не помешало бы немного отдохнуть от театра.

– В... другом театре? – Горькие слова вырвались прежде, чем Эмберлин успела их остановить. У нее внутри все сжалось, когда Малкольм прищурился. – Спасибо, – быстро добавила она. – Я уверена, это будет замечательное представление.

Малкольм положил руку ей на плечо, и каждый мускул в ее теле напрягся.

– Я твой друг, Эмберлин, – тихо сказал он и провел большим пальцем по ее скуле. Эмберлин уставилась на сверкающий снег, лишь бы не встречаться с ним взглядом. – И мне хотелось побаловать звездную Марионетку. Я не хочу причинять тебе боль, поверь мне. Иногда просто вынужден это делать. Мне самому все это не нравится.

Эмберлин кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

– Спасибо, – пробормотала она. Во рту у нее появился кислый привкус.

– Давай зайдем внутрь. Я выкупил целую ложу, знаешь ли. О, и еще кое-что. Сегодня здесь будет присутствовать много влиятельных людей. Важных людей – для нас обоих. Так что убери с лица эту недовольную гримасу. Я даже позволю тебе сделать это самостоятельно. – Малкольм самодовольно посмотрел на нее сверху вниз, как будто его отказ от использования проклятия, чтобы заставить ее счастливо улыбаться, был величайшим подарком, который он когда-либо делал.

Эмберлин стиснула зубы. И натянуто улыбнулась.

– Прекрасно, – промурлыкал Малкольм, наконец убирая руку с ее щеки.

Эмберлин последовала за ним в Театр Свободы. Оказавшись среди мерцающих отблесков свечей, она делала именно так, как велел Малкольм: кивала и улыбалась каждому незнакомцу, который узнавал ее при встрече. Она проходила сквозь толпу, собравшуюся в фойе и рвавшуюся заговорить с ней, и притворялась взволнованной, словно только здесь и мечтала находиться. Малкольм провел ее мимо всех важных и значимых гостей, чтобы они увидели, что он привел на вечер свою ведущую танцовщицу и одаривал ее ослепительной улыбкой.

Только когда они с Малкольмом вошли в уединенную ложу и дверь за ними закрылась, Эмберлин позволила себе перестать улыбаться. Она плюхнулась в кресло, равнодушно разглядывая толпу зрителей внизу. Гул зрительного зала отдавался у нее в голове.

Малкольм сидел рядом с ней и о чем-то бесцельно болтал, как будто они и впрямь были старыми добрыми друзьями. Она лишь кивала в ответ и отодвигалась, чтобы его горячее дыхание не касалось ее волос. Делала все возможное, лишь бы не обращать внимания на его руку, которую он лениво закинул на спинку ее кресла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем оркестр заиграл. Нежный, плавный удар смычка по струнам заставил публику разом замолчать. Эмберлин придвинулась к барьеру ложи, используя музыку как предлог, чтобы отстраниться от Малкольма. Она сложила руки на перегородке, опершись на них подбородком, и уставилась на сцену.

Свечи в канделябрах погасли. Появились танцовщицы в белых корсажах, мерцающих в ярком свете софитов. Эмберлин наблюдала, как они изящно тянут носочки, исполняя арабески^[5], и старалась не поддаваться приступам зависти. Старалась не завидовать их свободе, небрежности, с которой они двигали телами, словно не существовало реальности, где они не могли бы контролировать собственные движения. Самостоятельно. По-настоящему.

На сцену грациозно вышла новая танцовщица, и зрительный зал взорвался бурными аплодисментами и свистом. Эмберлин нахмурилась, глядя на девушку, на сцену, которая принадлежала ей и только ей одной. Она присоединилась к танцу, и аплодисменты сменились восторженной тишиной. Видимо, это и есть та Габриэль Марсель. С вывески над дверью театра. Девушка, на которую все пришли посмотреть.

Каждый ее шаг был идеальным. Безупречным. Каждый кабриоль^[6], каждое плие^[7] было сбалансировано. Искусно.

Она была невероятна.

– Вау, – прошептала Эмберлин себе под нос.

Она давно не видела, чтобы кто-то так танцевал: потому что хотел, а не потому, что был вынужден. Прошла целая вечность с тех пор, как танец казался Эмберлин воплощением красоты, чем-то прекрасным и удивительным, выражением жизни в ее самой чистой и страстной форме, а не актом насилия. Она почти забыла, как выглядит танец. И уж точно забыла, каково это – чувствовать его. Сердце Эмберлин сжалось, а в животе что-то шевельнулось.

Желание.

Ее глаза наполнились слезами, как только она осознала, какие эмоции переполняют ее. Она искренне завидовала и в то же время обожала девушку, которая танцевала на сцене перед ней. Хотела познакомиться с ней поближе. Хотела быть ею. Эмберлин жаждала посвятить всю свою жизнь танцам. Чтобы движения были ее собственным выбором, чтобы ее сердце горело страстью и желанием, как она и мечтала, а не сжималось в страхе.

– Впечатлена?

Эмберлин оцепенела, когда Малкольм наклонился ближе и его горячее дыхание защекотало ей шею. Она почти забыла о его присутствии. На какое-то блаженное мгновение в этом мире остались только она и девушка, танцующая на сцене. Эмберлин сглотнула, пытаясь побороть отвращение, которое тут же всколыхнулось внутри нее. Но прежде, чем она успела ответить, Малкольм продолжил:

– Это Габриэль Марсель, – прошептал он. – Я познакомился с ней и ее нынешним театральным руководителем на балу, который мадемуазель Фурнье устроила в честь нашего приезда. Она лучшая танцовщица во всей Парлиции – не считая тебя, конечно.

Эмберлин едва не покачала головой. Вместо этого она тихо хмыкнула в знак согласия, надеясь, что Малкольм наконец отодвинется. Она хотела понаблюдать за Габриэль. Мечтала о том, чтобы она перенесла ее куда-нибудь еще – куда угодно, но подальше от этого мира.

Но Малкольм не отодвинулся. В воздухе между ними повисло что-то гнетущее. Дыхание Малкольма сбивалось от волнения, когда он произнес следующие слова:

– Возможно, совсем скоро нам понадобятся ее услуги. Не хочу снова оказаться застигнутым врасплох, как было с внезапной кончиной Хэзер.

Эмберлин не удержалась и повернулась к Малкольму. Ее глаза расширились.

– Что? – прошептала она тихим голосом, но он резал горло, как осколки стекла. Головокружение накатило на нее со скоростью атакующей гадюки. Паника охватила все тело.

Она умирала. Она была следующей, а Малкольм, играя в свою извращенную игру, привел ее посмотреть на несчастную душу, которая заменит ее, когда от нее не останется ничего, кроме праха в земле.

– М-меня? Чтобы заменить меня? – выдавила она дрожащим голосом, сглатывая комок в горло.

Малкольм склонил голову набок, и его белые зубы, похожие на клыки, сверкнули в темноте.

– О нет, моя дорогая, ненаглядная Эмберлин. Не ты.

Эмберлин даже не заметила, как он поднял руку, чтобы лениво поиграться с ее волосами. Все ее внимание было сосредоточено на словах Малкольма, повисших в воздухе и отдававшихся громом у нее в груди. Но все внезапно стихло, когда она осознала их смысл.

Нет. Нет.

Губы Малкольма растянулись в легкой усмешке. Он продолжал накручивать локон на палец.

– В чем дело? Неужели ты так зациклилась на себе, что даже не заметила состояние своей лучшей подруги? Какой ужас! – сухо усмехнулся Малкольм. – Я думал, это очевидно. Хотя, возможно, это я стал внимательнее присматривать за вами, после того как скончалась последняя девушка. Но теперь я хорошо подготовился. Уверен, ты, моя умная Эмберлин, тоже поняла, что те, кто недостаточно силен, погибают от моего дара.

Малкольм удовлетворенно вздохнул.

– Поэтому ты пыталась сбежать, да? Я бы сильно не волновался, моя дорогая, – промурлыкал он. – Я надеюсь, что ты пробудешь со мной еще очень, очень долго. Чтобы приветствовать каждую будущую танцовщицу нашей труппы. Мне просто нужно найти больше таких, как ты, и тогда мы станем поистине идеальны. Неудержимы. Мы должны лишь заменять более слабых, когда они падают.

Он многозначительно посмотрел на девушку, танцующую на сцене.

Нет. Пожалуйста, нет. У Эмберлин защемило в груди. Малкольм наклонился ближе, лениво перебирая ее прядь между большим и указательным пальцами. Он наслаждался ее болью, а злоба словно сочилась из каждого его слова.

– Габриэль Марсель станет моей следующей Марионеткой. Габриэль заменит Алейду.

Глава XVI. Будьте прокляты, тени смотрящие

Эмберлин двигалась по коридорам Театра Пламени, чувствуя себя безвольной. Безжизненной. До конца представления Малкольм жадно следил за танцем Габриэль на сцене под ними, словно выслеживающий свою жертву охотник, а Эмберлин старалась сохранять самообладание. Она сохраняла невозмутимое выражение лица и тогда, когда склонила голову в знак прощания и выразила благодарность Малкольму, прежде чем он высадил ее у театра и отправился в Парлицию на поиски вина и богатых знакомств.

Эмберлин на ходу вытащила шпильки из прически, и ее локоны рассыпались по лицу, собирая горячие слезы, которые теперь стекали по щекам. Ее дыхание прерывалось от едва сдерживаемых рыданий, пока она, спотыкаясь, брела в темноте.

Только не Алейда. Пожалуйста, только не ее лучшая подруга. Мысль о том, что придется жить без нее, была невыносима. Как она могла не заметить, что происходит с лучшей подругой? Почему ничего не заподозрила, ведь все это время Алейда горбилась, а ее глаза были более тусклыми и уставшими, чем обычно? Эмберлин настолько поглотило ее желание сбежать, ее решимость уничтожить человека, который запер их в клетке, что ей даже в голову не пришло, что лучшая подруга могла погибнуть так скоро после Хэзер.

Сознание Эмберлин затуманилось, а все мысли словно рассеялись, пока она шла по темным коридорам к своей комнате. Стены паники все сильнее смыкались вокруг нее, и она начала задыхаться.

Внезапно на полу что-то зашевелилось, и она замерла. Сердце ее бешено заколотилось, словно вот-вот выскочит из груди. Скрытая в темноте фигура сидела, сгорбившись, у двери спальни Эмберлин. Существо никак не отреагировало на ее появление.

– Этьен? – прошептала Эмберлин; ее голос был больше похож на хныканье. Она сморгнула пелену слез, застилавшую глаза.

Фигура повернула голову и посмотрела на нее. Потом медленно поднялась на ноги.

Эмберлин сделала глубокий вдох.

– Алейда? – Ее сердце сжалось, когда сестра остановилась и на мгновение заколебалась. На ней был плащ с капюшоном, скрывавшим большую часть ее лица.

– Я ждала, когда ты вернешься, – сказала Алейда срывающимся голосом. – Мы можем поговорить?

Эмберлин подошла ближе, едва различая подругу в темноте коридора. Ее руки и ноги дрожали, а горло болело от сдерживаемого отчаяния. Это правда? Она правда умирала?

Когда Эмберлин приблизилась, Алейда замерла. Просто наблюдала, как Эмберлин протягивает руки и, осторожно взявшись за края капюшона, снимает его с ее головы.

Желудок Эмберлин сжался.

Кожа вокруг глаз Алейды потемнела так, что они стали похожи на две впадины. Свет фонаря подчеркивал болезненность кожи, а ее грудь тяжело вздымалась, будто не хватало воздуха. Ее губы начали опухать и трескаться.

Она выглядела так же, как Эсме. Как Хэзер.

Алейда выглядела так, будто вот-вот умрет.

– Ты плачешь, – прошептала Алейда. – Что случилось?

В груди у Эмберлин что-то раскололось. Она издала гортанный вопль, эхом разнесшийся по коридору, и прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать еще один крик. Она едва почувствовала, как руки Алейды обвились вокруг нее, не заметила, как Алейда нащупала дверную ручку и затащила ее в комнату. Внутри нее бушевали только ярость, страх и печаль. Она целиком и полностью состояла из невыносимого горя, а не из плоти и крови. Когда дверь за ними закрылась, девушки рухнули на пол, отчаянно цепляясь друг за друга. Пространство вокруг заполнили их горькие рыдания и бешено бьющиеся сердца.

– Я надеялась, что он лжет, – выдавила Эмберлин. – Я хотела, чтобы он солгал.

– Он знает? – заикаясь, спросила Алейда.

Эмберлин зажмурилась, и по щекам ее потекли горячие слезы. Она не могла рассказать Алейде о Габриэль. Не могла рассказать ей и о том, что Малкольм уже нашел ей замену и теперь терпеливо ждет, когда ее жизнь оборвется. Эмберлин просто кивнула и уткнулась лицом в шею Алейды, сосредоточившись лишь на крепких руках, обнимающих ее. Она пыталась почерпнуть из них хоть какое-то подобие силы, но ничего не выходило.

– Я знаю, что в последнее время мы не общались, Эмбер, – после небольшой паузы сказала Алейда дрожащим голосом. – Но, прошу, поговори со мной. Не знаю, сколько времени у меня осталось, и я хотела, чтобы ты знала. Хотела, чтобы моя лучшая подруга знала.

– Ты этого не заслуживаешь, – с нажимом произнесла Эмберлин. – Боже мой, ты этого не заслуживаешь.

Привалившись к двери, они вновь разразились судорожными рыданиями, которые постепенно сменились тихими всхлипываниями.

Утекали последние секунды. Они не знали, сколько им осталось, но совсем скоро Алейда падет. Совсем скоро Эмберлин потеряет еще одну частичку души.

* * *

Эмберлин убаюкивала Алейду до тех пор, пока та не погрузилась в беспокойный сон. Она прижимала ее к себе, даже когда подруга уткнулась в подушку, а ее слезы высыхали на простынях. Сердце Эмберлин разбивалось снова и снова.

Немного успокоившись, девушки забрались на кровать и натянули простыни на головы, словно могли отгородиться от всего мира, – так они делали раньше, когда только стали новенькими Марионетками. Они говорили о времени, проведенном вместе, обо всем и ни о чем одновременно. Они улыбались сквозь слезы, вспоминая о причинах для смеха, которые находили даже в темноте своего существования. Они говорили об Эсме, Хэзер и о том, что их ждет после смерти.

Алейда объяснила, что не хотела беспокоить Эмберлин или кого-то из других сестер. Днем она чувствовала себя достаточно хорошо и могла скрывать, что проклятие медленно убивает ее. Но ночью оно терзало ее, проникая до мозга костей. Вонзалось зубами в сердце, легкие, желудок. Грызло и поедало ее до тех пор, пока она больше не смогла скрывать свое состояние. Ее время заканчивалось, и кто-то должен был узнать об этом.

Эмберлин прижимала подругу к себе так крепко, как только осмеливалась, чтобы не усугублять боль от разлагавшегося внутри нее проклятия. Горячие слезы вновь потекли по ее щекам, намочив волосы Алейды.

Эмберлин любила свою лучшую подругу, свою сестру, и мысль о том, что она может вот-вот потерять ее, ощущалась так, словно весь мир раскололся на части. И она не знала, получится ли собрать осколки. Всепроникающее чувство опустошенности танцевало внутри бушующего горя.

Перед мысленным взором промелькнули образы угасающей Алейды. Распухший язык, покрытые чернильными пятнами губы. Запах, этот гнилостный, кислый запах, когда проклятие наконец-то овладевало Марионетками в самый последний раз. Эмберлин быстро прогнала эту ужасную картинку из головы и стиснула зубы. Еще больше слез покатилось по щекам.

Пока они лежали, крепко прижимаясь друг к другу, Эмберлин молча изучала лицо Алейды и ее сияющую кожу. Если у нее проявились такие же симптомы, как у Хэзер, как у Эсме, то, по оценкам Эмберлин, жить Алейде осталось не больше двух недель, в лучшем случае три. Она вполне могла бы дожить до закрытия шоу в Парлиции, могла бы даже вернуться в Нью-Кору, если бы они уехали вскоре после выступления, но на этом все. Время Алейды истечет.

Убедившись, что сестра заснула, Эмберлин медленно выпустила ее отяжелевшее тело из объятий и отодвинулась, а потом натянула простыню Алейде до подбородка.

Она не могла занять место Алейды – не могла просто уговорить гнилостное проклятие перейти на нее, чтобы спасти свою лучшую подругу от смерти, которая неуклонно приближалась к ней. Но могла сделать кое-что другое.

Малкольм должен был умереть, чтобы она и ее сестры, наконец, стали свободны. Чтобы нити, связывающие их всех вместе, оборвались.

Эмберлин собиралась держать Алейду и остальных сестер подальше, пока не разберется, чего хочет Этьен, потому что не до конца понимала его намерения. Она собиралась сделать все возможное, чтобы они не были замешаны в ее преступлениях.

Но теперь, когда смерть Алейды нависала над головой, словно лезвие гильотины, настало время рискнуть – и будьте прокляты, тени смотрящие. Эмберлин больше не желала терять ни минуты, пытаясь поговорить с Этьеном. Ее больше не волновало, что он знает и откуда.

Она стояла у кровати, глядя на дрожащую Алейду, хотя в комнате было очень тепло. Эмберлин наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Мне так жаль. Мне правда очень жаль, – прошептала Эмберлин сестре на ухо. – Но есть еще один шанс. Еще один способ спасти тебя. – Она глубоко вздохнула. – Я люблю тебя.

С этими словами Эмберлин взяла тяжелый подсвечник со своего туалетного столика и вышла из комнаты.

Глава XVII. Девушка во тьме

Эмберлин шагала по пустым коридорам, окутанным ночной тьмой и тишиной, которую нарушало лишь шуршание юбок ее парадного платья по холодному полу. В голове у нее крутились мысли о возмездии. Она могла думать только о том, как причинит Малкольму хотя бы малую толику боли, которую испытали его Марионетки. Она хотела воплотить горе, пронзившее ее тело, в его синяки, порезы и сломанные кости. К черту последствия – сегодня Малкольм за все заплатит. Сегодня его смерть освободит их.

Эмберлин остановилась у его двери и оглянулась, чтобы убедиться, что Этьен не решил возникнуть где-то неподалеку именно в этот момент. Ночь за ночью она мечтала о том, чтобы он снова пришел к ней, чтобы у нее появилась возможность исследовать и понять странную связь между ними, но сейчас ее это не интересовало. Ее сердце на мгновение наполнилось печалью, когда она подумала о том, что, возможно, после сегодняшнего вечера у нее не будет другого шанса поговорить с ним. Но она отогнала эту мысль так же быстро, как она возникла в голове.

Громкий храп Малкольма разносился по всему коридору, словно возвещая о том, что его хозяин совершенно беззащитен. По спине Эмберлин пробежала дрожь, а грудь сжалась от страха. Проклятие зашевелилось внутри, как будто почувствовало намерение Марионетки причинить вред своему Кукловоду.

Все внутри нее требовало броситься в его комнату, но Эмберлин не торопилась. Она хотела подкрасться как можно ближе, чтобы дать волю дикой ярости, которая клокотала в ней, и проломить ему череп тяжелым подсвечником прежде, чем он успеет охнуть. Дрожа всем телом, она медленно повернула ручку и открыла дверь.

Комната была погружена в полумрак. Лишь слабый луч света от ближайшего уличного фонаря проникал в окно и оранжевыми бликами падал на пол. Закрыв за собой дверь, Эмберлин со щелчком провернула ключ в замке и съежилась от раздавшегося громкого звука. Она перевела взгляд на Малкольма, но он лишь с тихим стоном перевернулся на спину.

Она направилась к нему, крепче сжимая пальцами подсвечник. Его рубашка была задрана, обнажая кожу живота – бледную, точно как у мертвеца. На шее мерно бился пульс. В уголке широко открытого рта блестела капелька слюны, а с каждым его храпом запах вина, стоявший в воздухе, только усиливался. Вот бы все те люди, которые восхищались его очаровательной улыбкой и ловили каждое его слово, могли увидеть Малкольма сейчас.

Эмберлин сделала глубокий, прерывистый вдох. Она подошла еще ближе и посмотрела на спящее тело великого Кукловода. Его любили в Нью-Коре и почитали в Парлиции. Его ненавидели те, кто знал, кем он является на самом деле. Те, кто не велись на его напускное обаяние, дорогие костюмы, изысканные вечеринки и набитые монетами карманы. Те, кто видел в нем лишь прогнившего человека.

Человека, который разлучил Эмберлин с ее семьей и втянул в новую жизнь, которую она совершенно не понимала. Человека, который украл все ее воспоминания, оставив лишь проблески того, кем она должна была стать, случись все иначе. Человека, который вырвал каждую Марионетку из привычной жизни и обрек на проклятое существование. Человека, который уничтожил Хэзер, Эсме и бог знает сколько еще неизвестных Марионеток, о которых он никогда не упоминал. Человека, который прямо сейчас медленно убивал Алейду.

Он заслуживал страданий всего мира.

Эмберлин шагнула вперед, упираясь голенями в каркас его кровати. Она наслаждалась этим сладким ощущением его уязвимости. Ее сердце бешено колотилось о ребра, пока она смотрела, как поднимается и опускается его грудь, а подсвечник в ее руке жаждал хаоса. Эмберлин надеялась, что призраки ее давно потерянных и неизвестных сестер каким-то образом наблюдают за ней сейчас. Что они стоят у нее за спиной, натянув на лица прекрасные, порочные улыбки в ожидании металлического привкуса крови. Она представляла их присутствие, похожее на теплые дружеские объятия, и придумывала их ободряющий шепот – их мольбы отомстить за украденные души и муки, которые они пережили по вине Малкольма.

Эмберлин занесла подсвечник высоко над головой. В ее сознании бушевало цунами из ненависти и гнева. Кровь застыла в жилах, а тишина в комнате буквально оглушала. Она прицелилась в мягкую часть его виска, чтобы нанести смертельный удар.

На мгновение Эмберлин задумалась о том, какое сладостное чувство испытает в момент его смерти. Как легко станет на душе, когда тяжесть проклятия внутри нее просто исчезнет, испарится. Как чудесно будет не чувствовать в венах ничего, кроме собственной крови и адреналина. Эмберлин улыбнулась, и ее глаза потемнели.

В животе у нее все сжалось, улыбка сменилась оскалом, и она замахнулась.

Глава XVIII. Прикосновение призрака

Чья-то рука схватила запястье Эмберлин. Ладонь зажала ей рот, заглушая крик, вырвавшийся из ее горла.

Адреналин запульсировал в крови, и она резко ударила локтем нападавшего, попав прямо ему по груди. Он что-то прошипел ей на ухо и немного ослабил хватку. Она вырвалась из чужих рук и повернулась лицом к неизвестному, подняв подсвечник над головой, готовая защищаться.

И чуть не уронила его.

– Этьен? – ахнула Эмберлин. Странный юноша из подвала со старым реквизитом согнулся пополам от боли. Он прижимал руки к груди в том месте, куда Эмберлин ударила его, и дышал так тяжело, словно пытался сдержать стон боли. Его темные кудри падали на полыхающие яростью глаза, а черты лица были четкими и выразительными, хотя на них не падал прямой свет. Он бросил взгляд на Малкольма, а затем снова повернулся к Эмберлин и поднес палец к губам, так и не выпрямившись.

Эмберлин безумными глазами смотрела на Этьена, чувствуя, как кровь стучит в ушах все быстрее и быстрее. Она резко втянула в себя воздух, и звук получился громче, чем она хотела.

Этьен снова бросился на нее.

Сомкнул пальцы на запястье Эмберлин и, прежде чем она успела оттолкнуть его, потащил ее через всю комнату. Она взмахнула свободной ладонью, собираясь заехать ему подсвечником в челюсть, но Этьен увлек ее к дыре в стене, которой раньше не было. Зеркало в комнате Малкольма было отодвинуто с помощью скользящих шарниров, а в стене за ним зияла кромешная тьма.

Этьен втащил ее в темный проход, и Эмберлин с глухим стуком ударилась о боковую стену. Потом отвела руку назад, собираясь нанести еще один удар.

Этьен, стиснув зубы, всем своим видом призывал ее остановиться, и при виде выражения его лица Эмберлин застыла. Его грудь прижималась к ее, а грозный взгляд впивался в глаза, приковывая к месту. Стук его сердца рикошетом отдавался сквозь корсет ее платья, и у Эмберлин все внутри сжималось от близости этого странного юноши. Вопреки всему, она чувствовала его запах – землистую мягкость пыли и последние струйки дыма после тушения костра. Живот неприятно скрутило, когда она подумала о его тени. О жаре, который всегда растекался по ее телу от его прикосновений; о страстном желании, которое она всегда испытывала при его появлении. Ее кожа запылала, и это неожиданное ощущение еще больше раззадорило ее. Она оскалила зубы, словно дикая кошка, но он только крепче прижался к ней, отчего ее сердце подпрыгнуло.

Внезапно он посмотрел куда-то в сторону, и Эмберлин проследила за его взглядом. У нее внутри все сжалось. Отчаяние захватило целиком. Сквозь щель, оставшуюся между зеркалом и стеной, которую Этьен еще не закрыл, Эмберлин увидела, что Малкольм проснулся. Он сел на кровати и осмотрел темную комнату.

– Здесь кто-то есть? – спросил он хриплым ото сна голосом.

Горячее дыхание Этьена обдавало ее щеку, пока они стояли почти нос к носу в пространстве за зеркалом Малкольма. Этьен держался одной рукой за раздвижную дверь, и его бицепсы дрожали от напряжения. Он не осмеливался закрыть ее сейчас, опасаясь, что Малкольм заметит.

Этьен встретился со взглядом Эмберлин, озаренной лишь слабым рассеянным светом уличного фонаря, который проникал в окно Малкольма. Один из его локонов упал Эмберлин на лоб, и запах пыли и дыма задутой свечи защекотал ей нос. Он снова поднес палец к губам.

Реальность происходящего внезапно обрушилась на Эмберлин. Сейчас она находилась в скомпрометированном положении. И ей не хотелось даже думать о том, что могло бы случиться, если бы Малкольм обнаружил ее в своей комнате с незнакомым парнем и зажатым в руках подсвечником, явно служившим оружием.

На этот раз Эмберлин кивнула, пытаясь сдержать громкий, прерывистый вздох. Она наблюдала, как Малкольм изучает комнату и вертит головой из стороны в сторону, чтобы заглянуть в каждый угол. Внезапно его взгляд упал прямо на Эмберлин.

У нее перехватило горло.

Но затем, ничего не разглядев в темноте щели между стеной и зеркалом, Малкольм отвернулся. Плечи Эмберлин опустились, и напряжение постепенно покинуло мышцы. Этьен, казалось, почувствовал то же самое и наконец расслабил пальцы, которыми цеплялся за раздвижное зеркало. Эмберлин с облегчением выдохнула, когда Малкольм вернулся в постель, свернулся калачиком под простынями и через несколько мгновений снова заснул. Ее дыхание зашевелило кудри Этьена. Их взгляды снова встретились.

Гнев Эмберлин наконец отступил, сменившись холодным облегчением, а в груди у нее разлилось то же странное чувство знакомости, какой-то непостижимой связи. Что-то сжалось у нее в животе, когда их дыхание стало тяжелым, жар тел смешался, а сердца забились в унисон. Малкольм больше не представлял опасности, но они пока не решались пошевелиться. Просто стояли, глядя друг на друга глазами, полными нескончаемых вопросов.

Кем был этот юноша, стоявший перед ней? Почему появился только для того, чтобы помешать ей наконец-то свершить месть и потребовать свободу, которую она заслуживала? Как он был связан с тенью, которая не давала ей покоя всю жизнь, охваченную ужасами?

Эмберлин вдруг осознала, что с того момента, как он погасил свечи в канделябре, она могла чувствовать его. Как любопытно. Его руки были такими твердыми, а грудь, прижимавшаяся к ее, – крепкой и упругой. Это было так похоже на прикосновения его тени, что у нее учащенно забилось сердце. Но потом она вспомнила о его странной коже, и ее разум немного прояснился. Разве он не был существом из пыли и тьмы? Эмберлин и представить не могла, что когда-нибудь сможет к нему прикоснуться, – не после того, когда увидела, как его кожа превращается в вихри пылинок, словно он с таким же успехом мог быть сделан из дыма. Но сейчас она касалась его. И он ощущался... живым.

Эмберлин медленно подняла руку, и Этьен проследил за ней взглядом. Она на мгновение замерла, но потом коснулась кончиками пальцев его теперь уже твердой кожи. Он мог отстраниться. Но не сделал этого. Лишь пристально смотрел на нее глазами цвета расплавленного металла, и от выражения его лица у Эмберлин перехватило дыхание. Она сглотнула и погладила его скулу.

Этьен был таким же горячим, как и любое живое существо. Его кожа на щеках была теплой и гладкой, а изгиб челюсти казался настолько острым, что о нее можно порезаться. Эмберлин провела пальцем по кончику его носа, скользнула ниже и задержалась на шее, чувствуя неровный пульс. Он был живым. Совершенно живым – каким-то чудесным образом. Эмберлин, не удержавшись, озвучила свои мысли вслух:

– Ты настоящий?

Этьен опустил взгляд на ее губы. И медленно кивнул.

Реальный. Не призрак, не существо из праха.

Эмберлин еще раз глубоко вздохнула и отдернула руку, словно обжегшись. Ее щеки вспыхнули, когда она поняла, что просто гладит юношу, стоящего перед ней. Но Этьен, казалось, едва заметил ее прикосновения. Он бросил взгляд в щель между стеной и зеркалом, а потом вопросительно склонил голову набок.

Сейчас безопасно?

Эмберлин взглянула на спящего Малкольма, видневшегося под рукой Этьена, а потом кивнула. Этьен медленно вернул зеркало на место и, услышав лязг, стиснул зубы. Затем они погрузились в кромешную тьму, и Эмберлин могла чувствовать Этьена только по запаху и исходящему от него теплу.

Этьен осторожно дотронулся до ее ладони, переплел их пальцы и потянул ее за собой. Эмберлин нахмурилась, но сейчас, когда адреналин схлынул, а кровь только-только начала поступать в мозг, была слишком измучена, чтобы задавать вопросы. Она сжала его руку в ответ, давая понять, что пойдет за ним, и позволила ему увести себя в темноту.

Эмберлин ожидала, что наткнется на очередную стену, что Этьен просто отведет ее к шкафу и будет ждать, пока Малкольм снова заснет, но они не остановились. Эмберлин, спотыкаясь, вслепую следовала за ним сквозь кромешную тьму. Он двигался уверенно, как будто проделывал подобное постоянно, как будто это было его место. Они шли, шли и шли, и только теплая ладонь Этьена удерживала ее.

Они так резко остановились, что Эмберлин уткнулась лбом в его лопатку. Она сразу отшатнулась, а Этьен тихо усмехнулся. Она прикусила язык. Ей хотелось вырваться из недр этой темноты, чтобы еще раз взглянуть ему в глаза.

Этьен зашевелился, но Эмберлин не видела, что он делает. Внезапно раздался щелчок, похожий на звук открываемого замка, а затем странный скрежет, словно что-то тяжелое двигали по полу. Они сделали два шага вперед, и Этьен всем своим весом навалился на что-то. Перед глазами Эмберлин вспыхнул яркий свет.

Она поежилась и быстро заморгала, выходя вслед за Этьеном из темного коридора в помещение, похожее на пустую спальню. На кровати не было простыней, а матрас покрывал слой пыли. В зеркале на туалетном столике отражался свет серебристой луны, проникавший сквозь приоткрытое окно. Ветер со свистом врывался в комнату, принося с собой резкий холод, от которого у нее по спине побежали мурашки. Эмберлин слышала подобные звуки раньше – в коридоре в ту первую ночь, когда выслеживала Малкольма. Во все остальные ночи, которые проводила в поисках теневого юноши, ведущего ее сквозь тьму.

– Смотри под ноги, – прошептал Этьен. Эмберлин вздрогнула от звука его голоса и посмотрела на пол. Она стояла на низкой деревянной платформе, возвышавшейся всего на несколько дюймов от пола. Она осторожно спустилась, и Этьен выпустил ее руку.

Эмберлин обернулась. Они прошли через платяной шкаф? Она изумленно уставилась на Этьена. Он наклонился, чтобы вернуть на место фальшивую стенку и закрыть дверцы шкафа.

– Ты не растворялся в тени, – прошептала Эмберлин. – Ты пользуешься секретными проходами, чтобы перемещаться по театру.

Этьен пожал плечами и повернулся. Он осмотрел Эмберлин с ног до головы, отмечая ее растрепанный вид. Она по-прежнему была в вечернем платье, в котором ходила в театр с Малкольмом, и от холода у нее по коже побежали мурашки. Ей казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она наблюдала за танцем Габриэль на сцене. На Этьене была белая рубашка, знававшая лучшие времена, мятые брюки, которые когда-то давно могли считаться модными, и поношенные ботинки на ногах. Плечи покрывал плотный плащ, завязанный у горла. Он был широкоплеч и выше Эмберлин по меньшей мере на полторы головы. И, как она с замиранием сердца отметила, потрясающе красив. В заброшенном реквизиторском подвале было слишком темно, чтобы по-настоящему рассмотреть его, но здесь, в комнате, мягко освещенной лунным светом, она не могла оторвать от него глаз.

– Потайные двери, вращающиеся книжные шкафы, фальшивые стены, – произнес он. – Я знаю все секреты своего театра.

Взгляд Этьена упал на подсвечник, который Эмберлин все еще сжимала в руке. Он будто не заметил, как странно Эмберлин смотрит на него, или же просто хотел отвлечься от ее пристального внимания. Она совсем забыла, что все еще держит подсвечник, но теперь прижала его к груди, словно переживала, что Этьен попытается отнять его. Они стояли, не говоря ни слова, опасаясь, что один из них вот-вот вцепится в горло другому. Эмберлин знала, что юноша перед ней был чем-то неестественным, созданным из материй, которые она не понимала, но он был не менее живым, чем она сама. Она своими собственными пальцами почувствовала, насколько он реален. Ощутила биение его сердца и пульс на шее. Внутри нее все болезненно сжалось, когда она вспомнила о том, как его тело прижималось к ней. Осознала, как похожи прикосновения его и его танцующей тени. Может, он и был красивее, чем Эмберлин могла вынести, но это не значило, что он заслуживает ее доверия. Мысли в голове бешено кружились. Призрак или юноша? Фантом или человек?

Союзник или враг?

Не осознавая своих собственных действий, Эмберлин уронила подсвечник, схватила Этьена за руку и втянула в луч лунного света, проникший в комнату, прежде чем он успел среагировать. Она думала только о том мгновении в заброшенном подвале, когда направила на него фонарь, и его кожа словно распалась на мелкие пылинки. Резко зашипев от боли, Этьен попытался отпрянуть, но не раньше, чем его запястье растворилось в ладони Эмберлин.

– Ты что творишь? – прорычал Этьен, прижимая к груди руку, которая стала твердой, как только он скрылся в тени.

Но она ничего не ответила. Была слишком погружена в мысли. Твердый в темноте, но превращавшийся в пыль и дым на свету. Что за существо стояло перед ней?

Эмберлин тряхнула головой. Кем бы он ни был, он помешал ей обрести свободу, в которой она так отчаянно нуждалась, и причинить Малкольму боль. Неважно, насколько он был прекрасен, неважно, что сердце ее замирало от одного лишь его взгляда, а разум кричал, что он – недостающий кусочек головоломки, который раскроет тайну ее любимой танцующей тени, он встал у нее на пути. Этьен прижимался к двери всем телом, словно приготовившись защищаться от нее. Если бы он не оттащил ее в самый ответственный момент, она бы сейчас будила своих сестер, чтобы подготовиться к побегу. Независимо от того, хотел он помочь или нет, он всего лишь вмешался в ее планы.

В груди у нее разлилось тепло, когда он, прищурив глаза, уставился на нее.

– Что? – огрызнулась Эмберлин.

Этьен нахмурился еще сильнее.

– Ты серьезно? – В ответ Эмберлин сердито посмотрела на него, и он покачал головой. – Господи, сегодня вечером я спас тебя от верной гибели, а ты можешь сказать только «что?»

Эмберлин неопределенно хмыкнула и, отступив от него, начала в волнении расхаживать по комнате. Она невольно потянулась к волосам и раздраженно дернула их.

– Верной гибели? О чем ты говоришь?

– Я понимаю, что его убийство кажется наилучшим выходом, но...

– Он заслужил это после всего, что сделал, – перебила она, продолжая мерить пол шагам, и прикусила язык до крови. – Я заслужила отомстить ему после всех страданий, которые перенесла.

– Знаю, ты злишься, – сказал Этьен, пытаясь придать своему голосу мягкости, но это лишь сильнее подчеркнуло его едва сдерживаемое раздражение и подействовало Эмберлин на нервы. – Но ты явно ничего не понимаешь. Ты не продумала свои действия до конца – даже не задумалась о том, что могло бы произойти, если бы ты преуспела. Кроме того, я сомневаюсь, что ты смогла бы лишить кого-то жизни.

– Да кто ты такой, чтобы говорить мне, что я могу или не могу делать? Ты даже не представляешь, что он сотворил со мной и моими сестрами. А теперь ты отнял у меня единственный шанс, когда у меня хватило храбрости дать отпор. Ты такое же чудовище!

Лицо Этьена напряглось. Это подстегнуло Эмберлин. В груди у нее заныло, а кровь вскипела. Она подкралась к Этьену, словно дикая кошка, и остановилась в нескольких шагах от него. Выплюнула весь свой яд в надежде, что ее слова поразят его. Она хотела причинить ему боль.

– Кто ты такой на самом деле, Этьен, если тебя вообще так зовут? Что ты за чудовище? Найду ли я сердце, если вскрою твою грудную клетку? Или там тоже лишь пыль и тьма? Ты настолько уродлив внутри, что даже сам свет не может вынести прикосновения к тебе?

В его глазах горела ярость, но Эмберлин это не остановило.

– Отвечай мне, черт возьми! – прошипела она, с силой толкая его в плечо. – Кто ты такой, чтобы указывать мне, что я могу, а что нет? Кто дал тебе право считать, что ты знаешь меня лучше всех?

Этьен опустил подбородок, на мгновение ссутулив плечи, но потом снова выпрямился. Поднял голову и встретился взглядом с Эмберлин. Увидев свирепое выражение его лица, она сглотнула, но заставила себя сохранить невозмутимый вид. Безучастный.

– Пожалуйста, – пробормотал он и прошмыгнул мимо нее к двери спальни.

– Что? Пожалуйста – за что? Живо вернись сюда, – потребовала Эмберлин.

Этьен проигнорировал ее и потянулся к дверной ручке. Эмберлин бросилась вперед и, схватившись за край плаща, оттащила его назад с силой, удивившей ее саму.

– Выслушай меня! – сказала она, когда Этьен повернулся к ней, сжимая губы в тонкую линию. Его челюсти были напряжены, а под кожей играли желваки. Она отпустила его плащ и попятилась назад.

– Я не обязан оставаться и выслушивать оскорбления от той, кто и понятия не имеет, во что ввязывается или что собиралась сделать сегодня вечером, – прорычал он.

Этьен в два шага преодолел разделявшее их расстояние, скривив верхнюю губу в усмешке. Эмберлин выпрямила спину и не двигалась с места, но сердце ее подпрыгнуло в груди, когда он навис над ней. Свирепое выражение его лица тут же сломило ее волю.

– Неужели ты ни на секунду не задумалась о том, что вместе с ним могла бы убить и каждую из своих сестер? Вырвать проклятие из тел так, что от них останется один лишь пепел? Неужели ты ни на секунду не задумалась о том, что проклятие всемогущего Кукловода может уничтожить вас, а не отпустить? Ты хоть подумала, скольким рискуешь?

Эмберлин отшатнулась, как от пощечины. Казалось, все вокруг замерло, кроме бешеного биения ее сердца.

– Ты... что? – спросила она, внезапно задержав дыхание.

– Ты только что, не задумываясь, рисковала жизнями других Марионеток – настолько была ослеплена собственной яростью. – Этьен подошел так близко, что она разглядела блеск его острых клыков, придающих ему поистине дикий вид. Что-то прекрасное от зверя. – Я больше не приходил к тебе, Эмберлин, потому что надеялся, что если ты остановишься хоть на минутку и подумаешь о своих действиях, то осознаешь, на какой риск так беспечно идешь. Но, к сожалению, это не пришло в твою маленькую глупую голову, не так ли? Возможно, я только что спас всем вам жизни, а у тебя хватило наглости называть чудовищем меня.

Этьен покачал головой, отступая назад.

– Не я здесь чудовище, – прошептал он. – Может, я и выгляжу таковым снаружи, но, по крайней мере, внутри таким не являюсь. И это больше, чем я могу сказать о тебе.

Он снова отвернулся от нее, и тело Эмберлин заледенело. В груди у нее что-то треснулось и откололось.

Она была чудовищем. Монстром. Почему она даже не подумала об этом? Она ведь знала, насколько могущественным было проклятие. Прочувствовала на себе эту агонию, когда попыталась сбежать с вокзала Парлиции. Почему она не рассмотрела альтернативу – что вместе с его смертью они тоже могли умереть, а не обрести столь долгожданную и желанную свободу?

Она могла убить всех своих сестер сегодня ночью.

Эмберлин рухнула на колени прежде, чем поняла, что происходит. Холод каменного пола мгновенно просочился сквозь ее вечернее платье, проникая в плоть и кости. Она схватилась за грудь и зажмурилась, пытаясь отрешиться от окружающего мира и стереть его. Из ее горла вырвался жалобный животный вой.

Внезапно теплая рука коснулась ее плеча, и она вздрогнула. Сквозь свои мучительные крики услышала тихий голос, раздавшийся над головой:

– Прости, Эмберлин, – сказал Этьен, опускаясь на колени рядом с ней. – Боже мой, не знаю, зачем я это сказал. Я знаю, что ты не могла трезво мыслить, и это вполне оправданно после всего, через что тебе пришлось пройти.

Эмберлин моргнула, прогоняя пелену слез.

Этьен смотрел на нее с болью в глазах. Его щека, освещенная ленивым лунным светом, распадалась на мерцающие крупицы пыли и тени. Зашипев от боли, он немного приподнялся с колен, а потом неуверенно провел рукой по ее спине. Поглаживал ее, пытаясь успокоить, и это бы сработало, не будь его касание таким странно знакомым. Таким похожим на желание и тоску, которые она чувствовала, когда к ней прикасался теневой юноша.

– Алейда, моя лучшая подруга, моя сестра, она... она... – Ее слова поглотила новая волна горя. Платье вдруг стало слишком тесным. Она не могла дышать. Она задыхалась. – Ты не мог бы ослабить завязки?

Эмберлин хватала ртом воздух, борясь с тяжелыми вдохами, которые пытались разорвать горло.

Рука Этьена замерла.

– Э-э-э... прости? – после небольшой паузы спросил он.

– Не будь ханжой, – огрызнулась Эмберлин. – Я не могу дышать.

Она услышала, как он сглотнул и пробормотал что-то на своем родном языке. Через несколько мгновений платье перестало сдавливать ей грудь, и Эмберлин глубоко вздохнула. Казалось, стены перестали давить на нее. Так они и сидели вдвоем в тишине – сломанная Марионетка и странный юноша с кожей, состоящей из пыли, – пока кислород не вернулся в ее легкие.

Стоя на коленях рядом, Этьен продолжал нежно поглаживать ее по спине, и от его прикосновений по телу Эмберлин пробегали теплые волны. Она яростно смахнула слезы, чувствуя, как ее охватывает стыд за проявленную слабость, а щеки заливаются ярким румянцем. Разрозненные мысли снова начали складываться в единое целое. Она стиснула зубы и опустила голову в пол, не желая видеть выражение лица Этьена. Она не хотела его жалости. И не хотела первой нарушать молчание.

Наконец, Этьен заговорил:

– Значит, Алейда – одна из вашей труппы?

При упоминании имени сестры горло Эмберлин сжалось. Она тяжело сглотнула, когда волна горя скрутила ее изнутри, но через несколько мгновений взяла себя в руки. Она заставила себя сесть прямо и придать голосу твердость.

– Моя лучшая подруга. Она... – Эмберлин замолчала, потому что следующее слово застряло у нее в горле. – Алейда умирает. – Она покачала головой. – Я просто так разозлилась. Он столько всего отнял у нас...

Этьен кивнул.

– Проклятие разрушает ее, – коротко сказал он, как будто знал, что она собиралась сказать.

Эмберлин вздрогнула, и последние слезы скатились по ее пылающим щекам.

– Ты говоришь так, как будто все знаешь. Знаешь, что происходит на самом деле и кто такой Малкольм. Я могу говорить с тобой об этом... но как такое возможно?

– Я знаю, – коротко ответил Этьен. Он сложил руки на коленях и отвернулся, словно пытался так скрыть печаль, внезапно отразившуюся на лице.

– Откуда? – настойчиво спросила Эмберлин, подавшись вперед. Она протянула руку и, немного поколебавшись, коснулась его плеча. И хотя она знала, что в темноте кожа его ощущалась твердой, прикосновение все равно удивило ее. Она быстро отогнала эту мысль и сосредоточилась на разговоре. Он снова посмотрел ей в глаза. – Откуда, Этьен? Никто этого не знает. Как ты можешь? Кто тебе рассказал? Пожалуйста, поговори со мной.

Этьен тихо вздохнул. Одним ловким движением встал на ноги и протянул Эмберлин руку. Она нерешительно вложила свою ладонь в его и, полагаясь на его надежную хватку, поднялась с пола. Он сжал ее пальцы в последнем жесте утешения, и в его глазах засветилась нежность. Гнев, который он недавно обрушил на Эмберлин, полностью угас, сменившись чем-то более мягким.

– Не сегодня. Тебе надо отдохнуть.

– Этьен, я...

Но Этьен уже направился к двери. Он слегка приоткрыл ее, выглянул в коридор, а затем оглянулся на Эмберлин. У него на губах появилось подобие доброй улыбки, которая выглядела такой неловкой, словно он забыл, как улыбаться.

– Я обещаю рассказать тебе все. Но сейчас ты не в том состоянии, чтобы слушать меня. Завтра в полночь я приду к тебе. Тогда и поговорим.

– Расскажи сейчас, – потребовала Эмберлин.

– Нет, – резко сказал Этьен, глядя на нее, а потом смягчил голос: – Мне нужно время подумать.

– Время? У меня нет времени! У Алейды нет времени.

– Если проклятие начало поглощать ее только на прошлой неделе, значит, время еще есть. Я никогда не думал, что мне придется кому-то что-то объяснять. Завтра, когда ты успокоишься, я дам тебе ответы, которые ты ищешь. Обещаю.

Эмберлин пристально смотрела на него, пытаясь найти в непроницаемом выражении лица какую-нибудь трещинку, подергивание, что-то такое, что помогло бы ей узнать все его секреты сегодня вечером. Но она ничего не обнаружила. Эмберлин со вздохом кивнула, уступая его просьбе. Конечно, она хотела все выяснить, но прошедшая ночь сильно вымотала ее. Эмоции переполняли ее, готовые вот-вот выплеснуться наружу. Она понимала, что в запасе у Алейды есть не меньше двух недель – при условии, конечно, что проклятие будет уничтожать ее точно так же, как Хэзер и Эсме.

Какие бы секреты ни обещал раскрыть призрак по имени Этьен – кем он был, откуда знал о проклятии, как был связан с тенью, с которой она танцевала на сцене, – сначала ей нужно хорошенько выспаться. Переварить и осмыслить все, что произошло этой ночью и чем она рисковала. Разобраться с необычными чувствами, охватившими ее в тот момент, когда она увидела перед собой таинственного юношу с кожей, распадавшейся на крупицы пыли. Поэтому она могла подождать еще одну ночь.

Проскользнув в дверь, которую Этьен придержал для нее открытой, Эмберлин попала в коридор и отряхнула с пышной юбки пыль.

– Спокойной ночи, – раздался мягкий голос Этьена у нее за спиной. Она обернулась к нему, но он уже закрыл дверь, оставляя ее совершенно одну в тишине. Казалось, ничто, кроме утихающего в крови адреналина, не могло составить ей компанию.

Спустя несколько мгновений Эмберлин развернулась на месте и, не оглядываясь, бросилась в темноту.

Той ночью, когда Эмберлин снова прижалась к Алейде, она сразу погрузилась в измученный сон.

Глава XIX. Разгадка тайн

Перед следующим вечерним представлением, прямо перед выходом на сцену, Эмберлин увидела Алейду в черном платье с пурпурными вставками, стоявшую среди Марионеток. Подруга была права: в течение дня она хорошо маскировала свое недомогание. Плотный сценический грим скрывал темные круги под глазами, а она сама стояла прямо, расправив плечи. Если бы не маленькая складка между бровями и подрагивающая нижняя губа, никто бы и не догадался, что с ней что-то не так, пока не присмотрелся бы повнимательнее.

К тому времени, когда Эмберлин проснулась, Алейда уже ушла. Но Эмберлин не хватило смелости пойти в общую спальню Марионеток, чтобы найти лучшую подругу и рискнуть встретиться лицом к лицу с остальными сестрами. Не после того, как она с такой безжалостностью отвергла их прошлой ночью. Не тогда, когда рисковала их жизнями без их на то ведома. Вместо этого Эмберлин провела весь день, снедаемая мыслями об Алейде и Этьене. Пряталась в своей комнате, пока ее сестры вместе занимались привычными делами, пытаясь скоротать время.

Эмберлин старалась не думать о том, чем рисковала. Какой глупой была, раз не обдумала возможность того, что после смерти Малкольма могла прервать и жизнь тех, кого желала сберечь.

На протяжении всего вечернего представления Эмберлин ждала, что почувствует на себе тяжесть его взгляда, которая подскажет, что Этьен наблюдает за ее танцем. Но этого не произошло. Насколько позволяло проклятие, Эмберлин вглядывалась в тени, скрывающие стропила, искала сотканного из пыли юношу, пока тысячи пар глаз следили за ней одной. Осознав, что его там нет, она ощутила разочарование, но постаралась не обращать на него внимания.

Он пришел ровно в полночь, как и обещал.

Сразу, как башенные часы пробили полночь, откуда-то из глубины ее комнаты раздался стук. Эмберлин резко села в постели. Она осмотрелась, но ничего не увидела.

– Войдите? – отозвалась она, поднимаясь на ноги. Висящее на двери зеркало сдвинулось с места, открывая секретный проход, который Эмберлин никогда бы и не заметила. Послышались тяжелые шаги, и Этьен вошел в ее спальню. Он встал так, чтобы луч лунного света не касался его, и пристально посмотрел на нее. Пока они изучали друг друга, Эмберлин старалась не обращать внимания на нервное напряжение в груди, на странную уверенность в том, что между ними есть какая-то невыразимая связь. Внезапно она осознала, что одета в одну лишь ночную рубашку, и неловко одернула ее. Какое-то время никто из них не произносил ни слова.

Наконец, Эмберлин прочистила горло.

– Я не ожидала, что ты постучишься, – сказала она.

Этьен слегка улыбнулся ей.

– Ворваться в девичью комнату без стука? Я бы не посмел.

В воздухе между ними повисло молчание. Этьен с любопытством смотрел прямо на Эмберлин. Она наблюдала за таинственным юношей, который заставлял ее сердце биться чаще, любовалась этой абсолютной загадкой, стоящей всего в нескольких шагах от нее. Этьен выскользнул из тени, чтобы наконец-то прошептать ей на ухо все секреты. Те, которые она так отчаянно желала услышать.

Он возвышался над ней; его широкие плечи изящно переходили в руки, которые, как заметила Эмберлин даже сквозь свободную хлопчатобумажную рубашку, были мускулистыми. Он выглядел как близнец своей танцующей тени. Этьен держался прямо, как будто его тоже тянули за ниточки, челюсть выступала вперед, но вот исходящая от него уверенность, казалось, не достигала глаз.

А эти глаза... Они вторили цвету его кожи, когда он выходил на свет: серая пыль, кружащаяся на легком ветру, с расплавленным сердцем в груди, напоминающим полыхающую звезду. Лицо его обрамляли изящные темные локоны, которые завивались за ушами и падали на воротник рубашки. Он был невероятно красив, если можно так описать существо, рожденное из дыма и пыли.

При этой мысли Эмберлин нервно хихикнула, но быстро скрыла это за кашлем.

– Итак... Значит, в моей комнате тоже есть зеркало-обманка, да? – спросила она, пытаясь отвлечь его от слишком пристального разглядывания ее смущенного лица.

Этьен кивнул.

– Я знал, что они поселят здесь главную танцовщицу, – ответил он. Эмберлин склонила голову набок, но он просто указал на пустое пространство за зеркалом. – Давай пока помолчим.

Эмберлин кивнула и направилась к комоду, чтобы взять фонарь, но заколебалась, когда Этьен издал какой-то странный звук.

– Извини... Я бы предпочел, чтобы ты не зажигала его, пока мы вместе.

– Ох. Конечно.

Эмберлин прошла мимо него и проскользнула прямо в темноту за зеркалом. Этьен перегнулся через нее, чтобы закрыть проход, и она постаралась не обращать внимания на его горячее дыхание на своей щеке и нервное покалывание в животе. Потом он молча переплел их пальцы и повел ее сквозь густую тьму. Как и прошлой ночью, Эмберлин слепо следовала за ним, двигаясь так медленно, чтобы не наступать ему на пятки или не врезаться в спину. Ей не раз приходило в голову, что не стоит позволять незнакомцу вести ее неизвестно куда, но разве у нее был выбор?

У Этьена были секреты. И Эмберлин хотела узнать каждый из них.

Наконец, он остановился и пошарил рукой перед собой. Эмберлин терпеливо ждала, как вдруг что-то тяжелое заскользило по полу. Полоска света, сначала едва заметная, начала увеличиваться, становясь все шире и шире, пока Этьен открывал еще один потайной проход. Эмберлин вышла вслед за ним и огляделась.

Они снова пришли в заброшенный подвал с реквизитом, где она загнала его в угол. Эмберлин наблюдала, как Этьен возвращает фальшивую стену на место, скрытое тенями. Он поставил лампу в углу рядом с его импровизированной постелью – достаточно далеко, чтобы они не попадали в круг света, который она отбрасывала, но достаточно близко, чтобы видеть ее. Эмберлин посмотрела на пропавшие книги мадемуазель Фурнье, озаренные сиянием.

Яркий свет осветил изуродованные лица марионеток, сброшенных в одну кучу и перепутанных между собой. Они не отпугнули ее так, как в первый раз. Они не несли в себе дурное предзнаменование, не предостерегали ее от опасности в виде таинственного зверя, который хотел причинить ей вред, как Эмберлин думала сначала, когда погналась за Этьеном. На самом деле это были просто сломанные куклы, которым требовалось немного внимания и заботы.

Эмберлин подошла ближе к марионеткам и провела по ним пальцами. Выбрала одну из них и вытащила из кучи. За ней потянулось еще три куклы, переливающиеся разноцветными ниточками. При виде безжизненных марионеток она сглотнула и принялась распутывать их.

– Итак... – сказала она, не оборачиваясь, чтобы избежать взгляда Этьена в тусклом свете заброшенного подвала. Вместо этого она сосредоточилась на распутывании нитей марионеток.

– Итак... – неуверенно повторил Этьен. – Я обещал рассказать тебе все, что знаю. Что тебя интересует?

Губы Эмберлин изогнулись в полуулыбке.

– Все, – пробормотала она.

– Хорошо, но с чего мне начать?

Эмберлин на мгновение задумалась, прикусив губу.

– Откуда ты знаешь о проклятии? О том, кто такой Малкольм на самом деле?

Она обернулась через плечо, услышав, как он тяжело сглотнул. У него на лице промелькнула боль.

– С места в карьер, я смотрю. Сразу переходишь к трудным вопросам. Полагаю, мне не стоило ожидать от тебя меньшего. – Этьен пытался говорить непринужденным тоном, но выражение его лица стало серьезным, когда Эмберлин не ответила ему тем же. – Раньше я был танцором, – продолжил он, но заколебался, когда глаза Эмберлин расширились и скользнули сверху вниз по его фигуре.

Неужели Этьен не всегда был воплощением тьмы и мрака? Безусловно, он обладал отличной фигурой и физическими данными, необходимыми для танца; огромным мастерством и подготовкой, необходимыми для их профессии. Поэтому новая информация не слишком удивила ее, особенно учитывая, что она каждый вечер танцевала с его тенью.

– Я состоял в другом танцевальном коллективе, и мы часто посещали Театр Пламени. Малкольм тогда собрал свою первую танцевальную труппу. Своих первых Марионеток.

Услышав его слова, Эмберлин чуть не выронила кукол из рук. Должно быть, именно на это намекала мадемуазель Фурнье в фойе, когда они только прибыли в Парлицию.

– Его первые Марионетки? Ты знал Эсме? – не удержавшись, перебила она его.

Взгляд Этьена на мгновение стал отстраненным.

– Да, именно. Единственная выжившая, хотя я могу лишь догадываться, что ей пришлось сделать, чтобы покинуть это место живой. Особенно если ты восхищалась ею, а судя по твоей реакции, так и есть. Значит, Эсме все-таки добралась до Нью-Коры? – спросил он со странной горечью. – Наверняка, раз ты ее знаешь. – Этьен отвернулся, и его голос затих, словно он погрузился далеко в прошлое. – Я... я хотел ей кое-что сказать. Но когда понял, что ее здесь нет, то предположил... – Он замолчал, не закончив предложение. Но это и не требовалось.

Он предположил, что проклятие подействовало и на нее.

Эмберлин покачала головой, не находя слов.

– Что случилось? – хрипло прошептала она, хотя в глубине души не желала слышать ответ. – Я все еще не понимаю, откуда ты это знаешь.

Плечи Этьена приподнялись, когда он глубоко вздохнул. Он начал расхаживать во мраке помещения, стараясь не попадать в свет лампы.

– Придется немного отмотать время назад, чтобы все объяснить.

Эмберлин кивнула, и Этьен продолжил напряженным голосом:

– Я несколько раз встречался с Малкольмом и его Марионетками. Они выступали вживую, как и вы сейчас. Я часто видел Марионеток в коридорах театра или за кулисами, моя труппа любила с ними общаться. Мы, в общем-то, были без ума от них. Они были такими красивыми. Такими... странно отстраненными. Словно скрывали секреты за своими улыбками.

– Как их звали? – шепотом спросила Эмберлин. Она чувствовала, что должна узнать о них хоть что-то, пусть даже самое незначительное.

Но Этьен покачал головой.

– Время стерло большинство имен. Но я помню Женевьеву. Ведущую Марионетку. Она была... удивительно похожа на мою сестру, по которой я очень скучал, пока гастролировал по всему свету с труппой. У нее даже были похожие манеры. – Этьен покачал головой с нежной улыбкой, но она быстро исчезла, словно призрак, и его лицо снова омрачилось. – Мы сблизились, стали лучшими друзьями, хотя мои коллеги-танцоры думали, что нас связывает нечто большее. Конечно, она не могла прямо сказать, что происходит. Но есть способы обойти проклятие. Небольшие лазейки. По крупицам информации и с помощью одной книги, которая, насколько я полагаю, сейчас хранится у тебя, – добавил он, слегка скривив губы, – я разобрался, что же она пыталась мне сказать. После того как я произнес вслух слова, которые сам считал нелепыми, она смогла наконец-то свободно рассказать мне все. О... темной магии. – Этьен встретился взглядом с Эмберлин. – И о проклятии.

В наступившей тишине Эмберлин слышала лишь биение собственного сердца. Ее руки замерли на запутанных нитях кукол.

– Ты ей поверил?

– Если честно, мне потребовалось время, чтобы принять все это, но остальные Марионетки подтвердили ее историю. Однако они не пришли в восторг от того, что я узнал правду. Мне казалось, они убьют ее за то, что она рассказала незнакомцу такую страшную тайну. И я так боялся, что может сделать Малкольм. – Этьен говорил, нервно сжимая и разжимая пальцы, стискивая губы в тонкую линию. – Но, в конце концов, я думаю, все они находили утешение в том, что кто-то еще знал, через что им пришлось пройти. А поскольку я уже был в курсе, они смогли рассказать мне больше.

Эмберлин кивнула. Она вспомнила то странное облегчение, охватившее ее, когда она подумала, что Этьен понимает, через что ей приходится проходить. В тот момент ее даже не волновали последствия того, что незнакомый человек обладает такими знаниями.

– Могу это понять.

– Потом я немного понаблюдал за Малкольмом, увидел, как он относится к ним, и все начало обретать смысл. Я поверил им. Марионетки хотели освободиться, а я хотел помочь им, пусть даже мне было очень страшно. Поэтому я старался узнать все, что в моих силах, прочитать как можно больше книг, найти хоть что-нибудь, все что угодно, чтобы снять проклятие. – Этьен тяжело сглотнул.

Эмберлин полностью сосредоточилась на нем, забыв о марионетках в руках.

– Мы с Джен постоянно обращались к той книге. Она была занесена в архив библиотеки, но Малкольм тоже заинтересовался ею и сохранил у себя. Джен пришлось украсть ее, как только он ослабил бдительность.

У Эмберлин сжалось сердце, когда она вспомнила о двух странных нарисованных фигурах.

– Я пыталась кое-что из нее перевести, но... это сложно. Я нашла страницу, которую вы отметили. Там говорится о нашем проклятии, верно?

Этьен кивнул.

– Да. Это самое примитивное проклятие из всех существующих. Но оно... поистине ужасное. Мощное. В книге объясняется, как правильно его использовать и накладывать. К сожалению, там нет ни слова о том, как его снять. Я изучал ее снова и снова, просто на случай, если что-то пропустил. Но... – Он замолчал.

– Как оно работает? – почти шепотом спросила Эмберлин.

Этьен глубоко вздохнул, словно собираясь с духом.

– Чтобы стать Повелителем Проклятья, ты должен совершить по-настоящему ужасное преступление. Ты должен хладнокровно убить кого-нибудь. И не просто любого человека. Того, кто тебе по-настоящему дорог.

Желудок Эмберлин скрутило, а к горлу подступил комок. Она даже не заметила, как подняла руку и в смятении прижала ее к сердцу.

– Это... ужасно.

– Именно поэтому Повелителей так мало. Те, кто существует сейчас или существовал в далеком прошлом, обладают необузданной силой, способной полностью подчинить кого-либо своей воле. Но, боже мой, последствия... просто чудовищны. Прежде чем причинять страдания другим, ты должен сам перетерпеть боль. Единственный способ стать Повелителем – это разбить собственную душу на кусочки. Отнять часть себя и наполнить ее неоспоримой тьмой, которой можно манипулировать. Малкольм стал обладателем темной силы, к которой ни один человек не должен иметь доступа, потому что вырвал часть своего сердца. Он причинил боль тому, кого любил.

Горло Эмберлин перехватило еще сильнее. Значит, он был способен любить, но причинил кому-то боль ради собственной выгоды... Сожалел ли он когда-нибудь о своих решениях или же власть настолько опьянила его, что, когда монеты посыпались в карманы, любовь забылась и стала не важна? Эмберлин знала, что Малкольм с детства мечтал о славе, богатстве и власти, а его самым сокровенным, отчаянным желанием было сделать себе имя в профессии, которую любил. Но стоило ли оно того?

Все в этом человеке воплощало собой зло. Он убивал девушек всякий раз, когда его драгоценное проклятие пожирало их изнутри. Но Эмберлин не могла даже представить, что Малкольм лишил кого-то жизни, – скорее всего, того, кто тоже любил его и доверял ему, – только чтобы обрести контроль над неизведанной тьмой... и ради чего? Денег? Власти? Чтобы управлять Эмберлин и ее сестрами? Она содрогнулась. Одна лишь мысль об этом казалась невыносимой. Непостижимой. Несмотря на страх, который он вселил в ее сердце, каким-то образом она стала ненавидеть его еще сильнее.

– Кто? – сумела спросить она. – Кого он убил?

Этьен покачал головой.

– Не знаю. Он никогда никому не рассказывал об этом. – Он снова принялся расхаживать по комнате. – Как я уже сказал, мне удалось узнать лишь о том, как создавались проклятия и как они использовались, а не об истории Малкольма конкретно. Мне известно, что те, на кого наложено проклятие, не могут уйти, не могут никому рассказать о происходящем. Но не о том, как его снять. И все же Марионетки готовы были рискнуть всем, чтобы сбежать от Малкольма. И вот так они решили убить его. Поскольку мы нашли лазейку, которая позволила им поговорить со мной о проклятии, то мы подумали, что смерть Малкольма послужит лазейкой для их побега. Или же принесет им верную смерть, о чем бы мы не узнали, пока не рискнули бы. Но они были готовы принять смерть пусть даже ради небольшого шанса на свободу.

Внутри у Эмберлин похолодело. Эсме хотела убить Малкольма? Предыдущие Марионетки планировали его смерть так же, как она сама?

Но почему тогда это не сработало?

Эмберлин в отчаянии кивнула Этьену, чтобы тот продолжал.

– Я помогал им разрабатывать планы. А в свободные минуты мы с Женевьевой урывками проводили время вместе. Мы предполагали, что, когда приведем план в действие, она вполне может умереть. – Этьен печально улыбнулся, а у него на лице появилось горько-сладкое выражение. У Эмберлин защемило в груди. – Но из-за этого – из-за нас – все пошло наперекосяк. Малкольм стал подозревать Женевьеву. Она была его Ведущей Марионеткой, поэтому он никогда не спускал с нее глаз. Он заметил, что она проводит много времени вдали от остальных, и понял, что что-то не так. Он... он пытал Эсме, чтобы получить ответы. Она была лучшей подругой Женевьевы, и она... Как и все остальные, Эсме думала, что мы лжем, что на самом деле мы больше, чем просто друзья. А по мнению Малкольма, мы и вовсе были тайными возлюбленными.

Этьен опустил обиженный взгляд на Эмберлин.

– Но Эсме рассказала ему не только об этом. Она поведала ему все. Все, Эмберлин. Все наши планы.

Эмберлин сглотнула, не зная, что делать. Что говорить. Но, по крайней мере, теперь она поняла, почему Этьен так неохотно упоминал Эсме. Эмберлин просто кивнула, чувствуя, как внутри все скручивается в тугой комок, словно слои намотанной веревки.

– Малкольм не только решил, что у нас с Джен были отношения, вступать в которые он своим Марионеткам категорически запрещал, но и узнал, что они замышляли убить его. Он думал... он... – Этьен задрожал.

Эмберлин пересекла разделявшее их пространство и схватила его за локти. На глазах у Этьена выступили слезы. Таинственный юноша, которого Эмберлин считала чудовищем, сейчас сотрясался от едва сдерживаемых рыданий из-за воспоминаний о деяниях Малкольма. Горе охватило ее. Внезапно ей захотелось полностью сократить дистанцию между ними и утешить его. Она чувствовала всю его боль. Та же боль долгие годы таилась в уголках ее сознания, и Эмберлин было невыносимо видеть, как она так ясно отражается в его глазах.

– Он обманул нас, – выплюнул Этьен, и его челюсть задрожала. – Он запер всех нас в одной комнате и... вырвал из них проклятие. У них не было ни малейшего шанса выжить. Одна за другой они падали к его ногам, превращаясь в пыль. Эсме же он привязал в углу и заставил смотреть. Меня тоже. Джен он оставил напоследок. И все, что я мог сделать, – это наблюдать за тем, как он вырывает жизнь из ее сердца. – Плечи Этьена поникли. Он смахнул слезу тыльной стороной ладони. – Когда он закончил с Марионетками, то попытался убить меня. Он развел в камине огонь и держал мою голову над ним, пока я не потерял сознание.

Эмберлин почувствовала, как из уголков ее глаз потекли горячие капли.

– Когда я очнулся, что-то изменилось. Я бы решил, что умер, если бы не был осязаем в темноте. Не знаю точно, что именно произошло, но предполагаю: в тот момент, когда он уничтожал остальных, его сила вышла из-под контроля. И когда он попытался убить меня, его проклятие каким-то образом повлияло на мою собственную судьбу. Я держался в стороне, быстро научился скрываться в тени, где свет не мог обжечь кожу и превратить меня в пыль. Блуждал целую вечность, погруженный в мысли, вне себя от горя. Они все ушли. – На последнем слове его голос дрогнул. – Марионетки исчезли. Я случайно услышал, что Малкольм внезапно уехал в Нью-Кору со своей труппой, и догадался, что он оставил Эсме в живых, только чтобы она отправилась с ним. Его последняя сломленная, послушная Марионетка, с которой можно начать все сначала где-нибудь в другом месте.

Этьен на мгновение отстранился и опустил подбородок, чтобы не встречаться взглядами с Эмберлин. Он сделал несколько судорожных вдохов, пытаясь взять себя в руки, а когда заговорил снова, его голос уже звучал ровно. Отрешенно.

– Моя труппа решила, что я отправился вместе с ними. Они перешли в другой театр, полагая, что я бросил их, только чтобы начать новую жизнь. – Грудь Этьена вздымалась так быстро, будто он бежал со всех ног, спасаясь от чего-то или кого-то. – Вот так я и узнал о Малкольме и проклятии, которое живет в тебе, – закончил он ровным тоном. – Вот что произошло. Вот как я стал... таким.

Эмберлин не смогла остановить себя. Она коснулась пальцами его щеки, такой твердой в темноте, а другую ладонь положила ему на грудь. Этьен закрыл глаза и сильнее прильнул к ее рукам. Она почувствовала тепло его кожи и ровное биение сердца.

Настоящий. Настоящий. Настоящий.

Настоящий юноша, чью жизнь разрушил тот же злодей, который разорвал на куски ее собственную. Реальное воплощение тени, которую она боготворила. Ей хотелось прикоснуться к нему, прижать к себе и никогда не отпускать. Показать ему, что она понимает его боль, что она чувствует то же самое.

– Мне так жаль, – прошептала Эмберлин, и слезы еще сильнее потекли по ее щекам. – Мне так жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим монстром.

Этьен одарил ее печальной улыбкой и сделал глубокий вздох, пытаясь успокоиться. Его плечи быстро вздымались.

– Надеюсь, у тебя больше нет вопросов о Малкольме, потому что больше мне ничего не известно.

Сердце Эмберлин разрывалось от боли. Эсме. Бедная, несчастная Эсме. Эмберлин попыталась представить, как у нее на глазах уничтожают всех ее сестер, – и не смогла. Мысль о том, что она станет свидетельницей медленного угасания Алейды, уже была как ножом по сердцу. И Эсме... именно Эсме выдала всю эту информацию. Именно из-за нее Малкольм убил их всех, а потом ей пришлось жить с этим знанием до того самого дня, пока она тоже не рассыпалась в прах.

Отчаяние охватило Эмберлин. Она на себе испытала пытки, которым мог подвергнуть ее Малкольм. И они, вероятно, продолжались бесконечно, снова и снова, пока Эсме не сломалась... Эмберлин содрогнулась. Она не винила ее за то, что раскрыла чужие секреты, просто чтобы облегчить свою боль.

Он пытался убить Этьена. Превратил его в пыль, распадавшуюся при любом свете. Он...

Эмберлин нахмурилась. Внезапно все встало на свои места.

– Твоя тень... – прошептала она.

Этьен открыл глаза.

– Верно, – печально согласился он. – Я не могу позволить свету коснуться меня, потому что не способен отбрасывать тень. Мое существование нарушает законы Вселенной, поэтому, натыкаясь на какой-нибудь луч света, я начинаю растворяться. Думаю, в тот день я каким-то образом потерял свою тень, но не понимаю почему. Возможно, его непредсказуемая сила расколола меня надвое точно так же, как он расколол свою душу, чтобы иметь возможность накладывать проклятие.

Эмберлин на мгновение уставилась на него. Мысли роились у нее в голове подобно пчелам в улье. Пришло время рассказать ему все то, что знала она.

– Помнишь, я говорила, что ты кажешься мне знакомым?

Этьен кивнул.

– Да. Что очень странно.

– Теперь я знаю, в чем дело. – Эмберлин крепче прижала его к себе. – Тень Малкольма – тот, кто участвует в его постановках. Тот, с кем я танцую на сцене. Это ты.

Он нервно рассмеялся.

– Ты не производишь впеч...

– Но теперь все обретает смысл, – нетерпеливо перебила она. – Ну, насколько это возможно. Проклятие Малкольма, похоже, действует по законам, о которых я могу только догадываться.

Эмберлин подняла глаза и застыла, увидев, что у него на лице отражается буря эмоций.

– Этьен?

Его челюсть задрожала от ярости. Эмберлин резко отпрянула, убирая ладонь с его щеки. Но он, казалось, даже не заметил этого.

– Наверное, мне не стоило говорить про это?

– Он... он забрал мою тень? И теперь заставляет ее выступать? – после нескольких судорожных вдохов наконец произнес он. – Прости меня. Я немного растерялся.

– Разве ты не знал? Разве ты не понял, когда увидел, как я танцую с ним? Не почувствовал нашу... нашу связь? – На последнем слове Эмберлин заколебалась. Она внезапно занервничала, опасаясь, что все это было только у нее в голове.

У Этьена перехватило дыхание, и он посмотрел на нее сверху вниз, обдумывая ее слова.

– Я... я видел тень, но не заметил в ней никакого сходства с собой. Да и как я мог, если не знал, что искать? Когда я смотрю выступление, ты единственная, кого я вижу.

Эмберлин думала, что он не станет затрагивать тему их связи, но потом он опустил глаза, уставившись на свои ботинки, и заговорил:

– Я... должен признать, что меня тоже... необъяснимо потянуло к тебе. Но я решил, что дело в... другой причине.

Услышав его признание, Эмберлин почувствовала, как у нее в груди что-то сжалось, а по телу внезапно разлилось тепло. Ощущение быстро угасло, когда она увидела, как грусть вновь омрачает лицо Этьена. Он отошел в темный угол и открыл потайной проход, потом развернулся и протянул ей руку, стараясь не смотреть в глаза. Эмберлин с замиранием сердца поняла, что разговор окончен. Как бы сильно ей ни хотелось добиться большего, выяснить, что думает на этот счет Этьен, какую связь ощущает, она понимала, что сейчас неподходящее время. Недолго поколебавшись, Эмберлин вложила ладонь в его и позволила ему снова повести себя сквозь темноту.

Войдя в свою комнату, она обернулась и увидела, как Этьен исчезает за медленно закрывающимся зеркалом. Когда остался виден только один глаз, он остановился. Еще мгновение они смотрели друг на друга. Из-за новой информации, которую они разделили этой ночью, пустота между ними казалась удушающей, но в то же время более легкой, чем раньше.

– Я вернусь, – прошептал он. – Обещаю.

– Спокойной ночи, Этьен, – сказала она.

Но он все не уходил. Этьен виновато сжал губы в прямую линию, и при виде этого сердце Эмберлин забилось быстрее. Она ждала, что он скажет что-то еще. Наконец, его рот дрогнул и приоткрылся.

– Я искренне сожалею. О том, что сказал прошлой ночью. – У Эмберлин перехватило горло. – Ты не чудовище. Ты просто девушка, которая оказалась в ужасном положении. Мне жаль. Ты... ты... – Этьен встретился взглядами с Эмберлин, и она затаила дыхание. Его призрачная фигура, казалось, напряглась в темноте, и он покачал головой, глядя на нее.

– Ты очень храбрая, Эмберлин, – прошептал он, а затем плотно задвинул зеркало.

Этьен исчез.

Глава XX. Танец с тьмой

Той ночью Эмберлин никак не могла заснуть. Слишком много мыслей крутилось у нее в голове, пока она наблюдала, как лунный свет скользит по полу. Башенные часы отсчитывали время, а ветер, проносясь над припорошенными снегом крышами Парлиции, врывался в окно и заставлял стекла дрожать.

Эсме столько всего пережила из-за Малкольма. Прежде чем она ступила на земли Нью-Коры, он сломил ее сильнее, чем Эмберлин могла себе представить.

Эсме смотрела, как умирают подруги, уверенная в том, что это полностью ее вина. Зияющая дыра, образовавшаяся в груди Эмберлин после смерти лучшей подруги, будто бы стала еще больше и шире. Все ее тело болело. Она сожалела, что не знала о случившемся раньше, – тогда бы смогла убедить ее в том, что она не виновата. Эмберлин хотелось, чтобы Эсме умерла, не ощущая стыда, давящего на сердце.

До нынешней труппы у Малкольма были другие Марионетки. Этьен подтвердил то, о чем Малкольм никогда не говорил. И Эмберлин знала, почему он этого не сделал – те девушки пытались убить его и потерпели неудачу.

Эмберлин задавалась вопросом, знал ли Малкольм, что Этьен выжил после того, как его лишили собственной тени? И будь это так, вернулся бы он сюда, в Парлицию? Знал ли он, что юноша, которого он давным-давно пытался убить, бродит здесь в темноте? Что бы он сделал, если бы знал?

И завершали все эти мысли непрошеные слова, которые снова и снова крутились у нее в голове.

Меня необъяснимо потянуло к тебе.

В конце концов, Эмберлин погрузилась в беспокойный сон.

* * *

Эмберлин стояла у двери в гримерную Марионеток. До начала представления оставалось совсем немного времени, и обычно Эмберлин относила костюм в свою комнату, чтобы собраться в одиночестве. Но сегодня, после того как узнала о первых Марионетках, о том, что происходило с Алейдой, ей остро захотелось быть рядом с сестрами. Она слышала их тихие голоса, обрывки разговоров и шелест ткани, пока они поправляли свои наряды и укладывали волосы в короны.

Эмберлин подняла кулак, чтобы постучать, но снова замешкалась. Они все еще могли злиться на нее за то, что она отдалилась. Могли только взглянуть на нее и прогнать прочь.

Она глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от этих мыслей, и резко постучала в дверь.

Голоса внутри затихли.

– Войдите?

Эмберлин толкнула дверь, и все сразу повернулись к ней. Некоторые из сестер удивленно приподняли брови, глядя на нее, но никто ничего не сказал. Эмберлин замерла на пороге, осматривая гримерную, и наткнулась на серьезный взгляд Грейс. В ней больше не осталось того огня, который так сильно отличал ее от других девушек, проходивших прослушивание на свободное место в труппе. Сейчас она выглядела подавленной. Как будто смирилась со своей судьбой, как и другие Марионетки. В ее глазах даже не было обвинения в адрес Эмберлин.

В одном из кресел справа Эмберлин заметила Алейду, на измученном лице которой появилась улыбка, и немного расслабилась.

– Могу я сегодня переодеться здесь? – спросила она тихим голосом. – Со всеми вами?

Последовала секундная пауза – душераздирающе напряженный момент, прежде чем он разрушился. Марионетки вскочили на ноги и окружили Эмберлин, заключая ее в объятия из юбок, блесток и напудренных рук.

– Безусловно! – Розалин закатила глаза, глядя на Эмберлин.

– Подойди и сядь. – Джиа мягко улыбнулась ей и указала на стул.

Мириам сжала ее руку.

– Ты хорошо спала? Выглядишь усталой.

Эмберлин усадили в кресло, предложенное Джиа, и от гомона сестер у нее закружилась голова. Но она лишь улыбалась, а вскоре почувствовала знакомые прикосновения Алейды, когда она начала укладывать ее волосы в свои фирменные завитки. Они встретились взглядами в отражении зеркала, и глаза Эмберлин невольно наполнились слезами. Несмотря на боль в собственном теле, на гниль, разъедавшую ее изнутри и пожирающую кости и плоть, Алейда все же нашла в себе силы сделать ей прическу. Как и раньше.

Грейс наклонилась к Эмберлин.

– Это не твоя вина, – прошептала она.

Эмберлин перевела взгляд на нее, затем на Алейду, которая опустила подбородок, словно притворяясь, что не слушает их.

– П-прости? – заикаясь, произнесла Эмберлин, и ее плечи напряглись. Во время последнего их разговора Грейс рыдала на сцене их театра в Нью-Коре. При воспоминании об этом у нее скрутило живот.

– Теперь я понимаю. – Грейс решительно кивнула, хотя ее подбородок дрожал. – Это не твоя вина. У тебя не было выбора. У тебя на самом деле его не было.

Волна облегчения, печали и гнева захлестнула Эмберлин, и у нее перехватило дыхание.

– И все же мне жаль, – прошептала она. – Мне так жаль.

Грейс просто опустила подбородок в ответ и снова посмотрела в зеркало.

Когда Алейда закончила укладывать ее волосы и идеальные локоны рассыпались по плечам, Эмберлин переоделась в костюм, окруженная множеством зеркал и сестрами. Она посмотрела в свои отражения, а потом припудрила лицо и подкрасила губы измельченными лепестками роз. Марионетки вернулись к своей обычной рутине, готовясь к вечернему представлению. Эмберлин прислушивалась к приглушенным разговорам и шуршанию одежд, пока сестры потягивались, разминая мышцы, и завязывали ленты балетных туфель на икрах. Все казалось таким знакомым. Родным.

Эмберлин чувствовала себя как дома, насколько это было возможно.

Она наблюдала за Алейдой через отражение в зеркале. Время от времени та прерывала болтовню, чтобы сделать глубокий вдох. Она слегка припудрила кожу под глазами, чтобы скрыть темные круги, оставшиеся после бессонных ночей, о которых Эмберлин теперь знала. Когда Алейда подняла голову и встретилась с ней взглядом, Эмберлин выдавила из себя неуверенную улыбку. Она вдруг представила Габриэль на месте лучшей подруги, и у нее скрутило живот. Но она заставила себя улыбнуться в ответ.

Вскоре появился рабочий сцены и попросил их пройти за кулисы. Марионетки вышли из гримерной, промаршировали по коридорам, шурша юбками из атласа и тюля, и остановились среди шума и суеты за сценой, ожидая начала представления.

Вместо того чтобы отойти в сторонку и погрузиться в свои мысли, впервые за долгое время Эмберлин осталась с сестрами. Но не стала слушать их перешептывания. Она подняла взгляд к потолочным балкам и столкнулась с дымчатыми глазами Этьена. Тяжесть у нее в животе тут же спала.

Прежде чем она успела признать его присутствие, за кулисами поднялся новый гул. Малкольм, одетый в костюм Кукловода и сдвинутый набекрень цилиндр, приблизился к Марионеткам. Он молча осмотрел каждую из них – чуть ли не перескочил через Алейду и уделил гораздо больше времени Грейс. Ее бесстрастное выражение лица резко исчезло, потушенное словно пожар.

Малкольм перевел взгляд на Эмберлин, и она с вызовом выдержала зрительный контакт. Он ничего не сказал, просто шагнул ближе и, протянув руку, накрутил на палец один из ее локонов, а затем провел холодным пальцем по ее горлу вдоль яремной вены. Ее сердце затрепетало, противясь его мерзкому прикосновению, но Эмберлин лишь сильнее стиснула зубы. Она не двигалась с места, пока он не повернулся, не говоря ни слова, и не начал подниматься на свое место над сценой.

Затем голос, который лишил ее власти над телом, заставил пошевелиться. Эмберлин вышла на сцену, ощущая на своей коже холодные прикосновения Малкольма. И это чувство лишь обострялось от осознания того, что он сделал это нарочно, – просто чтобы заставить ее сердце бешено колотиться. Выгнув спину и превозмогая острую боль в груди, она ждала, когда проклятие снова завладеет ею.

Представление открывала Марионетка, одиноко стоящая посреди сцены. Гром аплодисментов отдавался у нее в костях. Когда она выпрямила спину и изящно протянула руку, все вокруг, кроме Театра Пламени, перестало для нее существовать. Ничто не имело значения, кроме Марионетки, облеченной в льдисто-голубое платье и накидку, похожую на дыхание зимы, пока она кружилась перед пылающим камином.

Когда она сделала первый пируэт, в груди защемило от горя. Стыд из-за того, что она потеряла контроль над собой, только усилился под тяжестью взгляда Этьена, устремленного на ее танцующее тело. При каждом повороте и вращении у нее по коже пробегали мурашки от нового приступа унижения.

Эмберлин не хотела, чтобы он видел ее такой. Ей хотелось, чтобы он наблюдал за ней, когда она была свободна от проклятия. Когда ее любовь к танцу проникала в каждую клеточку, прослеживалась в каждом движении и ясно читалась у нее на лице, как, она была уверена, когда-то и было. Как она того заслуживала.

Когда-то они оба были танцорами, нашедшими главное увлечение в жизни. Сцена была их домом, их пристанищем. Теперь она и правда была не более чем куклой-марионеткой. Радость, которая когда-то наверняка управляла каждым принятым ею решением и наполняла каждое мгновение ее бодрствования и снов, исчезла и превратилась во что-то уродливое. В то, чего свободная Эмберлин никогда бы не распознала.

Ее некогда безопасный дом обветшал и наполнился призраками. В конце концов, Фауст был готов заключить сделку с дьяволом. Тень в роли Мефистофеля – тень Этьена – появилась на сцене, и зрители дружно ахнули от удивления. Он приблизился, и в нем Эмберлин увидела все, что почему-то упускала раньше. Очертания фигуры наталкивали на мысль о подтянутых мышцах, а плавность форм указывала на тело танцора, вылепленное многолетним опытом и страстью. Когда тень повернулась, на переносице тени появился намек на завиток темных волос. Но зрители ничего этого не замечали. Они видели лишь воплощение теней, тьму, пришедшую заманить Фауста в глубины ада.

Меня необъяснимо потянуло к тебе.

Эмберлин перевела взгляд на стропила. Там по-прежнему стояла фигура Этьена – настоящего Этьена. Или, по крайней мере, Этьена, который был более реальным, чем та дымчатая фигура, которая сейчас кружила ее в танце. Его руки свисали, тело оцепенело, а тяжелый взгляд прожигал в ней дыру, заставляя задыхаться. Но она не видела его лица. Не могла сказать, узнал ли он свою давно потерянную тень, и какие мысли бушевали у него в голове. Эмберлин хотела протянуть к нему руку, надеясь выразить все свои чувства через их связь. Желала хоть как-то утешить его, когда он обнаружит, что его украденная тень кружится прямо у него под ногами. Но в этот момент она ничего не могла сделать.

Поэтому Эмберлин продолжала танцевать с тьмой и безмолвно мечтала о том, чтобы ночь поскорее закончилась, и новый день открыл свои тайны.

Глава XXI. Тени на тенях

Когда далекий звон отбил двенадцатый час, раздался стук в дверь, прерывая, наконец, томительное ожидание Эмберлин. Мысли об Этьене часами плясали у нее в голове. Что он подумал о своей танцующей тени? Что подумал об Эмберлин, когда в очередной раз увидел ее на сцене? Она спустила ноги с кровати и уставилась в зеркало. Щеки у нее пылали.

– Входи, – прошептала она. Зеркало скользнуло в сторону, и сердце Эмберлин подпрыгнуло. Странная смесь эмоций охватила ее, сбивая с толку, как только Этьен вошел в комнату. Внезапно она занервничала из-за того, что он стоит так близко к ней, из-за того, что собирается сказать. Но в его присутствии ей было так хорошо. Все тело наполнило облегчение. Тоска по его пристальному взгляду, который заставлял ее чувствовать себя такой значимой.

Какое-то время Этьен молча стоял на другом конце комнаты, тем самым выражая уважение к ее личному пространству. Они внимательно изучали друг друга, а потом Этьен, наконец, протянул ей руку.

Эмберлин молча встала. Быстро пересекла комнату и вложила ладонь в его, стараясь не выдавать своего волнения. От его прикосновений чувствительная, нежная кожа покрылась мурашками. Она снова позволила ему вести себя сквозь ночь по темным коридорам театра. Теперь это казалось таким привычным. Как будто она – такое же порождение тьмы, как и Этьен.

Когда они добрались до холодного заброшенного подвала, где в углу тускло горела лампа, Эмберлин сразу направилась к столу с марионетками, чтобы продолжить распутывать тонкие нити. Она взяла кукол, которыми занималась в прошлый раз, а Этьен тем временем закрыл за ними потайной проход. Она начала дергать за ниточки, стоя к нему спиной, – боялась встречаться с ним взглядом. Эмберлин развязала один узел, затем другой, ожидая, что он заговорит первым.

И наконец Этьен решился.

– Ты была права, – просто сказал он хриплым голосом.

Эмберлин не обернулась.

– Ты смотрел, как я танцую сегодня вечером, – сказала она.

– Хотел поближе рассмотреть тень, о которой ты говорила. Я должен был убедиться.

Эмберлин повернула голову и посмотрела на Этьена. Темные кудри падали ему на глаза, измученные и уставшие. Руки безвольно свисали по бокам, пока он наблюдал за ее пальцами.

– И? Она твоя? – спросила Эмберлин.

Этьен кивнул.

– Она моя. – Он сделал прерывистый вздох. – Она двигается, точно как я. Похожа на меня. Той ночью Малкольм не только отделил меня от моей тени, но и украл ее, чтобы использовать как реквизит в своих представлениях. Он забрал мою тень с собой и бросил меня здесь, запертого в ловушке.

Эмберлин вздохнула. Она хорошо знала эту боль. Каждый день ощущала ее внутри. То, что когда-то было ее страстью, теперь приносило одно лишь страдание. Видеть свою тень на том месте, где должен был стоять сам Этьен, выступать перед толпой зрителей по собственной воле... Малкольм столько всего украл у столь многих людей.

Неужели темная магия Малкольма поглотила тень Этьена, соединив с его собственной? Была ли она заперта внутри него и выходила на свет только во время выступлений? Возможно, когда Малкольм пытался убить Этьена, его тень просто вцепилась в первое, что попалось ей на пути. А обнаружив в своем «даре» новый интересный элемент, Малкольм просто решил использовать его, не сопоставляя факты воедино и даже не заботясь о том, как он появился.

– Как? – единственное, что сумела спросить Эмберлин.

Этьен переступил с ноги на ногу, и стук его ботинок по каменному полу эхом разнесся по подвалу.

– Не знаю, – выдавил он. – Я думал, что уловил суть проклятия, но Малкольм... Малкольм могущественен. Больше, чем мы можем себе представить. Когда еще пытался помочь Женевьеве и другим Марионеткам, я не встречал информации о подобных ему. Обычно Повелители Проклятий могут заманить в ловушку двоих – максимум троих. Малкольм же заманил бесчисленное множество людей. Лишил обычной жизни стольких девушек, подчинил их своей воле так, будто это ничего не значит. Он... Его душа... – Этьен вздрогнул, и его плащ зашуршал. – Его душа, должно быть, расколота и погружена во тьму, раз он способен на подобные злодеяния. Я нигде никогда не читал о темной силе, которая могла бы сравниться с его. Завлечь тебя в ловушку, держать в своей власти столько несчастных девушек, забрать саму тень из моего тела и превратить меня в это... в это...

У Этьена не хватало слов.

Осторожно развязав последний узел, Эмберлин отделила двух только что освобожденных кукол-марионеток друг от друга и повернулась к Этьену. Увидев неподдельную муку у него на лице, она тяжело сглотнула. Ей отчаянно хотелось забрать боль себе и облегчить его нелегкую участь. Ее пальцы подрагивали, словно желая скользнуть по его коже и вытереть слезы, готовые вот-вот пролиться. Она хотела вновь почувствовать трепет внутри, возникающий от его прикосновений, но ей пришлось взять себя в руки и выбросить эти мысли из головы.

У нее оставалось еще много вопросов. Ей нужно было получить как можно больше ответов. Ей нужно было сосредоточиться ради них обоих.

– Значит, ты хочешь сказать, что Малкольм превосходит все, о чем ты когда-либо читал. И он хуже любого Повелителя Проклятий, которого ты когда-либо встречал в своей книге, – безучастно произнесла она, осознавая всю тяжесть того, насколько глубоко зло укоренилось в мужчине, который владел ее жизнью и подавлял ее эмоции, превращая их в ничто.

Этьен взволнованно провел рукой по кудрявым волосам.

– Каким бы злым мы ни считали этого человека, кое-что о нем мы знаем точно. Малкольм неглуп. Да, он – злобный гений, пришедший из наших самых страшных снов, но он умен. Развил свои способности так, как, я думаю, никто до него не развивал, взрастил свою тьму и научился манипулировать ею, что позволило ему расширить свою власть. Но он никогда сильно не увлекался ею, вместо этого сосредоточился на накоплении богатства и обретении известности в качестве руководителя танцевальной труппы, держа свою жадность под контролем, чтобы не вызывать подозрений. Он заходит достаточно далеко, но только чтобы потешить самолюбие, завоевать еще больше славы. – Этьен поднял глаза и с такой яростью посмотрел на Эмберлин, что та на мгновение опешила. Он подошел ближе, и Эмберлин почувствовала исходящий от него запах пыли. – Контролировать столько людей, да еще и на протяжении очень долгого времени, тогда как большинство может управлять в лучшем случае несколькими душами, это... это...

– Этьен, ты пугаешь меня, – прошептала Эмберлин. Ее руки задрожали, а сердце бешено заколотилось о ребра, словно хотело вырваться. Она отбросила кукол-марионеток на стол, не желая больше распутывать их переплетенные между собой нити. – Что ты пытаешься этим сказать?

– Его могущество вышло за рамки того, что написано в книге. Казалось бы, переписать правила древней магии, стать темнее самой тьмы – до такой степени, что сможет внедрять в нее новшества... Я не... – Взгляд Этьена стал отрешенным, словно завороженный чем-то, чего Эмберлин не замечала. Он покачал головой.

Эмберлин почти воочию видела, как у него в сознании роятся разрозненные мысли, пронизанные страхом, который плел паутину и ловил их прежде, чем Этьен успевал ухватиться за одну из них.

– Этьен, – позвала Эмберлин, отчаянно пытаясь привести его в чувство. Отчаянно понять его.

Внезапно его взгляд прояснился, и он быстро преодолел оставшееся расстояние между ними. Этьен взял ее за руки. От его прикосновения внутри нее неожиданно разлилось тепло, вызывая сладкие мурашки на коже и изгоняя холодный страх, пронзавший ее тело. Но это приятное чувство притупилось, когда он наконец нарушил молчание:

– Ты права. Возможно, его смерть – единственный выход. Но... все шансы против тебя, Эмберлин, – сказал Этьен. – Он обладает поистине невероятной силой, абсолютным могуществом. Я не представляю, как при этих исходных данных проклятие не разорвет тебя на части, если ты попытаешься убить его. Раньше, с Джен, я думал, что у нас был шанс, но сейчас? Не знаю. Не уверен, сможете ли вы с сестрами как-нибудь пережить его. Или я. Думаю, раз Малкольм контролирует мою тень, то моя судьба, скорее всего, разделится с твоей. Скорее всего, я тоже принадлежу ему.

Эмберлин высвободила ладони из хватки Этьена и прижала их к груди, словно так могла унять бешеное биение сердца. Ей отчаянно хотелось упасть на пол и разрыдаться. Ее тело содрогнулось.

– Алейда больна... и я... – Эмберлин поднесла сжатые в кулаки руки к лицу и прижала костяшки пальцев к губам с такой силой, что стало больно. Это помогло ей немного успокоиться. – Я хочу сохранить ей жизнь, Этьен. Я хочу рискнуть, чтобы сохранить свою лучшую подругу в этом мире.

– Эмберлин, Малкольм – он...

– Знаю, – перебила его Эмберлин, и ее губы скривились в горьковато-сладкой усмешке. – Я все знаю. Но это не значит, что я согласна сдаться. Это не значит, что я не должна идти на риск. Я не готова просто лечь и позволить этому чудовищу поглотить меня, поглотить моих сестер. Уничтожить Алейду.

Этьен смотрел на нее, нахмурив брови и погрузившись в мысли. Но спустя мгновение выражение его лица смягчилось. Эмберлин шагнула вперед и снова взяла его за руки, надеясь через прикосновение передать всю искренность и полноту своих чувств. Уверенность в том, что она готова рискнуть, несмотря ни на что. Она стояла так близко к нему, что их тела почти соприкасались, и, вздернув подбородок, смотрела в его сверкающие глаза.

– Я должна закончить то, что начала, – прошептала она. – Мы должны попытаться, должны всеми силами вцепиться в нашу единственную надежду, даже если шансы невелики. Позволь мне убить его.

Она смотрела прямо ему в глаза, всем своим видом бросая вызов. Она моргнула, только когда черты его лица смягчились.

– Я понимаю, – сказал он. – Но все это может оказаться напрасным. Мы не знаем, что произойдет, когда его жизнь оборвется, а если...

– Я готова умереть за это, Этьен, – перебила она его. – Готова умереть хоть завтра, если это остановит мерзкое чудовище. Я хочу покончить со всем этим, так или иначе.

Улыбка Этьена угасла. Он не сводил с нее взгляда бездонных глаз, полного отчаяния. Годы горя и изоляции словно всплывали на поверхность, чтобы станцевать на ней одинокое соло.

Но затем на его искаженном отчаянием лице появилась легкая грустная улыбка.

– Ты выглядишь... Ты могла бы использовать... – Он замер на полуслове. Потом осторожно потянул руки Эмберлин к себе, и ее тело невольно подалось следом. Она не сразу поняла, чего он добивается. Какая-то часть ее умоляла отстраниться и отойти, но в глубине души Эмберлин знала, что хочет оказаться еще ближе. Поэтому позволила ему осторожно обнять ее и крепко прижать к себе. Их тела встретились, словно после долгой разлуки. Эмберлин прильнула щекой к груди Этьена и почувствовала, что его сердце бьется в унисон с ее собственным. Его тепло прогнало холод, пробиравший ее до костей. Он положил подбородок ей на макушку, притупив на мгновение ее страх.

Этьен испустил вздох, который, казалось, снял напряжение с его тела – и с ее тела тоже. Именно в этом Эмберлин и нуждалась. Они оба отчаянно нуждались в утешении. Два дрейфующих призрака, которые пытаются понять, как спастись от бесконечной серости своего существования, наконец-то нашли утешение друг в друге. Их руки были переплетены, а сердца бились в едином ритме. Эмберлин зажмурилась, отпуская гнев на несколько коротких, горько-сладких мгновений. Что-то в ней желало отстраниться, совсем чуть-чуть приподнять подбородок и найти... она не была уверена, чего именно. Возможно, еще больше утешения, еще больше эмоций, которые они делили между собой. Что-то более отчетливое в сиянии глаз этого прекрасного создания.

Эмберлин понимала, что не должна испытывать ничего подобного – не тогда, когда нужно было думать о стольких вещах. Не тогда, когда она даже не знала, кто такой Этьен и как вообще может существовать в этом мире. И все же она ничего не могла с собой поделать. Поэтому позволила себе раствориться в тепле, которое излучало тело Этьена, в прикосновениях его нежных рук, пока он поглаживал ее по спине. Потому что, когда он обнимал ее, он казался более реальным, чем когда-либо. Более живым. В тот момент она была полностью уверена, что Этьен чувствует то же самое. Чувствует связь, которая существовала между ними, силу, которая росла с каждой их встречей в безмолвных тенях.

Все это ей не показалось. Она не ошибалась. Этьен что-то чувствовал.

Меня необъяснимо потянуло к тебе.

В конце концов, Эмберлин вынуждена была признать, что ее так же необъяснимо тянуло к нему.

Она еще крепче прижалась к нему, наслаждаясь простым удовольствием обнимать другого человека, который видит ее душу насквозь, поддерживает ее, пока их обоих поглощает темнота.

Но затем Этьен разрушил столь интимный момент, возвращая их в реальность. В его шепоте слышалось столько печали, словно он не хотел ничего портить, но знал, что один из них должен это сделать.

– Возможно, ты готова умереть за это, Эмберлин, и я искренне восхищаюсь твоей храбростью. Я тоже готов. Но твои сестры? Ты правда можешь сделать этот выбор за них? – спросил Этьен у нее над головой, и его грудной голос отозвался в груди Эмберлин так, что она поморщилась.

Его слова еще долго висели в воздухе.

Глава XXII. Звезда со звездой

Даже спустя несколько часов после их встречи в заброшенном подвале с реквизитом Эмберлин чувствовала прикосновения Этьена, чувствовала, как их тела крепко прижимались друг к другу. Тепло до сих пор не покидало ее. Ощущение, что это была не просто игра – не представление, за которым наблюдало множество зрителей. Той ночью мысли мешали ей уснуть, заставляя ворочаться с боку на бок. Несмотря на страх, охвативший ее разум и душу, Эмберлин снова и снова мысленно возвращалась к нему. К Этьену. К тому, как он обнимал ее и как на его касания откликалось ее сердце. К умиротворению, которое она ощущала в тот краткий миг.

При мысли о новообретенной связи между их двумя беспокойными душами внутри нее разливалось тепло, но Эмберлин знала, что не может позволить себе отвлекаться. Она должна была сосредоточиться на текущей задаче и на реальности своего существования. Разобраться в беспорядочных мыслях у себя в голове, взвесить все за и против, что правильно, а что нет, и чем стоит рискнуть. Будь у нее достаточно сил, она бы рискнула жизнями сестер в погоне за свободой.

В глубине души она понимала, что Этьен умолял ее поступить по совести. Когда они разомкнули объятия, он попытался убедить ее рассказать все сестрам. Вовлечь их и позволить самим решить, хотят ли они рисковать своими жизнями.

Но что, если они скажут «нет»? Что, если не захотят рисковать? Эмберлин не смогла бы осуществить свои планы, если бы ее сестры не согласились, если бы предпочли рискнуть и просто надеяться, что у них хватит сил справиться с проклятием. Если бы они решили жить с надеждой в плену, чем умереть в попытке к бегству.

В конце концов, мысль о смерти – об этой бесконечной, всепоглощающей темноте – по-настоящему пугала. Даже Эмберлин не была защищена от страха, но он пугал ее не так сильно, как возможность остаться здесь. Обречь себя на вечность с Малкольмом. И все же она понимала, что ее сестры могут не согласиться с ней, что бесконечная тишина – вовсе не то, ради чего стоит рискнуть.

Но... было неправильно лишать их выбора только лишь из страха, что они остановят ее. Была ли Эмберлин настолько эгоистична, чтобы взять их жизни в свои руки? Чтобы отнять у них еще больше контроля, чем уже было у Кукловода?

Со всеми этими путаными мыслями Эмберлин была не самой лучшей компанией. Горе и ярость сочились из каждой поры, угрожая поглотить ее целиком. Именно поэтому она не присоединилась к сестрам, чтобы подготовиться к выступлению. Сегодня она вновь вернулась в свою комнату, охваченная смятением. Руки дрожали от переполнявших ее эмоций, в которых у нее не было времени разобраться.

Эмберлин натянула костюм и завела руки за спину, чтобы справиться с завязками, но у нее ничего не получалось. Разочарованная, она стиснула зубы и вцепилась пальцами в край стола. Ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Раздражение достигло точки кипения, когда где-то в комнате раздался стук.

Эмберлин застыла, склонив голову набок. Она выглянула в окно. Парлицию, сонно дрейфующую в разгар зимы, уже накрыла темнота, хотя ночь еще не вступила в свои права. Этого не может быть...

– Этьен? – прошептала Эмберлин.

В ответ зеркало слегка сдвинулось с места. Но Этьен так и не появился. Вместо этого до нее донесся шепот:

– Здесь безопасно?

Эмберлин обвела взглядом пустую спальню.

– Ты имеешь в виду, одна ли я?

Этьен прочистил горло.

– Я спрашиваю, одета ли ты?

Эмберлин сглотнула, и ее щеки вспыхнули. Она уже облачилась в театральный костюм, и только бесполезные завязки обнажали изгиб спины, до которого она не могла дотянуться. Эмберлин повернулась лицом к зеркалу, чтобы Этьен не увидел.

– Да, насколько это возможно. – Ее голос прозвучал слабо. Она крепче прижала к груди костюм с открытыми плечами и погасила свет. Как только все вокруг погрузилось в полумрак, который рассеивался лишь мягким светом луны из окна, Этьен, наконец, ступил в комнату. У нее перехватило дыхание, когда он вышел из темноты и посмотрел на нее горящими глазами. Но, увидев, что она придерживает на себе наряд, поднял взгляд к потолку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Эмберлин.

– Я за много миль услышал твое недовольство в адрес платья. – Этьен задрал подбородок еще выше. – Почему ты не готовишься вместе с сестрами?

Эмберлин вздохнула.

– Я не в том настроении, чтобы притворяться, что со мной все в порядке.

Этьен кивнул, поджав губы. Он несколько раз нервно стиснул руки, по-прежнему избегая встречаться с Эмберлин взглядом.

– Ты... эм... то есть, тебе нужно?..

Приподняв бровь, Эмберлин наблюдала, как он делает какие-то странные жесты, которые она никак не могла расшифровать. Наконец, он рискнул наклонить к ней подбородок и тихо выдохнул:

– Тебе нужна помощь?

Щеки Эмберлин вспыхнули еще ярче.

– Клянусь, обычно у меня нет с этим проблем. Я просто... чувствую себя так... – Эмберлин покачала головой. – Эта треклятая костюмерша, видимо, что-то неправильно завязала. – Внезапно смутившись, она крутанулась на каблуках и повернулась спиной к Этьену. – Может быть, ты мне скажешь, что там не так.

С бешено колотящимся сердцем Эмберлин ждала от него ответа или каких-то действий, но Этьен просто топтался на месте. Затем шагнул вперед, встав позади нее, так что она почувствовала его прерывистое дыхание и нервно сглотнула.

– Ну что? – резко спросила Эмберлин, пытаясь сбросить напряжение, которое, казалось, нарастало внутри нее. – Что не так?

– По-моему, все в порядке, – пробормотал Этьен. – Ты слегка запутала их. Могу я прикоснуться к тебе? К нему. Эм... к костюму.

У нее скрутило живот, и она просто кивнула, не решаясь заговорить вслух. Эмберлин затаила дыхание в ожидании, когда Этьен протянет руку. Наконец, она почувствовала, как он медленно потянул за одну из лент, скреплявших платье сзади, и начал ловко распутывать узел, который, как предположила Эмберлин, был ее собственным творением. Ее сердце билось так сильно, словно пыталось пробить ребра и выскочить из груди, а тело дрожало от напряжения.

Внезапно кончики его пальцев коснулись кожи на ее спине, и Эмберлин ахнула, невольно подавшись вперед. Ее обдало жаром.

– Прости, ты в порядке? – спросил Этьен.

Эмберлин нервно рассмеялась, и смех ее прозвучал более пронзительно, чем обычно.

– Нет, нет, просто у тебя рука холодная, вот и все. Продолжай.

Этьен вернулся к шнуровке и, поймав единый ритм, начал продевать ленты в петельки. Затем туго затянул их, так что Эмберлин снова прижалась к нему, и его горячее дыхание защекотало ей шею. Она закрыла глаза, пытаясь думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, пока Этьен работал. Возможно, ей просто показалось, но шнуровка костюма никогда не занимала так много времени. Как будто он намеренно не торопился.

Наслаждался каждым мигом.

– Готово, – наконец сказал Этьен. При звуке его голоса Эмберлин распахнула глаза, и ее охватило разочарование из-за того, что он перестал прикасаться к ней. Она развернулась и слегка улыбнулась ему, не поднимая глаз. Она по-прежнему обнимала себя руками.

– Спасибо, – сказала она его ботинкам. – Я, пожалуй, пойду. Есть ли... какая-то другая причина, по которой ты хотел меня видеть?

Как только вопрос сорвался с ее уст, она наконец осмелилась поднять глаза и почти отшатнулась, встретившись с его свирепым взглядом. Но это был не гнев. И не ярость. Нечто совершенно иное. Что-то похожее на то, что чувствовала она сама. То, что медленно зарождалось между ними, внезапно разгорелось с новой силой. Губы Этьена слегка приподнялись.

– Просто хотел узнать, нужна ли тебе помощь. Очевидно, так и было.

Эмберлин не смогла сдержать ответной улыбки.

– Не привыкай к этому. Обычно я и вполовину не так беспомощна, как сейчас.

Этьен медленно попятился и протянул руку, чтобы отодвинуть зеркало.

– Не сомневаюсь в этом.

С этими словами он шагнул обратно в зияющую пасть темноты и исчез, словно его здесь никогда и не было. Словно Эмберлин всего лишь мечтала о том, чтобы его руки никогда не покидали ее тело. Словно она вообразила себе то страстное желание, завладевшее всем ее существом и на несколько коротких мгновений лишившее дыхания.

* * *

Малкольм ослабил нити проклятия, как только тяжелый занавес опустился, заглушая гром аплодисментов с другой стороны. Тело Эмберлин в изнеможении обмякло. После нескольких часов танцев тепло, оставшееся от последнего общения с Этьеном, полностью угасло, а ласковый взгляд, устремленный на ее лицо издалека, стерся и превратился лишь в воспоминание.

Эмберлин поднялась с пола, на котором лежала скрючившись, и расправила спину, проверяя, подчиняются ли ей конечности. Убедившись в том, что полностью владеет своим телом, она направилась к кулисам, чтобы поскорее вернуться в комнату. Она знала, что ей нельзя сбиваться с верного пути, что нужно разработать план дальнейших действий, но в глубине души желала увидеть, не ждет ли ее Этьен в темноте. Страстно желала почувствовать в груди ту боль, похожую на приятную слабость, которая возникала каждый раз, когда он оказывался рядом. Каждый раз, когда он смотрел на нее.

Эмберлин пробиралась к двери, ведущей в коридор, когда ее внимание привлекла фигура. Алейда.

При виде нее сердце Эмберлин болезненно сжалось, и она тут же приблизилась к сестре. Алейда стояла, откинув голову на стену, как будто не могла выдержать ее веса. Эмберлин протянула руку и коснулась ее плеча, отчего Алейда слегка наклонилась вперед и быстро заморгала, словно не узнавала свою лучшую подругу.

– Привет, – через мгновение сказала она, и ее тусклые глаза засветились узнаванием. – Ты в порядке, Эмбер? Выглядишь очень встревоженной.

Эмберлин не сдержала удивленный смешок.

– Я в порядке? Ты сама-то в порядке?

Алейда оттолкнулась от стены и расправила плечи.

– Не беспокойся обо мне, Эмбер. Во мне еще много жизни. – Она одарила Эмберлин легкой улыбкой и медленно вышла из-за кулис, где кипела бурная деятельность, направляясь в уютные коридоры театра. Эмберлин наблюдала за ее сгорбленной фигурой, изнуренной долгим выступлением, а внутри нее вели войну чувство вины и ярость.

«Дура, – мысленно прошипела себе под нос Эмберлин. – Быстрее, тебе нужно действовать быстрее».

Больше никаких отвлекающих факторов. Больше никакого Этьена. Она не могла потерять себя и разрушить свои планы из-за парня, о котором думала не переставая. Сестры нуждались в ней. Ей нужно было решить, что она собирается делать, – и решить уже сегодня вечером. Возможно, у Алейды в запасе были недели, но она сомневалась.

Эмберлин расправила плечи и направилась обратно в свою комнату.

– Эмберлин! Подожди минутку, пожалуйста, – окликнул ее Малкольм с другого конца оживленной сцены, и она замерла. Потом медленно повернулась и, заметив его омерзительное лицо среди общей суеты, отпрянула. Он жестом подозвал ее к себе.

С трудом сглотнув, Эмберлин расслабилась и заставила себя не скрежетать зубами, хотя ей отчаянно хотелось сделать именно это. Но она не могла позволить, чтобы хоть одна черточка на лице выдала ее секреты. Малкольм узнал, что планировали ее предшественницы, и убил их всех, одну за другой. Без угрызений совести. Без колебаний. Для него они были такими же одноразовыми, как дешевые деревянные куклы, – и такими же заменимыми. Звездный статус Женевьевы никак не защитил ее, и Эмберлин он тоже не поможет.

– Да, Малкольм? – отозвалась она ровным и твердым голосом, пытаясь придать лицу привычное надменное выражение.

– Можешь выкроить минутку своего времени? – спросил он с безучастным видом.

Эмберлин нерешительно склонила голову набок.

– Могу я спросить, для чего?

Малкольм указал направо, и только тогда Эмберлин заметила стоящую рядом с ним девушку. Она моргнула, и недоумение медленно сменилось чувством узнавания, которое тяжелым камнем опустилось куда-то в душу.

Габриэль Марсель.

– Помнишь, я упоминал, что заинтересован в одной девушке на роль Марионетки?

Эмберлин молча смотрела на Габриэль. Ее рыжевато-каштановые локоны каскадом рассыпались по плечам и элегантно спадали на один глаз. Губы медленно сжались в тонкую линию, когда она увидела испуганное выражение лица Эмберлин.

Эмберлин сглотнула и заставила себя снова принять скучающий вид, хотя ее губы дрожали.

Она стояла рядом с танцовщицей, которой Малкольм собирался заменить ее лучшую подругу, как только Алейда превратится в пепел.

– Да. Габриэль, я полагаю? – Ее голос дрогнул, но Малкольм, казалось, ничего не заметил, поскольку его торжествующий взгляд был прикован исключительно к Габриэль. Смущенное выражение ее лица смягчилось, и она сделала маленький шажок к Эмберлин, словно стремясь угодить.

– Именно так. Эмберлин, да? – произнесла она с заметным акцентом. – Я столько слышала о вас. И очень рада, наконец, познакомиться. Для меня большая честь получить приглашение от месье Мэнроу.

– Габриэль хотела поговорить с тобой, Эмберлин, – вмешался в их разговор Малкольм. – Как звезда со звездой. Расскажи ей, каково жить в качестве Марионетки среди ярких огней Нью-Коры.

Эмберлин переводила взгляд с одного на другую и обратно, чувствуя, как тело сотрясает дрожь, а в животе все скручивается узлом. Она склонила голову.

– Я буду рада ответить на все твои вопросы, – пробормотала она.

– Отлично! Тогда оставляю тебя в надежных руках, Габриэль. И, пожалуйста, найди меня, если захочешь еще пообщаться.

Внутри Эмберлин все болезненно сжалось при мысли о том, что она оставит Габриэль наедине с ним, но внешне у нее не дрогнул ни один мускул.

– Прости, Габриэль, – сказала она. – Но сначала мне нужно переодеться.

– Ну конечно. Встретимся в фойе, когда будешь готова?

Эмберлин кивнула, после чего Габриэль быстро попрощалась с ней и исчезла со сцены. Эмберлин поспешила уйти, отчаянно не желая тратить ни секунды своего времени на то, чтобы дышать одним воздухом с Малкольмом, но тут он резко протянул руку и схватил ее за локоть.

Эмберлин зашипела от боли, а в уголках ее глаз собрались слезы паники. Малкольм наклонился ближе, сохраняя благожелательное выражение лица для тех, кто смотрел в их сторону, и шепотом предостерег ее.

– Помни, дорогая Эмберлин, – сказал он ей на ухо. – Она должна сказать «да». Габриэль должна согласиться присоединиться к нам. Если она это сделает, ты получишь награду. Поняла?

Эмберлин с дрожью кивнула, и ее рука напряглась в его хватке. Но он не отпускал ее.

– До заключительного представления остались считаные дни. Почти сразу после этого мы возвращаемся в Нью-Кору. Тебе нельзя долго уговаривать ее присоединиться к Марионеткам, понимаешь? Она настояла на том, чтобы посоветоваться с ведущей танцовщицей, прежде чем сделать выбор, – проворчал он с явным отвращением. – Я надеюсь, ради твоего же блага, что ты ничего не испортишь. – Он дернул ее за руку и заставил встретиться своим испуганным взглядом с его угрожающим. – Я рассчитываю на тебя. Ясно? – холодно произнес он.

Эмберлин снова кивнула, молча умоляя его отпустить ее. Наконец, он расслабил свою хватку, и ей потребовалась вся выдержка, чтобы уйти спокойным шагом.

Но как только осталась одна, она бросилась бежать.

– Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет, – шепот вырывался у нее из горла, пока она мчалась по коридорам театра к своей комнате. Распахнув дверь и снова захлопнув ее за собой, Эмберлин издала мучительный крик, который все это время копился в груди.

Она сорвала с себя костюм, и он бесформенной кучей упал на каменный пол. Костюмерша убила бы ее, увидев, как Эмберлин пинает его по полу, но ей было плевать. Она царапала ногтями голову, наматывала волосы на кулак и дергала пряди, пытаясь привести в порядок мысли, пытаясь успокоить сердце, чтобы оно не разорвало грудную клетку.

Как такое могло случиться? Как Эмберлин могла разгуливать по театру вместе с Габриэль, прекрасно зная, что ее ждет в будущем, если она скажет Малкольму «да»? Зная, что она займет место Алейды? Эмберлин не могла позволить себе быть частью этого. Она не смогла бы пережить это без слез.

Одно дело – вести на верную гибель новую Марионетку, которую Малкольм уже поймал в ловушку. И совсем другое – самой заманить ее в объятия ужасного Кукловода. Эмберлин участвовала во многих церемониях Малкольма, это так. Но раньше она никогда не принимала активного участия в вербовке.

Но что еще ей оставалось делать? Проклятие вряд ли бы позволило ей возразить, даже если бы она осмелилась заговорить вслух. Конечно, она могла отказаться от разговора с Габриэль, но Малкольм терпел ее выходки лишь до определенной поры, оправдывая это ее статусом избалованной ведущей танцовщицы. В следующий раз, если она ослушается, он будет пытать ее гораздо дольше пяти минут.

Поэтому ей придется встретиться с заменой Алейды. Придется ответить на все вопросы и убедить ее присоединиться к Марионеткам.

С тем же успехом она могла бы самолично влить проклятие Габриэль в вены.

Эмберлин подошла к зеркалу и провела пальцами по щекам, вглядываясь в налитые кровью глаза. Она прижала ладонь к зеркалу, сосредоточившись на ощущении прохлады, лишь бы отвлечься от судорожного дыхания, от которого запотевало стекло, и от паники, охватившей все ее тело. В голове мелькали образы Грейс, которая извивалась в крепких объятиях Эмберлин, кричала и хваталась за воздух, пытаясь освободиться.

– Это не я, – прошептала она. – Не я обрекаю Габриэль на погибель. Это делает Малкольм. И только Малкольм. У меня нет выбора. У меня нет выбора.

Она должна сыграть ту роль, которую требовал от нее Малкольм. Она не могла даже попытаться ослушаться его – знала, что если только перестанет быть полезной, то он без каких-либо проблем лишит ее жизни так же, как сделал это с другими. Как сделал это с Женевьевой.

Эмберлин достала из гардеробного шкафа дневной наряд. Сделала глубокий вдох, пытаясь подавить боль столь сильную, что на глазах выступали слезы. Натянув платье поверх комбинации, она в последний раз осмотрела себя в отражении зеркала, разгладила лишние складки и приложила холодные ладони к горящим щекам, чтобы уменьшить румянец, заливавший ее лицо. Она приготовилась сыграть свою роль в гибели другой девушки.

Она вышла из комнаты, чтобы найти Габриэль.

Глава XXIII. Беги

Приближаясь к месту встречи, Эмберлин услышала два звонких женских голоса, разносившихся по огромному помещению. Они говорили на том же знакомом певучем языке, который она до сих пор не понимала. Эмберлин вошла в фойе, опустевшее от зрителей, которые совсем недавно наблюдали за ее танцем, и заморгала от резкого света люстры.

Ее взгляд упал на Габриэль, которая стояла у подножия парадной лестницы и заливисто смеялась, запрокинув голову и глядя на мадемуазель Фурнье. Когда Габриэль увидела Эмберлин, ее лицо озарилось улыбкой. Мадемуазель Фурнье обернулась.

– Ах! Вот и она, Ведущая Марионетка! – воскликнула мадемуазель Фурнье, переходя на знакомый Эмберлин язык. – Я слышала, Малкольм хочет нанять нашу дорогую Габриэль.

Эмберлин кивнула, остановившись рядом с ними. Габриэль с такой теплотой посмотрела на нее, что у Эмберлин разбилось сердце. Невинность, сквозившая в этом, казалось бы, незначительном жесте, просто ошеломила ее.

– Должна сказать, Парлиция горько пожалеет, если ты уедешь отсюда, Габриэль. Но талантливые девушки все такие, и я сильно сомневаюсь, что это будет последнее представление, которое Марионетки дают здесь, – проворковала мадемуазель Фурнье с сияющим видом, переводя взгляд с одной девушки на другую.

Габриэль рассмеялась – тихим смехом, полным доброты, от которого Эмберлин почувствовала себя еще хуже.

– Спасибо вам, мадемуазель, – ответила Габриэль. – И я непременно должна сказать, как приятно снова видеть вас. Прошло слишком много времени с тех пор, как я выступала здесь в последний раз.

– Совершенно верно. В любом случае мы должны назначить встречу в ближайшее время. – Мадемуазель Фурнье хлопнула в ладоши. – Ладно, теперь я оставляю тебя в надежных руках, Габриэль. – Она кивнула им обеим, а потом развернулась и ушла прочь, стуча каблуками по полу.

Габриэль повернулась к Эмберлин, и та ответила ей слабой улыбкой.

Эмберлин хотела поскорее с этим покончить.

– Может, пройдемся? – спросила Габриэль.

Эмберлин кивнула, и они молча начали подниматься по парадной лестнице. Она шла рядом с девушкой, которую Малкольм хотел обречь на верную смерть. Девушкой, которая никогда бы не заменила то, кем была для нее Алейда.

– Я выступала здесь однажды в составе другой труппы, – сказала Габриэль так, словно ей задали вопрос. Эмберлин же была сосредоточена на том, чтобы утихомирить свои бешено мечущиеся мысли. Придумать, как поговорить с Габриэль так, чтобы не шокировать ее и не разбить сердце на куски. Но найти баланс между этими двумя обстоятельствами казалось невозможным. – До того, как сделала себе имя. Мадемуазель Фурнье всегда была так добра ко мне.

– Да, она и правда кажется милой, – слабым голосом произнесла Эмберлин.

– Итак, Эмберлин... – снова заговорила Габриэль, когда они преодолели первый лестничный пролет и повернули, чтобы подняться по следующему. Эмберлин мысленно умоляла ее не задавать вопрос, на который она не сможет ответить так, чтобы не обречь ее на судьбу, которой она не заслуживала. – Я подумала, будет полезно поговорить с вами наедине. Полагаю, если приму предложение Малкольма, то мы будем работать в тесном контакте.

– Так и есть, – ответила Эмберлин, заставляя себя скрыть дрожь в голосе, и поежилась от собственной отчужденности.

Она прекрасно понимала, что не облегчает Габриэль задачу. Но не хотела облегчать задачу и Малкольму. Эмберлин знала, что проклятие не позволит ей сказать о нем ничего по-настоящему оскорбительного, не позволит раскрыть его тайну, но это не означало, что она должна рассыпаться в комплиментах. Оставалось лишь надеяться, что Габриэль каким-то чудом решит сама отказать Малкольму. Если бы только Эмберлин могла сказать Габриэль хоть немного, чтобы помочь ей сделать правильный выбор, она бы приняла на себя наказание, обязательно последующее за разочарованием Малкольма. Спасение жизни невинной девушки стоило бы того.

– Я бы хотела побольше узнать о вас и о самой труппе тоже, – произнесла Габриэль, когда они начали подниматься по следующему лестничному пролету. – А остальные Марионетки – они какие? Вы ладите друг с другом?

Эмберлин сглотнула.

– Мы как сестры, – ответила она. – Мы вместе живем, вместе едим, вместе выступаем, а в Нью-Коре живем в одной комнате. Конечно, мы все разные. Розалин, например, может быть очень... упрямой. В этом нет ничего плохого, но иногда очень мешает, особенно когда живешь в таких тесных условиях. – Эмберлин с трудом подавила волну стыда, обрушившуюся на нее при мысли о том, что в последнее время отгораживалась от своих сестер.

– И вы тесно взаимодействуете с месье Мэнроу? Он хороший руководитель?

Правда тут же подступила к горлу, словно желчь. Но проклятие не позволяло ей сорваться с губ.

– Когда мы не выступаем, он в основном предоставляет нас самим себе, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы. На самом деле она хотела сказать совсем не это. С языка так и рвались слова о том, что они должны были вытягиваться по стойке смирно каждый раз, когда Малкольм входил в комнату. Что он тщательно следил за тем, сколько они едят и что. Что он контролировал их столькими способами, что их невозможно даже подсчитать.

Габриэль кивала, внимательно слушая, пока они поднимались по последнему лестничному пролету на самый верхний этаж театра.

– Нью-Кора... – Габриэль задумчиво улыбнулась. – Должна признать, жить и выступать там было бы настоящим приключением.

– Тебе не удастся увидеть город, – выпалила Эмберлин. Она тут же прикусила язык, увидев, как брови Габриэль поползли вверх.

– Что?

– Я хотела сказать, что по большей части ты будешь находиться в театре. У нас не так много свободного времени. Времени на отдых, – пояснила она. – Когда мы не выступаем, то обычно проводим время вместе. Читаем, рисуем – занимаемся самыми простейшими вещами. Ничего захватывающего.

– Что ж, это нормально. Я и не ожидала, что у меня будет много времени для себя, – сказала Габриэль с милой улыбкой. – Мне достаточно просто быть там. Скажите, а ваш театр и правда такой замечательный, как все говорят?

Эмберлин поморщилась. Слишком красноречивая реакция.

– Он не идет ни в какое сравнение с Театром Пламени, – коротко сказала она.

Они сошли с последней ступени и направились по коридору, устланному красным бархатным ковром с позолотой. Произведения искусства в экстравагантных полированных рамах висели на стенах между закрытыми черными дверями, каждая из которых вела в другую часть театра.

– Ну, таких мест немного, – хихикнула Габриэль, и этот счастливый, беззаботный звук наполнил Эмберлин завистью и обожанием, столь же обжигающими, как и чувство вины. – Вам нравится быть Марионеткой, Эмберлин? Настолько, чтобы продолжить карьеру у месье Мэнроу?

У Эмберлин сжался желудок. Что она могла ответить на это?

– Я... я люблю своих сестер, – нерешительно начала она, сосредоточившись на своих туфлях, пока они бездумно прогуливались по роскошным коридорам театра. Она тщательно подбирала слова, прощупывая силу проклятия, пока оно наконец не позволило ей сказать то, что она чувствовала на самом деле, не раскрывая при этом всей правды. – Нет. Я не планирую здесь оставаться.

Ее сердце бешено забилось в груди, когда Габриэль замедлила шаг и остановилась. Нежное выражение ее лица сменилось легкой гримасой недоумения. Эмберлин тоже замерла и повернулась. Она не могла лгать, только чтобы заманить Габриэль в их труппу, но она также надеялась, что ее ответ никогда не дойдет до ушей Малкольма. Что он никогда не узнает, что она искала лазейки, точно как Женевьева. Находила в границах проклятия бреши настолько тонкие, чтобы сказать правду, но при этом не выдать всего. Вероятно, Малкольм все равно изобьет ее до потери сознания, если Габриэль отклонит его предложение, даже не ведая, какую роль сыграла Эмберлин в этом решении, – она бы отрицала все обвинения в ее адрес. Но это было лучше, чем чувство вины, которое словно тянуло ее сердце вниз, прямо в недра земли.

– Нет? – переспросила Габриэль, желая получить больше ответов.

Внезапно волнение захлестнуло Эмберлин, и она почувствовала слабость в конечностях.

– Я... я хотела бы, в конце концов, заняться чем-нибудь другим. Попутешествовать, посмотреть, что еще может предложить мне мир. Просто... чем угодно.

Выражение лица Габриэль смягчилось, но по-прежнему оставалось напряженным.

– Ах. Понимаю.

Эмберлин кивнула. Она оглянулась через плечо на коридор, простиравшийся позади них, и пожалела, что не может уйти. До сих пор она справлялась хорошо – посеяла в ней достаточно сомнений без особого риска для себя самой. И не хотела все испортить сейчас.

– Если у тебя больше нет вопро... – Слова замерли на губах, когда Эмберлин увидела, что внимание Габриэль привлекло что-то еще, и ее лицо просияло. Она хлопнула в ладоши.

– Смотри, вход в одну из лож! – воскликнула она. – Я не заходила туда с тех пор, как отец водил меня в Театр Пламени на представление в мой день рождения, когда я была маленькой. В тот вечер я сказала ему, что хочу стать танцовщицей.

Эмберлин посмотрела на дверь, которую Габриэль уже начала открывать.

– Эм, я не...

Но Габриэль оглянулась и одарила Эмберлин такой широкой улыбкой, что у нее не хватило слов отказаться.

– Пойдем, – сказала она.

Не успела Эмберлин возразить или сделать что-нибудь еще, как Габриэль схватила ее за руку и потянула за собой. Ее ладонь была теплой. Живой. Свободной от проклятия, которое бушевало в венах Марионеток и медленно уничтожало их изнутри. Эмберлин сглотнула, стараясь не думать об этом ощущении, и позволила завести себя в ложу.

Внутри царила кромешная тьма, но театр за барьером был залит великолепным золотистым сиянием, отбрасывающим блики на мягкие красные кресла, которые сейчас пустовали. Эхо аплодисментов, казалось, все еще разносилось по огромному зрительному залу.

Габриэль отпустила ее руку и направилась к перилам, а Эмберлин закрыла за ними дверь, прерывая поток света из коридора. Потом она присоединилась к Габриэль, которая задумчиво смотрела на сцену.

Как только Эмберлин увидела театральный зал, расположенный так далеко внизу, у нее закружилась голова, и она снова отступила в тень.

Плечи Габриэль со вздохом опустились.

– Я так отчетливо помню, как пришла сюда в первый раз, – едва слышным голосом сказала она. – Как будто это случилось только вчера, а не больше десяти лет назад. Это чувство восторга... Боль в груди, пока я наблюдала за танцорами на сцене, а отец удерживал меня за талию, чтобы я не перегибалась через барьер слишком сильно. Если бы не он, я бы наверняка свалилась. – Габриэль тихо усмехнулась при этом воспоминании. – Я чувствовала себя бесконечно счастливой. Как будто могла сделать все, что захочу.

У Эмберлин тоже болело в груди. Она тоже помнила это чувство.

Помнила, что была всего лишь безликим лицом в шумной толпе зрителей. Помнила, как тусклый свет мерцал прямо над восхищенной аудиторией. Она смотрела на сцену, на тех, кто доводил тела до предела физических возможностей, а затем делал еще один шаг вперед, словно становясь продолжением эмоций, которые пели в них. Ее сердце сжималось от страсти – столь сильной, что она чувствовала себя неуязвимой. От осознания того, что она знает, чего хочет добиться в жизни. В тот момент, когда она поняла, для чего пришла в этот мир, в ее голове словно вспыхнули звезды.

Все остальное было не более чем тенями.

Ее мать и отец сидели тогда рядом, но она не могла вспомнить их лиц. Лишь чувство, мимолетный кадр словно из прошлой жизни, который оказался достаточно мощным, чтобы превзойти проклятие, медленно просочившееся в ее воспоминания и опустившее на них завесу. В конце концов, Эмберлин едва ли могла вспомнить что-то, кроме того, чем Малкольм заразил ее. У нее остался только спрятанный браслет, который таил в себе больше загадок, чем ответов. Флориса. Она уже несколько дней не доставала его, чтобы напитаться от него силой.

А теперь ее грудь сжималась от боли при мысли о том, что Габриэль столкнется с тем же, что и сама Эмберлин. При мысли о том, что Эмберлин потеряет Алейду только ради того, чтобы эта бедная девочка заняла ее место. Энергичная и полная надежд Габриэль из ложи превратилась бы в еще одну ожесточившуюся, сломленную девушку, чьи мечты превратились в пепел, – как и у той, что стояла позади и наблюдала за ней с безмолвно разрывающимся сердцем.

Габриэль стала бы такой же, как Эмберлин. Ее тело наполнилось бы тьмой и мраком. Она лишилась всего бы, что делало ее Габриэль Марсель, пока полностью не забыла бы, каково это – танцевать просто так, из любви к движениям. Танцевать, потому что это все, для чего она была рождена.

Пока сцена, которая некогда дарила свободу, любовь и страсть, не превратилась бы в клетку, опутанную нитями Малкольма.

– Что ты хочешь делать со своей жизнью, Габриэль? – спросила Эмберлин хриплым голосом. По ее щекам текли слезы, но темнота ложи скрывала их.

Габриэль не обернулась. Она почти всем телом перегнулась через барьер, чтобы лучше разглядеть сцену. Эмберлин подошла ближе, а Габриэль усмехнулась, не обращая на нее внимание.

– Я хочу, чтобы о моем имени услышали все вокруг, – с тоской ответила она. – Я хочу прожить жизнь грандиозно, по-особенному. У нас есть только один шанс на это, ведь так? Так что я не собираюсь его упускать и просто надеяться на звезды. Я хочу стать одной из лучших танцовщиц, которых когда-либо знал мир, стать настолько выдающейся, что спустя столетия мое имя будет звучать шепотом среди танцоров-новичков. Маленькие девочки и мальчики по всему миру будут говорить своим родителям, что хотят стать танцорами, как Габриэль Марсель.

В голосе Габриэль слышалась улыбка. Эмберлин сделала шаг к ней, затем еще один, пока не оказалась за спиной.

– Я хочу... – с тяжелым вздохом продолжила Габриэль, все еще не замечая приближение Эмберлин. – Я хочу прожить каждое мгновение, занимаясь любимым делом. И я сделаю это. Клянусь. Хочу танцевать до самой смерти.

В груди Эмберлин защемило.

– Габриэль, – прошептала она.

Габриэль отвернулась от зрительного зала. Ее лицо озарялось яростной страстью, при виде которой сжималось сердце. Но это чувство быстро угасло, когда она увидела погруженную в полумрак Эмберлин, с заплаканными щеками и трясущимися руками.

– Эмберлин, что...

Но Эмберлин покачала головой, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Габриэль замолчала, широко раскрыв глаза, и отпрянула. С бешено колотящимся сердцем Эмберлин искала те бреши в проклятии, которые могла бы использовать. Лазейки, которые позволили бы ей сказать так много, но при этом не сказать почти ничего. Габриэль в ужасе наблюдала за тем, как Эмберлин борется с проклятием, струящимся по венам, с силой сдавливающим горло, пока не почувствовала, что задыхается... пока... брешь не открылась.

Лазейка.

– Послушай меня, – приказала Эмберлин. – И не перебивай. Ты слушаешь?

У Габриэль внезапно перехватило дыхание, и она тяжело сглотнула. Затем кивнула и медленно двинулась вдоль барьера. Позади нее по-прежнему сверкал великолепный зрительный зал.

– Ты недостаточно хороша, – прошипела Эмберлин. – Ты ничто. Ничто по сравнению со мной. Я видела, как ты танцевала прошлой ночью, и думаю, что ты бездарна. Мне было бы неловко выступать с тобой на одной сцене.

Выражение лица Габриэль стало суровым.

– Прости? – усмехнулась она, но в этом единственном слове сквозила нервозность. – Послушай, если я сказала что-то, что тебя расстроило...

Эмберлин снова подняла руку, призывая ее к молчанию, и от этого движения Габриэль вздрогнула. Эмберлин охватил сильнейший стыд, но она все равно шагнула вперед, отчаянно пытаясь прощупать брешь, которую только что обнаружила. Она не могла сказать ни слова о Малкольме, ни слова о том, как он контролировал ее, как будет контролировать Габриэль. Но ничто не мешало ей проявить жестокость. Ничто не мешало ей сдерживать грубые и гадкие слова, которые прогнали бы Габриэль навсегда. Несмотря на текущие по ее лицу слезы, Эмберлин прорычала:

– Ты такая жалкая. – Голос дрогнул от захлестнувшего ее горя, но она снова шагнула вперед. – Как ты вообще подумала, что можешь меня расстроить? – Эмберлин выдавила из себя смешок. – Ты для меня никто.

Габриэль уставилась на нее, пульс в горле бился все сильнее по мере того, как она подходила все ближе к закрытой двери ложи.

– Это что, какая-то дурацкая шутка? – прошипела Габриэль.

– Уходи, – сказала Эмберлин, понизив голос до мягкого и угрожающего тона. – Уходи. Беги и больше не беспокой меня.

Габриэль приблизилась к двери и схватилась за ручку, не отрывая взгляда от Эмберлин.

Эмберлин же наблюдала за ней с замиранием сердца, и в каждой черте ее лица читалась сдерживаемая ярость.

Одним быстрым движением Габриэль распахнула дверь и выбежала в коридор.

– Габриэль, подожди! – выкрикнула Эмберлин вопреки тому, что только что сделала.

Габриэль повернулась, а ее тело заметно дрожало от безудержного гнева. Она посмотрела на Эмберлин, стиснув зубы и сверкая глазами.

Эмберлин хотела умолять ее ничего не говорить. Не рассказывать Малкольму о ее злонамеренном ужасном поведении. Хотела, но не смогла. У нее перехватило горло, и она издала лишь странный звук, борясь с ощущением удушья.

– Если скажешь кому-нибудь хоть слово об этом, я сделаю все, что в моих силах, чтобы разрушить твою скромную карьеру. И поверь мне, все поверят принцессе Нью-Коры. – От звука собственного прозвища у нее во рту стало кисло.

Габриэль мгновение смотрела на нее. В ее глазах светилось столько ярости, что в ней можно было бы утопить человека. Потом она развернулась на каблуках и, не сказав больше ни слова, зашагала прочь. Ее топот гулко отдавался по устланному толстым ковром коридору.

Эмберлин позволила ей уйти. Она не погналась за ней. Стояла неподвижно, слегка покачиваясь под тяжестью содеянного.

Она даже не попыталась спасти Грейс. Эмберлин ничего не могла сделать, кроме как отвести Грейс в общую комнату, где Малкольм собирался уничтожить ее, и сжимать руку в надежде, что так хоть немного облегчит боль от проклятия.

Но спасти Габриэль было ей по силам. Она могла помешать Малкольму причинить боль этой девушке. Конечно, это бы никак не спасло Алейду. Но она не желала нести ответственность еще и за то, что Габриэль лишится всего, что было ей дорого.

Эмберлин зажмурилась и замерла, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, стараясь не чувствовать, как щупальца проклятия обвиваются вокруг нее и сжимаются.

Она открыла глаза и, сделав последний судорожный вдох, покинула темную ложу. Осторожно прикрыла за собой дверь и размеренным шагом двинулась по коридорам, изобилующим блеском и ярким светом, которые резали глаза. Боль пульсировала в висках, пока она торопливо спускалась по лестнице. Наконец, она добралась до пыльных, похожих на могилы коридоров театра, которых никогда не видели другие посетители.

Спокойно закрыв за собой дверь спальни, Эмберлин начала действовать. Отчаянно вцепилась пальцами в зеркало в поисках скрытой задвижки и, нащупав ее, отодвинула его в сторону. Потом вслепую бросилась в темноту, скрытую за фальшивой стеной.

– Этьен? – закричала она. – Этьен?

Она, спотыкаясь, пробиралась по тайному проходу. Ее дыхание было прерывистым, как будто ее душили сами тени. Они становились все гуще и гуще, приближаясь к ней, наблюдая, дожидаясь момента, чтобы сомкнуться вокруг нее и выдавить весь воздух из легких.

– Этьен? – снова позвала она, и голос ее дрогнул от страха. – Прошу!

Чьи-то руки обхватили ее. Она вскрикнула, осознав, что тени все же добрались до нее и готовы разорвать ее на части.

– Эмберлин?

Услышав свое имя, сорвавшееся с губ Этьена, Эмберлин с облегчением выдохнула. Он крепко обнял ее, и его горячее дыхание всколыхнуло ее волосы, а запах пыли и дыма окутал с ног с головы. Здесь, в этой темноте, она чувствовала себя в большей безопасности. Как будто творившиеся в театре ужасы не могли настичь ее в его объятиях.

– Что случилось? – прошептал Этьен ей на ухо, и она едва услышала его сквозь свои судорожные всхлипывания. Он держал ее, пока ее тело сотрясалось от рыданий, пока она боролась с дрожью в груди, пытаясь вернуть себе дар речи.

– Я не смогла этого сделать, – ответила Эмберлин. – Не смогла позволить ей рисковать. Не смогла позволить ей расстаться с жизнью. Я... я нашла лазейку, как это сделала Женевьева, чтобы поговорить с тобой. Я угрожала ей, пыталась отпугнуть.

Ноги Эмберлин подкосились, и она отчаянно вцепилась пальцами в Этьена. Он осторожно опустил их обоих на пол и еще крепче прижал ее к себе, одной рукой проводя по волосам.

– О чем ты говоришь? – спросил он. – Кому ты угрожала?

– Я не готова лишить ее жизни, не готова лишить жизни своих сестер, – проигнорировав его вопрос, выпалила Эмберлин. – Ты был прав. Я не могу сделать это без их разрешения. Не могу решать все за них. Они не заслуживают... Малкольм собирается убить... и я... – Эмберлин глубоко вздохнула. – Я не могу быть еще одним Кукловодом. И не буду.

Между ними воцарилась тишина, а потом Эмберлин почувствовала, как Этьен кивнул.

– Значит, ты приняла решение? – спросил он серьезным тоном.

Эмберлин кивнула, уткнувшись ему в грудь. Она вдруг заметила, что он начал укачивать ее, словно маленького ребенка. Его сильные руки обнимали ее, защищая от всего плохого. Он медленно, возможно, даже бессознательно, раскачивался взад-вперед, держа ее у себя на коленях, как будто его разум отчаянно пытался сделать все возможное, лишь бы успокоить ее. Теплое чувство благодарности заставило ее расплакаться еще сильнее. Она крепче прижалась к нему и сосредоточилась на прикосновениях его руки, запутавшейся у нее в волосах, и на бегающих по шее мурашках. Она попыталась замедлить дыхание, и с его поддержкой у нее получилось.

Этьен глубоко вздохнул.

– Когда? – Его голос звучал хрипло. – Когда ты хочешь поговорить с ними?

Эмберлин показалось, что она переступила черту. Некую точку невозврата. Пришло время определить свою истинную судьбу. Пришло время что-то предпринять, начать действовать после того, как она очень, очень долго жила в страхе и тишине. У нее не было времени обдумывать, как правильно рассказать об этом, какой изящный танец исполнить, чтобы сестры поверили ей. Она просто должна это сделать.

– Сейчас, – прошептала она, все еще прижимаясь к его груди.

Глава XXIV. Злой умысел собравшихся девушек

Эмберлин ворвалась в гримерную, напугав Марионеток, которые уже собирались уходить, и остановив их на полпути. Они уставились на нее с озадаченным выражением на лицах, покрасневших после снятия грима.

Через мгновение тишины Алейда бросилась вперед, дрожа от напряжения.

– Эмберлин? В чем дело? – Она с беспокойством схватила Эмберлин за локти.

Оценив внешний вид подруги, Эмберлин сжала губы в тонкую линию. Без макияжа в глазах Алейды отчетливо виднелась усталость, белки́ окрасились в чернильный оттенок, а лицо и вовсе осунулось.

Эмберлин глубоко вздохнула и высвободилась из объятий Алейды, чтобы закрыть за собой дверь. Марионетки, затаив дыхание, наблюдали, как она протягивает руку и проворачивает ключ в замке. Даже Алейда молчала, пока Эмберлин запирала их всех внутри. Наконец, Грейс заговорила с нарочитой мягкостью:

– Что происходит? – спросила она.

– Пожалуйста, сядьте, – сказала Эмберлин, поворачиваясь к ним лицом. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

Прислонившись спиной к двери, Эмберлин по очереди посмотрела каждой сестре в глаза. Они медленно, нерешительно расселись по местам, переглядываясь друг с другом в поисках поддержки. Ответов ни у кого из них не было. Запах душистой пудры ударил Эмберлин в нос, проник в сознание и словно повис мертвым грузом.

Марионетки сидели в напряженном молчании и ждали продолжения.

– Я... я буду с вами честной. Я взвалила на себя бремя, которое больше не могу нести в одиночку. Я знаю, что вы все знаете о моей неудавшейся попытке побега, когда мы только прибыли в Парлицию, но это не единственная причина, по которой я держалась так отстраненно. – Сестры одарили ее кривыми, но добрыми улыбками, и это помогло Эмберлин обрести уверенность в себе. – Пришло время рассказать вам, что происходит на самом деле.

Она нашла свой собственный стул и опустилась на него, потому что ноги подкашивались и больше не держали ее. Это была она.

Точка невозврата.

Эмберлин глубоко вздохнула и поведала им все.

Она рассказала им о своих планах побега с самого начала, о том, как долго к ним готовилась. Как попыталась сбежать и потерпела неудачу, и как Малкольм потом причинил ей невыносимую боль. Как в ту же ночь она решила совершить покушение на жизнь Малкольма.

Она рассказала им о том, как позже вошла в его спальню с твердым намерением убить, но ее остановил обитатель Театра Пламени, который знал об их проклятии больше, чем она могла себе представить. Рассказала им о Габриэль, о самой первой труппе Марионеток, об Эсме и Женевьеве и о том, что Малкольм сотворил с ними, когда узнал об их планах относительно его самого.

Закончив свою исповедь, Эмберлин обмякла на стуле, дыша так тяжело, словно убегала от чудовища. Она слышала сбившееся дыхание сестер, которые безмолвно смотрели на нее так, как будто она говорила на иностранном языке. Эмберлин уставилась в пол; ее тело пылало от стыда за то, что она призналась в том, как беспечно относилась к их жизням. Но ей стало легче.

– Здесь... есть о чем подумать, – наконец мягко произнесла Алейда, и от ее спокойного голоса воздух в гримерной, казалось, нагрелся. – Расскажи нам поподробнее об этом странном парне. Который, похоже, знает, кто мы такие на самом деле.

Эмберлин поежилась, тщательно обдумывая свои следующие слова.

– Этьен живет здесь, в театре. Он знал предыдущих Марионеток. Одна из них нашла в проклятии лазейку, которая позволила ей рассказать ему обо всем. Он пытался помочь им сбежать от Малкольма, но когда тот узнал об их сговоре убить его, то уничтожил их всех, включая Этьена. Выжил только он. Вроде как...

Розалин холодно перебила ее:

– Что значит, Малкольм уничтожил его, но он «вроде как» выжил?

– Он... – Эмберлин заколебалась. – Не совсем жив. Он где-то посередине. Проклятие затронуло его, но не так, как нас.

Она не рассказала им всего остального. О том, что он с первой их встречи показался ей таким знакомым. О том, как они поняли, что Малкольм украл его тень, что именно с Этьеном Эмберлин, сама того не ведая, танцевала все эти годы и отзывалась на его прикосновения, пока он кружил ее перед бесчисленной публикой в Нью-Коре. Теперь она желала снова оказаться в его объятиях и насладиться прикосновениями его рук. Почувствовать биение его сердца, повторяющее ее собственное.

Она хотела, чтобы это знание принадлежало ей одной. Только ей и никому больше.

– Ладно, – сказала Грейс, напряженно вглядываясь в пол, и Розалин издала презрительный стон. – Значит, Этьен был знаком с другими Марионетками и каким-то образом узнал о нашем проклятии. Потом на него напал Малкольм, но он каким-то образом выжил и до сих пор обитает в театре.

– Мы можем с ним встретиться? – спросила Ида. – Возможно, мы бы поверили тебе, в эту историю, если бы познакомились с ним...

Сердце Эмберлин подпрыгнуло.

– Ему нельзя появляться на людях. И... – Она заколебалась. Ей не хотелось заставлять Этьена появляться перед сестрами, не тогда, когда Эмберлин единственная за многие годы, кто видела его настоящего. – Не думаю, что он захочет показать себя.

– Как удобно, – фыркнула Розалин, и этот звук прорезал повисшую в гримерной тишину. Эмберлин ощетинилась. Как только Розалин заметила выражение лиц сестер, ее смех оборвался, оставив отпечаток в воздухе. – Что? Это же шутка, да? Верно, Эмберлин? – спросила она. Ее глаза потемнели, когда Эмберлин с недоумением посмотрела на нее. – Ну, либо так, либо она вконец спятила.

– Как ты смеешь думать... – огрызнулась Эмберлин, но затем осеклась и глубоко вздохнула. Почему она ожидала, что сестры так легко поверят ей, если поначалу сама с трудом верила в существование Этьена? Однако ей довелось своими глазами увидеть, как он распадался на крупицы пыли, стоило свету коснуться его, и она даже водила кончиками пальцев по его коже, просто чтобы убедить себя, что он действительно реален.

– Та часть, где ты пыталась сбежать? Да, вот в это я могу поверить. Полностью. Я видела, как все происходило, мы все были на том перроне, когда ты практически потеряла сознание. Ни для кого не секрет, что ты хочешь уйти. Но... сейчас ты пытаешься убедить нас в том, что какой-то случайный парень из театра откуда-то знал Эсме, знает все о нашем проклятии, хотя этого никому в мире не известно, кроме нас самих, а мы физически не в состоянии рассказать? Он просто знает, что предыдущие девушки пытались убить Малкольма, а мы не можем с ним увидеться, потому что ему нельзя показываться на свет? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы до такого додуматься?

Анушка кивнула.

– Прости, Эмберлин, но Розалин права. Я изо всех сил пытаюсь поверить тебе, правда. – Судя по тому, как обиженно Анушка посмотрела на нее, она искренне сожалела о словах, сорвавшихся с ее уст.

– Зачем мне лгать? – прошептала Эмберлин, чувствуя, как от горя перехватило дыхание.

Розалин встала и принялась расхаживать по гримерной.

– Ну, по двум причинам. Во-первых, ты сильно изменилась с тех пор, как мы приехали сюда, и нам трудно понять, в хорошем ты настроении или в плохом. Ты избегала нас целую вечность и вела себя странно...

– Я уже объяснила, почему так вела себя, – резко оборвала ее Эмберлин.

– А во-вторых, – продолжила Розалин, как будто Эмберлин ничего не говорила, – остальная часть твоей истории звучит как бред.

– Может, тебе это приснилось? – вмешалась Мириам и, нахмурившись, подняла руки, словно показывая, что никого не хотела оскорбить. – Мне снятся странные сны, когда на уме много забот.

Но Эмберлин была оскорблена до глубины души.

– Разумеется, я еще способна отличить сон от реальности. Я не...

– Эмберлин, – теперь уже вмешалась Розалин, прерывая речь Эмберлин. – Я думаю, тебе нужно немного отдохнуть, – пренебрежительно добавила она.

Эмберлин недоверчиво уставилась на нее. Гнев внутри нее разгорался все сильнее и сильнее.

– Да как ты смеешь!

Розалин открыла рот, чтобы крикнуть в ответ.

– Прошу вас! – Алейда с трудом поднялась на ноги, слегка пошатываясь, и яростные голоса в гримерной разом стихли. – Пожалуйста, давайте не будем огрызаться друг на друга. Давайте просто выслушаем Эмберлин.

– Ты веришь в этот бред? – фыркнула Розалин.

– Я считаю, что мы должны дать ей высказаться. Если ты не веришь, ничего страшного. Мы сможем принять решение, когда Эмберлин закончит.

Эмберлин с облегчением вздохнула, а Розалин тихо усмехнулась в ответ и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Спасибо, Алейда, – сказала Эмберлин, но когда встретилась взглядом с Алейдой, у нее внутри все сжалось.

Алейда тоже ей не верила.

Эмберлин сглотнула и придала лицу суровое выражение. Она не могла позволить их неверию сбить себя с толку. Неважно, что никто из сестер не поверил ей. В конце концов, они поверят.

Должны были.

Нужно лишь изменить свою тактику.

– Послушайте. – Эмберлин наклонилась вперед. – Это все к делу не относится. Не имеет значения, верите ли вы мне насчет Этьена. Он существует, несмотря ни на что. Но вы должны понять одно. Я... – Она стиснула зубы. Слова застряли у нее в горле. – Малкольм попросил меня поговорить с Габриэль о ее возможном присоединении к Марионеткам. Я только что ушла от нее. Мы вместе прогулялись по театру, она задавала мне вопросы, и я изо всех сил старалась делать то, что говорил Малкольм, но я... я... – Эмберлин глубоко вздохнула.

– Как я уже говорила, в нашем проклятии есть лазейка. Возможно, мы не в состоянии рассказать, что происходит, но можем сделать кое-что другое, например... например... – Эмберлин осмотрела гримерную, Марионеток, которые напряженно наблюдали за ней в ожидании следующих слов. – Например, оскорбить их. Я сказала Габриэль, что она недостаточно хороша, чтобы выступать со мной на одной сцене. А потом пригрозила уничтожить ее, если она посмеет сказать хоть слово о моих оскорблениях.

– Что? – рявкнула Розалин.

Эмберлин быстро взглянула на ошеломленные лица сестер и опустила взгляд в пол.

– Ты с ума сошла? – хрипло прошептала Мириам.

– Я не могла позволить ей разделить нашу судьбу, она ведь все еще такая свободная. Я не могла стать частью злодейских планов Малкольма. – Эмберлин в отчаянии покачала головой. – Но я знаю, что подвергаю себя огромному риску. Если он узнает, что я сделала, если Габриэль решит рискнуть и доложит ему о моих действиях, то Малкольм, вполне возможно, поступит со мной точно так же, как с первыми Марионетками.

Эмберлин слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Ее сестры не могли подобрать слов. Осознать, что именно сделала Эмберлин.

– До нас были и другие, – продолжила Эмберлин, когда никто ничего не сказал. – Ради всего святого, Эсме была одной из них, но она приехала в Нью-Кору одна. Почему? Да потому что те девушки были непокорными, и их уничтожил тот же человек, который создал их. Создал нас.

Судя по воцарившейся в гримерной тишине, Эмберлин попала в точку – затронула вопрос, который, вероятно, все они задавали себе глубокой беспокойной ночью с тех пор, как вступили в труппу. Эмберлин надавила еще сильнее:

– Вы прекрасно понимаете, что здесь что-то не так. И есть что-то, о чем он нам не рассказывал. Он делал это и раньше, и он еще более чудовищен, чем кто-либо из нас мог представить. Он не просто позволил своему проклятию медленно овладеть нами, он физически лишил жизни тех, кто был задолго до нас. И... есть еще кое-что.

Эмберлин встала, и семь пар затравленных глаз проследили за ее движением. Она подошла и встала перед Алейдой, извиняюще глядя на нее сверху вниз. Глаза Алейды расширились, на ее лице отразилось понимание. Она покачала головой.

– Эмбер, нет, – прошептала она. Горе обрушилось на Эмберлин, но она не поддалась этому чувству. Сейчас было не время погружаться в собственные страдания и прятаться за стенами, чтобы отгородиться от боли. Она должна была бороться, чтобы иметь хоть малейший шанс спастись. Спасти своих сестер.

– Пожалуйста, – тихо ответила Эмберлин. – Расскажи им.

Алейда выглядела как дикое животное, попавшее в капкан.

– Алейда? – подала голос Джиа. – Что ты должна нам рассказать?

Алейда зажмурилась и сделала глубокий, прерывистый вдох. Напряжение исчезло с ее лица, и только тогда Эмберлин по-настоящему осознала, как неистово Алейда боролась с проклятием, сколько усилий прикладывала, чтобы скрывать свое состояние от остальных сестер. Ее тело обмякло. Казалось, она уменьшилась прямо на глазах. У Эмберлин навернулись слезы при мысли о том, сколько сил, должно быть, ушло у Алейды, чтобы так хорошо это скрывать.

– Ладно, – выдохнула она. – Хорошо. Я не хотела ничего говорить, чтобы никого лишний раз не волновать. Но... но... – Она посмотрела на Эмберлин, и та слегка кивнула ей. – Проклятие начало гнить во мне. Я умру следующей.

Марионетки одновременно вскочили на ноги и столпились вокруг Алейды. Они заговорили разом, перекрикивая голоса друг друга.

– Что? – воскликнула Розалин, а Джиа начала всхлипывать.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анушка на грани истерики.

– Я уже некоторое время чувствую себя неважно, – ответила Алейда, опустив голову. – Слабость. Лихорадка. Озноб и боли в теле. Я вымотана, но почти не сплю, а когда засыпаю, мне снятся ужасные кошмары, которые кажутся такими реальными. – Алейда вздрогнула.

Сестры наблюдали за ней с траурным видом.

– У меня те же симптомы, что и у Хэзер. Как у Эсме.

Марионетки стояли в тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипываниями Джиа. Даже Грейс обхватила голову руками. Воздух между ними наполнился горем – таким густым, что стало нечем дышать. Эмберлин позволила ему застрять в горле. Позволила этому чувству сдавить грудь, уверенная, что сестры остро ощущают то же самое – это невыносимое, сокрушительное давление в грудной клетке и в каждой косточке тела; эту огромную тяжесть всех ее потерь, пережитых и грядущих, разбивающих сердце на куски. Теперь, когда они наконец-то заметили болезненное состояние Алейды и ее желтоватую кожу, оставалось лишь удивляться, как они не увидели этого раньше. Как хорошо Алейда скрывала это.

Эмберлин сглотнула, пытаясь восстановить подобие самообладания, прежде чем заговорить снова:

– Мы близки к тому, чтобы потерять Алейду. Нашу сестру. Но я думаю, у нас еще есть немного времени, чтобы все исправить. – Она оглядела Марионеток, и ее голос стал яростнее и задрожал от волнения. – И мы должны попытаться! Я не хочу, чтобы смерть Алейды была на моей совести, особенно если я могу это предотвратить. Нужно только набраться храбрости. Смерть Малкольма может принести нам свободу. Я не собираюсь лгать и со всей уверенностью утверждать, что все именно так и случится, – я не знаю, так ли это. Его смерть может убить нас, но я готова пойти на подобный риск. И мне нужно, чтобы вы все тоже были готовы рискнуть.

Эмберлин начала расхаживать по гримерной комнате. Сестры пристально наблюдали за ней, пытаясь осмыслить услышанное, но ни одна из них не осмеливалась ее остановить. Даже все это время всхлипывающая Джиа притихла, прильнув к Мириам.

– Ты говоришь об убийстве, Эмберлин, – наконец произнесла Розалин, и в ее тоне прозвучала привычная язвительность.

– Да. Именно о нем. Но если мы этого не сделаем, то Алейда умрет, а мы обязательно последуем за ней. Одна за другой. Ничего никогда не изменится. Если мы не переживем его проклятие, Малкольм просто заменит нас, как сделал это с Хэзер. – Эмберлин указала на Грейс, которая стояла, обхватив себя руками, будто это могло спасти ее от верной гибели. – Как он хочет поступить с Габриэль. Как он поступил с Женевьевой и всеми другими Марионетками, чьих имен мы даже не знаем.

Эмберлин замерла.

– Возможно, вы не верите мне до конца, но этот цикл будет продолжаться до тех пор, пока у кого-нибудь не хватит смелости уничтожить его. Все вы заслуживаете права решать, какой хотите видеть свою жизнь, и если вы готовы пойти на риск, то я прошу вас рискнуть, потому что, как бы отчаянно я ни желала покончить с этим, вы заслуживаете права голоса в своей судьбе. Но если мы этого не сделаем, то смерти никогда не закончатся. Или та жизнь, которую мы все знаем. Я прошу вас принять смелое решение и примкнуть ко мне.

– Что именно ты хочешь от нас? Как его убить? – спросила Мириам, почти задыхаясь.

Эмберлин стояла посреди гримерной, внимательно изучая выражение лиц каждой попавшей в ловушку девушки.

– После заключительного представления, перед возвращением в Нью-Кору, одна из нас убьет его в постели. – Она не осмелилась посмотреть на своих сестер, пока еще нет. – Я с удовольствием сделаю это сама, но тогда мне нужны люди в коридорах, чтобы увести подальше тех, кто случайно окажется рядом. Кто-то за дверью, а кто-то со мной, в его комнате. Как обеспечение успеха наших планов.

Взгляды сестер опустились, а губы сжались в тонкие, дрожащие линии. Они смотрели куда угодно, только не на Эмберлин. У нее внутри все сжалось. Казалось, прошла целая вечность, но никто из них не проронил ни слова. Ни одна не осмеливалась взглянуть на нее, пока детали ее плана проникали глубоко в их души, становясь все более реальными.

– Знаю. Звучит ужасно. Но это необходимо сделать. Когда он умрет, – и если мы выживем, – то перейдем к следующему этапу плана и перевезем его тело. Я знаю несколько мест, где можно легко спрятать тело, а потом мы исчезнем, – сказала она, вспоминая о сети потайных ходов в Театре Пламени. – Надеюсь, все подумают, что мы просто покинули труппу, отработав контракт. Он уже делал это раньше и легко может поступить так снова. К тому времени, когда его тело найдут, нас уже и след простынет.

Марионетки по-прежнему молчали. Что она будет делать, если они не согласятся? Эмберлин знала, что без согласия остальных у нее не хватит духу снова посягнуть на жизнь Малкольма. Но она также не могла сидеть сложа руки и терять лучшую подругу из-за того же проклятия, которое терзало ее собственное тело. Эта мысль казалась невыносимой.

– Сестры? – прошептала она.

– Я присоединюсь к тебе.

Эмберлин резко обернулась и уставилась на Джиа с заплаканными щеками и растрепанными темными волосами.

– Я присоединюсь к тебе, – вздернув подбородок, повторила она. Потом повернулась и обратилась к другим Марионеткам: – Мы прокляты, сестры. Нами управляет яд, от которого мы не можем избавиться. Человек, воплощающий собой чистое зло. Верить, что он делал это раньше, что он могущественнее, чем мы предполагали, – это даже и близко не предел того, что я считаю в мире возможным. Не после того, через что я прошла – через что мы все прошли.

Джиа одарила Эмберлин улыбкой, и та неуверенно улыбнулась ей в ответ. Благодарность исходила из каждой клеточки ее тела.

– Я с тобой, Эмберлин, – сказала Джиа дрожащим от возбуждения голосом. – Я не могу стоять в стороне, пока мы все умираем, снова и снова. Я готова рискнуть и помочь тебе убить его.

– О, Джиа. – Эмберлин заключила ее в объятия, с трудом сдерживая слезы, которые грозили пролиться из глаз. Волосы Джиа и так прилипали к ее влажным щекам. – Спасибо. Это правильный поступок. Я знаю, что ты напугана, но это правильно.

Джиа кивнула.

Через мгновение Эмберлин отстранилась. Она молча оглядела остальных сестер и стала ждать, морально приготовившись услышать любой ответ. У нее скрутило живот, когда тишина окружила ее, как в могиле.

Но затем Марионетки начали потихоньку вставать и выражать свое согласие. В их громких голосах звучали гнев и решимость. Глаза горели злостью и ненавистью, пока они блуждали по комнате, ища, с кем бы встретиться взглядом, чтобы почерпнуть в нем силу.

– Мы больше не можем так жить, – прорычала Мириам.

Ида оскалила зубы:

– Я хочу, чтобы он страдал так же, как страдали мы.

Даже Розалин вздохнула.

– Прекрасно. Я все равно считаю, что этот парень, Этьен, всего лишь выдумка, но... – Она перевела взгляд на Алейду. – Мы не можем просто так продолжить умирать. – Потом повернулась к Эмберлин и решительно кивнула ей.

– Если пойдем на это, мы можем погибнуть, – сказала Анушка. – Но нас в любом случае ждет смерть. С таким же успехом мы могли бы и сражаться.

Эмберлин кивнула.

– Да, мы можем умереть, – повторила она ясным голосом. – Но что, если мы этого не сделаем? Что, если уничтожение источника проклятия освободит нас? Мы сможем выйти в мир и обрести ту жизнь, о которой всегда мечтали.

Марионетки наперебой соглашались с ее словами.

– И попробовать еду из всех стран мира. – Мириам закрыла глаза и провела языком по губам, словно уже ощущала вкус новых и еще незнакомых блюд.

Розалин обхватила себя руками, и ее глаза внезапно наполнились слезами от нахлынувших эмоций, которые противоречили ее обычной резкости.

– Возможно, я бы завела семью, – прошептала она.

– Москрат, – усмехнулась Анушка. – Я наконец-то смогу переехать в Москрат.

У Эмберлин защемило в груди от горько-сладкого удовольствия, пока сестры делились своими мечтами, своими страстными желаниями. Вскоре воздух наполнился их надеждами, словно ароматами полевых цветов, которые после долгой зимы подставили лепестки палящему солнцу. Надежда расцветала и в сердце Эмберлин, пока она не почувствовала, что вот-вот взорвется.

Ее взгляд упал на Алейду. Она сидела молча, скрывая свои мечты за плотно поджатыми губами; ее подбородок дрожал, а глаза были окружены тьмой. Она избегала взгляда Эмберлин, когда та подошла и опустилась на колени рядом с ней.

– Прости, что так много утаивала от тебя, Алейда, – прошептала она, но сестры были слишком заняты своими мечтаниями, чтобы услышать их. – Но сейчас ты должна довериться мне. На этот раз мы можем сбежать по-настоящему. И никого не оставим позади, чтобы в одиночку встретить тьму.

– Мне страшно, Эмбер. – Голос Алейды дрожал. Эмберлин притянула ее в объятия и почувствовала, как горячие слезы подруги стекают по ее коже. – Я боюсь, что это может быть концом. Я хочу жить. Хочу вернуться домой.

– Если это конец, – тихо сказала Эмберлин, – мы будем вместе. И позаботимся о том, чтобы он больше никому никогда не причинил вреда.

Алейда издала сдавленный звук, борясь с рыданиями и раскачиваясь в объятиях Эмберлин.

– Хорошо, – медленно произнесла она хриплым и надтреснутым голосом. – Я с тобой, Эмбер. Я всегда с тобой.

Эмберлин закрыла глаза и еще крепче прижала к себе лучшую подругу, свою сестру. Она не сдержала легкую улыбку, расцветшую на губах. Улыбку, в которой смешались радость и печаль, возбуждение и горе. Она положила подбородок на макушку Алейды и глубоко вздохнула, чувствуя, как по телу разливается любовь к сестрам.

Эмберлин снова открыла глаза и увидела Грейс, которая стояла отдельно ото всех и вяло наблюдала за суетящимися Марионетками, обхватив себя руками. Как бы ей ни хотелось, Эмберлин осторожно высвободилась из объятий Алейды и подошла к Грейс. Та повернула голову при ее приближении, но не посмотрела на нее. Ничего не сказала.

– Мне жаль, что я не смогла предложить тебе тот же шанс, что и Габриэль, – выдавила Эмберлин, потому что печаль снова давала о себе знать. – Знаю, я уже говорила это раньше, но мне очень жаль.

Встретив свирепый взгляд Грейс, Эмберлин невольно отступила на шаг. У нее было то же самое выражение, как на прослушивании целую жизнь назад. Та же свирепая, изголодавшаяся девушка, готовая получить то, чего хочет.

Когда Грейс снова заговорила, ее голос был полон яда:

– Я хочу быть той, кто заставит его страдать в конце жизни.

Эмберлин улыбнулась.

Глава XXV. Танцевать вновь

Он пришел в полночь. Взял ее за руку и забрал с собой в темноту.

Призрак вел Марионетку по самым темным закоулкам театра, а она рассказывала ему о своих планах и планах своих сестер. Запах пыли и дыма, тьма и прохладный воздух, которого никогда не касалось солнце, подарили Эмберлин утешение и окутали ее домашним теплом.

Она обрела нечто похожее на умиротворение в своем решительном сердце, путешествуя с таинственным юношей, хотя это было очень рискованно.

Конец для всех них был уже близок. Скоро они освободятся, так или иначе. Эмберлин не знала, что случится в момент смерти, – никогда по-настоящему не верила в загробную жизнь. Однако холодная пустота, в которой не было ничего, казалась гораздо привлекательнее, чем оставаться здесь, рядом с Кукловодом. Кроме того, ее понимание законов реального мира уже подверглось серьезному испытанию. В глубине души она надеялась, что ошибается. Что там, за пределами человеческого понимания, находится что-то большее. Тихое место среди бесконечности, где она могла бы просто отдохнуть.

– Мы решили подождать до послезавтра. До заключительного представления. – Голос Эмберлин прорезал темноту. Она не видела Этьена, но зато почувствовала, как он пошевелился возле нее.

Этьен увлек ее еще глубже в театр, чем когда-либо прежде. Пока он водил ее по новым, тайным местам в Театре Пламени, Эмберлин слепо следовала за ним – давно научилась доверять этому порождению тьмы. Она знала, что он не собьет ее с истинного пути, и поэтому охотно вкладывала свою руку в его, страстно желая ощутить утешение, которое приносят его прикосновения. Он, в свою очередь, крепко сжимал ее руку, как будто чувствовал то же самое. Как будто они всегда были созданы друг для друга.

Они сидели, согнувшись, в техническом помещении где-то наверху театра и смотрели на огромное темное фойе через маленькое окошко, затянутое паутиной. Эмберлин хотелось спать, ее руки и ноги болели, но это была приятная усталость. Она не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Если свобода будет стоить ей жизни, она хотела запечатлеть как можно больше таких моментов и сохранить их в памяти.

– Разумно ли ждать? – спросил Этьен, прерывисто дыша. – Почему бы просто не сделать это сегодня вечером? Почему не сейчас? Или даже завтра, если вам нужно время подготовиться?

Эмберлин покачала головой.

– Нет, я не позволю ненависти затуманить мои суждения. Нам нужно быть благоразумными. Если подождем, то сможем исчезнуть незаметно. Все подумают, что мы просто покинули труппу после закрытия шоу, как он сказал всем в прошлый раз. Если же уйдем раньше или не явимся на последнее представление, билеты на которое уже распроданы, то вызовем подозрения. Кроме того, завтра мадемуазель Фурнье устраивает еще один бал, чтобы отпраздновать наш успех перед финалом. Вся Парлиция заметит, если что-то пойдет не так.

Этьен неловко поерзал. Эмберлин наблюдала за ним в слабом свете, проникавшем в их уголок.

– О, чудесно. Еще одна ночь смеха и бессмысленной болтовни в этом проклятом театре. – Он покачал головой. Услышав его тон, Эмберлин не сдержала ухмылки. – А как же Габриэль? Она может в любой момент рассказать Малкольму, что ты сделала, – и какие у тебя шансы будут тогда?

– Я надеюсь, она понимает, насколько глупо рисковать и рассказывать кому-то о случившемся, особенно когда я угрожала погубить ее. Кроме того, полагаю, если бы она собиралась что-то сказать, то уже сделала бы это. Малкольм ничего не упоминал, только спросил у меня, как прошел разговор, – ответила Эмберлин.

Они обсудили каждый аспект плана, к примеру, кто где будет находиться. Кто что будет делать. Разумеется, они обсуждали возможность убить его раньше и просто оставить тело в постели, а на следующее утро, когда обнаружат труп их любимого Кукловода, изобразить неведение, даже истерику. Но независимо от их актерского мастерства, Эмберлин была уверена, что они станут первыми подозреваемыми. Люди с меньшей вероятностью обвинили бы их, если бы решили, что он и его труппа просто ушли, без скандала. Они и так планировали зайти очень далеко, поэтому не стоило рисковать жизнями, которые они вернули себе, и оказываться запертыми за решеткой.

– А что насчет Алейды?

Эмберлин застыла, и ее сердце быстро заколотилось в груди.

– Алейда не... она нездорова, но думает, что справится. Сможет выстоять ради остальных.

Эмберлин ненавидела это. Знай она, что все легко сойдет им с рук, то убила бы его сегодня же вечером – хотя бы для того, чтобы у Алейды не истекло время. Но расследование убийства и нескольких пропавших девушек будет скрыть нелегко.

Она и помыслить не могла, сколько храбрости было в Алейде, чтобы настоять на отсрочке ради блага своих сестер, хотя это грозило ей смертью.

– Не волнуйся, Этьен. Мы уже все подробно обсудили.

Прошлым вечером в гримерной они вместе приняли решение, и сестры стали для Эмберлин еще большими союзницами, чем когда-либо прежде. Между ними установилась крепкая связь, основанная на доверии и решимости, которые, казалось, заставили даже тени вокруг них рассеяться. Эмберлин наслаждалась вновь возникшей связью, и, как ей казалось, Алейда тоже. Сегодня днем подруга выглядела так, словно на несколько шагов отступила от порога смерти, а ее лицо посветлело. Это вселило в Эмберлин уверенность, что Алейда говорит правду: она доведет их дело до самого конца. И конец этот был близок.

– На тот случай, если не сможем ждать заключительного вечера – например, Малкольм узнает, что я сделала, или состояние Алейды ухудшится, – мы все условились сделать то, что должны, независимо от общественных последствий, – продолжила Эмберлин. – Стоит рискнуть, если у нас не будет другого выбора.

Грейс стащила с кухни ножи и раздала их остальным, в том числе и Эмберлин, чтобы в нужный момент вонзить их в шею Малкольма. Розалин нашла в пыльном углу подмостков моток веревки, который прятала под подолом платья. Если Малкольм узнает, что замышляет одна из них, то раскроет их план целиком, поэтому они должны были быть готовы напасть на него в любую секунду. Если кто-то из них растеряется хоть на мгновение, то он сможет помешать им, потянув за нити проклятия, и остановить их так же, как своих первых Марионеток. Вот почему они должны подготовиться как можно лучше. А если они не успеют скрыться до начала расследования преступления? Что ж... Эмберлин готова была взять вину на себя.

– Если мы воплотим план в день финального шоу, это устранит множество потенциальных сложностей, поэтому нужно успеть все подготовить, – закончила Эмберлин. Ее слова звучали уверенно, хотя внутри все переворачивалось.

Этьен мгновение молчал. Эмберлин даже испугалась, что он вообще не собирается продолжать их разговор, но потом он все же издал вздох, который прошелестел по ее волосам и вызвал мурашки по спине.

– Понятно. Могу ли я чем-нибудь помочь?

Эмберлин улыбнулась.

– Жди в тени, когда все начнется. Будь рядом с нами. Но в остальном – нет. И давай больше не будем говорить об этом. Не хочу провести всю сегодняшнюю ночь беспокоясь.

– Согласен. От этих мыслей я чувствую себя... – Он взмахнул рукой, но Эмберлин разглядела в темноте только ее очертания.

– Отвратительно? Ужасно? Обреченно?

– Что-то вроде того, – усмехнулся Этьен, подтолкнув ее плечом, отчего у нее неожиданно екнуло сердце.

Он дал ей так много. Надежду. Шанс. Возможность добиться большего.

Страх, терзавший ее сердце при первой их встрече, давно сменился признательностью. Благоговением.

Невероятной радостью от того, что судьба свела его с ней.

Этьен взял ее за руку, и Эмберлин почувствовала прилив тепла, которому старалась не давать затронуть свое сердце.

– Пойдем, – сказал он. – Хочу кое-что тебе показать.

Эмберлин снова позволила ему вести. Сначала они ползли на коленях, чтобы выбраться с технического этажа, затем шли по пыльным, заброшенным коридорам, где не было ничего, кроме сотканных из теней предметов, а пыль клубилась в углах, словно гниющая сахарная вата. Этьен непринужденно вел ее по потайным проходам, пока они не добрались до места назначения – по-видимому, в давно заброшенный чердак. Он открыл крайний люк, помог Эмберлин спуститься по веревочной лестнице, а потом присоединился к ней на подвесной деревянной платформе, которая покачивалась под ногами.

Шагнув вперед, Эмберлин вцепилась руками в канатное заграждение, удерживающее ее от падения, и уставилась на сцену внизу. Они находились в зрительном зале. Сцена была наполовину освещена слабым электрическим светом, который не выключали всю ночь. Она напоминала разверзшуюся прямо под ними чернильно-черную дыру, а отсутствие какой-либо активности пугало. Эмберлин вздрогнула, когда Этьен подошел ближе, и у нее внезапно закружилась голова.

– Эй, спокойно.

Когда мир у нее перед глазами накренился, Этьен обхватил ее за талию и крепко прижал к себе. Жар его кожи обжег ее сквозь ткань лифа. Вращающийся мир остановился, быстро сменившись новыми ощущениями: сердце затрепетало, а внизу живота разлилось тепло, покалывающее каждую косточку. Эмберлин слегка повернула голову и обнаружила, что Этьен смотрит на нее пылающими глазами. Жар его дыхания касался ее губ.

Ее тело задрожало от удовольствия, а по шее побежали мурашки. Тихий голосок внутри нее велел отвернуться, но она этого не сделала. Лишь продолжала наклонять к нему голову, наслаждаясь восхитительным ощущением его дыхания на коже. Не задумываясь над своими действиями, Эмберлин облизнула губы, увлажняя их. Она вдруг увидела, как он невольно прикусил нижнюю губу.

Она резко отвернулась, внезапно покраснев. Но теплое дыхание Этьена, опалявшее ее щеку, подсказало, что он не отвернулся. Он по-прежнему пристально смотрел на нее, изучая ее нос в профиль, линию подбородка и губы.

– Ты стоял здесь, – прошептала Эмберлин. Больше всего на свете ей хотелось отвлечься от его близости. Этьен так и не убрал руку, которой обнимал ее за талию, и у Эмберлин почти закружилась голова от... чего? Желания? Возбуждения? Она не была уверена. Никогда в ее жизни, пока она была Марионеткой, парень не прикасался к ней подобным образом, не оказывал такого внимания, которое заставляло бы сердце учащенно биться, а не выходить из себя. Во всяком случае, если не считать того момента, когда он помогал ей с завязками платья и дразняще провел пальцами по ее спине.

Эмберлин была уверена, что ничто не способно вызвать в ее теле такого отклика, как прикосновение Этьена. Будь на его месте кто-то другой, она бы просто отмахнулась, как от назойливой мухи. Но сейчас все ощущалось совершенно иначе. Между ними было нечто... большее. Как будто так и должно было быть. Как будто связь с его танцующей тенью была лишь прелюдией к тому, что ждало ее все это время, – или знаком судьбы, которая подталкивала ее вперед. Намеком на парня, который успокоил ее сердце и дал ей почувствовать себя как дома, который ждал, чтобы увлечь ее в неосвещенные пространства, где она нашла свое место, где они были связаны нитями, которые не контролировали, а манили. Ниточкой, за которой Эмберлин могла следовать по своему выбору и делала это охотно.

Она знала, что расцветает в его присутствии, как и Этьен в ее. И, возможно, она и не хотела прекращать.

– Ты наблюдал, как я танцую. Я всегда чувствовала, когда ты был рядом. Как будто мы связаны друг с другом.

Эмберлин услышала улыбку в низком, с придыханием, голосе Этьена, когда тот заговорил. Мысль о какой-то непостижимой связи не давала Эмберлин покоя, она приходила к ней в голову снова и снова.

– Каждый раз, когда ты меня ловила, я чувствовал себя ужасным призраком. Все эти годы я скитался в одиночестве, а потом появляешься ты и...

Эмберлин не сдержала улыбку, расплывшуюся у нее на губах. Она изучала зиявшую внизу сцену, но теперь ее голову кружила вовсе не высота, а успокаивающие прикосновения Этьена.

– И разрушаю твой таинственный облик?

– Что-то вроде того, – повторил Этьен и снова усмехнулся. Когда его смех затих, между ними воцарилось уютное молчание, в котором таилось что-то еще. Эмберлин сосредоточилась на его ладони, лежащей на бедре.

Ох уж эта рука...

– Как думаешь, ты будешь танцевать снова? – внезапно спросил Этьен. От звука его голоса у Эмберлин защекотало под ключицами, а по спине пробежала дрожь.

– Хм? – спросила она, все еще сбитая с толку его крепкими объятиями.

– Если выживешь. Ты будешь танцевать снова?

Эмберлин чуть не отшатнулась, и ее живот сжался. Она уставилась на сцену, прикусив губу.

– Я... не особо задумывалась о том, что буду делать после – разве что уеду отсюда как можно дальше. Я так сосредоточилась на побеге, что даже не рассматривала вариант, что у нас может все получиться. И я не знаю, как долго мои сестры смогут держаться вместе, если вообще смогут. – Эмберлин не задумывалась об этом, пока слова не сорвались с губ, сопровождаемые болезненной пульсацией в груди. – Я просто представляю, как исследую мир и совершаю глупости, от которых Малкольм всегда предостерегал меня. Купаюсь в океане. Стою под снегопадом только для того, чтобы попробовать снежинки на вкус. Еду на поезде в то место, которое выбрала сама. Но танцевать?

Эмберлин покачала головой. Прошло много времени с тех пор, как она танцевала в последний раз. С тех пор, как выходила на сцену по доброй воле. Она даже не была уверена, почувствует ли снова ту радость, которая наполняла ее, когда она кружилась только для себя одной и ни для кого больше. Она не знала, сможет ли страсть, которая когда-то воспламеняла ее душу, разгореться вновь, словно тлеющий уголек. Ее сердце слишком очерствело. Слишком заледенело, чтобы когда-либо растаять. Возвращение на сцену по собственному желанию было подобно осознанию того, что лучшая подруга превратилась в незнакомку, на которую слишком больно даже смотреть, не говоря уже о том, чтобы обнять.

– Не думаю, что буду снова танцевать, – наконец призналась она. Эмберлин почувствовала, как Этьен пошевелился, и его пальцы на лифе чуть-чуть сдвинулись.

– Нет? – спросил он с удивлением в голосе. – Разве это не все, чего ты когда-либо хотела – снова танцевать, будучи самой собой?

Эмберлин грустно улыбнулась. Хотя большинство ее воспоминаний о жизни до Малкольма полностью стерлись, она помнила сцену. Правда, воспоминания о ней были окутаны густым шелестящим туманом, который угрожал полностью поглотить ее, если она перестанет пытаться сохранить в них жизнь. Она помнила тот первый раз, когда смотрела театральное представление. Первый раз, когда стояла на сцене, глядя в, казалось бы, бесконечный зрительный зал, а ее сердце трепетало от восторга. Она ощутила эту радость в первозданном виде, прежде чем та была отравлена.

– Я сомневаюсь, что когда-нибудь все снова будет как прежде, – ответила Эмберлин глухим голосом. – Думаю, всю любовь к танцам у меня давно украли.

Этьен ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу. Слова Эмберлин тяжелым грузом повисли между ними, окутали их обоих словно толстым плащом, который они и не пытались сбросить. Просто смирились с ним и уставились на пустой зрительный зал, пока платформа под ними мягко покачивалась.

– Я даже не знаю, смогу ли вспомнить, как научилась танцевать. Я столько всего забыла, – наконец прошептала Эмберлин, и горе сдавило горло. Она опустила голову и посмотрела на запястье. Наедине с Этьеном, в самых темных уголках театра, она чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы снова надеть браслет с выгравированным именем Флориса. Этьен наблюдал, как Эмберлин потирает его большим пальцем. – Я мало что помню. Как будто я была хороша с самого начала. Я просто... просто забыла эту часть себя. Помню лишь, как сильно мне нравилось танцевать, но не... не мое место там. Не то, что я могла делать, и даже не то, какими были мои таланты.

– Расскажи мне о браслете, – тихо попросил он, глядя, как она играет с ним.

Эмберлин сглотнула.

– Я почти ничего не знаю. На внутренней стороне выгравировано имя – Флориса. Не знаю, кто это и кем она была для меня. Но, наверное, я очень любила ее, раз взяла браслет с собой, когда присоединилась к труппе Малкольма. – Эмберлин вздохнула. – Надеюсь, однажды я смогу узнать, кто она такая.

– Я тоже. – Этьен слегка сжал ее бедро, отчего по телу Эмберлин пробежал огонь, что никак не сочеталось с переполнявшей ее грудь грустью. – И, безусловно, ты была хороша, Эмберлин. Тот факт, что Малкольм был так заинтересован в тебе, доказывает это, даже если ты ничего не помнишь.

Эмберлин съежилась.

– Полагаю, так и есть.

– Если ты захочешь снова танцевать, когда будешь свободна, думаю, у тебя все получится. Ты покоришь мир, я уверен. – Он прошептал что-то еще на своем родном языке.

На губах Эмберлин невольно появилась улыбка.

– Ты прав. Я невероятна.

Этьен издал смешок, и она улыбнулась еще шире.

– Значит, ты это понимаешь? – спросил он.

– Кажется, я нахожу свои любимые слова то тут, то там. – Она дразняще толкнула его локтем.

– Итак, чем бы ты хотела заниматься, если не танцами? – спросил Этьен, когда его смех утих.

Эмберлин покачала головой.

– Бог свидетель. Вокруг столько возможностей. Столько путей, по которым можно идти. Может быть... я не знаю, поработать с животными? Джиа постоянно говорит, что хочет открыть приют для собак. Возможно, я могла бы заняться чем-то похожим.

– Я легко могу представить тебя пастушкой коз.

Услышав слова Этьена, Эмберлин возмущенно фыркнула:

– Пастушка коз? Извини? Я что, похожа на пастушку коз?

Дерзкая улыбка Этьена сверкнула в темноте.

– Я просто имел в виду, что ты могла бы заняться чем-то на свежем воздухе. В месте, где ты будешь изо дня в день дышать свежим горным воздухом. И никаких больше пыльных коридоров, если не захочешь. Только падающий снег и родниковая вода, дикий ветер, который треплет волосы. Камин, возле которого можно посидеть и выпить чашечку чая после тяжелого рабочего дня.

Эмберлин склонила голову набок.

– На самом деле, звучит замечательно.

Этьен коснулся пальцами ее щеки, и все мысли улетучились из головы Эмберлин. У нее перехватило дыхание. Она не осмеливалась повернуться и посмотреть на него, опасаясь того, что сможет увидеть.

– Я вижу тебя в каком-нибудь изысканном месте, залитом солнечным светом, – сказал он низким и манящим голосом. – Счастливой и беззаботной, словно тебе подвластны закат и восход солнца, и целый огромный мир, в котором ты можешь жить. Ты заслуживаешь этого.

Эмберлин сглотнула, борясь с внезапным желанием расплакаться. Слезы внезапно защипали веки. Она и представить себе не могла настолько прекрасные вещи. Но вот появился Этьен и вселил надежду в ее сердце, смотрел на нее так, словно она была чудом, а он – свидетелем, пораженным самим ее существованием.

– А что насчет тебя? – удалось прохрипеть ей.

– Хм? – спросил Этьен.

Наконец, Эмберлин повернулась и посмотрела на него. У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что он изучает ее улыбку, а его пальцы все еще неуверенно поглаживают изгиб ее щеки.

– Ты бы начал танцевать снова, если бы мог?

Он пожал плечами и, к большому разочарованию Эмберлин, медленно опустил руку.

– Не знаю. Хотя я понимаю, что ты имеешь в виду. Иногда мне кажется, что... я слишком долго был заточен, слишком долго не знал свободы. За последние несколько лет много всего изменилось. Я изменился.

Они оба молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Им было так уютно и хорошо рядом друг с другом, но в то же время между ними витало напряжение. Спустя, казалось бы, целую вечность Этьен убрал руку с ее талии и нежно сжал ее ладонь.

– Пойдем, – сказал он. – Давай отведем тебя обратно. Уже поздно.

Взявшись за руки, они вместе вернулись в мир живых. Марионетка и существо из пыли и дыма. Он подвел ее к выдвижному зеркалу. Лунный свет проникал в окно, и Этьен держался в темноте, ожидая, когда Эмберлин войдет в свою комнату.

– Эмберлин, – позвал он. Она повернулась к нему лицом, и в серебристом свете лампы ее глаза заблестели. – Уходи завтра с бала, когда часы пробьют девять. Возвращайся в свою комнату. Я хочу отвести тебя кое-куда.

Сердце Эмберлин сжалось. Она кивнула.

– Так и сделаю, – сказала она, глядя, как зеркало встает на место.

В этот момент она испытала странное чувство, что все изменилось.

Она не просто расцветала в его присутствии. Она пала под его очарованием.

Глава XXVI. Один идеальный момент

Впервые, будучи Марионеткой, Эмберлин не чувствовала удушья от блеска и шума бала. Сотни изысканно одетых представителей аристократии сжимали в руках изящные бокалы с шампанским, а их звонкий смех разносился по залу вместе с потрескиванием золотистых пузырьков. Запах жареного мяса смешивался с облаками духов и переплетался с ароматом праздничных елей, которые доставали до самого потолка. Люстры играли бликами на украшениях и освещали все углы, рассеивая каждую тень.

Эмберлин видела все это обрывками, словно сквозь капельки воды. Она не жалела о каждой проведенной на балу секунде, как прежде. Вместо этого она ими наслаждалась.

Она смаковала каждое пирожное, присыпанное сахарной пудрой, каждое сладкое лакомство в изящной бумажной обертке, от которых буквально ломились столы, – Малкольм бы не посмел выхватить их у нее из рук на глазах у стольких людей. Она наблюдала, как ее сестры танцуют с поклонниками, в глазах которых горело, подобно пламени костра, искреннее восхищение. Эмберлин плыла сквозь толпу в льдисто-голубом платье, изящном и внушающем страх, как пронзенная копьем сосулька, бросающая вызов зимнему солнцу.

Она заметила Малкольма с покрасневшими от выпитого вина щеками, который, едва держась на ногах, кружил по танцполу женщину, но даже не почувствовала привычного гнева по отношению к нему. В сердце у нее поселился покой, пока она стояла у дальней стены и просто смотрела, как он спотыкается о женские юбки.

Этот бал должен был стать для него последним. Последняя ночь танцев, веселья и безудержных попыток заполучить женское внимание. Хотя впереди еще было много работы, много рисков, которые предстояло хорошенько обдумать, и неизвестных факторов, которые могли разрушить их планы, в тот момент Эмберлин была уверена. Завтра он умрет. Их план сработает.

Так и случится.

Эмберлин пригубила шампанское и закрыла глаза, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке, а в животе разливается обжигающее тепло. Ее тело расслабилось, и она растворилась в музыке, словно в облаке.

Она слушала песни с того момента, как оркестр заиграл первую ноту, и перебирала пальцами шоколадные конфеты, посыпанные какао-порошком. Когда часы пробили девять, ее сердце сжалось в предвкушении. Она слизнула сахар с пальцев и, развернувшись на пятках, направилась к двойным дверям из золотого и матового стекла, оставляя веселый бал позади. Пришло время раствориться в ночи. В тени, где она чувствовала себя более комфортно. Безопасно.

И на этот раз она даже не спросила у Малкольма разрешения уйти.

Эмберлин шла в свою комнату, тихо напевая на ходу. Тело ощущалось таким же легким, как пузырьки шампанского в бокале. На лице расцвела улыбка при мысли об Этьене, который уже ожидал ее где-то в темноте. Она открыла дверь и, оказавшись внутри, прислонилась к ней спиной. С ее губ сорвался удовлетворенный вздох.

Внимание Эмберлин привлекло что-то светлое, лежащее на подушке. Записка, привязанная бечевкой к стеблю белой розы.

Она осторожно взяла цветок в руки. Бумага выглядела дорогой и плотной, а сама записка слегка мерцала. Эмберлин прищурилась, читая слова, написанные изящным почерком и черными чернилами.

Эмберлин на мгновение прижала записку к груди, а потом быстрым взглядом осмотрела пол. Ничего не обнаружив, она вышла обратно в коридор и вгляделась в простиравшуюся впереди темноту.

На полу лежал помятый лепесток белой розы, как будто на него просто наступил чей-то каблук. Совершенно незаметный, если специально не искать.

Эмберлин направилась к нему, а потом улыбнулась, заметив вдалеке еще один, а затем и еще. Она пошла по тонкой тропинке из белых лепестков, пока не наткнулась на кованую железную лестницу, ведущую к двери, которую она раньше не замечала. Она поднялась по ней и оказалась в незнакомом коридоре.

Последний лепесток ждал ее прямо перед закрытой дверью на вершине другой лестницы. Эмберлин остановилась, чтобы перевести дыхание; ее бедра болели от напряжения, вызванного столь высоким подъемом.

Немного передохнув, она выпрямилась, открыла дверь и шагнула в темноту ночи.

Небо, странно окрашенное в мрачный розовый цвет, заполоняли пухлые снежные облака, которые полностью скрывали луну и ее пронзительный свет. Вокруг густо кружились снежинки. Осознав, что находится на крыше Театра Пламени, Эмберлин громко ахнула. Ледяной ветер хлестнул ее по лицу, и кровь тут же прилила к щекам. Носки ее туфель утопали в толстом слое уже выпавшего снега.

– Ты добралась.

При звуке его голоса сердце Эмберлин затрепетало. Она обернулась и, увидев на выступе крыши Этьена, широко улыбнулась ему. Его улыбка, казалось, осветила весь мир. Похожая на иглу башня Фиера возвышалась у него за спиной, словно безмолвное чудовище, вынырнувшее из туманного океана.

Он вертел в руках белую розу, а его окружал яркий снег, который без прямых лучей света казался очень плотным. Эмберлин никогда еще не видела Этьена так отчетливо, и от этого зрелища у нее перехватило дыхание. Он не сводил с ее лица пристального взгляда, скользил по губам, словно касаясь их большим пальцем. Эмберлин рассмеялась, и этот звук застал ее врасплох. Она уже забыла, как звучит смех.

– Где, скажи на милость, ты достал эти розы?

Улыбка Этьена стала еще шире, а глаза озорно заблестели, и он поднес цветок к носу.

– Скажем так, мадемуазель Фурнье очень удивится, обнаружив, что букет ее любимых роз несколько обнищал.

Эмберлин снова рассмеялась и зашагала по снегу. Ее льдисто-голубое бальное платье волочилось следом, снежинки прилипали к ресницам, а щеки щипало от холода. Этьен протянул руку и помог ей забраться на выступ рядом с ним. Она стояла на вершине мира, прямо на краю Парлиции, которая медленно утопала в белоснежном покрове.

Этьен приобнял ее за талию, чтобы помочь сохранить равновесие, и от его прикосновения у Эмберлин защемило в груди, а в животе разлилось приятное тепло. Мыски ее туфель зависли над улицей, распростертой далеко внизу. Ледяной ветер трепал ее волосы и лишал дыхания. Она схватилась за голову горгульи, чтобы не упасть, и ее рука мгновенно онемела от ледяного камня. Но она была слишком занята разглядыванием сверкающих жемчужно-белых улиц Парлиции, чтобы заострить на этом внимание.

Электрический свет и мерцающие свечи в окнах озаряли даже самые дальние уголки домов, погруженных в темноту. Тихие звуки музыки, доносившиеся с бала далеко внизу, разносились в ночи. Словно колыбельная, убаюкивающая город перед сном.

Скрытые тенями пары прогуливались по улочкам, держась за руки, смеясь и двигаясь сквозь снегопад подобно призракам. В отдаленном здании молодая женщина расчесывала волосы при свечах, а потом кто-то подошел к ней сзади и поцеловал в макушку.

– Ух ты, – выдохнула Эмберлин, и голос окутал ее словно густым туманом. – Это прекрасно!

Этьен крепче обнял ее и уткнулся подбородком в ложбинку между ее ключицей и шеей. Его теплое дыхание защекотало кожу, и Эмберлин с трудом подавила дрожь. Дрожь, с которой она все же не смогла справиться, когда Этьен скользнул кончиками пальцев по ее затылку, обвел ими ушную раковину и воткнул розу, которую держал в руках, ей в волосы.

– Я хотел, чтобы ты тоже это увидела, – сказал он. – Я прихожу сюда, когда луна скрывается за горизонтом, а меня переполняет жалость к самому себе.

Эмберлин фыркнула, и он, рассмеявшись в ответ, легонько пихнул ее.

– Мне нравится напоминать себе, насколько этот город бесконечен. Как велик мир за его пределами. Я – всего лишь маленький кусочек огромной головоломки. – Этьен глубоко вздохнул. – На самом деле меня это успокаивает. Знать, что мир продолжит вращаться, даже когда меня не станет. Что каким-то образом, в конце концов, все будет хорошо, даже если я уже не смогу это увидеть. У всех и вся есть своя история, которую нужно пережить. И я очень благодарен, что вообще прожил свою собственную.

От его слов у Эмберлин в животе поселилась странная тяжесть. Ощущение бесконечной завершенности. Чего-то непостижимого, глубокого и вечного.

– И я рад, что встретил тебя, возможно, в последних главах своей жизни. – Его голос понизился до шепота.

Сердце Эмберлин сжалось, когда Этьен выпустил ее из объятий и повернул лицом к себе. Эмберлин посмотрела в его пылающие глаза. Их дыхание сплелось и вместе затанцевало в холодном воздухе. Ему на переносицу упал одинокий темный локон, и она протянула руку, чтобы убрать его.

– Может, эти главы вовсе и не последние, – хрипло произнесла она.

– Ты потанцуешь со мной, Эмберлин? – спросил он, и его дыхание коснулось ее щеки.

– Что? – Ее желудок сжался, и мир вокруг закружился, словно в замедленной съемке.

– Потанцуй со мной. – Губы Этьена растянулись в полуулыбке, когда звуки бала разнеслись в обжигающе холодном воздухе. – Я не могу перестать думать о том, что ты сказала прошлой ночью. Что у тебя украли всю любовь к танцам. Что ты потеряна из-за него. – Последнее слово он практически выплюнул и покачал головой. Потом опустил взгляд и поиграл с ее пальцами. – Ты была рождена для танцев. На них ты строила свои мечты еще до того, как у тебя отняли выбор. Как и я, ты просто такая, какая есть, и никто никогда не сможет это отнять у тебя.

Эмберлин открыла рот, чтобы ответить, но Этьен снова перебил ее:

– Мы не знаем, что случится после заключительного шоу. Доживет ли кто-то из нас до следующего восхода солнца, – а я надеюсь, что ты доживешь. Но перед этим я... я хочу убедиться на всякий случай, что ты сможешь потанцевать в последний раз. Настоящая ты. Как Эмберлин. А не как чья-то марионетка.

Эмберлин проглотила огромный ком, вставший в горле. Снежинки все продолжали падать вокруг нее. Внезапно она ощутила слабость в конечностях, как будто выпила еще один бокал шампанского. Сильное желание, которое она признавала, но прятала глубоко-глубоко в себе, только усилилось. Дыхание срывалось судорожными вдохами, а холод словно лишил ее голоса.

– Не уверена, что помню, как танцевать, – наконец призналась она тихим шепотом. В конце концов, именно Малкольм управлял каждым ее движением.

Этьен отступил от нее. Он осторожно, с безупречной грацией, балансировал на выступе крыши, с одной стороны которой был отвесный склон, ведущий прямо на заснеженную улицу далеко внизу. Он стоял в идеальной позе танцора, готового начать свое выступление. Позади него висели тяжелые серые облака.

– Ты почувствуешь это всем своим существом, – прошептал он, протягивая руку. – Танец живет в тебе. Так было всегда.

Эмберлин заколебалась. Она нервно посмотрела на его протянутую руку. Этьен не отрывал от нее взгляда. Дрожа от холода и беспокойства, она все-таки шагнула к Этьену и вложила свою ладонь в его.

Марионетка и юноша из пыли и дыма танцевали на выступе крыши, оставляя нежные следы на снегу. Они сплетались телами, наклонялись и расходились друг от друга. Эмберлин почти не чувствовала холода – ее охватило чистое блаженство, когда она сделала пируэт, крепко держа Этьена за руку. Рокот оркестра под их ногами наполнял воздух прекрасной симфонией, словно написанной специально для них.

Воспоминание о танце с тенью Этьена растворилось в безудержной радости от того, что сейчас ее в крепких объятиях держал настоящий Этьен.

Ее тело снова принадлежало ей. Каждый шаг – выбранный, желанный, обдуманный. Вместе с Этьеном она поднималась на высоты, каких не достигала уже много лет. Ее сердце открылось, а лед внутри растаял, несмотря на холодный ветер, и превратился в ревущий бесконечный океан. Неудержимая и громкая, она была силой, с которой приходилось считаться.

Она снова стала Эмберлин.

Когда песня закончилась, Этьен отступил назад и низко поклонился, смахивая краем плаща снег, скопившийся на выступе, на котором они стояли. Эмберлин с раскрасневшимися от волнения щеками присела в реверансе.

– Видишь? – тихо произнес Этьен, нарушая глухую тишину этого заснеженного мира. – Ты никогда по-настоящему себя не теряла. Малкольм никогда не сможет отнять ее у тебя.

Эмберлин кивнула, и в уголках ее глаз собрались слезы. Но затем она увидела еще одну розу, воткнутую в его петлицу. Внезапно к ней вернулись воспоминания, похороненные в суматохе прожитых дней, и она нахмурилась. Вокруг них снова поднялся ветер.

– Этьен, – тихо произнесла она. – Я должна спросить. Этот цветок. Это ты оставил его на моей кровати той ночью... ночью, когда...

Эмберлин не смогла закончить предложение, но это и не требовалось. Этьен точно знал, что она пыталась сказать. Его улыбка исчезла, и он кивнул.

– Я знаю, что этот мерзавец сделал с тобой. Той ночью я следил за ним, но к тому времени, как добрался до зеркала в твоей комнате... – Он сжал руки в кулаки и зажмурился. А когда снова открыл глаза, Эмберлин едва не задохнулась от ярости, которая бушевала в их глубине. От безграничного отчаяния, которое бурлило в них. – Он уже ушел, а ты выглядела такой... такой разбитой. Просто лежала без сна и ждала, когда все закончится. – Он разжал пальцы и взял ее ладонь. – В конце концов ты заснула, так что да, я уложил тебя в постель и приложил ко лбу холодный компресс. Немногим позже, когда ты проснулась и начала бродить по коридорам, ты почти поймала меня.

– Почему ты не позволил мне поймать тебя? – прошептала она.

– Не хотел напугать. Ты и так достаточно натерпелась той ночью, поэтому я оставил цветок на твоей подушке, чтобы дать понять, что ты не одинока. Что рядом с тобой кто-то есть, даже если ты его не видишь.

Маленькая горячая слезинка наконец скатилась по щеке Эмберлин. Этьен шагнул вперед, обхватил ладонями лицо Эмберлин и провел по скуле большим пальцем – твердым, но в то же время мягким. Внезапно он усмехнулся.

– Ты так настойчиво разыскивала меня той ночью. Хотя, полагаю, я сам виноват, что подобрался так близко. – Он расплылся в широкой, сияющей улыбке. – Но я ничего не мог с собой поделать, хотел быть еще ближе к тебе. Вел себя как дурак, но, в конце концов, я рад, что ты загнала меня в угол в том заброшенном подвале, размахивая подсвечником, как безумная.

Не удержавшись, Эмберлин откинула голову назад и громко рассмеялась. Глаза Этьена загорелись.

– Я думала, ты невыносим, – призналась она.

– А я думал, что невыносима ты, – парировал Этьен, понизив голос.

Она смотрела в его сверкающие глаза, и сердце ее бешено колотилось о ребра. Запах пыли и дыма – его запах – окутывал их нежным облаком.

Его улыбка угасла. Улыбка Эмберлин исчезла следом, словно призрак, имитируя выражение лица Этьена. Его глаза цвета расплавленного металла прямо-таки светились, пока он медленно блуждал ими по шее Эмберлин, по ее губам. Она ощущала его взгляд, точно как физические прикосновения, и кожу ее покалывало от наслаждения в тех местах, где он касался ее. И, боже, она хотела, чтобы он прикоснулся к ней. По-настоящему прикоснулся.

Казалось, он прочел желание в ее глазах. Прочел и понял его.

В тот же миг его губы коснулись ее, словно отвечая на вопрос, который она оставила невысказанным и позволила повиснуть в воздухе между ними. Поцелуй сначала был робкий, но затем быстро превратился во всепоглощающий. Отчаянный. Ладонь Этьена на ее щеке напряглась, а второй рукой он обхватил ее затылок.

Эмберлин вздохнула, сильнее прильнув к его губам, и сердце ее вздрогнуло, словно хотело вырваться из груди навстречу его сердцу. Этьен спустил руку с ее щеки на шею и мягко сжал ее. Прижал Эмберлин к себе, стирая все иллюзии о пространстве, которое все еще существовало между ними.

Но Эмберлин этого все равно было недостаточно. Ни на мгновение не прерывая поцелуя, она обвила его шею руками и притянула ближе к себе. Его грудь прижалась к ее, и его тепло, невероятное и дразнящее, просочилось сквозь тонкий лиф платья. Она боялась, что растает рядом с ним подобно снежинке во время весенней оттепели, но Эмберлин была рада этой мысли, ведь это значило...

Внезапно Этьен отпрянул от нее.

– Мне так жаль, – прошептал он, задыхаясь. – Я... я не смог удержаться.

В животе у Эмберлин вспыхнул огонь.

– Я тоже не могу, – хрипло ответила она и в два быстрых шага сократила расстояние между ними.

Там, где раньше горел огонь, вспыхнуло настоящее инферно. Пыль и пламя сплелись воедино, чтобы погасить друг друга, вдохнуть новую жизнь. Они придвинулись ближе, их губы двигались в одном восхитительном ритме, смакуя вкус и отчаянно изучая друг друга, а руки жадно шарили по изгибам чужих тел. Эмберлин нащупала ладонями его твердые мускулы, Этьен коснулся проклятых завязок на лифе, которые так и молили распустить их. От одной лишь мысли об этом у Эмберлин по коже пробежала дрожь.

Наконец, они разорвали поцелуй. Эмберлин не была уверена, кто из них пошевелился первым, но они не отстранились далеко друг от друга. Этьен прижался лбом к ее лбу. Грудь каждого тяжело вздымалась при вдохе. Они снова глотнули реального мира, после того как, казалось, целую вечность провели среди созданного ими самими.

Эмберлин покачала головой и разомкнула губы, словно собираясь заговорить, но голос ее не послушался. Они просто смотрели друг на друга, внезапно смутившись, и медленно выпутывались из объятий.

Эмберлин прочистила горло, тряхнула головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, и попробовала что-нибудь сказать – хотела отвлечься от того, как он смотрел на нее. Все что угодно, лишь бы не думать о его теплых губах, прижимавшихся к ее рту, о пальцах, которые всего несколько мгновений назад играли с завязками ее корсажа. Ее мысли невольно вернулись к тому моменту, когда она попросила Этьена развязать ленты на платье, чтобы снова начать дышать. Она вспомнила, как его пальцы касались ее кожи, пока он, затаив дыхание, помогал ей шнуровать костюм Фауста. Ее щеки покраснели еще сильнее при мысли об упущенных возможностях.

Этьен смотрел на ее губы так, словно хотел впитать их в себя.

– Ты сказал, что следил за ним той ночью, – наконец выдавила она. – Почему?

Его лицо сразу омрачилось, и Эмберлин пожалела, что не может взять вопрос обратно. Как раз в тот момент, когда она подумала, что он вообще не собирается отвечать, Этьен глубоко вздохнул.

– Я собирался убить его, – ответил он и увеличил между ними расстояние, будто это могло помочь ему отрешиться от своих же собственных слов. – Я хотел поджечь его комнату и запереть дверь, чтобы он страдал так же, как страдал я.

На этих словах Этьен опустил голову и сунул руку в карман брюк. Он вытащил оттуда коробок спичек и начал вертеть его в руках. Он снова поднял взгляд, и в его глазах вспыхнула ярость, направленная, однако, не на Эмберлин.

– Тогда я еще не встретил ни одной Марионетки. Не хотел. Не желал знать, чьими жизнями рискую. Но потом я увидел тебя и... и... просто не смог... Ты была... ты была такой настоящей, живой. Я не мог причинить тебе боль, лишь бы удовлетворить свое желание сбежать из собственного тела. – Эмберлин шагнула к нему навстречу, но резко остановилась, когда Этьен попятился от нее, опустив подбородок со стыда. – Так что вместо этого я просто наблюдал за тобой, пытаясь решить, что делать, стоит ли мне вообще заговорить с тобой. – Он покачал головой. – Но, как я уже сказал, ты загнала меня в угол, а остальное уже история.

Эмберлин печально улыбнулась. Этьен не стал убивать Малкольма, зная, что с ней, с ее сестрами может случиться что-то плохое. После долгих лет существования в виде создания из теней – одинокого и блуждающего по темным коридорам театра – он пожертвовал свободой, чтобы дать ей и ее сестрам возможность самим решить свою судьбу.

Мелодия оркестра вновь разлетелась по улицам Парлиции. Эмберлин встретилась взглядом с Этьеном, сверкающим сквозь пелену снега. Он снова убрал спички в карман и протянул ей ладонь.

– Потанцуем, мадемуазель? – спросил он. На этот раз Эмберлин приняла его предложение без страха. Она почувствовала жар его тела, когда он снова прижал ее к себе, крепко обхватив обеими руками, и они начали раскачиваться в такт меланхоличной мелодии. Эмберлин ни на мгновение не отводила от него взгляда и надеялась, что они никогда не расстанутся.

Куда он пойдет, когда все закончится? Продолжит ли жить так, будто никогда и не прекращал, или же начнет все заново? Сможет ли она убедить его пойти с ней, куда бы она ни направилась? Или то была несбыточная мечта, порожденная ее безнадежной верой в то, что их связь, их... общая судьба значат больше, чем есть на самом деле?

Или, быть может, когда все закончится, они смогут вместе возродить свои мечты?

– Что ты будешь делать? – прошептала она, когда ночь вокруг них сгустилась еще больше. – После того как освободишься.

Этьен нахмурился, глядя на нее сверху вниз, словно не понял вопроса.

– Куда ты пойдешь? – попыталась Эмберлин снова.

Он опустил взгляд, глубоко вздохнул, и его плечи опустились.

– Эмберлин...

– Ты мог бы пойти со мной? – предложила она, и в животе у нее все сжалось, борясь с надеждой, вспыхнувшей в сердце. Но в глазах Этьена отразилась печаль. – Нет, – пробормотала она. – Не говори этого. Пожалуйста, не надо.

– Поверь мне, Эмберлин, я бы ни за что не отказался. Правда. Но я... сомневаюсь, что переживу все это. Малкольм... мое тело... До того, как ты рассказала мне о тени – о моей тени, – я надеялся лишь получить освобождение после его смерти. Если каким-нибудь образом не верну свою тень, то не знаю, как смогу существовать. Честно говоря, я не знаю, что будет дальше. – Этьен снова покачал головой, и сердце Эмберлин сжалось. – Но я готов, если этому суждено случиться.

– Но... – медленно начала Эмберлин. – Что, если?.. Что, если ты все-таки выживешь?

Этьен с любопытством посмотрел на нее сверху вниз. Эмберлин никогда не отличалась оптимизмом, это очевидно. Но в тот момент оптимизм был единственным, чему она позволила в себе окрепнуть. Беспомощно надеясь, что все сложится именно так, как они хотели.

Этьен прижал руку Эмберлин к своей груди и склонился к ней еще ближе. Эмберлин подняла голову и встретилась с ним взглядом, улыбаясь ощущению сердцебиения под ладонью. Она закрыла глаза, когда он нежно поцеловал ее в кончик носа.

– Тогда, разумеется, я пойду с тобой, – пробормотал Этьен, прижимаясь губами к ее лбу. – Думаю, нет смысла притворяться, что я не весь твой, Эмберлин. С самой первой встречи ты полностью покорила меня. Так что, решишь ли ты вернуться на сцену или мы отправимся в горы, как и договаривались, я всегда буду рядом. Если ты примешь меня...

Эмберлин улыбнулась, и на глаза навернулись слезы.

– Я тоже вся твоя, Этьен, – сказала она, уткнувшись ему в шею. – Конечно, я приму тебя.

Он крепче сжал ее ладонь, прижатую к груди, и биение его сердца на мгновение замедлилось, словно отзываясь на слова Эмберлин. Она почувствовала, как его губы растянулись в улыбке, и поняла, что он сияет так же, как и она. Что они оба горят жгучей надеждой, которая могла бы расплавить весь город под их ногами.

– Пока этого достаточно. Тебя достаточно. Мы танцуем здесь, потому что хотим. Потому что можем. Еще одно прекрасное мгновение в копилку воспоминаний.

Эмберлин кивнула, проглатывая комок в горле. Слезы обожгли ей глаза. Она прижалась головой к груди Этьена, и он крепко обнял ее. Она слушала биение его живого сердца и вдыхала его запах теней и мрака.

Его пульс бился так часто. Так сильно. Как он мог не пережить Малкольма и его проклятие? Эмберлин знала, что не следует пускать подобные мысли в голову, что там и без того крутилось слишком много «может быть» и «что, если», ответы на которые она не могла даже предвидеть, но все равно была не в силах остановиться.

Она позволила себе представить, как тень Этьена снова соединяется с ним, снова делает его цельным. Тогда ему больше не придется быть существом, сотканным из тьмы и мрака.

Этьен мог бы жить.

Они могли бы уехать из Парлиции и отправиться в горы вместе, черт возьми. Или, возможно, остаться здесь, оставить свой след в этом мире или завоевать его, не позволяя случившемуся сокрушать их сердца. Возможно, ей больше не придется убегать. Она могла бы победить чудовище, терзавшее ее сердце и душу, вместо того чтобы пытаться убежать от него.

Они бы целыми днями лакомились деликатесами в кондитерских лавках, по ночам бродили по улицам, взявшись за руки, потому что могли, а не должны были, а звезды следили бы за каждым их шагом.

Она совсем недолго знала его, настоящего Этьена, который сейчас покачивался с ней под доносившуюся из бального зала мелодию. Но ей казалось, что прошла целая жизнь. Словно они – два создания из тьмы и гнева, склеившие раны в своих сердцах, которые мир разорвал на части, сведенные вместе невидимыми нитями судьбы, как будто им всегда было суждено встретиться. Как будто им всегда было суждено столкнуться.

Она знала о нем все, что ей нужно было знать, и в то же время не знала совсем ничего – восхитительные секреты и причуды, которые она могла разгадать за эти годы. Возможности, которые у них могли бы быть, которые они могли исследовать вместе, заставляли ее сердце петь от желания. От чистого, необузданного желания.

Если бы только он пережил Малкольма и его проклятие.

Если бы только они оба пережили Малкольма и его проклятие.

Эмберлин еще раз окинула взглядом крыши Парлиции и снежинки, которые, казалось, танцевали под музыку из бального зала театра.

Она была готова. Что бы ни случилось, они все будут готовы.

Она закрыла глаза и позволила себе отдаться танцу.

Глава XXVII. Кукловод

Этьен держался в тени потайного прохода, пока они прощались. Прежде чем зеркало вернулось на свое место, они пристально посмотрели друг на друга. Печаль, блаженство и умиротворение промелькнули на их лицах одновременно. Затем Эмберлин осталась наедине со своим отражением и ноющим в груди чувством, которое она не до конца понимала.

Ее бледно-голубое платье промокло насквозь, волосы тоже были влажными от снега и непослушно закручивались на концах. Ее щеки раскраснелись, а губы онемели и дрожали от призрачных воспоминаний о страстных поцелуях Этьена. Эмберлин подняла ледяную руку и прикоснулась к ним, чувствуя, как они складываются в улыбку. Кончики ее пальцев дрожали.

Она всецело, безоговорочно влюбилась в Этьена. Чувствовала это в своих костях. Слышала шепот в каждом ударе своего сердца, в каждом нервном напряжении или надежде, которые резали по нему ножом. Ее улыбка превратилась в оскал, который она не смогла сдержать. Взглянув на свое отражение, Эмберлин подумала, что никогда еще не выглядела такой живой. Такой счастливой.

Но затем ее взгляд зацепился за что-то в зеркале. Эмберлин опустила руку и развернулась на каблуках. Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а счастье мгновенно улетучилось.

По ее комнате словно пронесся ураган. Простыни были сорваны с кровати и сброшены на пол, ящик прикроватной тумбочки выдвинут, а находившиеся внутри предметы разбиты о стену. Сквозь распахнутую настежь дверь из коридора проникал слабый мерцающий свет, разгоняя темноту. Адреналин плясал в ее венах вместе с проклятием. Только одна мысль пришла ей в голову, вытесняя все остальные.

Малкольм. Запах его тяжелого одеколона все еще витал в воздухе.

Эмберлин шагнула вперед, и под ее ногой хрустнуло стекло, нарушая тишину. От потрясения из ее горла вырвалось шипение. Малкольм искал ее. Она нерешительно вышла в коридор и осмотрелась по сторонам.

Но он не прятался за дверью комнаты, чтобы схватить ее. Коридор был пуст.

Ее сестры. Ей нужно было найти их. Если Малкольм искал ее, значит, Габриэль все же рассказала ему о том, что сделала Эмберлин.

Она громко выругалась. Это была такая рисковая, такая щекотливая часть их плана – полагаться на то, что Габриэль будет молчать, но у них не было другого выбора. Как бы они ни надеялись, что она не раскроет правду, что испугается ярости во взгляде Эмберлин, этого оказалось недостаточно. Габриэль все равно пошла к Малкольму.

Она должна была предупредить Марионеток. Если Малкольм узнает, что сделала Эмберлин – напугала Габриэль и нашла лазейку в проклятии, – им придется нарушить свои планы и убить его. Сейчас, пока он не добрался до Эмберлин.

Их время истекло.

Она бросилась сломя голову в темноту, стуча каблуками по каменному полу, мокрое платье развевалось у нее за спиной.

«Прошу, – думала она между прерывистыми вдохами, – позволь мне добраться до них первой. Пожалуйста, пусть все будет хорошо».

Музыка на балу давно смолкла, поэтому Эмберлин сначала побежала к спальне Марионеток и без стука распахнула дверь.

– Сестры, Малькольм... – Она оборвала себя на полуслове, увидев ряды пустых кроватей, аккуратно застеленных и не тронутых с самого утра. Вещи были сложены и убраны, и ни следа от урагана, пронесшегося в ее собственной комнате.

Эмберлин почувствовала облегчение, но оно быстро сменилось новой волной сильнейшего страха. Может, Малкольм и не метался в ярости по их комнате в поисках Эмберлин, но где были они? Где находился он?

Она снова побежала, мысли у нее в голове метались с той же скоростью, с какой она влетела в фойе Театра Пламени. Огромное помещение оказалось пустым, углы утопали в тенях, а в воздухе витали, словно неприкаянные призраки, последние отзвуки бала. Парадные двери были плотно заперты из-за бушующей снаружи снежной бури.

Эмберлин понеслась через фойе к бальному залу, больше не заботясь о том, чтобы оставаться незаметной или вести себя осмотрительно. Она двигалась так быстро, как только позволяли ноги, разыскивая своих сестер. У нее сдавливало легкие, и она хватала ртом воздух.

Бальный зал тоже оказался пуст. Она этого ожидала, но паника привела ее туда просто на всякий случай. Зрительный зал выглядел устрашающим и заброшенным, а покрытая пылью сцена пустовала. Эмберлин отвернулась от двери, чувствуя, как в груди разрастается боль, а паника подступает к горлу. Мысли в голове кружились так быстро, что она пошатывалась на ходу. У нее заканчивались места для поисков.

– Пожалуйста, – взмолилась она в пустоту, хоть и знала, что ответа не получит. Эмберлин замедлила шаг и остановилась у гримерной комнаты Марионеток. Уставилась на дверную ручку, и ее сердце бешено заколотилось, словно желая разорвать грудную клетку.

Ее сестры находились внутри. Она чувствовала это. Знала. Но что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно неправильно. Словно электрическое напряжение, натянутая струна или затаенное дыхание. Эмберлин стояла перед дверью, и паника тяжелым камнем оседала внутри нее. Постаравшись выровнять дыхание, она взялась за ручку и распахнула дверь.

Ее желудок сжался, когда она увидела, что ее ждет. И этот вид бесконечно отражался в комнате, заставленной множеством зеркал.

– Ах, наконец-то. – Медленный, протяжный голос Малкольма достиг ее ушей, и на нее обрушился безграничный груз чистейшей ярости. Она вся сжалась. – Я уже начал сомневаться, когда же ты за ними придешь. Теперь можем начинать.

Глава XXVIII. Сброшенные путы

Эмберлин отвела взгляд от Малкольма и посмотрела на своих сестер. Семь полных ужаса лиц были обращены к ней, их плечи сгорбились, но ран на них Эмберлин не заметила. Стулья от туалетных столиков были отодвинуты, а сами Марионетки сбились на полу в кучу, стараясь не смотреть на Малкольма. По их щекам струились слезы вперемешку с черной тушью для ресниц и розовыми румянами. Эмберлин слышала их прерывистые вздохи, как будто они изо всех сил пытались не зарыдать вслух. Малкольм нависал над ними, указывая на Эмберлин.

– Закрой за собой дверь, – сказал он, – и присоединяйся к остальным.

Эмберлин повиновалась, слишком ошеломленная, чтобы сделать что-то другое. Она пересекла гримерную одновременно с ее многочисленными отражениями. В зеркале прямо перед ней отразилось безучастное выражение лица. Скрытое за несколькими масками. Она так привыкла прятать эмоции от Малкольма, что даже сейчас почти не показывала своего истинного «я».

Эмберлин съежилась, проходя мимо Малкольма, и запах вина ударил ей в ноздри. Она опустилась рядом с Алейдой, поджав под себя ноги, и в тот же момент аромат сладких духов ее сестер – слабый намек на прошедший бал – вытеснил кислый смрад перегара. Алейда схватила ее за руку. Сжав ладонь подруги в ответ, Эмберлин устало посмотрела на Малкольма, чувствуя, как сердце бешено колотится о ребра.

– Сегодня вечером мне сообщили кое-что необычайно интересное. – Несмотря на игривость в его голосе, Эмберлин уловила нотки злобы. Да и блеск в его глазах указывал на то, что Малкольм едва сдерживает гнев. Она крепче сдавила руку Алейды. – Похоже, юная Габриэль Марсель больше не заинтересована в том, чтобы присоединиться к Марионеткам.

«Нет», – единственное, о чем подумала Эмберлин в тот момент. Мир вокруг нее словно похолодел. Она невольно взглянула на Алейду, но та, как и другие сестры, смотрела на Малкольма с плохо скрываемым ужасом на лицах.

– Я нанес ей визит, поскольку еще не получил ответа, – продолжил он, понизив голос и вкладывая в свои слова мрачный подтекст. – И она отказала мне. Никто никогда мне не отказывал.

Эмберлин только лишь моргнула, больше ничем не выдавая своей реакции. Значит, Габриэль не пошла жаловаться к Малкольму. Малкольм сам направился за ней. От этой мысли ее затошнило.

Малкольм перестал расхаживать по гримерной и встретился, наконец, взглядом с Эмберлин. Как только она увидела выражение его лица, у нее по спине пробежал холодок. Сестры придвинулись ближе, как будто надеялись таким образом спасти Эмберлин от его ярости.

Она забыла свой нож. Оказалась совершенно беззащитной перед Кукловодом. По своей глупости Эмберлин хотела забрать его уже после встречи с Этьеном. Верила, что в течение нескольких блаженных часов ей не придется прятать в складках платья холодное оружие, чтобы легко извлечь его в любой момент. Она оставила нож в комнате, но, судя по осторожным словам Малкольма, он не нашел его, когда рылся в ее вещах. Эмберлин сохраняла невозмутимое выражение лица, надеясь лишь, что хотя бы одна из сестер не была такой идиоткой, как она, и все еще носила при себе оружие, которое они собрали после их разговора в гримерной комнате.

– Ты что-то сделала, чтобы оттолкнуть ее, Эмберлин, – спокойно сказал он, хотя ей бы хотелось, чтобы Малкольм кричал. Так было бы легче противостоять ему. – Честно говоря, я скорее ожидал, что ты не продашь ей нашу труппу, как я просил. – Он резко шагнул вперед, и все девушки вздрогнули. – Но представь мое удивление, когда я узнал, что ты не только подвела меня, но и каким-то образом сумела окончательно ее отвадить.

Всеобъемлющая паника отразилась на лице Эмберлин, как бы она ни пыталась скрыть ее под маской безразличия. Независимо от того, какими были их тщательно выверенные планы, судный день настал. Если одна из Марионеток не доберется до него первой, Эмберлин не переживет эту ночь. И судя по ярости в его глазах, она не ошибалась.

– Но это еще не все. – Малкольм начал расхаживать взад-вперед, прервав их зрительный контакт.

Мимолетное облегчение охватило Эмберлин, и этого вполне хватило, чтобы она прильнула к Алейде. И все же она продолжала сидеть прямо, не обращая внимания на проклятие, которое пульсировало в венах вместе с кровью. Быстро взглянув на сестер, Эмберлин почувствовала такое сладкое облегчение: она увидела их руки, готовые выхватить спрятанное оружие, если Малкольм попытается напасть на нее.

– Когда я не смог найти тебя, дорогая Эмберлин, то решил навестить остальных. И что же я обнаружил, как думаешь? Нож на одной из кроватей. И семь девушек, спешащих спрятать его, – проговорил он; его взгляд был расфокусирован, как будто он напряженно о чем-то думал.

Нет. У Эмберлин задрожали руки. Пожалуйста, нет. Она посмотрела на сестер и поймала пристальный взгляд Мириам. Должно быть, та оставила нож на виду, когда переодевалась.

– Поэтому я вернулся в твою комнату, Эмберлин, и перевернул ее вверх дном. – Он указал головой на валявшийся у его ног предмет, который Эмберлин раньше не замечала. Осознание и ужас отразились у нее на лице, а потом она почувствовала на себе пристальный взгляд Малкольма. Ее тело почти обмякло при виде ножа и части трубы, которую она давным-давно взяла из заброшенного подвала со старым реквизитом. Эмберлин ошиблась. Он все же узнал ее секреты. Как она могла быть такой глупой?

– Что-то мне подсказывает, что стоит беспокоиться не только о том, что вы двое прячете оружие. – Малкольм остановился и повернулся к сбившимся в кучу Марионеткам. – На самом деле, меня преследует чувство, что большинство из вас, если не все, делают то же самое. Я, конечно, далеко не старый человек, но прожил достаточно, чтобы знать: сопротивление – ужасная вещь. Оно размножается. Оно разрастется, если его не подавить. Каждый раз одно и то же... Невежественные молодые девушки, которые не понимают, когда им преподносят мир на блюдечке с голубой каемочкой. И когда у кого-то хватает смелости перейти границы, все остальные, как правило, следуют ее примеру, как будто эти полоумные женщины действительно верят, что количеством можно обеспечить себе безопасность. Скажите мне. Я прав? – Он вгляделся в их лица, отмечая, как Марионетки отводят глаза и склоняют головы. – Ну? – рявкнул он, заставив их подпрыгнуть. Он подошел ближе и, сморщив нос, прорычал: – Я прав?

Его слова встретили напряженное молчание, отяжелевшее от страха.

Малкольм склонил голову набок.

– Какое разочарование. – Он остановил взгляд на Алейде, и та вскочила на ноги, вскрикнув от удивления.

Эмберлин подпрыгнула на месте, когда Алейда вырвала руку из ее хватки. Широко раскрытыми глазами она наблюдала, как подруга, пошатываясь, вышла на середину комнаты, и ее помятое отражение отразилось в висевших на стенах зеркалах. Эмберлин видела все проявления ее страха. Алейда застыла на месте, выпрямив спину так, будто тонкие нити, обмотанные вокруг конечностей, грозили вот-вот оторвать ее от пола. Эмберлин подалась вперед, но кто-то схватил ее за руку и потянул обратно. Она резко повернулась, одарив Розалин диким взглядом, но та лишь покачала головой.

Малкольм зарычал, словно дикий зверь:

– Вы, девочки, что-то замышляете против меня. Я уже видел подобное раньше.

Эмберлин вырвалась из хватки Розалин, чьи пальцы впивались в ее кожу с такой силой, что остались синяки. Она стиснула зубы; гнев и страх сражались друг с другом в ее сердце. Она почувствовала себя такой беспомощной. Ей стало страшно, когда она увидела, как ее лучшая подруга теряет контроль перед чудовищем.

Рука Алейды потянулась к вырезу ее платья. Она дрожала, как будто пыталась бороться с проклятием, управляющим ее конечностями. Но не смогла победить. Никто из них никогда не мог его победить. Алейда вытащила нож, который носила с собой с тех пор, как Марионетки договорились лишить Малкольма жизни.

– Вот видите? Еще одна. – Малкольм вздохнул, мазнув взглядом по лезвию, зажатому в руке Алейды. – Вы были никем, когда я нашел вас. У всех вас были огромные, недостижимые мечты, достойные людей, которые в тысячу раз лучше. Но именно я сделал так, чтобы они осуществились. Я принял вас, жалких подобий танцовщиц, и превратил в звезд мирового масштаба. И вот как вы мне отплатили?

Малкольм тихо рассмеялся, и его смех казался самой опасной вещью в гримерной. Звук резко оборвался, но его эхо еще долго разносилось по воздуху. Его лицо вытянулось, глаза внезапно остекленели, и он заговорил словно сам с собой:

– Что же я делаю не так, что в который раз получаю такое непослушание? Эти девочки оказались почти дикими. Предыдущие были неукротимы. А Орели... – Малкольм покачал головой с оттенком искренней грусти, и уголки его рта опустились. – Ах, Орели... Похоже, ее своенравие живет в каждой девушке после нее. Если бы только они все послушали меня...

Не успела Эмберлин обдумать важность незнакомого имени, как Малкольм вышел из своего сноподобного состояния, и у него на лице снова появилось злобное выражение.

– Что именно вы планируете? – Когда никто из них не ответил, он взревел: – Отвечайте!

Джиа всхлипнула. Единственный звук, нарушивший тишину, пока Малкольм ждал ответа.

Он криво улыбнулся.

– Хорошо. Будь по-вашему.

Прежде чем Эмберлин успела перевести дыхание, Алейда повернула нож и нацелила его прямо себе в глаза. Ее тело содрогнулось, а из горла вырвался крик, который в тот же миг заглушило проклятие Малкольма. Марионетки дружно завопили. Эмберлин попыталась вскочить на ноги, но ее отбросило назад и придавило к полу удушающим весом, – проклятие внутри нее пробудилось.

Нож замер всего в нескольких миллиметрах от правого глаза Алейды. Острие задело ресницы. Из горла Эмберлин вырвался стон, приглушенный плотно сжатыми губами, но она ничего не могла сделать, кроме как беспомощно наблюдать за происходящим. Нож в руке Алейды задрожал, задевая мягкую складку возле ее глаза, и маленькая капелька крови скатилась по щеке.

– Пожалуйста, Малкольм! Остановись! – взвыла Джиа, но он не обратил на нее никакого внимания.

– Вы знаете, как это остановить, дорогие мои, – сказал Малкольм; его ликующий голос буквально сочился удовольствием, хотя на лице отражалось безумие. – Я жду.

Осознание того, как глупо они поступили, поразило Эмберлин как удар под дых. У них не было ни единого шанса. Они никогда не смогли бы спастись.

Все это напоминало странное зеркальное отражение того, что когда-то случилось с самыми первыми Марионетками. Когда Эсме во всем призналась в отчаянной попытке уберечь сестер от дальнейшей боли, что только привело к их смерти. Неужели признание и сейчас принесет им ту же участь, что и их давно потерянным сестрам?

Лицо Алейды блестело от слез. Они струились по ее щекам, а плечи вздрагивали, несмотря на проклятие Малкольма.

– А теперь что скажете? – спросил Малкольм. Желудок Эмберлин сжался, когда он заставил Алейду приставить нож к своему горлу. Лезвие вонзилось в кожу так, что сразу появилась тонкая красная полоска. – Если я воткну этот нож достаточно глубоко, она не сможет исцелиться. Милая Алейда почувствует каждую унцию боли, каждую каплю крови, каждый прерывистый вздох. Пока я не решу все прекратить.

Глаза Эмберлин наполнялись слезами, пока зрение полностью не затуманилось. Она повернулась к сестрам в поисках совета, в поисках помощи, но те ничего не могли предложить, поглощенные своим собственным ужасом.

Алейда издала придушенный звук, когда ее дрожащая рука сильнее прижала острие ножа к горлу, и из раны потекла еще одна струйка крови. Она остановилась, давая порезу немного затянуться, но только чтобы вонзить лезвие еще глубже.

Эмберлин не могла позволить Алейде умереть вот так. Она глубоко вздохнула и, прежде чем у нее появился шанс все тщательно обдумать, выкрикнула:

– Это все я!

Казалось, целая вечность пролетела между ними. Алейда, все еще вонзающая нож в свою плоть, притихшие девушки за ее спиной и Малкольм. При виде его лица у Эмберлин по коже побежали мурашки. Он был одержим чувством собственного превосходства, удовлетворения, власти. Победой.

Эмберлин испытала облегчение, когда нож с грохотом упал на пол. Ноги Алейды подкосились, и тяжесть проклятия ослабла как раз вовремя, чтобы Эмберлин успела подхватить сестру на руки. Затем Марионетки собрались вокруг Алейды; она лежала на коленях у Розалин, тяжело дыша, а открытая рана на ее горле быстро заживала.

Малкольм шагнул к Эмберлин, не сводя с нее глаз.

– Это была я, – дрожащим голосом произнесла Эмберлин. – Это я отпугнула Габриэль, я придумала носить при себе оружие, чтобы причинить тебе боль, – все это сделала я. Клянусь, они не хотели в этом участвовать. Клянусь ценой своей собственной жизни. – В любом случае сейчас ее жизнь почти ничего не стоила. Эмберлин заставила себя посмотреть Малкольму прямо в глаза. – Они не знали, как отказать мне. Все это целиком моя вина. Я единственная планировала навредить тебе, а остальных просто вынудила присоединиться ко мне.

Какое-то мгновение Малкольм просто стоял, уставившись на Эмберлин, и у него на лице отражалась странная смесь ярости и мрачного разочарования. Эмберлин наблюдала, как эмоции в его глазах сменяют друг друга. Казалось, он уже знал, что во всем виновата Эмберлин, но надеялся, что это неправда. До него дошло, что задумала его Ведущая Марионетка. Еще одна из его главных звезд нацелилась ему в горло.

Затем черты его лица ожесточились, и он шагнул еще ближе.

– Ты собиралась позволить ей умереть, не так ли, Эмберлин? – тихо спросил Малкольм, игнорируя признание Эмберлин. Проклятие вспыхнуло в ней с новой силой, заставляя ее подняться с пола и остановиться прямо перед ним. Она съежилась, когда он скользнул пальцами по ее лицу и приподнял подбородок, чтобы она посмотрела на него. В ее глазах промелькнули искреннее сожаление и разочарование, но гнев взял верх. – В конце концов, ты всего лишь избалованная, эгоистичная маленькая принцесса.

Эмберлин вздрогнула от его слов, и чувство вины охватило ее. Но оно быстро переросло в страх, когда Малкольм внезапно замер. Он сунул руку в карман и вытащил...

Внутри у нее все сжалось. Он достал ее браслет с гравировкой. Флориса.

Он помахал им перед ней, все еще держа ее за подбородок, чтобы она не отводила взгляд.

– Ты с самого начала была непослушной, не правда ли? Я обнаружил его в твоей комнате, когда искал тебя. Ты знала, что я не допускаю никаких связей с внешним миром и вашими прошлыми жизнями, но все же оставила вещицу у себя. Какое разочарование... Ты могла бы стать великой. Достичь гораздо большего, Эмберлин, но ты все испортила.

Глядя прямо на нее, он перекрутил браслет, который под напором разделился на две идеальные половинки. После этого Малкольм выронил его из рук, и браслет со стуком упал на пол. Эмберлин отчаянно вскрикнула, но натянутые нити проклятия быстро заглушили ее крик.

Мгновение Малкольм наблюдал за ней, а потом сказал, понизив голос до опасного шепота:

– Завтра вечером вы исполните для меня последний танец. Несколько. Раз. Лучшее представление за всю вашу жалкую короткую жизнь. А потом, как только мы со слезами на глазах попрощаемся с этим театром и городом, я убью вас всех, одну за другой. – Сердце Эмберлин замерло. Она почувствовала, как к голове прилила кровь, а мир перед глазами закружился. – Мое терпение иссякло.

Грудь Эмберлин, казалось, разорвалась на части, когда Малкольм наклонился ближе, опаляя ее лицо кислым дыханием, и болезненно сдавил пальцами подбородок.

– Я собираюсь убить их всех, и ты, милая Эмберлин, собственными глазками увидишь последствия своих поступков. Я хочу, чтобы ты умоляла, хочу отказать в каждой твоей просьбе сохранить им жизнь, а потом я заберу и твою жизнь тоже. Ты уже ничего не сможешь сделать, дорогая Эмберлин, моя принцесса. Ты превратишься в прах, как и любая другая глупая девчонка, осмелившаяся бросить мне вызов. Тебя немедленно забудут, словно пыль, развеянную ветром.

Он отпустил ее и выпрямился, разрывая связь с Эмберлин и позволяя ей рухнуть на пол. Сдавленные крики Марионеток слились в единую жуткую какофонию. Разум Эмберлин помутился, каждый мускул ее тела напрягся, пока гнев, ненависть и страх сотрясали ее.

– Я так разочарован, что этой жизни вам оказалось недостаточно, – сказал он Марионеткам, оглядывая каждую из них. – Но теперь это не имеет значения. Однажды я уже начинал с самого начала, значит, смогу сделать это снова. – Малкольм развернулся и направился к двери. Но на полпути остановился. – И если кто-нибудь из вас попытается что-то сделать, заговорить с кем-нибудь еще, я наугад выберу одну из вас и причиню ей гораздо большую боль, чем уже причинил. И заставлю остальных смотреть.

Когда он снова отвернулся, она не думала ни минуты.

Эмберлин рванула к лежащему на полу ножу и схватила его. Тепло рукояти – предсмертное тепло Алейды – зажгло огонь в ее сердце. Она подняла его, описала им широкую дугу.

И прыгнула.

Не успела она вонзить острие ножа в нужное место, как Малкольм ударил ее кулаком в челюсть.

Вспышки жгучей боли взорвались в ее сознании, и Эмберлин упала навзничь. Руки сестер подхватили ее прежде, чем она коснулась пола. У нее сперло дыхание, и она в шоке уставилась в потолок. Голова закружилась, а осознание своей неудачи – упущенного последнего шанса – скрутило ее сердце, словно лист бумаги.

– Улыбнитесь, дамы.

Малькольм с огоньком в глазах наблюдал за тем, когда их губы растягиваются в вульгарные ухмылки, хотя отчаяние и скорбь сковывали грудь. Издевательский смех Малькольма эхом отдавался в голове Эмберлин, даже когда он закрыл за собой дверь гримерной.

Глава XXIX. Вкус свободы

Эмберлин было невыносимо смотреть в глаза сестрам, которых она только что приговорила к неминуемой смерти. Она не могла вынести их мучительных стонов, их душераздирающих рыданий, потому что последний шанс на спасение ускользнул из рук. Теперь их всех ждали лишь холодные объятия смерти. Малкольм знал, что они планировали убить его, – и никогда не предоставит им возможности попробовать снова.

Марионетки скоро умрут, потому что Эмберлин втянула их в эту историю. Теперь не осталось надежды. Как и другого выхода.

Эмберлин высвободилась из объятий скорбящих сестер, собрала сломанные половинки браслета и покинула гримерную. Ее тело казалось пустым, как будто душа больше не была прикована к костям. Она вернулась в свою комнату, чтобы в одиночестве дождаться их конца. Сестры не нуждались в ее присутствии. Она и так уже достаточно натворила.

Почему-то она не удивилась, обнаружив Этьена, ожидающего в тени напротив ее кровати. Он не произнес ни слова, когда она закрыла за собой дверь, бросила половинки браслета на прикроватную тумбочку и прижалась лбом к дереву, глубоко и прерывисто дыша.

– Ты слышал? – спросила она, не открывая глаз.

Этьен, похоже, знал, что она имела в виду.

– Как только услышал слова работников театра, что Габриэль ему отказала, я сразу вернулся предупредить тебя, но твоя комната уже была разгромлена. Я не смог найти ни его, ни тебя. Единственное, что я мог сделать – это прийти сюда и надеяться, что ты скоро вернешься.

Зернышко благодарности в ее душе пыталось прорасти сквозь безудержное горе и тоску. Она не хотела оставаться одна. Сестры не нуждались в ее присутствии, но вот она не могла по-настоящему справиться с тем, что натворила, в одиночестве.

Этьен придвинулся ближе.

– Что случилось, Эмбер?

Прозвище, которым называла ее Алейда, отозвалось в сердце болью. Ее тело ослабло, а из горла вырвался отчаянный вой, прежде чем она успела остановить его. Этьен бросился вперед и поймал ее, не давая рухнуть на пол. Он зашипел, когда лунный свет полоснул его по коже, но лишь крепче обхватил ее руками. Его теплое дыхание касалось шеи Эмберлин, губы прижимались к ее уху, пока он шептал ей слова утешения. Холод от пола пробирал до костей, но это было ничто по сравнению с болью, пронзавшей все ее естество. Эмберлин прильнула к нему и утонула в его объятиях, выпуская все до последней слезинки и издавая мучительные стенания, нарастающие внутри нее.

Когда рыдания Эмберлин утихли, Этьен взял ее на руки и отнес в постель. Уложил ее и натянул простыни почти до подбородка. Эмберлин перевернулась на бок, уставившись в стену, а Этьен положил руку ей на плечо. Его пальцы нежно поглаживали ее кожу, оставляя после себя волнующие следы тепла.

– Что случилось? – снова спросил он.

Наконец, она заговорила полным отчаяния голосом:

– Можешь снова обнять меня?

Спустя мгновение Этьен свернулся калачиком позади нее, втиснувшись на несколько свободных дюймов кровати. Он обнял ее за талию, крепче прижимая к себе, и зарылся лицом в ее волнистые волосы.

Эмберлин закрыла глаза, растворяясь в крепких объятиях Этьена и позволяя ему успокоить ее бешено колотящееся сердце. Она сосредоточилась на тепле его тела, прижатого к ней. Его горячее размеренное дыхание, овевающее затылок, помогло ей снова обрести дар речи.

– Я правда думала, что у нас есть шанс что-то изменить.

Она зажмурилась, когда на глаза навернулись слезы. Этьен ничего не сказал. Просто прижал ее к себе так крепко-крепко, что у нее перехватило дыхание. Но она не жаловалась. Она заслужила эту боль. Дыхание Этьена было прерывистым.

– Он узнал, что мы планировали убить его. – Она сердито провела рукой по залитой слезами щеке. – Боже, я такая глупая. Конечно, он сразу заподозрил неладное. Это ведь именно то, что сделали предыдущие Марионетки. Как я могла на что-то надеяться? Я убила их всех. Мои сестры скоро умрут, и это только моя вина!

Этьен коснулся плеча Эмберлин.

– Нет, ты не виновата, – пробормотал он. – Ты поступила правильно, когда рассказала им правду и отпугнула Габриэль. Ты сделала все, что было в твоих силах, чтобы защитить их и при этом спасти свою душу.

– Это моя вина. Это все моя вина, – выдавила она сквозь рыдания. – Я должна была набраться храбрости и убить его, пока у меня еще был шанс. Не должна была позволять тебе останавливать меня – надо было просто сделать это, не беспокоясь о том, чего могут захотеть другие. – Эмберлин еще глубже зарылась лицом в простыни, из-за чего ее голос звучал приглушенно. – Если бы я убила его, все бы закончилось. Возможно, мы уже были бы свободны.

– Что именно сказал Малкольм? – спросил Этьен, и его голос показался ей оплотом спокойствия во время шторма.

Эмберлин приготовилась к новой волне агонии, готовой захлестнуть все ее тело.

– Завтра он собирается нас убить. Сразу после того, как опустится занавес.

– Что? – тихо выпалил Этьен. Как будто не мог – и не хотел – поверить, что история повторяется.

Ее охватило оцепенение.

– Все кончено, Этьен. Все кончено.

Только Этьен набрал в грудь воздуха, чтобы возразить, как в коридоре послышались шаги. Сперва отдаленные, но становившиеся все громче и громче.

– Прячься за зеркало! – прошипела Эмберлин, выскальзывая из объятий Этьена. Она вскочила на ноги, так что Этьен, не удержавшись, свалился на пол. Он выпрямился в полный рост и устремил на нее яростный взгляд.

– Клянусь, если он тронет тебя...

– Прячься! – выплюнула Эмберлин. С трудом отыскав потайную задвижку, она отодвинула зеркало в сторону и втолкнула Этьена в коридор как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь. Прежде чем вернуть зеркало на место, она увидела на лице Этьена грозное выражение, и ее сердце забилось еще сильнее.

Эмберлин повернулась к двери своей спальни.

– Кто там? – с дрожью спросила она.

– Могу я войти? – отозвался Малкольм странно тяжелым голосом.

Эмберлин обхватила себя руками, словно страх отделил мышцы от костей, а холодный адреналин разлился по венам.

– Пожалуйста, Малкольм, – не удержавшись, взмолилась она. По ее щекам потекло еще больше слез. – Ты сделал достаточно. Оставь меня в покое, прошу тебя.

Ее встретила гробовая тишина, которую нарушали только биение ее пульса и прерывистое дыхание. Эмберлин уже приготовилась к тому, что проклятие внутри нее пробудится, а тело дернется вперед, чтобы приветствовать мерзкого монстра. Но вместо этого услышала лишь шарканье ног и тяжелый вздох.

– Что бы ты обо мне ни думала, на самом деле я не хочу причинять тебе боль, Эмберлин. Это не приносит мне никакого удовольствия. Я бы солгал, сказав, что ты не занимаешь у меня в сердце особое место. Мои звездочки всегда занимают.

Эмберлин вспомнила Женевьеву, и по спине побежали мурашки, оставляя ее в замешательстве. Но все же, услышав неуверенный тон Малкольма, она подошла ближе к двери.

– Чего ты хочешь? – спросила она с большей свирепостью, чем хотела.

Последовала еще одна пауза, но Малкольм не стал врываться к ней в комнату. Не стал обращаться к проклятию, чтобы оно сделало все за него. Эмберлин лишь услышала, как он снова тяжело вздохнул, словно пытаясь подобрать слова. Страх стиснул ей горло. Она не знала, чего ожидать. За все годы, что была его Марионеткой, Эмберлин никогда не видела, чтобы Малкольм вел себя подобным образом.

– Я хочу знать, чего ты хочешь, – наконец сказал он.

Эмберлин уставилась на дверь. Правильно ли она его расслышала?

– Что? – прохрипела она; ее голос звучал измученно и слишком тихо даже для ее собственных ушей. Но Малкольм все равно услышал ее.

– Чего ты хочешь, Эмберлин? Чего тебе недоставало в этой жизни, что ты захотела причинить мне такую боль? Ты ведь не первая, и я просто не понимаю, почему это снова повторяется. Помоги мне разобраться.

Мышцы Эмберлин напряглись, а смятение и страх растеклись по венам, смешиваясь друг с другом. Это какой-то трюк? Очередная ловушка? Она покачала головой. Неважно. Он не мог причинить ей больше боли, чем уже причинил.

Она открыла рот и впервые сказала ему всю правду без утайки:

– Я хочу уйти, – выплюнула она. – Хочу уехать куда-нибудь подальше и никогда больше тебя не видеть.

Воцарилась тишина. Эмберлин представила, как Малкольм стоит в темном коридоре прямо перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, и обдумывает ее слова.

– Но почему?

– Потому что я ненавижу все это. Ненавижу тебя. Ненавижу все, что ты у меня отнял, что ты, похоже, даже не представляешь, что со мной сделал. Что сделал с моими сестрами ради собственной выгоды. Я ненавижу то, что не могу вспомнить, кто я и откуда, кого любила и о чем мечтала. Ненавижу то, что мне приходилось наблюдать, как мои сестры превращаются в ничто, а ты просто находишь им замену. Наши жизни для тебя ничего не стоят, ты растоптал их в пыль, прикрываясь обещаниями всемирной славы.

Эмберлин глубоко вздохнула, и ее тело задрожало. Казалось, внутри нее открылись шлюзы, и теперь ни дождь, ни гром, ни землетрясение не могли остановить поток невысказанных обид.

– Но сильнее всего я ненавижу то, во что меня превратила ненависть к тебе. Я ненавижу все отвратительные мысли, которые у меня когда-либо возникали, мысли о твоем убийстве, которые не дают покоя моей совести. Я ненавижу те холодные, озлобленные куски, из которых сейчас состоит моя душа. Я была бы гораздо счастливее, если бы никогда тебя не знала. И что бы ни случилось, как бы все ни закончилось, я никогда не забуду тебя из-за той бездны ненависти, которую ты пробудил во мне и сформировал на то время, которое мне осталось.

Грудь Эмберлин тяжело вздымалась и опадала, когда лившийся изо рта поток слов наконец-то стих. Она напряглась и стиснула зубы до боли, ожидая, что внутри нее вот-вот начнет свирепствовать проклятие. Дверь распахнется, и она получит удар кулаком в лицо. Эмберлин взглянула в зеркало, гадая, сколько времени потребуется Этьену, чтобы пересечь комнату и прийти ей на помощь.

Но... Малкольм не потянул за нити проклятия. Эмберлин сжала руки в кулаки, проверяя, владеет ли еще своим телом. Он не навязал ей свою волю. Но почему?

Вместо этого Малкольм прочистил горло, и его беззаботный тон противоречил ощущению приближающейся бури, охватившему комнату Эмберлин.

– И все же, несмотря на боль, я дал тебе гораздо больше, чем получил взамен. Но если ты так себя чувствуешь, тогда ладно. Хотя одному Богу известно, почему ты предпочитаешь пустую жизнь всему, что я подарил тебе, – проворчал он, и странный звук в конце предложения перешел во вздох. – Но если отбросить все это в сторону... Я хочу предложить тебе то, что ты хочешь. Билет на свободу.

Слезы Эмберлин перестали течь; замешательство пробилось сквозь плотную завесу горя и страха.

– Что? – едва сумела вымолвить она.

– Я... – Малкольм сделал паузу. – Я решил простить твое пренебрежение ко мне. Я заберу свой дар – без всяких последствий – и отпущу тебя на свободу. Ты сможешь жить так, как захочешь.

Эмберлин напрягла слух, пытаясь уловить нотки сарказма или злого умысла. Она снова и снова прокручивала в голове его слова, но ничего подобного не находила.

Малкольм... отпустит ее? Просто позволит уйти? Это было бы слишком просто. И зная Малкольма, она отказывалась в это верить.

– Какой ценой? – выпалила Эмберлин; ее голос стал мрачным, пронизанным напряжением, которое возникает перед грозой.

Малкольм усмехнулся, и волоски на руках Эмберлин встали дыбом.

– Всегда такая сообразительная, – сказал он елейным тоном, от которого у нее внутри все перевернулось. – Никто не сможет одурачить тебя. Что ж, очень хорошо. У меня есть одно условие. Я позволю тебе уйти, но только если ты скажешь Габриэль, что просто пыталась отпугнуть ее. Что тебе была невыносима сама мысль находиться на одной сцене с той, кто тебе почти ровня – возможно, даже лучше тебя. Убеди ее стать моей новой Марионеткой.

Кровь Эмберлин застыла в жилах. Жизнь Габриэль в обмен на ее собственную? Одну душу в обмен на другую?

– И тогда ты отпустишь меня?

– Обещаю.

Слишком просто.

– Как я могу верить, что ты сдержишь свое слово? Как я могу быть уверена, что ты не убьешь меня, как только Габриэль окажется в твоих руках?

Воздух внезапно стал плотным, как будто пламя накрыли одеялом.

– Ты так плохо обо мне думаешь. Почему не веришь, что я говорю правду?

Плечи Эмберлин напряглись.

– А когда ты вообще говорил правду?

Смешок Малкольма звучал достаточно мощно, чтобы едва не вышибить дверь.

– Как мне доказать тебе, что я не вру? Какой правды ты от меня хочешь, Эмберлин?

Эмберлин на мгновение задумалась, и горькая улыбка слегка тронула ее губы.

– Кто такая Орели?

Малкольм немного помедлил.

– Орели? – Его голос прозвучал неуверенно.

Эмберлин шагнула вперед, поближе к двери, готовясь добиться желаемых ответов. То, как он произнес это имя в гримерной комнате Марионеток, то, что в такой момент у него вообще промелькнула мысль об этой девушке... Видимо, она что-то значила для него. И если это был последний день ее жизни, то она по крайней мере хотела понять почему. Как мужчина, разрушивший ее жизнь, стал таким и почему?

– Ты назвал ее имя. В гримерке. Кем она была, раз ты вспомнил ее в тот момент?

Эмберлин выпрямилась, когда услышала в ответ лишь молчание. Она уставилась на дверь, словно бросая вызов мужчине по ту сторону, заставляя его отмахнуться от ее вопроса.

– Если я расскажу тебе то, о чем никогда никому не говорил, поверишь ли ты мне? Поймешь ли наконец, что я честный человек, и приведешь ли ко мне новую танцовщицу?

– Да, – ответила Эмберлин, не придавая своим словам большого значения. Лишь радовалась, что Малкольм не видит выражения ее лица. Ложь читалась в каждой его черточке.

Эмберлин ничего не стала бы обещать этому мужчине.

Он помолчал еще мгновение, а потом заговорил с горечью в голосе:

– Орели была моим миром. Моей любовью. Но мы были так молоды и едва представляли, кто мы такие. Я понимал, что мы заслуживаем всей власти, какую только можем получить от этого мира; заслуживаем жить в богатстве и роскоши, достичь успеха, который мир нам задолжал... Я всю свою жизнь хотел быть руководителем труппы, хотел всего, что к этому прилагается. Однако... Орели не одобряла мои методы. Я снова и снова пытался убедить ее понять, присоединиться ко мне, принять процесс и события, которые должны были произойти, чтобы построить нашу идеальную совместную жизнь, но... она отказалась. Что бы ни делал, я не мог заставить ее понять меня. Не мог заставить ее сделать то, что было мне нужно.

Ужас Эмберлин был осязаем. Словно гнилостный запах, он витал в полумраке комнаты, пока она сама лихорадочно соображала и сопоставляла обрывки информации, которые почерпнула за последние несколько недель. Проклятие было сотворено из чистого эгоизма. Тем, кто поставил себя и свое стремление к власти превыше того, кого нежно любил. Проклятие было создано... кем-то, кто...

– Она была первой, кого ты убил, не так ли? – спросила Эмберлин мягким голосом.

Ответ Малкольма прозвучал так же мягко. И в тысячу раз печальнее.

– Я каждый проклятый день жалею об этом. Но она отказалась слушать меня.

– Так ты думал, что твое желание стоило ее смерти? – выдавила Эмберлин.

– Как я уже не раз говорил, Эмберлин... – В голосе Малкольма вновь послышались резкие нотки, заставившие ее попятиться от двери. – Невежественные молодые женщины не понимают, когда им вручают весь мир на ладони. Не моя вина, что она не смогла принять то, что я ей предлагал.

Эмберлин услышала, как он переступил с ноги на ногу и прочистил горло.

– Сейчас я был честен. Даже откровенен. Веришь мне? Примешь такую правду и убедишь Габриэль присоединиться ко мне?

– Я... я... – У Эмберлин голова шла кругом.

– Как я уже сказал, мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль. Я просто вынужден это делать. Если ты поможешь напоследок, мне не придется делать тебе больно.

Эмберлин проглотила боль, рвавшуюся наружу прямо из глубины души, и подавила рыдание.

– А как же мои сестры?

– Нет, Эмберлин. – Слова Малкольма резали ножом по сердцу, и Эмберлин схватилась за грудь. – Только ты. Я предлагаю тебе последний шанс помочь мне восстановить труппу Марионеток в обмен на свободу. Заполучив Габриэль, я смогу вернуться в Нью-Кору и начать все сначала. Твоим сестрам я больше не доверяю, учитывая, что они так охотно последовали твоему примеру.

Эмберлин в ужасе уставилась на дверь, и внутри нее все сжалось от отвращения. Если Малкольм говорил правду, она могла бы освободиться от этой жизни, от него самого. Не подвергаться преследованию, быть в безопасности от проклятия. Но... в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она позволит Малкольму продолжить свой путь боли и разрушения. Жить самой, зная, что сестры, которых она любила всем сердцем, потеряли все.

Нет. Она не могла бросить их на произвол судьбы. Не могла нести ответственность за уничтожение жизни Габриэль.

– Нет, – прошептала она и едва расслышала слова в тишине своей комнаты – настолько слабо они прозвучали. Неубедительно.

– Габриэль приглашена на заключительное представление. Уговори ее, и я позволю тебе уйти. Отведи Габриэль в гримерную, и сможешь уйти оттуда целой и невредимой. Я не буду заставлять тебя смотреть на то, что собираюсь сделать с остальными. Я заберу свой дар, и ты покинешь театр и никогда больше меня не увидишь. – Малкольм сделал паузу, и Эмберлин ощутила повисшую в воздухе опасность, прежде чем он продолжил: – Если же ты этого не сделаешь... Что ж, мое предыдущее обещание остается в силе, и я просто начну сначала без твоей помощи.

Шаги Малкольма удалялись по коридору, пока не затихли совсем.

Мысли носились с такой скоростью, что у Эмберлин закружилась голова. Она почувствовала слабость от новой информации, которая тяжелым грузом осела у нее на душе.

Скрип отодвигающегося зеркала вернул ее в настоящее. Мимолетный вкус свободы задержался у нее на языке всего на мгновение.

Она резко повернулась к Этьену, когда он вышел из тени с пустым, но серьезным лицом. Он медленно осмотрел ее и тяжело сглотнул; кадык на его горле дернулся. Его запах пыли и свечного воска был почти невыносимым.

– Мы все еще можем воплотить план в жизнь, – прорычал он. Его руки сжались в кулаки и тряслись от едва сдерживаемой ярости. – Мы все еще можем это сделать. Схватить его.

Эмберлин потребовалось мгновение, чтобы осмыслить его слова. Она перебрала их, а потом недоверчиво покачала головой, все еще ошеломленная приходом Малкольма. Беспомощность охватила ее.

– Мы не можем, Этьен, – наконец сказала она.

Этьен шагнул вперед.

– Я могу что-нибудь придумать. Могу попытаться убить его сам, если ты не возражаешь предоставить это удовольствие мне.

Эмберлин чувствовала, что ей не остается ничего другого, кроме как сломаться и заплакать. Слова Этьена были бесполезны. Они не имели никакого смысла. Малкольм больше никогда не допустит, чтобы его застали врасплох. У нее было лишь его предложение. Его ужасное, непостижимое предложение. Остальное – не что иное, как ложная надежда и несбыточные желания.

– Мы не можем, – повторила она, печаль раздирала ей горло.

Они смотрели друг на друга через всю темную комнату, воздух между ними трепетал, а в их головах проносились тысячи слов, которые ни один из них так и не произнес вслух. Лицо Этьена словно окаменело, а его глаза потемнели.

– Ты думаешь принять его предложение. – Он произнес это как утверждение. Смотрел на Эмберлин умоляющими глазами, словно прося ее сказать, что он ошибся.

– Нет, конечно, нет. – Эмберлин покачала головой, хотя слетевшие с ее языка слова на вкус ощущались совсем иначе. Так неправильно. – Как я могу?

Что бы Этьен ни увидел у нее на лице, оно, видимо, показалось ему неубедительным. Он издал звук, похожий на рев, и потянулся руками к волосам.

– Ты не можешь. Эмберлин, ты просто не можешь. Только не после всего, что мы сделали, не после того, как были так близки к завершению. Ты не можешь сдаться. Не из-за меня, не из-за своих сестер. Не из-за своей души.

– Этьен, я не такая! Просто... просто...

Просто все это оказалось труднее, чем она себе представляла. Трудно отказаться от той жизни, которая у нее должна была быть. Или изгнать из сердца надежду на свободу, которая так долго занимала ее мысли, хотя цена была непомерной.

Свободу, но в обмен на жизнь Габриэль. В обмен на то, что она бросит своих сестер на произвол судьбы.

Наконец, Этьен опустил руки. Его плечи поникли. Казалось, он полностью погрузился в себя.

– Ладно, – пробормотал он. – Хорошо.

Эмберлин пристально смотрела в пол, древесный узор на котором расплывался перед глазами. Она чувствовала, как слезы прочерчивают горячие дорожки на щеках. Реальность того, что предлагал Малкольм, все глубже и глубже проникала в душу. В самую сердцевину ее существа.

– Я хочу, чтобы ты жила, Эмберлин. Поверь мне. Я хочу, чтобы у тебя было все то, чего ты желаешь всем сердцем, больше всего на свете. Но я никогда не думал, что все так обернется. Никогда не думал, что это будет стоить кому-то жизни. Жизни невинной девушке.

– Этьен, – слабо произнесла Эмберлин, чувствуя, как в глазах собирается влага. Сквозь затуманенное зрение она увидела, как изменилось суровое выражение лица Этьена. Его ярость рассеялась, сменившись тихой печалью. Она наконец дала волю слезам, и Этьен приблизился к ней вплотную. Нежно обхватил ладонями ее щеки и большим пальцем стер горячие капли. Эмберлин закрыла глаза, ощущая, как ее охватывает печаль.

Этьен притянул ее в объятия. Прижавшись к его груди, она позволила себе разрыдаться. Она больше не чувствовала себя собой. Казалось, огонь, который подпитывал все, что она говорила и делала, который питал само ее выживание, окончательно потушили. А кем же она была, если не выжившей в огне? В преисподней, наполненной яростью и ненавистью?

Этьен отстранился и, взяв ее за руки, осторожно подвел к кровати, на которую Эмберлин с благодарностью легла. Он свернулся калачиком рядом с ней, снова обнял ее и притянул к себе, уткнувшись подбородком ей в макушку. Он не пытался успокоить Эмберлин. Просто позволил ей отдаться чувствам. Позволил ее слезам пропитать свою рубашку, пока он прижимал ее к себе.

Когда ее рыдания стихли, Этьен заговорил снова:

– Хочу, чтобы ты знала. Ты не виновата, что все так получилось, Эмберлин. Это только моя вина. – Сердце Эмберлин сжалось, но она промолчала. Лишь нахмурила брови и крепче прижалась к нему. – Я нашел статью о Малкольме и его Марионетках и не смог удержаться. Не смог просто оставить это без внимания. Я знал, что мадемуазель Фурнье обязательно напишет ему, узнав, насколько популярным он стал в Нью-Коре, поэтому оставил газету у нее на столе. И она поступила именно так, как я и надеялся. Пригласила его вернуться вместе со своей знаменитой танцевальной труппой в Театр Пламени, где я наконец смог бы до него добраться – и отомстить после стольких лет ожидания в темноте. Но я никогда не ожидал... Я никогда не ожидал тебя.

Он замолчал, покачав головой, словно ему не хватало слов. Это движение сбило ее с толку. На лице Эмберлин снова проступило горе, и она наклонила голову ближе к нему, так что они оказались нос к носу, дыхание к дыханию.

– Я никогда не стала бы винить тебя, – тихо сказала она.

– Я пытаюсь сказать, что ты и твои сестры попали сюда из-за меня. Если бы я не подкинул мадемуазель Фурнье газету, вас бы здесь не было. Вы могли бы прожить дольше.

Эмберлин покачала головой.

– Я бы жила в страхе, как и всегда. Я никогда не расстроюсь ни из-за встречи с тобой, Этьен, ни из-за того, что наши судьбы переплелись. Думаю, нам было суждено встретиться. Когда дело касалось тебя, я всегда чувствовала что-то большее, нечто неподвластное нам обоим. И как бы ни было больно осознавать, что у нас ничего не вышло, тот факт, что мы вообще встретились, станет для меня утешением в самом конце.

Эмберлин увидела, как по щеке Этьена скатилась слеза. Они лежали рядом, вплетенные друг в друга телом и душой, и общее тепло окутывало их тела, словно кокон.

– Эмберлин, я... – начал Этьен. – Думаю, я мог бы...

Но Эмберлин подняла руку и прижала пальцы к его губам.

– Мое сердце разобьется, если я сейчас услышу это от тебя, – тяжело дыша, сказала она. – Но я знаю. Я чувствую то же самое.

Этьен промолчал. Ни один из них не произнес ни слова, они просто смотрели друг на друга, исследуя руками кожу другого. Изгиб скул, линию челюсти, ключицы.

Беспокойная ночь тянулась все дальше, а Эмберлин и Этьен сжимали друг друга в объятиях, ожидая, когда первые лучи утреннего солнца возвестят о смерти.

Глава XXX. Начало конца

Эмберлин очень надеялась, что день никогда не наступит, но вскоре зловещие лучи солнца начали безжалостно пробираться сквозь ее окно в комнату. Они с Этьеном провели несколько часов, кутаясь в покровы ночи, позволяя своим рукам изучать фигуры друг друга и стирая слезы поцелуями. Они закрывали уши от боя башенных курантов, которые выстукивали во мраке размеренный марш. Они оба чувствовали, что это конец для них. Прекрасно понимая, что это их последние мгновения вместе, Эмберлин не хотела, чтобы они когда-нибудь заканчивались. Но все закончилось, и Этьену пришлось уйти, когда рассветный луч начал скользить по полу ее спальни. Их переплетенные руки разъединились последними, когда Этьен исчез в пространстве за зеркалом, оставив Эмберлин наедине с чувством опустошенности.

Она чувствовала себя призраком, дрейфующим по миру, к которому больше не принадлежала, в ожидании своего последнего выступления. Запутанным, бесконечным существованием теней и приглушенных звуков, которые она не могла собрать воедино настолько хорошо, чтобы понять их смысл. Дневное время казалось ей сном, от которого она не могла очнуться, поскольку двигалась, находясь словно не в своем теле. Как будто проклятие контролировало каждое ее движение, хотя Эмберлин знала, что это не так. Она просто слишком глубоко погрузилась в мысли и смотрела на мир чужими глазами. Эмберлин было невыносимо видеть лица своих сестер, их печаль, скрытую за улыбками, которые Малкольм заставлял демонстрировать. Под зимним солнцем они ждали, когда безжалостная ночь опустит занавес, знаменуя последний день жизни Марионеток. Каждое ускользающее мгновение приближало Эмберлин к невозможному решению.

Так или иначе, этой ночью ее сестры умрут. И Эмберлин присоединится к ним, если только не согласится предать их всех. Если у нее хватит сил отдать Кукловоду невинную душу, чтобы спасти свою собственную.

Эгоистичная Эмберлин, которая выросла в темных уголках ее души, не позволила ей отказаться от соблазнительного предложения сбежать.

Воздух за кулисами был наэлектризован волнением, которое не затронуло ее очерствевшую душу. Зрительный зал Театра Пламени густо наполняли звуки болтовни и смеха, кислый винный запах и шелест дорогих нарядов. Билеты на финальный акт были распроданы по баснословным ценам. Аристократия Парлиции боролась за то, чтобы попасть на финальное шоу Марионеток в городе.

Эмберлин слышала, как за тяжелым занавесом двигаются зрители, извиваясь, словно клубок личинок, вгрызающихся в труп. Ее сестры держались особняком, каждая из них замкнулась в себе, пытаясь найти утешение в своих собственных мыслях – в темных, потаенных уголках, куда ужас окружающего мира не мог проникнуть. Они стояли в сверкающих нарядах, в то время как их разумы кружились в вальсе с тьмой, от которой они когда-то осмелились надеяться сбежать. Их сердца были разбиты до такой степени, что казалось бессмысленным даже пытаться вернуться к свету.

Эмберлин было невыносимо видеть кладбище грез, отражавшееся в их глазах. Опущенные плечи говорили о том, что сестры уже сдались. Она не могла этого вынести, потому что чувствовала то же самое. Отчаяние охватило и ее тоже.

Она еще не решила, что делать. Даже думать об этом не хотелось. Обе возможности, оба варианта будущего, открывшиеся перед ней, казались ужасными. Эмберлин была слишком подавлена, слишком измучена и изранена, чтобы хоть немного прийти в себя и начать разрабатывать новый план. Она уже столько раз терпела неудачу.

Один путь вел прямо к свободе, однако груз сожалений грозил переломить ей позвоночник, пронзить легкие и оставить ее вечно задыхающейся – странно, что этого до сих пор не случилось. Ей пришлось бы обречь сестер на верную смерть, украсть чужую жизнь, чтобы заменить свою собственную, и за это она была бы проклята путешествовать в одиночестве, преследуемая призраками сестер. Ей пришлось бы оставить Этьена вечно бродить одному по коридорам проклятого театра. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему освободиться, зная, что ее любовь навсегда останется в ловушке?

Но разве правильный поступок не означал бы просто последовать за ними на смерть? Какой смысл еще и страдать? Хотя... не лучше ли было умереть вместе с остальными, если это спасет Габриэль?

А был ли вообще какой-нибудь способ выжить, не обрекая себя при этом на смерть?

Если она откажется от предложения Малкольма, по крайней мере сохранит в сердце немного доброты, пусть тогда всему остальному наступит конец.

– Готовы уйти красиво, Марионетки?

Когда Малкольм прошел за кулисы, Эмберлин вяло обернулась и посмотрела на него. Она ничего не чувствовала, кроме отвращения. Лишь стояла, расправив плечи, и наблюдала, как он проталкивается сквозь толпу и направляется прямо к ней. Если это были последние мгновения – как ее жизни, так и роли пойманной в ловушку девушки, – то она хотела встретить их мужественно.

Малкольм остановился в шаге от Эмберлин. Аромат его пряного одеколона смешивался с винным перегаром, исходившим изо рта. Его глаза горели злобой. Триумфом. Когда он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, Эмберлин даже не вздрогнула – настолько была поглощена тем, что следила за воюющими в его взгляде эмоциями. Она боролась со своей собственной яростью, пока его грубая теплая кожа касалась ее.

– Потрясающе выглядишь, дорогая Эмберлин! – воскликнул он, опустив взор на ее платье – огненно-красное и мерцающее, словно разгорающийся огонь.

Эмберлин не догадывалась, что Малкольм изменил ее роль, пока портниха не принесла ей новый костюм. Но она надела его без единого слова протеста. Платье словно искрилось, а тюль струился по ее телу в красных и оранжевых тонах яростной солнечной бури.

Мефистофель. Эмберлин должна была отыграть роль, которую обычно исполняла тень Этьена. Сегодня вечером, в своем последнем выступлении, она должна была стать чудовищем, приведшим Фауста к гибели.

Послание Малкольма было ясным как никогда, предельно четким. Эмберлин не обязательно попадать в ад из-за своего выбора. Нужно только позволить себе воспользоваться предоставленным ей шансом, и тогда она сможет избежать проклятия. Избежать долгих лет танцев по прихоти Малкольма, оставаясь совершенно невредимой, пока страдают другие.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма, смотрела словно сквозь него, прямо в самые темные уголки его души.

– Время шоу, моя прелесть, – прошептал он и одарил ее ухмылкой, при виде которой у Эмберлин снова скрутило живот, словно клубок шипящих змей. Наконец, Малкольм отвернулся от нее и начал подниматься по лестнице, ведущей в ложу над сценой.

– По местам! – раздался голос из-за кулис.

Эмберлин не смотрела на своих сестер, устремившихся на сцену. Не могла. Она подняла глаза, только когда Алейда, спотыкаясь, заняла первую позицию. Ее измученное тело было обтянуто в светлое платье Фауста, которое обычно надевала Эмберлин. В свете электрической лампы на щеках подруги блеснули слезы.

Тишина за занавесом достигла предела. Алейда задрожала от пробудившегося проклятия, а сердце Эмберлин разбилось, когда запели музыкальные инструменты оркестра, пронзая безмолвие и вызывая шквал аплодисментов, которые эхом отдавались в груди.

К тому грузу, что уже лежал у нее на душе, добавилось кое-что. Эмберлин почувствовала, как Этьен обратил на нее тяжелый взгляд, пока она сама наблюдала за последним танцем Марионеток. И от осознания этого у нее разбивалось сердце.

Эмберлин уставилась в пол, пытаясь отгородиться от оглушающего грохота музыки и толпы людей вокруг, но от всего этого оказалась в ловушке невыносимых мыслей. Ее сестры, охваченные проклятием Малкольма, уже выплыли на сцену с мокрыми щеками, исполняя сиссон^[8], и окружили Алейду. Эмберлин обхватила себя руками, словно пытаясь удержать осколки разбившегося сердца вместе.

Ее сестры-дьяволицы, пришедшие подразнить Фауста еще до появления Мефистофеля, исполняли повороты пике^[9] вокруг Алейды, в то время как она тянула руки к стропилам, на которых обычно скрывался Этьен. Ее губы были изогнуты в непристойной улыбке, но глаза сияли, словно предвещая еще больше слез. Каждый ее шаг, каждое малейшее движение приближало Марионеток к их истинному концу. Каждая прошедшая секунда лишала секунды их жизни.

Марионетки замерли. Проклятие внутри Эмберлин взяло верх.

Божественная красавица, облаченная в пламя, наконец-то появилась на сцене, чтобы решить судьбу Фауста.

Аплодисменты приветствовали ее, пока она плавно ступала по подмосткам словно чужими ногами. Эмберлин встретилась с полными страха взглядами сестер, и те отступили к краю сцены, оставляя Алейду в одиночестве. Эмберлин протянула к ней руку.

Фауст и демон начали свой танец.

Погруженный в кромешную темноту зрительный зал закружился, когда Эмберлин сделала пируэт. Тишина стала такой гнетущей, будто тысячи глаз впивались в нее, каждый взгляд пронзал ее кожу острием иглы. Зрители с благоговением смотрели, как Мефистофель мерцает, словно бушующее в очаге пламя. Они даже сдвинулись на край своих кресел, когда Эмберлин подошла к Фаусту и исполнила тур шене^[10]. Шагнула ближе, изобразила обманное движение. Она потянулась к своей лучшей подруге, своей сестре, хотя ей казалось, что она наблюдает за происходящим откуда-то извне.

Алейда протянула к ней руку, и в этот же момент музыка начала постепенно усиливаться, а в зале нарастало напряжение. Их с Эмберлин пальцы переплелись сами собой. Они приготовились расстаться с собственными жизнями.

Эмберлин смотрела в глаза Алейды, когда музыка достигла крещендо, когда взметнулась ввысь и обрушилась, как цунами на берег, соперничая с грохотом ее сердца. В глазах Алейды зияла пустота, и в их темных глубинах мерцал свет из зала. Она смотрела словно сквозь Эмберлин.

Алейда ушла. Смирилась со своей судьбой.

Проклятие Эмберлин извивалось у нее под кожей, обжигая, направляя ее руку и напрягая каждый мускул. Нити Малкольма вели ее за собой и управляли каждым движением.

Сердце Эмберлин внезапно сжалось.

Нет.

Мысль – острая, как лезвие, – пронзила ее сознание, когда она заглянула в пустые глаза своей лучшей подруги. Угасающие глаза.

НЕТ.

Эмберлин опустила взгляд на свою протянутую руку. Считаные сантиметры отделяли ее от кончиков пальцев Алейды. Внезапная ярость, столь чистая и жгучая, готовая сжечь все, что составляло сущность Эмберлин, охватила ее тело. Огненный поток опалил ее изнутри – от сердца до кончиков пальцев, до каждого тоненького волоска.

Он не поступит так с ними.

Малкольм не поступит так с ними.

Эмберлин не могла позволить ему забрать ее сестер. Не могла – и не хотела – уходить. Лучше встанет между ними и будет бороться до последнего вздоха.

Она не станет лишать Габриэль жизни, когда ее еще можно было спасти, не станет обрекать Алейду и остальных ее сестер на смерть в одиночестве.

Она пойдет вместе с ними навстречу последнему лучу угасающего света.

– НЕТ!

Вместе с криком из ее тела вырвался огонь.

Она приняла решение, и ее решимость была прочна, как алмазная стена. Впервые с тех пор, как стала Марионеткой, Эмберлин искренне, по-настоящему поставила сестер выше себя. Она не претендовала ни на что, кроме чистой, безоговорочной преданности. В ее сердце не осталось ничего, кроме бескорыстных желаний.

Если у них не будет свободы, то и ей она не достанется.

Охваченная жгучим страхом, поглощенная каждой виноватой и затаенной мыслью, каждой прожитой секундой, Эмберлин отдернула руку от Алейды и бросила все имеющиеся у нее силы против проклятия, окутавшего ее тело. Нащупала его края и разрубила.

И... что-то внезапно хрустнуло.

Эмберлин отшатнулась, неуклюже приземлившись на сцену. Боль пронзила ее, когда странный щелчок эхом отозвался внутри. Она зашипела и вздрогнула, как от удара.

Ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Эмберлин уставилась на Алейду, в глазах которой больше не зияла пустота; она оцепенела, поскольку проклятие крепко удерживало ее в своей твердой хватке. Они обе выглядели потрясенными. Толпа позади Эмберлин начала перешептываться, не сводя глаз с упавшей Марионетки.

Эмберлин вытянула перед собой дрожащую руку и взглянула на нее так, словно никогда раньше не видела. Нити проклятия оборвались, распались на мелкие частички. Их призрачные очертания, безвольно свисавшие с ее запястья, исчезали прямо на глазах.

Пока не растворились совсем.

Она освободилась от проклятия.

Глава XXXI. Следуй за мной в огонь

Мир, казалось, замедлился, все вокруг стало неподвижным и дрожащим, как будто все присутствующие задержали дыхание под водой, боясь утонуть. Зрители притихли, словно почувствовали, что на сцене происходит нечто большее, чем просто падение танцовщицы. Во всяком случае, безумный взгляд Эмберлин, пока она изучала свои руки, говорил громче слов.

В тот момент, когда она мысленно отвергла предложение Малкольма, – приняла существование своего темного «я» и поблагодарила его за защиту, но в конечном итоге отвернулась и от этой версии себя, – проклятие ослабло.

И в смятенном сознании Эмберлин это обрело смысл. Проклятие было основано на чистом эгоизме, а чтобы обрести власть над ним, Малкольм уничтожил ту, кого любил всем своим сердцем. Возможно, решение Эмберлин отказаться от его предложения, невероятная сила и самоотверженность, которые потребовались, чтобы отречься от маячившей перед самым носом свободы, а также желание, едва не поглотившее все ее существование Марионетки, ослабили мрачные оковы проклятия. Этого хватило, чтобы сила Эмберлин, ее ярость прорвались наружу.

Чтобы она оборвала нити контроля Малкольма.

У Эмберлин было всего мгновение, чтобы посмотреть на истрепанные нити и насладиться обретенной свободой. Она подняла голову и увидела Этьена, перегнувшегося через барьер на стропилах, чтобы получше рассмотреть происходящее на сцене, но потом тьма внутри нее сгустилась и снова завладела ею. Проклятие вновь обрело силу, вцепившись в нее мертвой хваткой, нити вновь сомкнулись вокруг конечностей, и ее тело рывком поднялось на ноги против ее воли. Музыка, которая при падении Эмберлин рассыпалась какофонией пропущенных аккордов, зазвучала еще громче.

Эмберлин вытянула руки над собой и изящно изогнула ногу, направив носок на потолочные балки. Она снова начала кружиться, а из горла вместо крика вырвалось лишь жалкое шипение. Ярость, чувство вины, злость – все, что она когда-либо испытывала в качестве Марионетки, с бурлением поднялось наружу.

Но Эмберлин вернула себе часть контроля. Теперь она чувствовала его слабость, как сломанную кость, которая не до конца срослась, – и боролась изо всех сил, чтобы снова заполучить его.

Когда нити проклятия потащили ее через сцену к вытянутым пальцам Алейды, Эмберлин собрала всю волю в кулак и рванулась прочь. Она споткнулась, ее тело дернулось и вытянулось, а руки бешено взметнулись, словно она сражалась с невидимыми врагами в жестокой битве между ослабевающим проклятием и ее неистовой волей.

Она нащупала грань могущества Малкольма. Последний барьер между ее собственной бесконечной яростью и свободой. Голова закружилась от бурлящего гнева, и Эмберлин почувствовала это, эту короткую паузу, когда проклятие внутри нее дернулось. Почувствовала и захотела разузнать больше. В груди разгоралось настоящее пламя, пока она брыкалась и отбивалась, а ее тело извивалось, цепляясь за нити, которые привязывали ее к клетке.

Затем из ее сдавленного горла наконец-то прорвался голос – громоподобный звук, который поднялся над оркестром, разнесся по зрительному залу чистым и искренним эхом и обрушился на тех, кто зачарованно наблюдал за происходящим, за ураганом в образе девушки, носящейся по сцене.

– Оно ослабло! Боритесь с ним! – закричала она Марионеткам.

Проклятие отчаянно взвилось, пытаясь восстановить контроль, но Эмберлин выплеснула наружу раскаленный добела гнев. Она металась по сцене, извиваясь и отбиваясь, падая на колени и вновь вскакивая на ноги, только чтобы разрушить последние тиски контроля, сковывающие тело. Каждое ее движение сопровождалось криками ужаса, которые издавал Малкольм, стоя на платформе Кукловода.

Алейда начала дергаться и корчиться на полу. С каждым мгновением хватка Малкольма на его куклах постепенно ослабевала, а трещины в проклятии только увеличивались. Алейда размахивала кулаками, ее конечности разлетались по сторонам, словно у небрежно брошенной тряпичной куклы. Зрители привстали со своих мест, когда одетые, как демоны, девушки выскочили из-за кулис и тоже заметались по сцене, неистово размахивая руками. Из их горла вырывались злобное рычание и крики. Жажда мести и свободы, желание сделать все возможное, чтобы спастись от смерти в эту же ночь, поглотила все остальное. Оркестранты бросили музыкальные инструменты и поднялись из ямы, чтобы с широко открытыми ртами наблюдать за происходящим на сцене хаосом.

В зале раздались возгласы замешательства. Зрители уже вскочили на ноги, требуя продолжить представление. По бесконечным рядам эхом прокатились крики: «Они сошли с ума!» Эмберлин продолжала бороться, думая лишь о том, как оборвать последние нити, связывающие ее с Малкольмом. Она уже представляла, как со всей своей яростью раздавит проклятие, а потом найдет Малкольма и сомкнет пальцы на его горле. Проклятие ослабевало по мере того, как она сопротивлялась, как обретала контроль над собой, но только для того, чтобы закричать, когда оно снова перехватило бразды правления и заставило жар разливаться по венам. Это была непрерывная борьба за власть, и Эмберлин не знала, кто победит.

Но она не собиралась прекращать борьбу, пока кто-нибудь ее не остановит.

Эмберлин перевела безумный взгляд на специально построенную ложу наверху, и у нее сперло дыхание. Малкольм еще крепче сдавил горло ведущей танцовщицы, главной звезде его шоу. Он скалил зубы, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, наблюдая за хаосом у себя под ногами, за артистками, которые размахивали руками и бились в панике. По выражению его лица Эмберлин поняла, что он пытается сокрушить ее. Прорваться сквозь ее грудную клетку, остановить ее сердце, остановить безумие вокруг них. Теперь, чего бы он раньше ни обещал, она была для него расходным материалом. Его губы растянулись в рычании, которое Эмберлин не расслышала. Она рухнула на пол, вцепившись руками в шею, выгнув спину и широко раскрыв рот в немом крике, рвавшемся наружу.

Но она не отвела от него взгляда. Позволила ненависти к нему отразиться на лице и исказить черты, придавая ей почти дьявольский вид. Она давала ему понять, что с нее хватит.

Что она убьет его, если доберется.

Пытаясь выдержать полный ненависти взгляд Эмберлин, Малкольм не заметил, как скрытый тенями юноша пронесся прямо у него над головой. Не заметил ни слабого огонька чиркнувшей спички, который привлек внимание Эмберлин, ни шепота пылающего ада, пока пламя не охватило стропила.

Огонь разгорелся быстро. Сначала пламя поглотило тяжелую ткань занавеса, прикрепленного к потолку, а потом продолжило бесконтрольно бушевать и неистовствовать. Когда воздух огласили первые крики, уже повалил дым. Зрители оборачивались, сталкиваясь друг с другом, и пробирались к выходу, преследуемые сизыми завитками и шепотом жара.

Эмберлин задохнулась от крика, когда фигура из пыли и дыма спрыгнула с горящих стропил прямо в ложу Малкольма.

Малкольм отвлекся от Эмберлин, разрывая связь, и ее грудь судорожно сжалась. Она набрала полные легкие обжигающе горячего воздуха и испытала облегчение от того, что снова обрела контроль над собственным телом. Она дико озиралась по сторонам. Ее сестры тоже поднялись на ноги. Нити их проклятия были порваны, волосы растрепаны, а лица перепачканы сажей. Они все повернули ошеломленные лица к Эмберлин в ожидании указаний.

– Убирайтесь! – закричала она, указывая на выход. – Он слишком слаб, чтобы остановить вас!

Сестры схватили друг друга за руки и направились к лестнице, ведущей в коридоры театра. Грейс на мгновение замешкалась, вцепившись в Джиа, и перевела безумный взгляд на Эмберлин. Но та рявкнула на нее, приказывая уходить, и пара побежала через сцену.

Эмберлин отвернулась и уставилась на ложе Кукловода, оскалив зубы от ярости. Ее грудь тяжело вздымались, а легкие ныли от недостатка воздуха.

– Этьен! – позвала она, пытаясь разглядеть его наверху, но видела только мелькающие конечности.

Эмберлин сделала шаг вперед, окруженная ореолом бушующего пламени, и сжала руки в кулаки. Ей нужно было отнять жизнь Малкольма, прежде чем огонь поглотит ее, – если, конечно, Этьен не убьет его первым. Она хотела забрать его жизнь голыми руками. Ради себя, ради Эсме, ради Хэзер, Грейс, Алейды, ради всех своих сестер. Ради Этьена, Орели и остальных, чьи пути когда-либо имели несчастье пересечься с Малкольмом Мэнроу, чьи имена были стерты из истории его разрушительной жажды власти.

В ней было больше ненависти, чем человечности. Больше от дьявола, чем от девушки.

И она собиралась сжечь его дотла.

Эмберлин сделала еще один неуверенный шаг.

Но тут ее желудок сжался. Из ложи вылетела фигура Этьена. Когда он упал в ревущее внизу пламя, а по залу разнесся треск ломающегося дерева, Эмберлин громко закричала. Она не сразу поняла, что крик этот принадлежит ей.

– Нет! Этьен!

Из ее горла вырвался еще один мучительный стон, сердце бешено заколотилось, и Эмберлин бросилась вперед, чтобы найти своего парня, словно сотканного из частиц пыли, и спасти его так же, как он спас ее – спасал множеством самых разных способов. Но она столкнулась с силой, подобной движущемуся поезду. Затаив дыхание, Эмберлин снова перевела взгляд на ложу наверху и увидела, что Малкольм смотрит на нее разъяренными глазами, а злобная ухмылка у него на губах становится все шире и шире.

Ярость, жажда мести, ненависть – все темные силы этого мира переполняли ее. Огонь внутри разгорался еще сильнее. Эмберлин взревела. Она изо всех сил пыталась сопротивляться проклятию. Но поскольку сила Малкольма, подпитываемая его злобой, была сосредоточена только на ней одной, тело ей не подчинялось. Эмберлин пошатнулась и чуть не потеряла равновесие. Она закружилась на месте. Жгучая ярость бушевала внутри нее, стараясь уничтожить проклятие, но оно отвечало лишь новыми, более сильными ударами. Все это напоминало смертельный танец сверкающих когтей и острых зубов.

Но затем занавес рухнул, разбрасывая всюду злобные угли.

И платформа Кукловода обрушилась вместе с ним.

Глава XXXII. Последняя жертва

Театр Пламени еще больше заволокло густым дымом, когда платформа Кукловода рухнула на сцену, где стояла Эмберлин, и оглушительная какофония звуков наполнила зрительный зал. Проклятие снова разжало хватку, и Эмберлин отскочила подальше от деревянных осколков, разлетавшихся во все стороны. Они все равно посыпались на нее, и она закрыла голову руками, стиснув зубы от пронзительной боли.

Как только дождь из щепок прекратился, Эмберлин подняла глаза и уставилась на груду сломанных досок. Язычки пламени лизнули дерево, словно пробуя его на вкус, а потом начали неистово поглощать его. Медленно, борясь с одолевавшим ее головокружением, Эмберлин встала на ноги; порезы и ссадины у нее на теле уже заживали.

Она посмотрела на кожу, которая срослась за считаные секунды. Почему проклятие Малкольма все еще действовало на нее? Он не мог выжить после такого падения. Кукловод был обычным человеком; даже если проклятие помогало ему избежать смерти, оно точно не могло спасти его от такого. Но у нее не было времени размышлять, оборвалась ли его жизнь или нет, потому что там же находился и Этьен. Эмберлин тряхнула головой, пытаясь взять себя в руки, и помчалась прямо в огонь, готовая любым возможным образом – хоть голыми руками – разорвать Малкольма на части, только чтобы найти парня, который должен был последовать за ней, куда бы она ни решила отправиться.

Она бежала вперед, вытянув руки перед собой, и пламя лизало ее ладони. Она схватилась за ближайшую деревянную балку и почувствовала, как неистовый жар опаляет кожу. Но это не остановило ее, ей нужно было спасти...

Внезапно горящее дерево вспыхнуло еще сильнее, и Эмберлин закричала. Она повалилась назад, резко ударившись спиной о сцену, а из-под обломков вырвалось чудовище. Она глубоко вздохнула, наполняя легкие обжигающим дымом, пытаясь осмыслить то, что сейчас видела. Кожа Малкольма была ободрана, а его костюм Кукловода, порванный в нескольких местах и обожженный, свисал с него, как лохмотья с мертвого тела. Он обратил внимание на главную Марионетку, распростертую на полу перед ним, и взревел от ярости.

Эмберлин вытянула руку в защитном жесте и вскрикнула, почувствовав, как нити проклятия натянулись с удвоенной силой. Крик перешел в визг, когда ее рывком поставили на ноги. Малкольм вышел из огня и устремил на нее – и только на нее – голодный взгляд. Ее тело извивалось, каждый мускул дрожал, пока она изо всех сил сопротивлялась проклятию, но Малкольм все равно заставил ее сделать пируэт. Кружась на цыпочках снова и снова, Эмберлин двигалась к ревущему пламени на краю сцены. Огонь быстро приближался к центру, поглощая все на своем пути и дразня обещанием захватить еще больше.

У нее над головой что-то хрустнуло. Мешки с песком начали падать на сцену вокруг нее, сотрясая деревянный пол. Бушующее пламя отбрасывало пугающие тени, извивающиеся по всему театру.

Эмберлин боролась изо всех сил, отчаянно оглядывалась по сторонам, пытаясь найти Этьена, узнать, выбрался ли он, сможет ли спасти ее, но эта игра была заведомо проиграна. Этьен не появлялся, а Малкольм увлекал ее все ближе и ближе к разгорающемуся инферно.

Эмберлин кричала, сопротивляясь каждому пике, но едва ли могла бороться с гневом Малкольма, со всей силой его власти, направленной исключительно на нее одну. Она беспомощно блуждала взглядом по зрительному залу, который вращался и расплывался перед глазами, но ее сестры уже исчезли за стеной дыма. Этьен погиб в огне, и ей некому было помочь.

Она всхлипнула, покачиваясь. Гнев перешел в отчаяние, бессильно сопротивляясь проклятию, а ее воля слабела с каждым вынужденным поворотом. Жар усиливался, обжигая легкие, а густой дым щипал глаза. Запах горящего дерева и ткани смешивался с вонью опаленных волос. Эмберлин все приближалась и приближалась к огню.

Вот оно. Вот как все закончится. И проклятие внутри нее позаботится о том, чтобы она прочувствовала каждую секунду боли, пока не разобьется вдребезги.

Эмберлин издала последний душераздирающий всхлип, когда жар лизнул ее кожу, пробуя на вкус, прежде чем сомкнуть челюсти вокруг своего следующего блюда. Она закрыла глаза и попыталась уйти в себя. Найти тихие закоулки в сознании, чтобы обрести покой хотя бы в последние мучительные мгновения ее жизни.

«Мне так жаль, – мысленно сказала она всем, кто готов был ее услышать. – За все».

Но когда пламя раскрыло пасть, чтобы поглотить ее целиком, Эмберлин резко открыла глаза.

«Нет», – промелькнула новая мысль.

– НЕТ!

Она боролась с проклятием со страстью, о которой даже не подозревала, – не думала, что ее смертное тело вообще на такое способно. Малкольм испустил звериный вой, когда Эмберлин отказалась сдаваться. Когда обнажила зубы и показала клыки, которые заставили проклятие съежиться. Она сопротивлялась с удвоенной силой, зарывалась кончиками пальцев в трещины проклятия и разрывала их, медленно отодвигаясь от огня.

Малкольм смотрел на нее, словно не веря своим глазам.

– Ты ничто! – услышала Эмберлин сквозь рев пламени. Его голос был грубым, как наждачная бумага. – Я сделал тебя такой, какая ты есть, и я заберу у тебя все!

Но Эмберлин боролась только сильнее. Она извивалась, рычала, брыкалась и кричала, пока не сократилось расстояние между ней и мужчиной, который когда-то был ее хозяином. Ее личным адом.

У Малкольма отвисла челюсть, когда Эмберлин прорвалась сквозь выставленные им барьеры и подчинила их своей воле. Она вытянула руку и схватила то немногое, что осталось от одежды Кукловода.

Ее сестры выбрались, и если она сможет просто задержать его, просто покончить с ним, они, возможно, смогут уйти навсегда. Этьен покинул ее – скорее всего, умер, – и Эмберлин уже чувствовала тяжесть своего горя, чувствовала, что потеряла часть своей темной души, погребенной под горой гнева, которая наполняла все ее существо. Потому что, если Этьен не выживет, она, по крайней мере, сможет отомстить, сделать именно то, чего он так отчаянно желал. По крайней мере, Эмберлин сможет все исправить.

По крайней мере, сможет уничтожить того, кто заставил их всех страдать.

Малкольм не двигался с места, слишком ошеломленный, чтобы как-то отреагировать, когда пылающая девушка наклонилась к нему и прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Если я отправлюсь в ад, ты последуешь за мной.

С этими словами Эмберлин покачнулась и бросилась прямо в огонь, крепко обхватив Кукловода. Он сопротивлялся, размахивая руками. Боролся изо всех сил, когда Эмберлин потянула его к полыхающему пламени, отчаянно желая увидеть, как он сгорит.

Она не отступала, продолжала упрямо делать все возможное, чтобы удержать хватку. Но затем Малкольм извернулся и ударил ее кулаком в висок. Мир вокруг Эмберлин начал расплываться, а рот открылся в попытке сделать вздох. Ее тело изогнулось, а в глазах вспыхнули искры, словно столкнулись звезды, когда она с грохотом приземлилась на сцену – на то немногое, что еще не поглотила разрушительная стихия. Прежде чем ее сознание прояснилось, прежде чем Эмберлин успела подняться на ноги, Малкольм надавил тяжелыми коленями ей на грудь. Она почувствовала, как нити проклятия обвились вокруг ее слабого тела и прижали руки к бокам.

– Хватит! – взревел монстр, пригвоздивший ее к полу. Эмберлин посмотрела на его окровавленное лицо, на обожженную кожу, от которой исходил запах едкого дыма, и на опаленные волосы, грозившие задушить ее. Малкольм наклонился к ней и повторил низким, рычащим голосом: – Хватит. С меня хватит. Ты разрушила все, чем я являюсь. И поэтому, дорогая Эмберлин, я заберу все, чем являешься ты.

Эмберлин сражалась с оковами, но у нее не получалось победить их и вырваться. Они оказались слишком тяжелыми. Отчаяние отразилось у нее на лице, когда Малкольм пригнулся к ней.

– Ты уже сделал это, – выплюнула Эмберлин.

Но Малкольм не обратил внимания на ее слова и вместо этого прошептал ей на ухо:

– Это может быть больно, моя прекрасная принцесса.

Последнее, что помнила Эмберлин, – это лицо чудовища, которое тянулось к ее горлу, в окружении пламени.

Глава XXXIII. Дом

Малкольм ошибся. Больно не было.

Последними остатками сознания Эмберлин понимала, что происходит. Она знала, что проклятие сходит с ее тела, словно кожа с туши дикого зверя. Знала, что ее жизнь угасает.

Но... нет, было не больно. Только пришло облегчение. Словно она погрузилась в теплую ванну после долгих лет, наполненных холодом, от которого ломило кости. Словно в груди притупилась сильная боль, о существовании которой она и не подозревала до тех пор, пока та не утихла.

Словно вся боль испарилась, позволяя сделать живительный вдох.

Эмберлин закрыла глаза и погрузилась в сон, пока ее душа отделялась от тела. Беззащитная. Обреченная. Эмберлин исчезала, а следом исчезала и сцена. Огонь и разрушения, залитое кровью лицо Малкольма и его злобные глаза, запах дыма, дерева и горящего театра – все это растворилось в пустоте. Стало ничем, когда разум Эмберлин покинул реальность.

Разрозненные образы проносились у нее в голове, собираясь воедино как раз вовремя, чтобы она успела их увидеть перед своей смертью. Словно незнакомка в толпе, она наблюдала за представлением давно забытых воспоминаний, которые, казалось, помогали ей погрузиться в вечное безмолвие.

Ее дом, окруженный струйками дыма из трубы на фоне сгущающегося сумеречного неба. Пустынная улица тихого городка, по которой с шуршанием пробегали хрустящие красные листья. Запах соли и звуки смеха в воздухе, когда она гуляла с друзьями, – их лица тоже постепенно прояснялись, – когда они отправлялись на пикник к морю, испытывая восторг, какой может предложить только молодость и свобода.

Ее спальня. Рыжий кот свернулся калачиком у нее на груди; его мех источал слегка землистый аромат, а ласковое мурлыканье отдавалось в ее груди.

Ее мама – с такими же рыжими, как у нее самой, волосами и голосом, похожим на шум океана, колышущегося под теплым ветерком, – лучезарно улыбалась, пока учила свою дочь исполнять пируэты. Ее отец, чья всклокоченная борода царапала щеку, кружил ее в воздухе, пока не закружилась голова, и смеялся, пока не кончилось дыхание.

Когда-то у нее была сестра. Флориса. Теперь она вспомнила и ее, и ее браслет на запястье, еще не подаренный Эмберлин. Она запустила яйцом во Флорису, чтобы выгнать ту из кухни, и от этого воспоминания Эмберлин охватило сестринское раздражение, которое хотелось бы ощутить снова.

Ее сердце разрывалось на части, пока она, находясь где-то в темноте, вспоминала о жизни, которую давным-давно потеряла. Она была уверена, что слышала, как оно разбилось, будто стекло в другом конце коридора, когда украденные Малкольмом воспоминания вернулись, чтобы напоследок предстать перед ней.

Ее семья. Ее друзья. Ее жизнь.

Но она не пыталась вырваться из окутавшего ее темного тумана. Потому что постепенно ее воспоминания сменялись новыми видениями.

Розалин свернулась калачиком в кресле, держа на руках ерзающий сверток. Алейда откинула голову назад и заливисто смеялась, играя со своими младшими братьями и сестрами. Мириам в нелепо огромной шляпе ехала в поезде, изрыгающем клубы дыма. Анушка стояла на площади Москрата и со слезами на глазах смотрела на величественный дворец с башнями. Ида на цыпочках проходила мимо шеренги детей в танцевальных костюмах, обучая их правильно вытягивать руки и тянуть носочки на ногах, в то время как женщина, с которой она танцевала на балу, прошедшем, казалось бы, целую вечность назад, наблюдала за ними. Джиа находилась в своем убежище, окруженная собаками с виляющими хвостами. Грейс вернулась на сцену, как на свою собственную, и ее свирепый взгляд завораживал публику, которая не могла ничего поделать, кроме как обожать ее.

Эмберлин вернула им все это. Давала им шанс воплотить в жизнь свои мечты. Она была эгоисткой, но теперь могла все исправить.

Не имело значения, что ее существование заканчивалось. Именно благодаря ей сестры могли вновь обрести жизнь, которую заслуживали, потому что их хозяин погибал в огне вместе с Эмберлин.

На самом деле это единственное имело значение. На самом деле именно это, прежде всего, и принесло покой сердцу Эмберлин, когда видения и воспоминания начали меркнуть.

Когда она почувствовала, что проваливается в темноту.

Падает.

И падает...

– Эмберлин!

Голос звучал откуда-то издалека.

– Эмберлин, НЕТ!

Ее глаза тут же распахнулись, и она так резко схватила ртом воздух, что спина выгнулась дугой, а тело пронзила боль. Воспоминания, кружившиеся вокруг нее, словно падающие снежинки, начали постепенно таять. Внезапно она пришла в себя. Вернулась к образу скрюченной девушки, умирающей на охваченной огнем сцене. Эмберлин уставилась на треснувший потолок над собой, на клубящееся перед глазами пламя, и ее легкие мгновенно наполнились дымом. Так же медленно холод, охвативший ее тело, сменился сильным, всепоглощающим жаром, который и заставил ее пошевелиться. Призвал ее проснуться с такой силой, которую она больше не могла игнорировать.

Ее тело затряслось, и она со стоном перевернулась на бок. Театр закружился перед глазами, как и ее голова. Она застыла. Оцепенела, когда к ней пришло осознание. Она издала безнадежный, отчаянный крик, когда Алейда, пошатываясь, поднялась на ноги.

Она вернулась, чтобы найти Эмберлин, и бросилась на Кукловода, который решил встать позади нее с искаженным от ярости лицом.

Глава XXXIV. Глупцы, смеющиеся на земле, будут рыдать в Аду^[11]

– Алейда, сзади! – попыталась закричать Эмберлин, но ее голос оборвался из-за резкого кашля, сковавшего легкие. На лбу Алейды выступили капельки пота, когда она, сгорбившись, шагнула к Эмберлин, словно проклятие вот-вот завладеет ею. Малкольм выпрямился во весь рост, устремив на Алейду взгляд, полный неизмеримой ярости.

Эмберлин могла только направлять и с отчаянно бьющимся сердцем наблюдать за происходящим. Алейда повернулась, подняв руки в защитном жесте, а Малкольм направился к ней. Он даже ни разу не дрогнул, хотя язычки пламени лизали его кожу.

– Нет! – прохрипела Эмберлин. Она попыталась встать, чтобы защитить Алейду, но тело до сих пор ее не слушалось. Она попыталась закричать, когда Малкольм протянул к ней руку...

Тут из огня выскочила фигура со скоростью пули и столкнулась с ним. Они вдвоем сцепились в схватке, сопровождавшейся рычанием и скрежетом ногтей, и Кукловод тяжело приземлился недалеко от Алейды. Сцена под ним раскололась, как от удара молнии, пронзившей дерево.

– Этьен! – Эмберлин едва не задохнулась, когда ее сознание прояснилось, и она узнала фигуру. Он был жив! Надежда вспыхнула в груди при виде ее любимого, юноши, который боролся за нее до самого конца. Но облегчение быстро сменилось ужасом, когда она поняла, что именно слышит сквозь ревущий огонь.

Крики Этьена.

Его кожа распалась на частички пыли, превратилась в клубящийся дым и тени на каждом участке, куда попадал свет от пламени. Но Этьен все равно продолжал бороться. Все равно цеплялся за Малкольма, корчась и извиваясь, хватал его снова и снова, даже когда его руки растворялись, а горящий взгляд таял прямо на глазах у Эмберлин.

– Убирайся! – закричал он, пытаясь удержать воющее чудовище. Эмберлин заколебалась, шагнула вперед и потянулась к нему, отчаянно желая помочь. Но Этьен издал еще один вопль и толкнул брыкающегося Малкольма на пол сцены. Его кожа полностью распадалась на части. – Уходи, Эмберлин! Прочь!

Грудь Эмберлин содрогалась от рыданий. Она отшатнулась, но знала, что должна послушаться его. Знала, что он борется изо всех сил, чтобы спасти ее, что его любовь к ней превыше всего. Она должна была сбежать – хотя бы ради него. Она выпрямила свое ноющее тело и наклонилась, чтобы схватить Алейду за запястье.

Эмберлин потянула ее за собой и покрутилась на месте в поисках просвета, любой щели в возвышающейся стене грохочущего пламени.

– Там! – крикнула Алейда, указывая на место, куда пламя еще не добралось. Прямо у края сцены, за которой мерцал призрачный образ зрительного зала. Только Эмберлин и Алейда шагнули к сужающемуся просвету, как над их головами раздался еще один оглушительный треск. Доски, мешки с песком и заброшенные декорации рухнули вниз.

Хрупкий деревянный пол задрожал от упавшей на него тяжести, а сцена под ногами заскрипела. Наконец, не выдержали и стропила.

– Вперед! – закричала Эмберлин.

Она потащила Алейду к закрывающемуся проему в стене огня. Они вместе выпрыгнули в безопасное место как раз в тот момент, когда сцена в последний раз содрогнулась и обрушилась, увлекая за собой Малкольма и Этьена, издавшего гортанный рев.

Эмберлин приземлилась в проходе, на мгновение споткнувшись. Из ее горла вырвался крик, когда она услышала очередной крик ее теневого юноши. Но Алейда крепко схватила ее и снова поставила на ноги. Огонь и жар бушевали вокруг, а весь зрительный зал, казалось, сотрясался и дрожал. Пламя поднималось все выше и выше, словно преисполнившись уверенностью в себе. Завитки дыма тянулись к потолку, пока Алейда и Эмберлин, пошатываясь, пробирались по проходу к выходу и уворачивались от кусков каменной кладки, которые разбивались вокруг них, словно сброшенные бомбы.

Что-то щелкнуло у них над головами, и этот звук эхом разнесся по залу.

– Осторожно! – закричала Эмберлин.

Она бросилась к Алейде, и они обе, кувыркаясь, полетели на ряды кресел как раз вовремя – огромная люстра сорвалась с петель. Эмберлин успела лишь мельком увидеть тысячи бусин и кристаллов, низвергающихся бурным водопадом, прежде чем закатилась под одно из сидений. Она быстро прикрыла голову руками.

Люстра упала в зрительный зал с таким грохотом, будто на полной скорости столкнулись два поезда. Подземный толчок сотряс пол под Эмберлин, и на их головы свирепым дождем обрушились брызги сверкающего стекла. По театру пронесся предательский рев нового очага, и языки пламени лизнули кресла.

Наконец, Эмберлин поднялась на колени. Каркас чего-то столь величественного теперь купался в хаосе огня, а жемчужины и кристаллы разбиты вдребезги.

Эмберлин с трудом встала на ноги и схватила Алейду за руку.

– Давай же! – выдохнула она.

Она рывком подняла Алейду и, пошатываясь, потащила ее по проходу, направляясь к выходу. Легкие грозили вот-вот лопнуть, а театр перед глазами Эмберлин расплывался. Все внутри нее умоляло ее лечь. Наконец-то отдохнуть, позволить огню поглотить ее. Но она отказывалась.

Они бежали сквозь огонь, взявшись за руки.

Фауст и Мефистофель прорвались через двери, спасаясь от рассвирепевшего ада, который стремился поглотить их обоих. В коридорах, по которым они пробирались, висел густой дым. Он рассеялся, только когда они добрались до фойе, где были распахнуты двойные парадные двери, ведущие на улицу.

Держась за руки, Эмберлин и Алейда выскочили в пронизывающий ночь снегопад.

Глава XXXV. Занавес опускается

Со всех сторон звучали их имена, когда Эмберлин и Алейда вывалились в двери, преследуемые клубами дыма. Их тела были измождены, но они не сдавались, пока не пересекли навес театра, поддерживаемый мраморными колоннами, и не спустились, спотыкаясь, по парадным ступеням.

Снег и пронизывающий холод ночного воздуха мгновенно проникли сквозь танцевальный костюм Эмберлин, впиваясь в кожу острыми иглами. И в том, как они цеплялись за нее, было что-то прекрасно-дикое. Кто-то схватил ее за руку и накинул на трясущиеся плечи что-то теплое. У Эмберлин закружилась голова, и она тут же прижалась к чьей-то груди, покрытой шелком. Кто-то истерически всхлипывал где-то рядом. Ветер то усиливал, то приглушал голоса. Гул разговоров у ступеней театра наполнял воздух. Собравшиеся на улице зрители в благоговейном страхе наблюдали за тем, как пожарные сражались со шлангами и насосами, готовясь потушить огонь, бушующий за спиной Эмберлин.

Эмберлин рассеянно моргнула, пытаясь понять, что ее окружает. Ее грудь болезненно вздымалась и опадала, а легкие ныли.

Она сосредоточила взгляд на ближайших к ней девушках. Ида и Грейс. Они обе что-то говорили, по их щекам текли слезы, а на ресницах оседали снежинки. Плечи прикрывали тяжелые зеленые одеяла. Остальные сестры сидели на корточках позади них, стараясь быть ближе к Эмберлин; они обнимали Алейду и плакали от облегчения, что они обе живы. Ранены, но живы.

Эмберлин обнаружила, что ее щеки тоже мокрые, а слезы до сих пор прочерчивают дорожки по ее лицу.

– Не стоило останавливаться, – с трудом выдавила она, и ее легкие болезненно сжались от напряжения. – Вы должны были бежать как можно дальше. – Эмберлин казалось, что ее организм вот-вот откажет. В воздухе странным образом сочетались запах дыма и бодрящей зимней свежести.

– Мы думали, ты идешь прямо за нами! – воскликнула Розалин дрожащим от волнения голосом и прижалась лбом ко лбу Эмберлин. – Неужели ты думала, что мы тебя бросим? Не будь идиоткой! Какого черта мы бы так поступили?

Эмберлин открыла рот, чтобы рассказать сестрам о случившемся, но тут ее тело содрогнулось от боли. Ее словно пронзил электрический разряд. Спина выгнулась дугой, и она задохнулась. Сестры зашипели от боли одновременно с ней. Вокруг них закружился снег, они все дрожали, тяжело дыша, а затем...

Пришла легкость.

Только так Эмберлин могла описать это ощущение. Как будто каменные гири, которые незаметно для нее тянули ее вниз, внезапно поднялись. Как будто струящаяся по венам темнота исчезла в мгновение ока, в тот самый момент, когда солнце коснулось горизонта и начал заниматься тихий рассвет. Ее голова кружилась из-за потери дезориентации, но она все же сосредоточилась на своих сестрах и увидела, что они дико озираются по сторонам.

– Что это было? – спросила Мириам, и ее голос дрогнул.

Эмберлин не сдержала резкий смешок, от которого у нее перехватило дыхание. Нежность и облегчение охватили ее, слезы еще сильнее покатились по щекам, и она повернулась к сестрам. Посмотрела на каждую из них и дрожащим голосом ответила:

– Малкольм мертв, – сказала она. Грудь ее сдавило от произнесенных вслух слов, но она держалась с прямой спиной. – Малкольм Мэнроу мертв. Все кончено, – повторила Эмберлин, и у нее на губах заиграла улыбка. – Мы выжили. Мы свободны.

Сестры уставились друг на друга, словно в выражениях лиц, перепачканных сажей и слезами, пытались найти подтверждение тому, что Эмберлин говорила правду. Их рты раскрылись, когда они заглянули внутрь себя, проверяя контроль над своими конечностями, своей кровью, столь чудесно не зараженной тьмой Малкольма. Они обняли друг друга, притягивая к себе ближе и находя в этом утешение.

Внезапно осознание свалилось на нее с тяжестью камня, и Эмберлин отвлеклась от сестер. Она поерзала на снегу, чтобы повернуться и заглянуть внутрь театра. Этьен все еще не появился, и ее паника достигла высочайшего пика. Без предупреждения Эмберлин встала, ноги ее подкосились, но она заставила себя двигаться. Пошатываясь, сделала первые несколько шагов к пылающему театру, но чьи-то руки схватили ее.

– Что ты делаешь? – услышала она голос Грейс у себя за плечом.

Эмберлин попыталась оттолкнуть сестер и сделать еще один шаг.

– Этьен все еще там. Я оставила его, я... я должна вернуться!

– Нет, Эмберлин, это слишком опасно! – всхлипнула Алейда.

Эмберлин зарычала, из последних сил вырываясь из хватки одной из сестер; каждый ее мускул невыносимо болел от усилий.

– Ты не понимаешь, – со всхлипом прошептала она. – Если проклятие снято, он снова может стать цельным. Стать настоящим. Если выкарабкается, он переживет это!

Из фойе театра донеслись торопливые, прихрамывающие шаги, и Эмберлин замерла на месте. Сердце ее бешено заколотилось, в груди разболелось с новой силой. Она смотрела, как на улицу выходит окутанная тьмой фигура в обрамлении дыма и огня. Она остановилась на пороге, осматриваясь.

Эмберлин всхлипнула и выдохнула его имя:

– Этьен.

Он поймал ее взгляд.

Облегчение, страх и радостное возбуждение обрушились на нее одновременно. Сестры, словно не веря своим ушам, прошептали его имя. Этьен стоял, обхватив себя руками, словно раненый; из ран на голове текла кровь. Но он все равно улыбался. Он все еще был цел.

– Он жив. Он выбрался, – прошептала Эмберлин. При виде улыбки Этьена ее сердце дрогнуло, уголки рта приподнялись, а из груди вырвалось рыдание. Он каким-то образом пережил пожар. Пережил и смерть Малкольма.

Эмберлин снова попыталась подняться на ноги, но горящие легкие запротестовали.

Теперь они с Этьеном могли быть вместе.

Они могли бы познакомиться с миром, отправиться в путь, взявшись за руки и оставив этот проклятый театр позади. Почувствовать снежинки на их языках. Погулять по мелководью, где плещется необъятный океан. Его улыбка сияла бы в лучах солнца, когда они поселятся в горах. Его пристальный взгляд был бы прикован к ней, а большой палец касался ее губ.

Не обращая внимания на протесты сестер, Эмберлин, пошатываясь и спотыкаясь, направилась к нему. Когда он приблизился к парадным дверям, она с улыбкой протянула ему руку, и его глаза загорелись.

Они могли бы получить это. Они могли бы получить все.

Эмберлин издала еще один вздох облегчения, когда Этьен вышел из Театра Пламени и поставил ногу на мраморную площадку.

Он остановился. Эмберлин сделала то же самое, и ее улыбка погасла. Лицо Этьена потемнело. Он перевел взгляд с Эмберлин на небо.

– Нет, – прошептала она. Внутри нее все сжалось еще до того, как она успела осознать происходящее. Еще до того, как лунные лучи рассыпались по его лицу.

Его кожа превратилась в частицы пыли и дым.

Этьен быстро отступил назад, в безопасность театра и подальше от света луны. Но его кожа продолжала распадаться и исчезать. Он оглядел себя, нахмурился и убрал руки от живота.

Когда он открыл смертельную рану, Эмберлин почувствовала, как паника вытесняет облегчение.

Без проклятия Малкольма, способного собирать его по кусочкам, Этьен начал превращаться в пепел – с таким-то избитым и израненным телом.

Радостное возбуждение, которое Эмберлин испытывала всего несколько мгновений назад, сменилось болью. С ее губ сорвался тихий стон. Этьен снова встретился с ней взглядом, и в его глазах цвета расплавленного металла горели сожаление и страх. Кожа покрылась пузырями и шелушилась.

– Нет, Этьен! Ты не можешь! Ты не можешь оставить меня! – закричала она и бросилась вперед, чтобы хоть что-нибудь сделать. Она не знала, что именно, но должна была что-то предпринять. Удержать его, чтобы он не распался на части. Позволить своему огромному горю и гневу превратить его в единое целое и залечить все раны. Что бы ни случилось, он не мог оставить ее одну в этом мире. Близнец ее темной души не мог умереть.

Этьен лишь улыбнулся ей в последний раз, глядя, как Эмберлин направляется к нему так быстро, как только позволяли ее пылающие легкие, и тянет кончики пальцев, чтобы схватить его.

– Продолжай танцевать, Эмберлин, – услышала она слова Этьена, прежде чем его унесло ветром. Эмберлин упала на колени, оставшись наедине лишь с дымом и пылью.

Подняв руки, словно в молитве, Эмберлин смотрела на то место, где только что стоял Этьен. Мир позади нее затих, став свидетелем ее потери. Она ничего не могла сделать, кроме как машинально обхватить себя руками, чтобы не упасть. Странный звук вырвался из ее горла, и она обмякла, мысленно возвращаясь к последней ночи, которую они провели вместе. Как он чуть было не озвучил правду, которая повисла между ними невысказанной, но которую она не позволила ему сказать. В тот момент она не могла вынести его слова.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала она в темноту.

Эмберлин стояла на коленях в окружении мрамора, а вокруг нее печально падал снег.