Александр Слепаков

Порно для маленьких

Первая книга из серии

В СУМЕРКАХ СОЗНАНИЯ

© А. Слепаков, текст, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2022

Слово «мир» в русском языке имеет два основных значения: населенные пространства и отсутствие войны. Не только во втором, но и в первом значении мир всегда послевоенный, ведь у начала любой космогонии лежит военный конфликт. «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них...» (Откровения Иоана Богослова), это только один из примеров. Каждая космогония является не просто описанием строения мира, а рассказом о столкновении, сюжетом, историей.

Следующие две книги, первую из которых ты держишь в руках, являются продолжением событий, описанных в трилогии «Повесть о советском вампире». Все начиналось на хуторе Усьман, когда советский человек Василий Фролов встал из могилы и, к ужасу партийной организации, пил кровь односельчан. Так совпало, что на хуторе в это время оказалась Тамара Борисовна, городская женщина, преподавательница университета. Кто такая Тамара Борисовна на самом деле, выяснилось позже, когда она встретила Фролова. Оказалось, что у нее великий дар успокаивать, утишать зло, большая неожиданность для нее самой. Но кто же она? Не одно ли из воплощений древней Богини ночи, Купальницы, жены Бога, связующего Землю с Небом? Та самая, у которой, по свидетельству поэта, «Месяц под косой блестит...» Вот она и спасла Фролова, а он, кстати, совсем не был в восторге от свалившегося на него вампиризма. Проводила туда, где глубоко под землей пребывают неживые люди.

Тамара Борисовна – Орфей с обратным знаком. Он мужчина, она женщина. Он музыкант. Она ученый, экспериментатор. Он сошел в царство мертвых, чтобы вывести оттуда женщину, она – чтобы проводить туда мужчину.

Оказалось, там таинственные, странные какие-то коридоры, где иначе течет время. А дальше, глубже – подземные... «озера, моря да еще всякие пещеры, да еще такие места, которые мы себе и вообразить не можем. Кто там живет и что там живет – одному Богу известно. Мы видим свою деревню – контора, гараж, улица... А не видим, что над этим всем в небесах тоже кто-то живет. А под землей целый мир в сто этажей. Так-то, дорогие мои! А мы посерединке с нашими свинарниками, домами, полями...» как говорил один монах.

Потом, правда, Фролову пришлось вернуться, чтобы защищать Тому от человека с «крокодилом в голове», генерала Снегирева. Защищать Тому и своего ребенка, поскольку Тома была беременна. Еще Фролова просили помочь хорошие люди, военные. А как им отказать, это же свои, Фролов сам фронтовик, советский офицер, отказывать, как говорится, не приходится. Снегирев планирует государственный переворот, большую войну и на Западе, и на Востоке, его нужно остановить. Так Фролов оказался в Польше примерно за месяц до введения там военного положения зимой 1981 года.

Кризис благополучно разрешился, Фролов вернулся в глубокие подземелья, но Тому связь с вампиром изменила навсегда, разбудила присущую ей природу. «Ты никогда не разучишься видеть в темноте», – сказал ей как-то Фролов, и это оказалось правдой.

Еще была вампирица Сильвия Альбертовна, Тома помогала ей в трудное время, Сильве удались перемены, ночные прогулки сделались не нужны, но и она не раз и не два помогала Томе, что мог бы подтвердить генерал Снегирев, если бы остался жив.

Тома родила мальчика, а другая женщина в Польше – девочку.

А монах был прав, утверждая, что и в небе кто-то живет. Не только в небе, но и дальше, в других мирах, люди живут не только на Земле. Об этом пойдет речь в следующих двух книгах, первую из которых, как я уже говорил, ты держишь в руках. Ведь космогония – в сущности, знание о том, кто населяет разные пространства.

Границы пространств – предмет конфликта, война продолжается, счастливой дороги тебе, читатель.

Глава 1

Сон

Борису снится, что его кто-то зовет на помощь.

Вокруг темно, он ничего не видит, но хорошо понимает, что зовут именно его, во сне это не кажется странным. Ведь он несет ответственность, обязан защищать. Во сне он знает, что к этой войне никто не готов так хорошо, как он. А это именно война. Те люди представляют Бориса чем-то вроде червячка для птички. Это будет большой сюрприз, когда окажется, что червячок железный и очень сильно несъедобный.

Борису снится, что его кто-то зовет на помощь.

Такие звуки издают насекомые или электронные устройства. Хотя по энергии, по интонации похоже на крик.

Может ли кричать устройство, машина? Конечно, может. Электричка, например, или подводная лодка. Электричка кричит, будто хочет своим появлением вызвать панику, подводная лодка как бы призывает страшно удивиться. А крик, который слышит Борис, имеет совсем другой смысл – я здесь! Даже, скорее – я есть. Я есть! А мне угрожает небытие. Как и тебе, кстати. Это достаточный повод, чтобы кричать.

Может ли устройство звать на помощь? Во сне это представляется вполне возможным, совершенно не кажется странным.

И все-таки что это? Они это – кто?

Борис никогда их не видел, и раньше они никогда не звали на помощь. Все-таки это не электроника, а, скорее, живые существа. Первый крик высокий и резкий. Второй тоном пониже и покороче. Как будто ответ самому себе или подтверждение. Как мы говорим – вот именно. Потом короткая пауза. И опять первый крик и второй. Но каждый раз чуть по-другому.

Сам звук больше похож на сигнал, такое ощущение, что они все-таки неживые. Или не совсем живые. Или живые и неживые одновременно. Или живые, но как-то иначе, по-другому, не так как люди. Существа, у которых жизнь и смерть не исключают друг друга, а присутствуют одновременно.

А вот это уже кажется Борису странным. Даже очень странным! Как это жизнь и смерть не исключают друг друга?

И все-таки кто это кричит?

Он хочет увидеть их, но все происходит в такой темноте, что увидеть нельзя. И вдруг темнота почему-то становится проницаемой. Причем точно дело не в появлении источника света, просто для глаз Бориса темнота перестает быть препятствием. Что тоже кажется очень странным. Очень странным! Никогда такого не было.

Перед ним мелькает довольно жуткая морда, какие-то перепонки, от неожиданности он просыпается.

Глава 2

Летучая мышь

Кто первый проснулся, тот поливает цветы.

Если первый проснулся Борис, значит, это он и поливает.

В жару поливать цветы нельзя, они сгорят. Поэтому именно ранним утром, причем обильно. Борис проснулся около четырех часов утра и понял, что спать больше не будет. Свой сон помнил как-то неясно, скорее общее эмоциональное состояние, чем конкретные детали.

Когда человеку восемнадцать лет, он обычно спит крепко и долго.

Долго – когда можно.

А можно довольно редко. В будни к восьми на занятия в университет. По субботам к восьми на тренировку. Рапира. Спортивная школа на углу Крепостного и Энгельса, пардон, Большой Садовой. Когда-то в Европе рапира была оружием студента. Теперь студенты ходят без рапир. Оружие, если уж, по нашим временам, нужно другое. Не рапира, это точно. Лучше всего пистолет. Приобрести его вполне реально. Идет вторая чеченская война, Ростов-на-Дону недалеко от событий.

Но Борису не нужно оружие, он простой студент, в бизнесе никакого участия не принимает. Никого не «крышует», его никто не «крышует». У него нет денег в том смысле, что нет больших денег. И нет долгов в обе стороны: ни кто-то ему, ни он кому-то. То есть он, как говорится, не при делах. Можно, конечно, его застрелить, но зачем? Так что защищаться особенно не от кого.

Вчера сдан экзамен по органической химии. Страшный экзамен. Ночь перед ним была короткой, рассвет наступил на теме «Азотосодержащие вещества и высокомолекулярные соединения».

Полученная четверка вполне удовлетворяла нечестолюбивого Бориса. Он вообще не осознал еще, что этот период его жизни, то есть учеба, является частью какого-то большого предприятия, называемого жизнью.

Что он готовит себя к «поприщу» и так далее. Конечно, понимал, что это так и есть, он же не идиот, и перед глазами пример родителей, оба доктора наук, а папа вообще выдающийся. Но это понимание существовало как фон, а не как повод сдвигать горы с места. «Взрослость» в этом смысле еще не наступила.

Когда страшный экзамен уже позади, тебя охватывает счастье с привкусом апатии.

Пиво, которое ты пьешь с сокурсниками, кажется напитком богов, но яркий солнечный свет приходит слегка отстраненный, деревья на улице Пушкинской делают вид, что видят тебя впервые.

Бодрствование, как и сон, понятие до определенной степени относительное. Когда человек спит, что-то в нем не спит. Так же и в бодрствовании какая-то маленькая часть тебя не только спит, но даже видит сны. Эти сны являются частью действительности, которая без них выглядела бы совершенно иначе. Стала бы похожа на зеркало, из которого глядит лицо совершенно незнакомого человека. Немного неприятно.

К тому же недавнее прошлое продолжает переживаться в настоящем, и ты по-прежнему сдаешь этот экзамен, хотя и сдал его несколько часов назад.

Сидишь в своей комнате, читаешь книгу. И постепенно сон отвоевывает тебя у реальности. Ты засыпаешь одетый, а когда просыпаешься, то уже только для того, чтобы раздеться и лечь в постель.

Но в четыре часа утра ты встаешь, потому что сна больше нет. И выходишь на балкон поливать цветы. Ведь ты проснулся первым.

На балкон можно попасть из кухни, никого не разбудив.

Ночь уже прошла, и солнце где-то там встает. Но тут еще присутствуют остатки сумерек, тут не темно, но еще и не светло. Вода из лейки льется на растения в керамических горшках. На листьях появляются маленькие прозрачные горошины, растения, наверное, думают, что пошел дождь.

И тут Борис увидел его.

Оно забилось за цветочный горшок с кактусом, стоящий у стены. Между горшком и стеной маленькое пространство, и видно, что там кто-то сидит. Точно не птица, а что-то очень странное. Борис отодвинул горшок, оно не двигалось. Черное, все в больших складках. Голова задралась вверх, и на Бориса смотрит лицо. Оно немного напоминает морду собаки, такой, как, например, у соседа снизу Виктора Петровича. Но верхняя губа, слегка задрана, два передних зуба торчат грозно, а глаза смотрят безжизненно, как пришитые бусинки. Оно не издает никакого звука, а только смотрит на Бориса и щерит открытую пасть с торчащими вперед двумя клыками, чтобы Борис испугался.

Может, оно что-то себе повредило, и не могло... уползти, улететь? Оскаленная пасть и показанные зубы совершенно не пугали, Борис уже понял, что это – летучая мышь. Просто летучая мышь. Но раньше он никогда не видел летучей мыши с такого расстояния. А вид у нее реально страшный. Она какая-то голая, ужасно уродливая с этими торчащими вверх ушками. С оскаленными зубами. С жуткой инфернальной мордочкой. Люди часто боятся вещей совершенно безвредных. А летучая мышь, вдобавок, существо ночное. Не из нашего мира, что само по себе уже страшно, так как подтверждает существование этого не нашего мира.

Но Борис совсем не испугался, а, наоборот, решил, что оно попало в беду, нуждается в помощи, и сочувствовал ему совершенно так же, как сочувствовал бы голубю или котенку. Даже больше. Как существу, с которым его, Бориса, связывает что-то большее, чем простая жалость. Как будто он мог быть связан с этим комочком ночного кошмара чуть ли не родственной связью.

Оно вызывало у Бориса очень странную вполне отчетливую острую симпатию, уважение, ощущение родства, как будто он сам в какой-то степей был большой летучей мышью. И оно вроде бы тоже почувствовало, что Борис не чужой. Перестало скалиться, закрыло пасть и смотрело теперь на Бориса спокойно, то есть вообще без всякого выражения, как мертвое.

В коридоре рядом с кухней мелькнул мамин халат. Мама поможет. Она, в конце концов, зоолог, в психологии животных разбирается очень хорошо, раз написала об этом несколько книг. Интересно, что подняло ее в такую рань?

Борис заглянул на кухню:

– Мам, иди сюда.

Она вышла на балкон, обернулась в сторону, куда указывал кивок Бориса, посмотрела. Потом наклонилась, взяла его в руки, оно вело себя совершенно спокойно, вообще без паники. Мама расправила по очереди его руки-крылья. Кожаные перепонки, как будто ножницами вырезали.

Борис решил, что в этом и есть главная странность. Оно похоже на мертвое. Живущее другой мертвой жизнью. Но это не испугало Бориса. А по непонятной для него самого причине вызвало именно ощущение родства. Очень хорошо осознанное. Борис наконец почувствовал удивление, что это?

Мама продолжала рассматривать это в высшей степени странное существо, потом подняла его на ладони, оно как-то пригнулось, но вдруг оттолкнулось и взлетело, причем так быстро, что Борис только успел увидеть два молниеносных зигзага, прочерченных в воздухе. И оно исчезло, как будто влетело в невидимое отверстие, ведущее из нашего мира в другую реальность.

– Так оно не покалечилось? – спросил Борис. – Почему же тогда не улетало?

– У него спроси, – ответила мама.

– Может, у нее? – улыбнулся Борис.

– Нет, – серьезно ответила мама, – это был самец. Понравился тебе?

– Очень. Помогал мне поливать цветы.

– Не напугал тебя? – спросила мама, причем посмотрела как-то странно, как будто именно Борису могла со стороны этого существа грозить опасность.

– Сначала я его напугал, но потом он успокоился, – Борис был под впечатлением. – Но почему он все-таки прилетел на наш балкон? Я думал, он не может улететь. А теперь не понимаю, что его тут держало.

– Может, ушибся, потом отошел, – предположила мама. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– А я при чем? – спросил Борис, – я точно не ушибся.

– Ни при чем, конечно, – у мамы был задумчивый какой-то вид.

– А ты почему встала в такую рань?

– В какую рань? – удивляется мама. – Восьмой час.

Теперь удивляется Борис. Поливка цветов – это десять минут максимум. Он что три часа рассматривал летучую мышь? Не может быть.

– Что такое?

– Ничего особенного, – Борис слегка смущен, – наверное, я перепутал в темноте часовую и минутную стрелку. Доброе утро, мама.

Глава 3

Царь летучих мышей

Тамара Борисовна Иевлева не взяла фамилию мужа, оставила свою. Гущин не возражал.

Мальчик родился двенадцатого апреля 1982 года, в день космонавтики.

Девочка родилась восьмого марта 1983 года.

Потом Иевлева и Гущин решили, что праздников еще много, например, день работников связи, Новый год и так далее, и что двух детей им достаточно.

Июнь 2000 года, мальчику восемнадцать лет. Странные обстоятельства, в которых он был зачат, никак не отразились на его развитии. К счастью, он не унаследовал проблем своего настоящего биологического отца. Очень больших проблем. Совершенно нормальный ребенок, без всяких отклонений. Учился на четверки, занимался спортом, но без перспектив стать чемпионом.

Зато и склонностей к мистике никаких. На радость маме. Мыслей не читает, в снах не приходит, сквозь стены не видит. Обычный мальчик. Открытый, веселый, добрый. Сестру очень любит, всегда в курсе всех ее дел. Домашний, понятный. Другим родителям, может быть, хотелось, чтобы их сын чем-то страстно увлекался. Выиграл бы городскую олимпиаду по химии или шахматный турнир. Но он не выиграл. Даже не участвовал. Или сыграл бы на скрипке что-то виртуозное. Чтобы у всех отпала челюсть. Но он не сыграл, и челюсть не отпала.

Пока все шло хорошо.

Но появление летучей мыши маму сильно встревожило. Что это летучая мышь так заинтересовалась Борисом? С какой стати? Что в нем такого привлекательного для летучей мыши? Не папина ли наследственность? Эти конкретно существа не питаются кровью, но все равно с Василием Фроловым, настоящим Бориным отцом, их связывает очень древняя общность природы. Неужели Борис все-таки унаследовал эту природу? И он совсем не обычный мальчик, как казалось? И опять придется стать лицом к лицу со всем этим?

Борис обратил внимание, что, когда мама брала странного ночного зверька в руки, он совершенно не испугался. Не пробовал отодвинуться к стене, как-то избежать маминых пальцев. Как будто он и мама были старыми знакомыми.

Борис не удивился, он хорошо понимал, что мама у него не простая.

Хотя эту тему в семье стараются обходить молчанием, и мама сама всегда ее обращает в шутку, но Борис знает, что, если у него что-то болит, мама будет прикладывать руку, и рука станет горячей, как будто ее держали на чайнике.

И что об этих ее причудах строжайше запрещено кому-то рассказывать. Мама не располнела, как ее подруги, она стройная, красивая, и на улице все на нее смотрят. Мама сильная. Тяжелые чемоданы она несет легко и грациозно. Папе не дает, у него была травма позвоночника.

Мама видит в темноте.

Борис еще ребенком обратил внимание, что мама не зажигает свет, когда он обязательно бы зажег. Ночью в коридоре совершенно темно. В темноте легко наткнуться на столик с телефоном. Папа всегда зажигает свет. Мама – никогда. Не из экономии, это совершенно на нее не похоже. Однажды поздним вечером папа уронил в траву ключи от машины. Там была тень от машины и еще кусты отбрасывали тень, и папа долго искал ключи и не мог найти. Подошла мама и сразу подняла их. Не искала ни секунды. Борису было двенадцать лет. Он тогда спросил, видит ли она в темноте? Мама сказала, чтоб он не обращал внимания, и что все люди разные.

И еще маме нельзя говорить неправду. Она сразу понимает, что ей врут.

Папе врать можно. Он готов поверить во все, что мальчик скажет. Но папе врать незачем. Он никогда не становится в позицию критика. Даже если ты сделал что-то действительно стыдное и плохое, папа будет тебе сочувствовать, понимая, что ты сам не рад. И будет стараться помочь, предлагать разные способы выхода из ситуации. Но в принципе врать ему можно.

А маме бесполезно. Она сразу начинает смеяться.

Итак, появление летучей мыши маму очень сильно встревожило. Она расспрашивала Бориса, как он себя чувствует, как будто летучая мышь могла ему как-то навредить. Старалась быть недалеко весь день. Взяла с собой за покупками.

Готовили обед, потом вместе этот обед ели. Борису показалось, что мама незаметно присматривается к нему, к тому, как он ест. И как будто прислушивается к его словам, к его интонациям... внимательней, чем обычно.

Потом мама сказала, что хочет прогуляться по Пушкинской, и чтобы Борис составил ей компанию. Они пошли в сторону университета, как-то машинально.

Мама рассказывала про летучих мышей очень интересно.

Что они ночью охотятся на насекомых, и, если бы не они, нас бы давно сожрали комары. Причем умеют хватать насекомых на лету, кружат вокруг фонаря и питаются комарами и мотыльками, летящими на свет. Спят, повиснув вниз головой, и умеют прятаться так удивительно, что люди их почти никогда не видят.

А для того, чтобы так прятаться от людей, надо людей неплохо знать и понимать.

И получается, что эти летучие мыши довольно умные.

Они хорошо знают, где границы человеческого мира, и стараются эти границы не нарушать.

Но у каждой из них мозг слишком маленький, чтобы понимать такие сложные вещи. Поэтому они живут стаями, и умеют создавать сеть, в которой мозг каждой особи соединен с другими, как мы соединяем компьютеры. И так они получают довольно значительный операционный ресурс, и могут переработать много информации.

И знают о жизни не так мало, как нам кажется. Вполне возможно, что они понимают, как их воспринимает человек, по крайней мере, на уровне чувств. А может им самим человек кажется исключительно уродливым жутким существом. Вдобавок огромным. У них есть все основания прятаться.

Да, но какое отношение это имеет к Борису, и почему маму это так беспокоит?

Они дошли до университетской библиотеки.

Библиотека выглядела слегка ужасно. Штукатурка потрескалась, балюстрада и ступеньки раскрошились, из них торчала вышедшая наружу железная арматура. Как после землетрясения. Никого это особенно не смущало, студенты и преподаватели спокойно поднимались и спускались по ступенькам, курили на площадке, щурились от яркого солнца, оживленно что-то говорили, смеялись или внимательно кивали в ответ.

В двухтысячном году в Ростове-на-Дону люди привыкли к виду разрушения, оно воспринималось как норма. Все это требовало ремонта еще до того, как началось «землетрясение». А оно началось в конце восьмидесятых, и, хотя земля в прямом смысле слова не тряслась, разрушения от этого меньше не стали.

Мальчику тогда было около восьми.

Раньше за зданием библиотеки был маленький скверик. Очень уютный именно потому, что отгорожен почти со всех сторон.

Там стояла прохлада в тени больших деревьев и заброшенный фонтан порос мхом. Потом на месте этого скверика построили большой жилой дом. И правильно, наверное, хотя скверика и жаль.

Правильно, потому что в девяностые годы минувшего только что двадцатого века именно закрытость скверика от улицы, делавшая его раньше таким уютным, создала бы там зону страха. Там бы убивали, насиловали, торговали наркотиками и так далее. Там и проституцией можно было бы заниматься, если кирпичом разбить фонарь.

Но часть скверика со стороны улицы сохранилась. Мама присела на лавочку, достала сигареты. Борис взял себе, они закурили.

– Я все думаю, – сказала мама, – ты утром вроде бы перепутал часовую и минутную стрелку. Можешь мне подробней рассказать?

– Ну... мне показалось, что я встал около четырех, – начал рассказывать Борис, – а когда ты встала, была половина восьмого. Не мог же я три с половиной часа поливать цветы.

– Ну, может, ты мечтал, – предположила мама, – в твоей голове проносились образы, ты погрузился в транс с лейкой в руках.

– Не погружался я ни в какой транс, – засмеялся Борис, – я полил цветы, потом рассматривал летучую мышь, потом пришла ты. На три с половиной часа это не тянет никак.

Мама молчала. Все-таки что-то ее тревожило, так Борису казалось. Потом она сказала:

– Ну хорошо... Пусть ты поливал цветы и рассматривал летучую мышь целых двадцать минут. Я пришла на балкон в семь тридцать. Значит, ты пришел туда в семь десять. Если ты перепутал стрелки, тебе должно было показаться, что часы показывают без двадцати три. Это никак не могло тобой восприниматься как «около четырех».

– Ну а если часы показывали семь часов восемнадцать минут, например? – предположил Борис, глядя на свои наручные часы.

– Тогда, – сказала мама, – ты бы, скорее, это воспринял как «около половины четвертого». А если бы ты смотрел на часы ровно в семь двадцать, то минутная стрелка уперлась бы в четыре, но часовая была бы еще довольно далеко от двенадцати. Это бы тоже не выглядело как около четырех. А на какие часы ты смотрел?

– Те, что на кухне, – Борис тоже понял уже, что его предположение не может быть объяснением.

– На них изображена гроздь винограда, – продолжала мама. – Довольно темная. Часовая стрелка состоит из двух кругов, идиотский ажурный узор. На фоне винограда она почти не видна. Я давно мечтаю выкинуть эти часы к чертовой матери. Меня останавливает только, что их Кате подарил ее поклонник Леонид, которого я не перевариваю. И это будет выглядеть как демонстрация. Но перепутать на них стрелки ты никак не мог. Минутная стрелка там длинная. Только немного кривая, но никаких узоров.

– Ну не мог же я три с половиной часа рассматривать летучую мышь, – возразил Борис.

– Это меня и беспокоит, – сказала мама. – А вдруг мог?

А вдруг мог? Три с половиной часа!

– А она все это время рассматривала меня?

– Да, именно так, – сказала мама. – Вы больше трех часов смотрели друг другу в глаза. И оба были в трансе. Ну ты – это еще понятно. Люди сравнительно легко входят в транс. Но она, верней, он. За ним шестьдесят миллионов лет эволюции. Шестьдесят миллионов лет он учился быть собой. Оттачивал навыки, необходимые для жизненного цикла. Избавлялся от тех, которые перестали быть необходимы. Он летает лучше птиц, каждое его движение точно рассчитано на поставленную цель. Этой цели он достигает всегда, с первого раза, с минимумом усилий и риска. Его маленькое тело верно служит ему около сорока лет. Если его время пересчитать на наше, это лет примерно двести.

– Но, мама, – не выдержал Борис, – если его сорок лет – это наши сконцентрированные двести, то наши три часа – это его сколько часов? Десять?

– Да, – отозвалась мама, – может мы упрощаем, наверное, они переживают время иначе, мы ведь очень мало знаем об этом. Но ты прав. Примерно десять часов их времени он рассматривал тебя. Ты был ему очень интересен, раз он не соскучился за десять часов.

Прилетела стрекоза. Она повисла перед Борисом, и почти сразу полетела дальше. Никакой заинтересованности Борисом не проявила. В транс не впала.

Мама молчала.

Борис не понимал, чем она так обеспокоена.

Ну странно, конечно, три с половиной часа – это очень долго. Но в конце концов, чем ему может угрожать, что летучие мыши при нем впадают в транс?

– Мама, – сказал Борис, – я – царь летучих мышей, и у меня самая красивая мама на свете.

– По поводу летучих мышей... постарайся не злоупотреблять своим положением царя. Я тебе серьезно говорю.

Мама не улыбалась.

Глава 4

Из записок журналиста Григория Палия I

Прошло пять лет с того дня, когда Сильва не пришла домой. Сегодня ровно пять лет. Я не знаю, что случилось, судя по тому, что вокруг происходит, случиться могло все, что угодно.

Старый советский закон умер, нового пока что нет. Закон умер, люди посходили с ума от концентрации абсурда. Новая знать жарит шашлыки, город разрушается, водку продают в газетных киосках, даже в обувных магазинах – везде. Она постоянно должна быть под рукой, надо забыться, иначе это все невозможно вытерпеть. Без закона и почти без средств к существованию горожане быстро превращаются в каких-то папуасов. Когда-нибудь придет правитель и даст новый закон. А пока правитель тоже бухает, пьяным голосом ревет: мы победили тоталитарный режим! Впрочем, он передал власть другому. Под Новый год. Другой вроде так не бухает, но кто он – пока не понятно.

Меня Сильва отучила пить водку за почти пятнадцать лет, когда были занятия поинтересней. То есть я могу, конечно, выпить, это не сложно. Но для утешения пить точно не буду.

Бог, Ты показываешь нам кино, которое мы не в состоянии понять. Неисповедимы пути Господни, это для нас слабое утешение. На фоне наших страданий и проблем. Извини, что обращаюсь к Тебе от имени всего города. Но идея, что каждый из нас, только песчинка, совершенно незначительная среди движения больших тектонических плит, это тоже слабое утешение. Бог, мы не понимаем Тебя.

Конечно, мы еще неразвитые, я так думаю мы в самом начале человеческой эволюции, нас ждут большие изменения, и так далее. Но мы же не показываем в детском садике порнофильмы. Мы показываем сказки, которые дети в состоянии поместить в своем сознании. Почему же Ты показываешь нам порнофильмы, которые нас, маленьких, смущают, приводят в ужас. Притягивают, несвоевременно пробуждают в нас инстинкты, подавляют сознание. Какой в этом смысл, Бог? Впрочем, Тебе виднее.

А вдруг это не так, ничего Тебе не виднее, а все эти ужасы – результат случайности? Ты где-то там, у Тебя есть другие планеты, на которых ты тоже Бог, и нашими делами занимаешься от случая к случаю. Посмотрел, покарал, вразумил, но хватило ненадолго. И снова дикий абсурд, идиотские фантазии, океаны боли... И мы думаем, что такова Твоя воля. А это вообще не Твоя воля, а наша собственная – какая есть. Мы боимся друг друга и убиваем, чтобы спастись. Страх управляет нами: страх смерти, страх голода, страх одиночества. То, что нам нужно – жизнь, еда, другой человек – мы отбираем друг у друга. Страх становится базовым инстинктом, люди кидаются на людей уже без всякого смысла, просто по привычке. Нам реально плохо, и поэтому трудно поверить Тебе. Получается, что Ты пытаешься переложить ответственность на нас, а мы снова на Тебя. В результате никакого толку. И Тебе вряд ли на все это приятно смотреть. Не зря Ты хотел нас стереть, как мы стираем не получившийся текст. Устраивал потопы и тому подобное. Или Ты не устраивал потопов, а они сами устраивались? Но тогда какой вообще смысл для нас в Твоем существовании? Если Ты устраивал потопы, значит можешь их не устраивать. А если не Ты, то надежды нет, получается?

Да, но чудеса ведь происходят? В нашу реальность приходит какая-то сила из другой реальности, и бессмыслица волшебным образом прекращается. Это и есть единственное проявление Твоего существования. Но самое важное. Значит Ты есть, есть эта другая реальность, в которой Ты существуешь. И если ты до сих пор не стер нас, значит мы зачем-то Тебе нужны. Но зачем, разве нельзя как-то более понятно дать знать? Мы не понимаем. В Библии написано, что Ты нас любишь. Но почему тогда нас выгнали из Рая? Когда любят, не выгоняют. Может Тебя понесли эмоции, и Ты совершил ошибку?

Для нас это были бы плохие новости, что Ты можешь ошибаться и поддаваться порывам. Но не слишком ли много в таком случае мы от Тебя требуем, учитывая наше собственное поведение?

Мы не понимаем Тебя, Бог. Ты показываешь нам кино, которое мы не в состоянии понять. Зря я к Тебе пристаю, у Тебя точно были хорошие намерения. Ведь Бог это и есть источник хороших намерений. Но мы, получается, тоже не виноваты, если даже Ты не можешь все это устроить по-другому. Ладно, давай пока назначим виновными инопланетян.

Я так и не знаю, куда она делась. Тома считает, что она вернется. Что Сильва жива и обязательно вернется. Так Томе подсказывает интуиция. Мне трудно поверить, что нельзя было хотя бы несколько слов мне сказать, как-то передать. Я думаю, что Тому интуиция на этот раз обманывает. Но если не обманывает, Бог, неужели это было необходимо?

Глава 5

Валя

В Пятигорске на горе Машук, напротив памятника на месте дуэли Лермонтова, на дороге – гладкой, асфальтированной, покрытой густой тенью деревьев и маленькими пятнами пробившихся сквозь кроны солнечных лучей, в припаркованных «жигулях» сидит полковник Валя и смотрит на туристов.

Он одет в цивильную одежду, не в форму, что, в сущности, правильно, так как на самом деле никакой Валя не полковник, а Валя – это человек, о котором с полным правом можно сказать, что он неизвестно кто. Просто выдает себя за полковника, и многие даже военные верят, что он полковник.

Немного похож на фашиста, но это дело житейское, винить человека, что он похож на фашиста, неправильно. Мало ли какие бывают фашисты. Кто их видел много, говорит, они все разные, и вообще нельзя судить по внешности, вдруг кто-то с виду белокурая бестия, а внутри ранимый впечатлительный человек?

Валя сидит в машине, ждет, когда к нему придет Аслан. Смотрит на туристов, которые фотографируются у памятника.

Туристов привез автобус, они фотографируются, им очень нравится место дуэли Лермонтова. Отличное место дуэли. Они приехали на отдых, чтобы пить минеральную воду и поправлять здоровье.

Совсем недалеко в Чечне идет война, но тут тихо, никто не стреляет.

– Нина! – кричит мужик в белой футболке, обтягивающей торчащий живот. – Куда ты пошла?! Сфотографируйся и иди, куда хочешь!

Это его жена, думает Валя, она, наверное, искала туалет, но повернула обратно. Придется потерпеть, надо фотографироваться.

Аслан опоздал на двадцать минут. Он сел на переднее сидение. Вежливо поздоровался. Валя кивнул, тронул с места.

– Сколько ты привез? – спросил Аслан.

– У тебя сумка в ногах, – ответил Валя, – ты потом посчитаешь. Что привез, все твое.

– Нужно больше.

– Сколько тебе нужно?

– Десять миллионов.

– Ого! У тебя серьезные планы, Аслан, ты мыслишь масштабно. Но десять миллионов – это очень тяжелая сумка, мне нельзя таскать такие тяжести.

– Спина болит? – прищурился Аслан.

– Не борзей, Аслан. Я подумаю, как тебе помочь.

– Нам нужны ПЗРК.

– Это ты с военными договаривайся, – для Аслана Валя не был военным. – Я у тебя на побегушках не состою. Мое дело денег тебе передать из Москвы.

Деньги были не из Москвы, а совсем из другого города. Но Аслан должен думать, что из Москвы. Он должен думать, что нужен кому-то в Москве. Что именно в Москве кто-то хочет, чтобы Аслан стрелял и убивал.

Валя проехал мимо Провала, дорога шла с горы, по левую руку были санатории. Аслан молчал, ему не понравилось, что нельзя борзеть и что Валя не хочет быть на побегушках. Когда Валя свернул к Верхнему Рынку, Аслан спросил:

– Ты куда?

– Мне на Верхний рынок надо, – ответил Валя, – документы на машину в бардачке, я с тобой свяжусь. Скоро вообще все изменится, Аслан. Наступят очень большие перемены. И война закончится.

– Война пусть будет. Только вы бомбите. Какие перемены? Сделай в Москве, чтоб не бомбили.

– Не ссы, Аслан. Мы над этим работаем. План не поменялся. Будет, как я тебе говорил.

– Ты не ссы, я русским не верю.

– Аслан, я не русский.

– А кто ты?

– Я издалека. Не то, что ты подумал.

– Ты не американец, ты по-русски говоришь как русский.

– Аслан, в свое время все узнаешь, – Валя остановил машину. – Я на базар войду, ты на мое место перелезь и едь. Давай, до связи.

– До связи, – сказал Аслан.

Валя несильно хлопнул дверью автомобиля, перешел дорогу и оказался в проходе на рынок.

Скосил глаза на витрину, за которой стояли бидоны с молоком и сметаной. Даже слегка задержался перед ней. Как будто молоко и сметана могли интересовать его.

На самом деле Валя увидел отраженную в стекле дорогу, которую он только что перешел, увидел, как отъезжает Аслан, ловко перекинувший себя на место водителя. Увидел других людей, занятых своими делами. Никакой угрозы, ничего странного, внушающего подозрения Валя не увидел.

Он шел через рынок, смотрел на людей. Люди Вале не нравились.

Все они были уроды. Толстые, худые, кривые какие-то, в глазах тоска, страх и беспросветная животная тупость. Что им нужно? Вырвать кусок, нажраться, потрахаться и спать. Пока не проголодаются. Потому и орут, торгуются, потому и притащились сюда. Продать подороже, купить подешевле, запихнуть что-то в свои гнилые рты.

Старые отвратительные, но и молодые отвратительные. Животы, кривые спины, на лицах родинки, прыщи, волосы из ушей, из носа. Баба с усами помидоры продает. К ней очередь выстроилась, как же без помидоров?

Вот Валя из себя мужчина вполне интересный.

Роста повыше среднего, но без глупостей, так метр восемьдесят пять, не больше. Нормальные светлые волосы, никаких залысин. Никакого редколесья, сала, перхоти и так далее, коротко пострижены, просто нормальные, и все. Валя сильный, он отлично сложен. Да и вообще, что за глупая идея, сравнивать Валю с этими. Вот они ходят вокруг и не знают, что Валя – их господин, что их жизнь и смерть зависят от него. Не знают, но в свое время узнают, кто в живых останется.

Что это Валя задает себе такие вопросы – знают, не знают? Какое это вообще имеет значение? Может, Валя дичает? Дичает, как предупреждал Макс?

Ведь он все время среди местных людей, местные совсем дикие. На них можно охотиться, как они сами охотятся на диких животных. Дикие животные никому не принадлежат, они естественная добыча охотника. И дикие люди точно так же. Диким людям необходимо причинять боль, много боли. Потому что только боль удерживает их в подчинении. Они послужат средством для достижения великой цели. Ведь так всегда было. Люди служили средством для достижения цели. А целью были другие люди. На этот раз по крайней мере цель по-настоящему достойна. Не какие-то местные уроды недоразвитые.

Валя представил себе, а что, если бы сейчас весь этот рынок накрыло минометами, например? Ну и что? Поубирают, дождик пройдет, потом пойдет текучка, все забудут. Если посмотреть на это с перспективы космического масштаба, с перспективы больших пространств, то эпизод предстанет микроскопически незначительным. Странно, что Валю вообще беспокоят такие фантазии. Не дичает ли?

Глава 6

Марина Шульман

Марина Шульман, так ее зовут.

Имя идеально подходит ей. Борис уверен, что именно этим имени и фамилии соответствует взгляд темно-карих глаз, как будто говорящий – вас не приглашали, ну ладно, проходите. Он и сейчас такой, хотя Бориса как раз приглашали.

Имя и фамилия идеально подходят также к белой коже лица, чудесным черным волосам, маленькой точеной фигурке, как будто это уменьшенная копия живой девушки, исполненная для выставки, например, или в научных целях.

Почти все красивые девушки, глядя на тебя, на самом деле смотрят на себя. В твоем лице, как в зеркале, они хотят увидеть себя, такую, какой ты ее видишь.

Но не так обстоят дела в случае Марины Шульман. Покидая условную плоскость лица, ее взгляд не несет в пространство ее образ, а напротив, сам наполняется этим пространством. И всем, что в этом пространстве находится.

Например, тобой.

Они встретились в здании факультета биологии. Марина Шульман зашла туда за материалами для подготовки к вступительным экзаменам. Поступать предстояло на следующий год, вот и надо взять материалы сейчас, чтобы было время подготовится. Это достаточный повод, чтобы зайти.

Ей только исполнится шестнадцать лет, причем через два с половиной месяца. Юное создание. Что вполне соответствует ее маленькой фигурке. Если бы на ней было темно-коричневое платье с белым передником, а на голове две косички, то Борис сразу же повел бы ее в буфет и угостил пирожным, например, корзиночкой с белым кремом.

Но она в обтягивающих джинсах до колен, зеленой майке, стрижка короткая, волосы черные, кожа очень белая. Этот контраст сразу бросается в глаза.

Ни капли не растеряна, чувствует себя совершенно свободно, заговаривая с молодым человеком. И разговор начинается с вопроса, скорее относящегося к жизни взрослых, а не подростков, которые, кстати, и не выглядят старше своих лет.

– Где тут можно покурить? – спрашивает Марина Шульман у Бориса, которого сразу выделила из среды идущих по своим важным делам студентов и преподавателей. Борис никуда не шел, он стоял у окна и смотрел на улицу.

Ей показалось, или это на самом деле было так, Борис чем-то отличался от других заполняющих коридор людей.

А он смотрел в окно и чувствовал, что происходит какая-то странная вещь, причем это явно связано с недавно проявившимся к нему интересом со стороны летучих мышей.

Ведь он эту улицу знает с детства. А сейчас улица выглядит так, будто ее пространство состоит из нескольких пространств, и специально для Бориса они слегка сдвинулись, обнаруживая тем самым свое существование. И сразу вернулись на свои места. Но Борис успел увидеть. И теперь ждал, не повторится ли это. Но улица упорно изображала безразличие, ее не интересует, что там Борису показалось.

Первое впечатление от Марины Шульман было у него такое, что с ее пространством тоже что-то не так. Она в пространстве прорисовывается как-то неестественно четко. Как будто ее дополнительно обвели черным карандашом.

– А еще, – сказала она, – будет отлично, если ты составишь мне компанию. Я собираюсь поступать на следующий год, и ты мог бы мне рассказать про вступительные экзамены. И кроме того... ты очень славный и мне нравишься.

Ты тоже мне очень нравишься, подумал Борис, но не сказал вслух. Ведь она и так это видит и понимает. Она, действительно, видела и понимала.

Она принадлежит к расе маленьких людей. Папа рассказывал, что бывают такие расы. Живут там, где можно спрятаться от больших людей. В тропических лесах, в горах. Это первое сходство с летучими мышами. Второе сходство – возможность понимать друг друга, не произнося слов. Все важное и так понятно.

Они сидели вместе на подоконнике, на лестнице и курили. На лестнице можно было курить, но, как оказалось, нельзя сидеть на подоконнике. Уборщица накричала на них, намекая на их моральную неустойчивость.

Борис воспринял крик спокойно. От отца он слышал, что женский крик надо воспринимать в какой-то степени как детский. В доме, впрочем, он никогда ни женского, ни мужского крика не слышал. Только детский, в основном свой собственный, сестра была тихим ребенком.

Но Марина Шульман сама была женщиной. А ее папа, инженер-химик, владелец большой фирмы, торгующей бытовой техникой и не бедный человек. И она привыкла, что к ней относятся с уважением. Поэтому ей показалось, что на нее наорали слишком по-хамски. Встав с подоконника, она посоветовала уборщице заняться собственной личной жизнью и не комментировать чужую. Уборщица, принимая во внимание свои возраст и внешность, страшно возмутилась выражением «личная жизнь» применительно к ней. Восприняла, как неприличный намек и глубокое оскорбление. Распустились, пороть их некому! Личная жизнь, вы слышали? Совсем совести нет!

Она потребовала, чтобы Марина Шульман назвала свою фамилию. Марина Шульман сказала, что ее зовут Тина Тернер. Уборщица не удивилась странной фамилии, решив, что девушка с Кавказа. Тем более черненькая. Она записала фамилию на обрывке бумаги, и пошла жаловаться на Тину Тернер в деканат.

Марина Шульман пригласила Бориса в гости. И вот он сидит напротив. Она пригласила Бориса, честно предупредив, что отца не будет дома. Борис пришел. Пусть пеняет на себя.

Она не стала, как радушная хозяйка, предлагать угощения, просто налила в стакан вина и поставила перед ним. Он сидел в кресле, она – напротив, на диване. Окна плотно зашторены, горит лампа. На столике, как уже было сказано, стакан вина для Бориса, такой же и для самой Марины Шульман. Сигареты, зажигалка, пепельница. Не звучит музыка. Борис, по мнению Марины Шульман, пришел сюда не для того, чтобы слушать музыку. Вообще здесь не филармония.

Что в нем такого, что так задевает Марину Шульман? Обычный Борис. Таких Борисов, наверное, много. Среднего роста, средней спортивности. Ничем не выделяется. Улыбается сдержано, но не скованно. Дали вина – пьет вино. Положили на стол сигареты – взял себе и закурил. Молчит, но в его молчании нет неловкости.

Обычный Борис. Но Марина Шульман точно знает, что именно он должен сейчас сидеть перед ней в кресле. Откуда такая уверенность? Опыта почти никакого. У подруг намного больше опыта. Откуда такое спокойствие? Вернее – отсутствие паники. Совершенное владение собой. И уверенность, что это должен быть он. Только он. Стоит только протянуть руку... рука, как говорится, не дрогнет.

Сейчас она... А что она сделает? Обойдет столик, наклонится к Борису? Нет, она не может целовать его первой. Он сам должен проявить инициативу. Но он не проявляет. Смотрит прямо ей в глаза, сдержано улыбается. Чего ждем? Он боится отказа?

Ну хорошо, он должен проявить инициативу. Но он ждет какого-то знака, что инициативу уже можно проявлять. А какой бывает знак? Может, нужно дать отмашку флажком? А где взять сейчас флажок?

У Марины Шульман задумчивое выражение лица.

Она еще затягивается сигаретой, сморит на Бориса. Гасит сигарету. Кладет ее в пепельницу.

Потом снимает через голову майку, приподнявшись, снимает джинсы, трусики. Садится на диване на пятки, как японка во время чайной церемонии. Коленки почти вместе, руки вдоль тела, согнуты в локтях, ладони на коленях.

Да она и похожа на японку: миниатюрная, ровненькая, черные волосы. Только кожа точно не японская. Даже при скупом свете лампы видно, какая она белая.

Она смотрит ему в глаза и встречает его взгляд. Да, вот ради этого мгновения имело смысл родиться, вырасти и стать Мариной Шульман. Ради того, чтобы так сидеть на пятках, чувствуя грудью, и животом, и ногами воздух и тепло от лампы. И смотреть ему прямо в глаза.

Это знак. То, что на ней больше нет никакой одежды.

Она видит в его взгляде, что ему понятен этот знак. Даже лучше, чем если бы это была отмашка флажком.

Он встает с кресла, снимает майку, джинсы. Если твой собеседник разделся, простая вежливость требует, чтобы ты сделал то же самое. Хотя Марина Шульман не собеседник. Беседы не было. С того момента, когда она открыла дверь, не было сказано ни одного слова. И это не создавало никакой неловкости. Именно, не собеседник. Собеседником может быть кто угодно, а это не кто угодно, это Марина Шульман. В таком случае правило вежливости еще более обязательно. Слова будут потом.

Раздетый человек – это чей-то человек. Речь не идет, конечно, о бане или нудистском пляже. Там нет раздетых людей, а сама нагота вынесена за скобки. В том смысле, что тело там это предмет, как другие предметы. А тело – не просто предмет. И одежда, в сущности, это часть его. Одежда немного похожа на комнату, в которой ты находишься один. Одежда – стены. Когда стен нет, воля другого человека вплотную приближается к твоему телу. Одетый Борис – просто Борис. Раздетый Борис – это Борис Марины Шульман.

Он ставит колено на диван. Садится напротив нее, также, на пятки. Да они похожи друг на друга, оба как статуэтки, только Марина Шульман намного меньше, и у Бориса впереди валик, а у нее внизу маленькое круглое пятно черных волос.

Они оба поднимаются с пяток. И ладони Бориса встречаются с телом Марины Шульман, а ее ладони с телом Бориса. «Надо поцеловать его в губы», – думает Марина Шульман. Да. Вот так.

Она почти теряет сознание. Ей кажется, что у нее в голове звучит крик, похожий на птичий крик. Но это не птичий крик. И что она слышит хлопанье или, скорее, шуршание крыльев. Но не птичьих крыльев.

Глава 7

Виктор Петрович

Виктор Петрович жил этажом ниже Гущиных, один в трехкомнатной квартире.

Тамара Борисовна почти ничего о нем не знала, кроме того, что это пожилой человек, полноватый, страдающий одышкой. Каждый вечер он выводит на прогулку собаку, тоже полную и пожилую. У собаки раскормленное, как будто надутое, тело, тонкие ноги и тонкая мордочка. Она явно сама себе не нравится, что и прочитывается в ее выражении «лица».

Виктор Петрович исключительно одинокий человек. Он любит подолгу стоять на балконе, курить и смотреть вниз на улицу. Тогда Борису, стоящему на балконе этажом выше, видна большая загоревшая лысина с красными точечками, держащие сигарету пальцы, на которых с наружной стороны растут редкие длинные седые волосы.

Виктор Петрович – пенсионер, раньше когда-то работал инженером на заводе «Рубин». Жена давно умерла, и, кажется, собака – единственное близкое существо.

Однажды Гущин пробовал разговориться с ним в лифте, старик тут же рассказал какую-то историю про вагоны, из которой Гущин понял только, что старика хотели расстрелять, это было сразу после войны, и на Виктора Петровича, который был тогда еще совсем молодой, страшно орал полковник, фамилия этого полковника была ни то Иванов, ни то Савельев. Нет, все-таки Иванов. Точно, Иванов. И он хотел Виктора Петровича расстрелять, а Виктор Петрович был совсем не против, и говорил: «Так точно, товарищ полковник, расстреливайте!» И Гущин понял, что прав был Виктор Петрович, а не тот полковник. За время рассказа они успели спуститься в лифте, выйти из подъезда, пройти по двору и оказаться на Пушкинской.

И, конечно, Гущин представить себе не мог, что этот советский старик, проявивший когда-то непреклонность перед кричавшим полковником, на самом деле с моральной точки зрения совсем не такой безупречный, как ему полагается быть.

Старик умел пользоваться интернетом, который в 2000 году у него уже был.

Он ходил на чат, где люди знакомились и назначали друг другу свидания. Там выдавал себя за мужчину сорока шести лет и переписывался с девушками, иногда довольно откровенно. И девушки писали Виктору Петровичу довольно откровенно, так что он думал не без ехидства, что тоже не знает, сколько этим девушкам лет.

И вот однажды он познакомился с девушкой, которой, как она писала, было только шестнадцать.

Наверное, ей и вправду было столько, пожилая, захоти она скосить свой возраст, написала бы – сорок, тридцать пять, но явно не шестнадцать. А сорокалетняя тем более не выдавала бы себя за шестнадцатилетнюю. Девушка же сама предложила переписываться по электронной почте.

И уже в письме, предназначенном только Виктору Петровичу, писала о том, что мальчишки из ее класса очень инфантильные, неинтересные, и они думают про автомобили, на которые у них и так нет денег, и до сих пор не удосужились лишить ее девственности. А ей бы очень хотелось лишиться девственности, но каким-нибудь интересным способом, так, чтобы это запомнилось на всю жизнь.

Девушка писала Виктору Петровичу, что на уроке физкультуры учитель смотрит на нее влажными глазами, причем его взгляд направлен на ее голые ноги и промежность. И это ее волнует, хотя сам учитель физкультуры ей не нравится. И однажды, когда все девочки ушли из раздевалки, она осталась там одна, почти без одежды, и думала, что учитель зайдет, но учитель так и не зашел.

Еще однажды в поезде она лежала на верхней полке, а мужчина, лица которого она не видела, залез к ней под одеяло рукой и с помощью пальцев довел до жуткого состояния. И она лежала, вцепившись зубами в подушку, чтобы не выдать себя, потому что в купе на нижней полке спала еще другая женщина, счетовод из города Сальска, и похрапывала довольно громко. Мужчина горячим шепотом прямо в ухо уговаривал пойти в туалет, но девушка испугалась и в туалет не пошла. О чем жалеет.

Виктор Петрович отвечал на это разными предложениями встретиться, например, в гостинице, при этом он придумывал такие ситуации, при которых она не должна была его увидеть. Все бы произошло в темноте, или, например, на ее глазах была бы тугая повязка, руки связаны, а ее участие свелось бы к минимуму, чтобы она не обнаружила, на ощупь настоящий возраст Виктора Петровича.

Девушку, как ни странно, такие описания очень интересовали, она требовала подробностей, и сама их добавляла, но встретиться упорно не соглашалась. Все время возникали причины, из-за которых встреча откладывалась. Но писали друг другу регулярно, обсуждая невероятные детали, которые, судя по всему, девушку волновали, а сам Виктор Петрович увлекся необыкновенно. Девушку звали Оля, по крайне мере, она так представилась.

Виктор Петрович от этой переписки был в ужасе.

Настолько ситуация не соответствовала всей его жизни, тяжелой, полной опасности, по крайней мере, в молодости, в сущности, очень одинокой жизни, так как работа была ответственная, дома он появлялся уставший, злой, мыслями еще в цеху, отношения с женой скоро свелись к нескольким простым сюжетам – квартира, деньги, отпуск и так далее. Маленький сын только раздражал, сначала нытьем, потом плохими оценками и всякими проблемами.

Но Виктора Петровича уважали, он сам тоже себя уважал, его фотография висела на заводской доске почета. У него были награды, он служил примером, и вдруг такое на старости лет. Стыд и позор на седую голову.

Но тело Виктора Петровича вело себя предательски. Оно не хотело слушать никаких аргументов, оно не давало спать по ночам, оно совершенно не соответствовало образцам поведения, предусмотренным для этого возраста.

Что делать с телом, расстрелять его? И сознание против воли раздваивалось, одной половиной Виктор Петрович был возмущен, шокирован и полон осуждения. А другой, вопреки всему, вопреки образу, который видел в зеркале, вопреки твердым принципам, подтвержденным всей жизнью, вопреки целому миру и его устройству, вопреки самому течению времени – Виктор Петрович верил. Верил, что однажды они встретятся, и эта ужасная проблема с его реальным возрастом как-то разрешится.

Он не то, чтобы снова чувствовал себя молодым, он по-прежнему чувствовал себя старым. Но мысль об этой, в сущности, еще полудетской развратнице доводила его до такого состояния, что кровь стучала в голове и темнело в глазах. Тогда он брал поводок, пристегивал его к ошейнику на шее своей уродливой толстой, с трудом стоящей на тонких негнущихся ногах, собаки, и шел с ней на улицу Пушкинскую, чтобы остыть и прийти в себя.

Глава 8

Видео

Валя заказывал видео и примерно знал, что на нем будет, тем более это не первая запись такого рода, сделанная по Валиному заказу. Видео будет продаваться очень дорого, есть люди, готовые платить. Валина задача не деньги, а именно чтобы как можно больше людей это посмотрели.

Там какой-то двор, человек сидит на лавочке, пьет из горлышка. Смеется, машет рукой. Ой да че там... Я там эта... Кароче, спасиба... водка очень хорошая, свежая... смеется. Спасибо, мужики, очень по-умному все... надо бухнуть, но по жизни это все правильно, потому что если человеку надо выпить, то хорошо, когда умный мужик ему... ну, типа, угостит. Я понимаю, не то, что эти... я по жизни все понимаю, спасибо. Если б я был того, типа, у меня было сколько надо, я бы тоже угостил. Щас без этого не заснешь, а как ночь переждать, если не спать. Смеется.

Если без этого дела, то очень трудно, потому что жизнь долго и без смысла вообще, а тут нормальные мужики, и выпьешь, и все нормально, и тогда все... я тут на Красноармейской жил с родителями, когда пацаном бегал в трусах. Сосед армян жидов стрелял из воздушки, а я воробушков жалел. Зачем их, типа, стрелять, они просто летают тут. Жиды – это другая история... Как стрелять, сразу жиды... Поставь себе банку от бычков и стреляй сколько душа захочет. Летом хорошо – нехолодно, у меня, когда квартира была, то еще ничего. Теперь время хорошее, а можно на вокзал, у меня там мент знакомый, пускает погреться. А летом и на дворе хорошо. Если что надо сделать... вы скажите... Я не понимаю, что ли? Вы по-хорошему, и я по-хорошему.

Я раньше на заводе работал. У нас комплексы делали, связь чтобы... военные комплексы, это, типа, важная вещь, на войне без связи... сами понимаете. А потом, чего? Я тогда еще в своей квартире жил. Смеется.

Смеется.

Двор, скамейка, довольно темно, но фонари в руках пацанов, мужик с бутылкой на скамейке весело размахивает руками, он объясняет, что летом никуда идти не надо, тут на скамейке можно поспать, никто не будет беспокоить. И ты никого беспокоить не будешь. Только чтоб менты...

Так, хорошо... поговорили. Зритель увидел, убедился, что живой человек, не чучело какое-то, сделанное, чтобы снять кино. Ну можно приступать.

А че вы на меня льете? Смеется.

Спичку сзади бросили, он не видел. Но когда рубашка загорелась, вскочил, заорал. Захлопал себя пятернями, но куда там, ребята смесь приготовили, она так легко не гасится. Все отскочили далеко, один только замешкался, столбняк какой-то напал на пацана. И бомж кинулся к нему, как будто за помощью. Больше просто не к кому было, а боль же жуткая и ужас. Пацан хотел отскочить, но зацепился за проволоку, которая торчала из раскрошившейся бетонной плитки, отлично было видно, оператор хороший снимал. Пацан упал, а бомж тоже уже не мог стоять и упал на него. Это не было запланировано, неожиданный поворот событий. Пацан заорал, пытаясь выбраться из-под горящего бомжа, но смесь там такая, что сделать ничего нельзя. Короче, зачем зря пацану пропадать, и так у него ожоги, в больницу его повезти, а там вопросы, менты и так далее. А кому это надо? К тому же он сам виноват, не хрен стоять как пень, технику безопасности надо соблюдать.

Не видно было, кто бросил бутылку, но сама бутылка отлично попала в кадр, пол-литровая, пластиковая, от питьевой воды, чуть ли не «Святой родник». Вспыхнуло сразу. И еще бутылка. И хватит. Пацан орет, бомж орет, как два тенора. Оператор снимает, звук тоже кто-то записывает. Дыму много, но это ничего, так даже зрелищнее, если дым фонариками подсветить. А увидеть и понять главное дым не мешает. Замолчали, сначала пацан, потом бомж. Интересно, что бомж дольше выдержал. От болевого шока сознание потеряли или просто уже все. Камера наехала поближе, лежат спинами друг к другу, скрючившись, как два сваренных рака, но вареные раки красные, а эти – черные при свете фонариков. Черные дыры на теле, довольно глубокие, пацан, который смесь делает, учится на химическом факультете, он хорошую смесь делает. Что-то вроде напалма, как у американцев во Вьетнаме. Да, вот так, крупным планом сними ожоги. На лица наедь.

Конец фильма.

Да, так в чем проблема? Денег нужно больше, потому что два, а не один. Во-первых, пацанам надо больше заплатить, это не было предусмотрено, чтобы один из них сгорел. Это очень дорого стоит, нормальный пацан сгорел, не бомж. Потом, его же будут искать, хорошо – лицо в кадре так деформировалось, что узнать нельзя. А до этого пацан вообще мелькнул только, там непонятно кто. По любому, надо дать ментам конкретные деньги. Конкретные деньги, потому что это все очень серьезно.

Деловой разговор о деньгах. Валя понимает.

Да, но оно того стоит, это же бомба, а не материал. Это все купят. Заплатят, сколько скажешь, потому что такого еще не было. Ты свое вернешь и заработаешь. Пацана жалко, конечно, никто этого не хотел, но так неожиданно получилось, и сделать ничего уже было нельзя.

Валя отступает на шаг. Не потому, что он шокирован, он вообще не шокирован. Просто у этого человека очень сильный запах изо рта, что неприятно. Запах изо рта никак не связан с родом занятий. Он бывает и у вполне добропорядочных людей. Иногда вообще нельзя стоять рядом с добропорядочным человеком. Изо рта воняет так, что можно сознание потерять.

А тут просто совпадение, ну и что, что он сжег двух людей напалмом? Может, у него желудок больной, от этого бывает запах.

Вообще пусть привыкают. Они, то есть жители города. Раньше насильственная смерть была под запретом, этого даже в кино старались не показывать. Теперь будет по-другому. Теперь в кино покажут именно это. И не только в кино. Валя не развлекаться сюда пришел, пусть они привыкают к виду изуродованных трупов.

Многое будет меняться очень кардинально, пройдет время, и за такие фильмы перестанут платить большие деньги. Предложение увеличится, цены упадут, Валя позаботится об этом.

А пока... Валя отсчитывает деньги. Деньги для него не проблема. То, чего он хочет добиться, стоит любых денег. Любых.

Спасибо. У меня сумка с собой. Тридцать экземпляров. Надо будет, мы больше сделаем.

Диким людям необходимо причинять боль, много боли. Но этого мало, боль необходимо показывать. Они должны привыкнуть к присутствию боли и отсутствию смысла. Тогда Валя приблизится к своей цели.

Глава 9

УЗИ

Марина Шульман лежит на кушетке. Ее живот обмазан противным холодным гелем, и врач водит по нему датчиком сканера.

– Девушка, – говорит врач, – таз подвиньте поближе.

Врач, женщина немолодая, полная, вообще довольно большая, голос у нее резкий, слегка хрипловатый, и в пространстве ее очертания, скорее, немного расплываются. Пациентка явно вызывает у нее раздражение. Врачу кажется, что она ведет себя слишком смело для беременного подростка. И на интимную стрижку Марины Шульман она косится с нескрываемым неодобрением.

То есть она давно прекрасно знает, что интимная стрижка, это теперь массовое распространенное явление, не то, что в наше время. Но смириться с этим до конца не может.

Нет, ну вы подумайте своей головой! Еще если взрослая баба постригла себе лобок, оставила кокетливую полосочку, как бы продолжение разреза... То это куда ни шло... гадость, конечно, смотреть противно, бока висят, а тут такое. Но баба взрослая, сама за себя отвечает. Может, она в школе химию преподает или, например, работает в администрации мэра города. И это ее личное дело, как выглядит ее лобок.

Но когда вот такая малолетняя проститутка кокетливо себе подстригает пизду... Еще в куклы небось играет, и туда же. Ни стыда, ни совести! Кому ты это показывать собираешься, курва ты сопливая? Солидному женатому мужчине, с животом, с портфелем, с глазами его бесстыжими.

– Ну, – говорит врач, – и почему мы так рано начали половую жизнь?

– Что значит рано? – спрашивает Марина Шульман.

– Ну тебе шестнадцати нет, – щурит глаза врач, – а ты у нас, мягко говоря, не девственница.

Мягко говоря. То есть врач деликатно дает понять, что вся Багатяновка отлично знает, как выглядит эта конкретно интимная стрижка. Дорогой врач, человек устроен сложнее, чем ваш расширитель из нержавеющей стали. Уж вы-то могли бы это понимать, если б хотели. Посмотрите внимательно.

Та че я буду смотреть, а то я их не видела сучек!

– Так я давно начала – улыбается Марина Шульман, – в одиннадцать лет.

– И как? – цедит врач сквозь зубы, – Хорошо платили?

– Да я сама платила. На завтраках экономила.

– Ну вот и доэкономилась, пятая неделя, – объявила врач. – А я для аборта что-то показаний не вижу!

– Так до трех месяцев и не нужны показания, вы мне обязаны дать направление, а ваши нравоучения вообще меня не интересуют.

– Слышали, Нина Петровна? – повернулась врач к акушерке. – Я сорок лет тут работаю, но такую курву наглую вижу в первый раз.

– Ничего, Вероника Николаевна, – отозвалась Нина Петровна, – направление на аборт захочет, на животе приползет.

– Лобок она себе постригла! – продолжала врач, что-то записывая в карточке. – Мандовошкам негде прятаться!

Марина Шульман приводила себя в порядок молча, умолять о направлении на аборт явно не собиралась.

– Иди-иди, – бормотала Вероника Николаевна, – рожай своего выблядка. Вырастет алкоголиком, тебя же и прибьет

– Я, Вероника Николаевна, – присоединяется Нина Петровна, – направление на анализы выписала, и пусть она в женской консультации по месту жительства наблюдается... Моя соседка там недавно крысу видела.

– А аборт лучше всего в Мединституте делают, – откликнулась Вероника Николаевна. – Только наркоз дорого стоит, раз тебе не платят, ты там все звезды увидишь.

Она с нескрываемой злобой покосилась на босоножку, которую как раз надевала Марина Шульман, и пробурчала:

– Что-то я не верю, что тебе не платят.

– Я крыс вообще не боюсь, – сказала Марина Шульман. – Они намного симпатичнее некоторых людей. А аборта я не буду делать. Я хочу ребенка. И мой парень тоже. Мы поженимся скоро.

– Ага! – хором воскликнули обе женщины. И врач продолжала:

– Разогналась. Ты отсюда прямо в ЗАГС иди. Он тебя там ждет.

– С коляской... – добавила акушерка.

– Я про вас я в церкви батюшке скажу, что вы меня аборт делать уговаривали.

Когда дверь за ней закрылась, опытная акушерка сказала врачу:

– Вы, Вероника Николаевна, в милицию напишите. Ей же шестнадцати еще нет, так по этому папаше тюрьма плачет!

– Конечно, пусть прокурор занимается. Если только папочка сам не сцикун какой-нибудь. По малолетке кинул палку не туда, – врач вытирала руки бумажным полотенцем. – Но какие сучки пошли, я прям не могу... Я бы себе постригла в шестнадцать лет, меня бы мама из дома выгнала. А наглые, бесстыжие... Мне аж нехорошо. Нина Петровна, накапайте мне валерьянки.

Марина Шульман и так знала, что беременна. Но надо было убедиться.

Теперь окончательно ясно, что ее любовь к Борису и его любовь к ней – это что-то живое. Марина Шульман так себе представляет, что, пока оно не выросло внутри нее и не родилось, оно не существо само по себе, а только часть ее и часть Бориса.

Это Борис и она вместе, в одном теле. Они там вместе как два человека в космическом корабле. В космосе, который, как и женское тело вокруг плода, состоит из каких-то оболочек. Марине Шульман в голову приходят совершенно иррациональные мысли про космос, о котором она ничего не знает. Но ей эти мысли очень нравятся. Она представляет себе, вот они с Борисом смотрят в темноту за бортом, темнота сжимается и разжимается, и свойства пространства, в котором происходит движение, это только функция скорости.

Еще Марина Шульман чувствовала, что с Борисом что-то происходит. Что-то, что он сам не может до конца контролировать. Что не происходит обычно с людьми. Это может стать его особой дорогой, но может быть и угрозой. И ее беременность дает ему дополнительную защиту и помощь.

Но это необязательно ему говорить. Это ведь только ощущения, превратившись в слова, они могут прозвучать слишком абсурдно, непонятно... могут вообще разминуться со смыслом, который должны были передать.

Например, слово «любовь». Что это такое? Само это слово вызвало у Марины Шульман легкое раздражение.

Сразу вспоминается фильм из детства, где довольно полная баба кричит – «Вася, я люблю тебя!» Вася – это передовик производства. Он спас деталь. А его друг чуть эту деталь не запорол. Вася вовремя спохватился, спас деталь, спас друга, спас двигатель ледокола, и тетка ему теперь кричит – «Вася, я тебя люблю!»

Марина Шульман воспитывалась в закрытой благополучной среде и жизнь большой страны мало трогала ее. Не следует судить ее слишком строго.

Любовь – комплекс ощущений, лежащий на мировоззренческой платформе. Как металлическая арматура на железнодорожной платформе.

Объясните мне, требует про себя Марина Шульман, что это такое?

Она очень хорошо осознает, какие чувства вызывает у нее Борис. Во-первых, на него очень приятно смотреть. Он сдержанный, но когда говорит, когда молчит, когда улыбается, ей хочется слушать или тоже молчать. И улыбка вызывает у нее ответную улыбку.

Ей нравится, что он всегда спокойный приветливый, но никогда никому не подыгрывает. Или делает это из вежливости, очень в меру. Не стремится произвести впечатление, вообще не любит быть в центре внимания. Никого не развлекает разговором. Сам не особенно впечатляется, когда это делают другие.

Скорее красивый, чем мужественный, скорее мягкий, чем агрессивный, глаза... губы... Просто он нравится Марине Шульман. Этого достаточно. Он не старается выделяться, но Марина Шульман знает, что он ни на кого не похож.

Кроме своей мамы, но это другое. Имеются в виду другие парни. Мама тут при чем? Она вообще, конечно, очень красивая.

Да... и он очень ласковый и перед, и после. Он прикасается к ней руками и губами, даже немного женственно это делает. Марина Шульман очень любит его прикосновения.

Но тут она не может сравнивать его поведение с поведением других мужчин. Если не считать школьного единичного эксперимента с поцелуями, который особых восторгов не вызывал, ее опыт целиком ограничен Борисом. Никаких других мужчин не было. И уже, конечно, не будет.

В Борисе, может, и есть что-то женственное, но очень в меру. От его прикосновений, вообще от него у Марины Шульман сразу включаются все реакции, она всем своим телом любит его тело и всем своим существом переживает близость с его существом. Так что потом она не возвращается мыслями к этому, ее тело совершенно спокойно до следующей встречи.

Маленькая юная Марина Шульман говорит себе, что Борис и есть любовь. Нет никакой необходимости это как-то еще определять. Пусть это не общезначимое понятие. Марину Шульман оно вполне устраивает.

Много, конечно, непонятного, но голову себе этим нечего забивать. Главное, она все правильно чувствует и правильно поступает.

Забеременеть в неполных шестнадцать лет от парня, с которым ты познакомилась чуть ли не в постели... лететь с ним на космическом корабле внутри своего живота, это все правильные поступки, хоть и трудно будет объяснить папе.

Но попробовать надо как можно скорее. Папа немыслимо крутой, раз мама его любила. Я тоже могла бы полюбить такого. Может, он и не поймет всего, так и я всего не понимаю. Но он точно будет стараться помочь. Надо ему все рассказать прямо сейчас.

Глава 10

Борис кот и летучая мышь

Хорошо, что кот не дожил до этого дня. Он не был бы в восторге.

В комнате у Бориса на письменном столе сверху на мониторе – не птица, не мышь, но с крыльями и с мордочкой, похожей одновременно на мышиную и на собачью.

Другие животные иногда демонстрируют признаки сознания, антропологически свойственные только человеку. Но как бы умно ни рассуждал, например, попугай, как бы грязно ни матерился, как бы ни стонал и кричал, изображая оргазм, все понимают, что он только подражает звукам, хоть и делает это виртуозно.

А это, сидящее на мониторе и смотрящее на Бориса, вовсе и не материлось, и даже не называло Бориса по имени, не кричало: «Борис – хороший, иди погуляй!», но влетело в комнату через открытую форточку, появилось из дня, а не из ночи. Хотя его черные крылья и инфернальная мордочка намного больше подходят для ночи, чем для дня.

Среди дня, влетев в комнату, оно не обнаружило никаких признаков страха, а прочертив воздух под потолком несколькими зигзагами, село на монитор и стало смотреть на Бориса своими крохотными черными бусинками.

Борис уже знает, как это будет, похоже на сон наяву. Раньше в этом сне показывали то, что было частью его личного опыта – знакомые улицы, деревья, большую реку, или, например, двор и как по нему едет машина. Потом Борис увидел вещи, которые до этого не мог видеть. Решетку водостока – вид снизу.

Он не сразу понял, что это. Похоже было на какой-то потоп. Огромное сооружение, над ним странный свет, сверху льются потоки... А на крыше, имеющей форму гигантской решетки что-то лежит. Борис вдруг понял, что это пистолет. Тогда только, соразмерив все остальное с величиной пистолета, он осознал, что видит водосток снизу.

И сразу увидел его сверху, улица Красноармейская, недалеко от переулка Университетский. Теперь, если Борису нужен будет пистолет... Забегая вперед, нужно отметить, что никогда этот пистолет Борису не пригодится. Это только в театре ружье из первого акта обязательно стреляет в третьем. К тому же это пистолет, а не ружье, возможно, он и сейчас там.

Почему водосток сначала был виден снизу, а потом сразу сверху?

Причем изменение пункта обзора произошло мгновенно. Борис видит то, что видит сидящий перед ним летающий зверек, а тот в свою очередь – то, что видит его собрат где-то в отдалении? И может переключиться с одних видящих глаз на другие, как телевизионщики переключаются с одной камеры на другую?

Нет, это не совсем так. Борису представляется, что много глаз могут видеть то, что видят одни глаза, и глаза самого Бориса становятся частью этого целого, большой стаи. Каждый может увидеть то, что видит любой другой. Мама предупреждала, чтобы не увлекаться, но у Бориса нет выбора, не выгонит же он маленького зверька из своей комнаты? Царь есть царь – положение обязывает.

Что же увидит Борис сегодня?

Наверное, тут уже речь не идет о масштабах одной стаи, а многих на огромных пространствах. Это происходит где-то очень далеко, не здесь в городе.

Мелькнула пальма, в Ростове не растут пальмы. Потом Борис увидел песчаный пляж, а за ним серую пустоту, но это не туман скрывает очертания противоположного берега, а нет никакого берега. За негустой серой пеленой только линия горизонта.

Это не Черное море точно, там Борис не видел таких широких песчаных пляжей. И не Балтийское море, там тем более нет пальм.

Борис так и не успел понять, где может находиться то, что он видит. Потому, что яркая вспышка буквально ослепила его, на несколько секунд пропал и зверек, сидящий на мониторе и, вообще, комната. Потом он опять стал видеть, но смотрел из пункта, намного более отдаленного от берега.

Над поверхностью моря сияла огромная белая полусфера. Она была размером примерно в половину неба, края ее стали загибаться кверху, полусфера сделалась похожей на медузу, всплывающую на поверхность. Но колышущиеся края больше не «толкали» ее вверх, а загнулись на этот раз внутрь, превращая полусферу в шар. Внутри шара зажглись маленькие огненные реки, сам шар ушел вверх и пропал. Теперь Борис опять смотрел из пункта, близкого к берегу.

Поваленные пальмы, море светится неестественно ярко, сильный ветер сдувает пар с поверхности, отчетливо видно, что вода на поверхности кипит.

Неподвижность фигурки, сидящей на мониторе, внезапно превращается в стремительное движение.

Борис с трудом может следить за этим... это даже полетом нельзя назвать. Полет все-таки предполагает линейное движение. Пусть линии не прямые, пусть меняется направление. Но полет точно не зигзаг, как в данном случае. Причем зигзаг настолько острый и непредсказуемый, что Борису такое движение кажется пунктиром, где летящее существо пропадает из пространства и снова возвращается в него. Мечется в воздухе, но не задевает предметы, а их много в комнате. И снова садится на монитор.

Закрывает свое тело перепонками крыльев, будто плащом. Борис рассматривает голову – заостренная мордочка, пасть закрыта, зубов не видно. Глаза, как уже упоминалось выше, похожи на два крошечных шарика из черного непрозрачного камня. Закругленные уши. Это не просто животное, как белка, например, или лиса, а, скорее, гость из другого мира.

Он так мечется по комнате, из-за того, что видел. Он не знает, что это, но ему известны последствия. Борис его глазами смотрит на изуродованный поваленный тропический лес, плавающую на поверхности воды дохлую рыбу. Но это не происходит сейчас, иначе было бы в новостях. Борис понимает, что это ядерный взрыв, но сейчас не проводят испытаний, объявлен мораторий. Значит, ему хотят показать то, что было раньше. Они способны сохранять такую информацию и воспроизводить ее. И если показывают Борису, делают это с какой-то целью. Тут Борис вдруг отчетливо вспомнил сон, который видел месяца полтора назад. Это были они, Борису снилось, что его зовут на помощь. Так ему казалось во сне, на самом деле совсем они не кричали. Звуки, которые слышал Борис, просто нужны, чтобы ориентироваться в пространстве. Только для этого? И совсем Борису не предназначались? Этого с уверенностью нельзя сказать.

Теперь он видит: по Пушкинской идут мама с папой, это происходит прямо сейчас. Разговаривают. Мама встревожена, папа успокаивает ее. Навстречу им идет Марина. Они здороваются. Останавливаются, обмениваются несколькими словами. Марина как всегда слегка хмурится. Но Борис видит, что она на самом деле чем-то обрадована, а не раздражена. А хмурится автоматически, по привычке.

О чем говорят мама с папой? Они как раз подходят к дому. Борис не может услышать слов. Чтобы понимать, о чем говорят люди, когда ты их не слышишь, надо научиться читать по движениям губ.

Чем обрадована Марина? Что тревожит маму?

Фигурка снова срывается с места, такое впечатление, что ее бросает в разные стороны какая-то чуждая ей сила. Эта сила после нескольких сумасшедших зигзагов швыряет ее точно в форточку, где она сразу исчезает, как будто в воздухе есть отверстие, в которое она влетела.

Борис слышит, как поворачивается ключ в замке. Папа и мама пришли.

Да, а кот, на самом деле, присутствовал в комнате, то, что он умер несколько лет назад, не мешало возвращаться время от времени в дом, который он любил. Борис, конечно, не видел его и не мог увидеть, а вот летучая мышь видела, но отлично понимала, что от него никакой опасности в его теперешнем состоянии для нее нет. Да и вообще воспринимала его присутствие как что-то совершенно нормальное, вот если бы Борис увидел кота, он бы это воспринял иначе. Он отлично помнил кота с детства и как он умер, его тут не может быть. Да и еще... Кот, в отличие от Бориса, прекрасно видел, куда делась летучая мышь после двух стремительных зигзагов в воздухе за окном. Но, конечно, передать эту информацию Борису никак не мог.

Глава 11

Лев Иосифович

Марина поздоровалась с родителями Бориса и свернула с улицы Пушкинской налево, в переулок Университетский. Отметив про себя, что будущие свекор и свекровь отлично смотрятся, но и они с Борисом не потеряются на фоне его родителей. Значит, ребенок тоже будет красивый и необыкновенный.

Кого же первого обрадовать, решала она про себя, папу или Бориса? Но она уже свернула в сторону папиного офиса, так что как бы выбор произошел самопроизвольно, выбрало тело, изменив направление движения.

Вот и офис, только надо подняться по лестнице на второй этаж.

В просторной комнате, из которой дверь ведет в папин кабинет, за большим письменным столом сидит верная секретарша Жанна. Жанна Саркисовна. Для Марины – тетя Жанна. С раннего детства Марина помнит ее. Тетя Жанна, вы не представляете... Папа у себя?

Папа Марины лет на десять старше родителей Бориса. Ему было уже за сорок, когда Марина пришла на свет.

Он работал тогда в институте Мелиорации, неудачно женился на чернобровой казачке, которая рассматривала его как возможность закрепиться в городе, куда она приехала из станицы Вешенской. Казачка скоро перестала считать начитанного мягкого Льва Иосифовича мужчиной, швыряла в него предметы и изменяла ему с сотрудниками Вертолетного завода, где работала секретаршей, отдавая предпочтение водителям и молодым лаборантам.

Но тут оказалось, что у казачки ужасная проблема, которая ставит под удар весь ее план. Она не могла забеременеть. Ни от молодых лаборантов, ни от водителей, ни от самого Льва Иосифовича.

Ну что ты будешь делать! С дитем можно было при разводе пытаться вытолкнуть Льва Иосифовича из квартиры его родителей, красивой профессорской квартиры на Университетском, в центре города, и самой там укрепиться. Но без ребенка этот план не мог удаться. Впрочем, часть квартиры можно было попробовать получить, прописка не мелочь.

Бурный роман с летчиком, пилотирующим вертолет, поставил крест на этих планах. Пилот приехал на Вертолетный завод принимать машину после ремонта. Увидев чернобровую казачку, ахнул и предложил ей Хабаровск, высокую зарплату, работу в управлении, Лев Иосифович не расслышал – чего. Но сразу, без раздумий, так как вертолет уже отремонтировали.

Колебаться было некогда, они улетели почти сразу же. На вертолете или на самолете Лев Иосифович не вникал. Он остался один в своей квартире, которая пустовала недолго. Казачку сменила цыганка.

Она была настолько красивая, что люди на улице останавливались, глядя на нее. Намного моложе Льва Иосифовича, работала в драматическом театре художником. Занятие какое-то малоцыганское, и вообще никаких танцев, песен, гитар, никакой шумной родни, а напротив совершенно одна. Странная какая-то цыганка.

В театре ее ненавидели все актрисы, что было естественно. Так как она была намного красивее их. Молчаливая, нелюдимая, к себе не подпускала никого, жила в какой-то хибаре на Кировском и познакомилась со Львом Иосифовичем в овощном магазине. Она спросила его, последний ли он в очереди, он кивнул и сдержано улыбнулся. Она как-то виновато улыбнулась в ответ. Выходя с покупками, он замешкался, на самом деле ему хотелось ее еще раз увидеть, когда она будет выходить. Она вышла, и тут у нее очень удачно оторвалась ручка от целлофанового пакета, картошка рассыпалась. Очень романтично.

Через девять месяцев родилась Марина.

Цыганка Лена так и не сказала, откуда она взялась, откуда у нее художественное образование и где ее родители и так далее. Лев Иосифович считал, что было какое-то несчастье, и расспрашивать нельзя. Цыганка Лена тоже не расспрашивала. Она вообще обходилась только самыми необходимыми словами, но распорядок жизни в квартире Льва Иосифовича с приходами, уходами, бытовыми подробностями и так далее установила регулярный и точный, как механизм швейцарских часов. Была рядом, но не мешала читать, писать, думать и так далее. Когда он отрывался от занятий и смотрел на нее, она тоже поднимала на него глаза от своих занятий. И улыбалась ему той сдержанной улыбкой, которой научилась у него.

Через два месяца после рождения Марины из Хабаровска неожиданно прилетела чернобровая казачка. Она оценила ситуацию. Баба с дитем против прописки. Она была права, Лев Иосифович и цыганка Лена не оформили своего брака, а цыганка Лена по-прежнему была прописана в хибаре на Кировском. А она, чернобровая казачка – у Льва Иосифовича на Университетском. Ситуация непростая, но побороться можно. Тогда Лев Иосифович первый раз увидел у цыганки Лены такое лицо. Когда надо не спорить с ней, а делать так, как она говорит. Он послушно вышел из комнаты. И он так никогда и не узнал, что цыганка Лена сказала чернобровой казачке. Но та на следующий день выписалась из квартиры и больше не появилась.

Цыганка Лена не позволила Льву Иосифовичу помогать ей с ребенком, сама вставала по ночам, кормила, пеленала... «И царица над ребенком ⁄ Как орлица над орленком...»

Когда Марине было три года и семь месяцев, цыганка Лена умерла. Ее сбил грузовик на Красноармейской, и она умерла, скорее всего, не успев понять, что случилось.

Лев Иосифович больше никогда не женился.

Иногда заводились романы, но это было так блекло по сравнению с цыганкой Леной. Она так любила его, что даже через много лет он чувствовал себя виноватым перед ней, когда у него начинались отношения с женщиной. И в конце концов место цыганки Лены заняла секретарша Жанна.

Все с точностью до наоборот.

Та божественно красивая, эта толстая и нелепая. Та переехала к Льву Иосифовичу, эта осталась в своей квартире. С той была близость, для определения которой Лев Иосифович так и не нашел слова в человеческом словаре. Отсутствие которой он бы не пережил, если бы не ребенок, не маленькая Марина. С Жанной близости никогда не было, и даже мысль такая не приходила в голову ни ему, ни, скорее всего, ей. Она была типичная старая дева, боялась мужчин и не представляла себе близости с ними. Цыганка Лена не потерпела бы никакой женщины даже близко от Льва Иосифовича. Жанна, напротив, совершенно не возражала.

Они знали друг друга еще со времен Мелиоративного института. Когда Лев Иосифович получил кредит в банке, только что открытом его знакомым, преподавателем политэкономии из университета, начал собственное дело и стал увольняться с работы, Жанна поймала его в курилке и взмолилась. Чтоб ее Лев Иосифович забрал с собой. Потому что, если он уйдет, Жанне не с кем будет курить и пить чай. Потому что она больше не может видеть Мелиоративный институт и потому что жизнь вообще перестала иметь смысл, необходимы перемены.

Лев Иосифович, на которого особенно последний аргумент произвел впечатление, согласился и никогда об этом не пожалел. Вполне возможно, что, если бы у него не было такого помощника, такого верного друга как Жанна, он и не поднял бы свой бизнес. Многие знакомые тоже пробовали, но разорились. Как, например, новоиспеченный банкир из преподавателей экономфака. Банк лопнул. А фирма Льва Иосифовича встала на ноги.

– Да, тетя Жанна, вы не представляете... Но сначала я папе скажу, потом вам.

– Иди детка, он у себя, – кивнула Жанна Саркисовна.

Папа выслушал, не перебивал. Спросил, как Марина хочет его назвать.

– Если будет девочка, – сказала Марина, – то Лена, как маму. А если мальчик, то Лев, как тебя.

Она смотрела на папу.

– Разве ты не рад? – спросила Марина Шульман.

– Да рад, конечно, – довольно кисло ответил папа, – особенно, если его назовут моим именем.

– Ты думаешь, я не смогу им заниматься? – Марине Шульман явно не нравилась папина реакция. – Ты думаешь, я завалю учебу?

– Возьмем няню в случае чего, – отозвался папа, но бодрости в его голосе по-прежнему не было, и, хотя он пытался изобразить эмоции, подходящие к случаю, получалось у него плохо, не то, что бы эмоции не изображались, но было понятно, что они не настоящие, искусственные, надеваются на лицо насильственно.

– Папа, – Марина решила по своему обыкновению просто спросить, что происходит, – ты же понимаешь, что я хочу этого ребенка.

– Ладно, тогда ты мне объясни, почему это тебе вздумалось именно сейчас, когда ты сама еще ребенок, делать следующего ребенка? Я не говорю про аборт, об этом вообще речи быть не может. Тебе нет шестнадцати лет. Ты не взрослая женщина, ты подросток. Я не говорю про моральную или там физическую зрелость. Ты же сама понимаешь, что я не буду об этом говорить. Откуда я знаю? Может, ты зрелее нас всех.

– Кого это вас всех?

– Ну тети Жанны, например.

– Нет, – серьезно сказала Марина, – тетя Жанна зрелее меня. Просто мы с ней очень разные.

– Ну хорошо. Но почему именно сейчас? Это же было осознанное решение. Если бы ты пришла и сказала, слушай папа, тут такая история. У меня роман с парнем, опыта ноль у него и у меня. И в результате беременность. То я бы понял. И ты бы так и сказала, если дело обстояло именно так. Но, насколько я понял, дело обстоит не так. Ты появляешься вся сияющая. И у меня вопрос. Возможно, слегка запоздавший. Почему? Что случилось? Если парень тебе очень нравится, я могу это понять. Хотя мне парни никогда не нравились.

Марина улыбается и кивает. Мол, шутка принята. Вернее, принято предложение не устраивать из всей этой ситуации драму.

– Папа, но мне тоже не нравятся парни. И девушки мне не нравятся. Мне нравишься только ты и тетя Жанна. Но этот – особенный.

– И что? Сразу надо размножаться? Я не ханжа, ты же знаешь, но почему сразу ребенок?

– Честно?

– Честно.

– Мне мама снилась. Я так поняла, что этот ребенок ей зачем-то нужен.

Лев Иосифович аккуратно раскладывает бумаги на столе.

– Извини, но это бред.

– Конечно, бред. Я согласна. А вдруг нет?

– Ты маму ведь не помнишь. Ее фотографий даже не осталось. Все куда-то делись. А их и было не много. Ты даже толком не знаешь, как она выглядит.

– Это как раз ерунда. Она так на меня похожа, верней, я на нее. Только, я обратила внимание, у нее ногти на руках очень коротко подстрижены. И нет вообще маникюра.

Марина говоря это, подняла вверх свои пальцы, у нее безукоризненный маникюр. Лак светло-желтого цвета. Лев Иосифович раскладывает документы, это, наверное, реестры продаж. Самое главное, чтобы они лежали на столе ровно. Бумажечка к бумажечке. У Лены, действительно, не было маникюра, она, действительно, стригла ногти коротко... И Лев Иосифович не припоминает, что бы он говорил Марине про это. Совершенно не понятно, что может выйти из такого разговора. Про Лену он вообще не готов говорить. К тому же самому Льву Иосифовичу она не снится.

– Ты ничего не скрываешь от меня?

– Нет, папа. Зачем бы я скрывала?

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Очень хорошо. Чудесно себя чувствую. А что такое?

– Нет у тебя... ну... видений? Будущее не представляется тебе?

– Папа, что ты такое несешь?

– А почему ты решила, что маме нужен твой ребенок?

– У меня нет такой уверенности. Но мне кажется, что это так. После того сна.

– Что тебе конкретно снилось?

– Мы сидели на лавочке в каком-то дворе. Там была колонка с ручным насосом. Чугунная такая, очень старая.

Двор с чугунной колонкой. Сначала отсутствие маникюра, потом чугунная колонка... Марина никогда не была в этом дворе. Откуда она знает?

– А почему ты решила, что именно этот парень?

– Он появился сразу на следующий день. Сразу после того, как приснился сон. Я только его увидела и сразу поняла, что это он. Ты его увидишь и тоже поймешь.

– Как хоть его зовут? – спросил Лев Иосифович.

– Борис, – улыбнулась Марина.

– Сколько ему лет?

– Восемнадцать лет.

– Мы его вырастим, даже если этот Борис на тебе не женится, – говорит немного невпопад Лев Иосифович. – А это вполне возможно, кстати. Он же сам еще ребенок. Испугается твоей беременности и убежит от тебя.

– Борис убежит от меня? – продолжает улыбаться Марина. – Нет, папа, он от меня никуда не убежит.

Глава 12

Ночной разговор

Тамаре Иевлевой не спалось, а Гущин хотел спать.

Он несколько раз просыпался от того, что она не спит. Не потому, что ему мешали спать. Тамара Иевлева не вздыхала шумно, не ворочалась, не покашливала, вообще формально никаких препятствий для его сна не создавала.

Он засыпал, проваливался в сон, и ему сразу начинало сниться, что он садится в троллейбус на Энгельса, пардон, Большой Садовой. Троллейбус трогается с места и почти сразу, напротив магазина «Диета», резко тормозит, отчего пассажиры летят друг на друга, а на самого Гущина падает крупная женщина с необыкновенно густой, торчащей над головой прической, похожей на каракулевую папаху. От этого Гущин просыпается.

Тамара Иевлева касается его руки пальцами, он опять засыпает, опять просматривает тот же самый сон и снова просыпается в том же самом месте. После третьего круга Гущин вдруг проснулся окончательно и понял, что спать уже не может.

– Ты почему просыпаешься?

– Да на меня какая-то полная женщина все время падает.

– Я ее знаю, это Медуза Горгона.

– Мезуза Гордона, – буркнул Гущин. Тамара прыснула. Гордон их общий знакомый, ортодоксальный еврей (отсюда Мезуза), бывший ортодоксальный марксист.

– Я не сплю, потому что ты не спишь, – стал объяснять Гущин, – а ты не спишь, если так можно выразиться, из-за всего.

– Ты прав, как всегда, – Тамара поправила подушку. – Из-за всего, точнее не скажешь.

– Это меня и тревожит, – продолжал Гущин, – ты ведь не станешь впадать в панику потому, что Борька будет папой. Ну будет папой, от этого не умирают. Надо бы нам с отцом этой Марины познакомиться.

– Да надо бы.

– Тебя смущает отсутствие энтузиазма с Борькиной стороны? Но в его возрасте совершенно естественно, что...

– Меня смущает совершенно другое, – перебила Тамара. – Понимаешь, ему восемнадцать лет. Он совершенно нормальный парень. Я так радовалась, что он обычный ребенок.

– И хорошо, и я радовался. И, мне кажется, ничего в этом не изменилось. – Гущин приподнялся на локте. – Или ты что-то заметила?

Иевлева откинула одеяло, села на кровати. Гущин смотрел на нее, прищурившись:

– Столько лет на тебя смотрю, пора бы привыкнуть.

– Да, – кивнула она, – ты мне тоже по-прежнему очень нравишься, – она взяла его руку в свои ладони, поднесла их к губам и поцеловала пальцы.

– Через полтора года у нас двадцать лет совместной жизни, – сказал Гущин, – пора подумать об организации банкета. Я так тебя люблю. Пойдем, покурим на балкон, ты все равно не спишь.

– Да, сейчас пойдем, – она повернулась к Гущину, – ты помнишь, кто его отец? Кто отец Бориса?

– Ну конечно, – отозвался неохотно Гущин, – но... если честно, как-то перестал придавать этому значение. Столько лет прошло. Мы очень давно не говорили об этом.

– Пойдем на балкон, – сказала Тамара, – ты хотел курить.

Они прошли мимо двери в комнату девочки и мимо двери в комнату мальчика. От одного огонька зажглись два огонька. А первый огонек погас.

– Ладно, – говорит она, – зачем притворяться? Ведь мы оба все равно думаем только об этом. Современные родители без предубеждений и все такое.

– Почему ты вспомнила о его отце?

– Я первая спросила. Давай, выкладывай. Пока все спят.

– Она мне очень нравится. Она ужасно мне нравится. Она сидела рядом с Борькой, и выглядело это так, будто она всегда рядом с ним сидела, как будто это ее место.

– Она на два года младше Кати.

– Но Катя земная девушка. А эта – инопланетянка.

Гущин сам не знал, откуда взялось слово «инопланетянка», но так можно было выразить то, что он чувствовал.

– Да, ты верно заметил. И такое впечатление, что она не очень общительная. Она нам с тобой хотела понравиться, но не понимала, как это сделать. И от этого растерялась. И очень мало говорила.

– Но для девушки ее возраста беременность – это не совсем обычное состояние. Можно растеряться.

– Она не из-за этого растерялась. Можешь мне поверить. Она не стесняется беременности, а ужасно этим гордится. Следующая загадка. Это не просто ожидание ребенка. Это связано у нее с долгом и любовью к кому-то еще. Причем к женщине.

– Какой женщине?

– Я откуда знаю? Я только немного слышу. Вот Сильва слышала почти все.

– Да, Сильва... – Гущин затянулся, пустил дым, помолчал, Тома не начинала говорить, ждала, что он скажет.

– Гриша железный, – произнес наконец Гущин, – Я бы с ума сошел.

– Да ладно... с ума бы он сошел... Завел бы роман с лаборанткой, – улыбается Тамара Иевлева, – знаешь, мне не верится, что она умерла. Сидит где-нибудь тихо.

– И где же?

– Если бы я знала. На горе Афон переодетая в монаха. Что-то в этом роде. Объявится в свое время. А наша невестка чувствует, что со мной что-то не так. И, что я чувствую, что с ней что-то не так. Мы обе очень чувственные. Ты правильно говоришь про нее. Мне она тоже нравится.

– А почему ты мне напомнила про Борькиного папу? Про Василия Фролова? Что случилось?

Очень темная даже в городе южная ночь. Душно, тихо. Тамара показывает глазами. Гущин оглядывается. Окно в комнату Бориса настежь открыто. На подоконнике с наружной стороны сидят три летучие мыши. Три фигурки замерли, как будто их пририсовали к подоконнику. Конечно, они чувствуют присутствие людей на балконе, но не улетают. Даже не шелохнулись.

– Это продолжается уже больше месяца, – говорит Тома, – что им от него нужно? Как ты думаешь?

Гущин молчит. Теперь ясно, что не дает спать Томе. И хуже всего, что в этих делах Гущин совершенно не соображает. Чего ждать, как помочь? А, может, это просто совпадение? Но Гущин ведь понимает, что не совпадение, зачем обманывать самого себя?

– И вот как раз теперь, – говорит она, – появляется эта девочка и собирается родить нам ребенка. Ее вырастил папа, мамы своей она не помнит. Но мама ее была непростая женщина, уверяю тебя. И там тоже какая-то история. У ее отца бесполезно спрашивать, он не знает. Смотри, летучие мыши сидят только на этом окне. Больше ни на одном. Она абсолютно уверена, что ей нужно родить ребенка Бориса. Почему? И еще. Тут летает какая-то гадость. Я бы не беспокоилась, тут полно всякой гадости. Но эта имеет отношение к нам. А я отвыкла от всего этого, почти превратилась в обычную женщину. И не знаю, смогу ли делать то, что могла раньше. А вдруг нет? Кто ему поможет? Я не позволю, чтобы у него возникли проблемы, как у его отца. Женя, обними меня, мне не по себе.

Гущин сунул сигарету в пепельницу, осторожно обнял Тамару, ее волосы оказались возле его лица. Он сказал:

– А я? Меня ты совсем сбрасываешь со счета? Я, по-твоему, ни на что не годен?

Она ничего не ответила, но прижалась к нему и потерлась щекой о его плечо.

Глава 13

Валя и Веня

Аслан не должен знать, зачем на самом деле Валя дает деньги. Валя ведь не может сказать ему – Аслан, я просто хочу, чтобы ты стрелял и убивал.

Аслан не идиот, он понимает, что деньги дают за что-то имеющее смысл. Если Валя хочет, чтобы Аслан стрелял и убивал, значит, у Вали есть в этом интерес. А какой?

Этого Аслан не должен знать, он вообще полуживотное и является пушечным мясом. И должен знать столько, сколько Валя считает нужным.

Правда, Аслану может быть пофиг, на что Валя дает деньги. Тем более, что Валя дает много и не требует отчета.

Еще Аслан может думать, что Валя просто посредник, например, кто-то дает деньги на джихад. Валя передает их, но много оставляет себе, и тогда у него есть прямой смысл давать деньги. Чем больше он дает, тем больше перепадает ему самому.

Но мысли эти могут причинять Аслану боль, а сколько Валя берет себе? А вдруг он берет половину или даже больше? Это создавало бы дополнительный фактор риска, мало ли что Аслану придет в голову.

И, все равно, а зачем дает деньги тот, посредником между кем и Асланом является Валя? А вдруг не на джихад? Человека, передающего деньги на джихад, Аслан представляет себе не таким, как Валя, а совершенно по-другому. С темными волосами и черными или карими глазами, по крайней мере. А Валины волосы цвета выгоревшей на солнце соломы, что странно.

А вдруг тот, от кого идут деньги, однажды появится? Лучше всего, если он станет Аслану братом, тогда Аслан убьет Валю, русского пса. А если не станет братом, но убить его будет нельзя? Тогда проблема.

Ладно, пусть Аслан думает, что хочет, пока он делает то, что нужно Вале. А чтобы поменьше думал, надо его загрузить работой. Поэтому Валя поручил найти врачей, чтобы изымать человеческие органы и помещать их в специальные контейнеры. Органов поступает так много, что теперь у Аслана нет вопросов. Он организовал врачей, и у кого изымать тоже есть.

А что делает с органами Валя, продает? Зачем бы Валя продавал, у него и так неограниченный доступ к американским долларам. Макс присылает их дипломатическим транспортом через специальный канал. Они упакованы в контейнеры – не такие, в какие врачи Аслана пакуют органы. В другие, но тоже не видно, что внутри.

Валя не продает органы, но пусть Аслан и все остальные думают, что продает. Вале нужно, чтобы все так думали. Это формирует в сознании людей такой образ действительности, какой хочет Валя. Идет война и идет поток человеческих органов. Образ действительности. Наверное, их высылают за границу, где богатые покупатели, тайная сеть распространения. Валя знает, что отчасти это правда, такие попытки были, кое-кому иногда удавалось, Валю это совершенно не интересует.

Но органы ему нужны не только для того, чтобы создать определенный образ действительности, а также отвлечь Аслана от мрачных мыслей. Не только для этого.

Свет люминесцентных ламп лежит на гладких отражающих поверхностях, а именно: на чистой протертой досуха нержавеющей стали медицинских столиков на колесах, на отделанных голубой плитой стенах без окон, и на покрытом светло-зеленой краской полу, на белоснежной ткани ширмы, отделяющей закуток с письменным столом от большого процедурного кабинета, откуда доносится приглушенное ровное гудение аппаратов гемодиализа, вздохи искусственной вентиляции легких и другие звуки, сопутствующие обычно реанимационным процедурам. Здесь Валя может быть самим собой. И здесь, напротив него за столом сидит еще один Валя, то есть не до конца идентичный, но очень похожий на Валю человек. Имя этого человека – Веня, и у него есть также настоящее имя, кстати, как и у Вали.

Это не совсем обычная реанимация. Здесь не возвращают к жизни, а создают новую жизнь. Ну... не совсем жизнь, но что-то очень близкое к ней. Этим занимается Веня, ближайший Валин сотрудник. Для Вени и его работы нужен поток органов, который идет от Аслана к Вале. Веня не сшивает человеческие существа из частей других человеческих существ, времена Франкенштейна давно прошли. Технологии, которые использует Веня предполагают выращивание в специальных условиях, но готовые органы значительно ускоряют этот процесс.

Еще немного, и Валя с Веней будут способны напустить на город целую стаю зомби. Биороботы сильнее людей, они, в сущности, машины, поэтому ужас от них будет больший, чем, наверное, был бы от настоящих зомби. Правда биороботы пока еще не отвечают всем требованиям. Они очень тупые. Но они и так уже отлично ориентируются в пространстве, идентифицируют цель и способны эффективно действовать против нее. Веня совершенствует программы, которые закладывает в их мозг, биороботы все меньше похожи на зомби.

А люди в городе – все больше. И этим, то есть превращением людей в зомби, занимается уже Валя, а не Веня. Валя делает все, чтобы людей превратить в подобие зомби, а Веня, наоборот, старается зомби превратить в подобие людей. И оба надеются, что настанет такой момент, когда эти две тенденции пересекутся.

Валя через стол протягивает Вене снимок, фотографию девушки-подростка, миниатюрная, брюнетка. Веня смотрит на фотографию, изучает ее, возвращает Вале.

– Да, конечно, ты совершенно прав, тут никаких сомнений нет, – кивает Веня. – Это именно то, что ты думаешь.

Девушка, по Валиному мнению, с которым безоговорочно соглашается Веня, принадлежит к Ордену, но не к тому, к которому принадлежат сами «Валя» и «Веня». К другому Ордену, который является врагом. Все, кто принадлежит к нему, должны быть уничтожены, это не обсуждается.

Самый главный враг – это тот, кто хочет того же, что и ты. Готов ли ты поделиться? Нет, Валя не готов. Это такой предмет, что Валя без колебаний убьет всякого, Валя не разделит это ни с кем. Валя не верит, что они не претендуют на это. Как бы ни заверяли, как бы ни обосновывали свое равнодушие. Не верит, этого нельзя не хотеть, к этому нельзя не стремиться. Каждый, кто это видел, полностью посвятит себя, чтобы этим завладеть. Не возможен никакой компромисс, здесь твое, а здесь мое. Это невозможно. Многие пробовали, никому не удалось. Рано или поздно кто-то и так совершал попытку завладеть этим безраздельно. И дело даже не в том, что Валя и Орден имели больше прав, как первооткрыватели. А просто в чувстве невозможности потерять это. Невозможности подвергнуть риску свое обладание, слишком большой риск, неприемлемый риск. Поэтому не обсуждается.

Может, она сама и не является членом враждебного ордена. Но ее мать точно являлась, это Вале хорошо известно. И этого вполне достаточно. Никаких следов их ордена не должно быть, тем более в таком важном городе, как этот.

Можно использовать биоробота, цель доступна, серьезного сопротивления оказать не в состоянии. Это хороший случай проверить, как действует система.

– Хулиганское нападение, удар ножом?

Валя сморит на Веню без выражения. Удар ножом будет хорошо выглядеть. Об этом напишут в газетах. Странно, что Веню как будто что-то отталкивает в этом плане. Не слишком, не до такой степени, чтобы высказать свои сомнения.

Но Вале кажется, что Веня не до конца одобряет операцию. Что ему не нравится? Дело явно не в использовании биоробота, а в самом объекте. Веня только что подтвердил, что операция необходима, использовать биоробота сам предложил. Все хорошо обдумано, необходимость операции очевидна. Не дичает ли Веня?

Глава 14

Григорий Палий

Мы не понимаем Тебя, Бог.

Ты посылаешь нам испытания. Зачем? Чтобы мы становились лучше?

Отличная идея. Когда Сильва пропала, я чуть с ума не сошел. Я стал лучше? Смотрю на себя в зеркало, что-то не вижу, чтобы я стал лучше. Может, это не бросается в глаза? Скорее всего – да, не бросается.

Если Ты создал все это, как утверждают многие, Ты не можешь быть таким ограниченным типом. Ты не можешь так думать, что стоит человеку дать по голове, и он становится лучше.

Я не знаю, где она. Жива ли она?

Я стал интересоваться, оказывается тысячи людей ежегодно пропадают без всякого следа. Куда они деваются?

Большинство, правда, находятся в течение года, двух, пяти лет. Но очень многие не находятся никогда. Женщины и мужчины. Дети, взрослые, старые, больные, здоровые, люди разных рас, в странах, где хаос, и в странах, где почти нет хаоса. Образованные и необразованные, красивые и уродливые. Богатые и бедные. Да, представь себе. Куда они деваются? Уезжают навсегда? Меняют внешность? Проваливаются под землю? Или инопланетяне похищают их?

Но Сильва не такая, она не провалится никуда, ее трудно похитить, если она пропала, значит, то, что со мной происходит последние пять лет, это часть ее плана.

Что же могло случиться? Она не влюбилась в коммивояжера, не ушла с цыганами, не стала артисткой передвижного цирка.

Скорее всего, в ней начала пробуждаться ее старая природа. Но тогда она написала бы мне. Так и так. Дорогой, не поминай, как говорится, лихом, оставь себе квартиру, машину и чемодан с деньгами. Из-за светлых чувств, которые нас связывали, я не могу охотиться на тебя. А тебе лучше не видеть, как я охочусь на других. Жестокая судьба разлучает нас. Держись от меня подальше.

Но я ведь не стал бы держаться подальше. Вот и...

Может, Ты думаешь, Бог, что я перед Тобой виноват, наверно так оно и есть. Ты говоришь, что надо поступать так и так. Я нарушаю установленные Тобой правила.

По башке меня за это. Чтобы я не отступал от правил.

Но я видел немало людей, которые следуют Твоим правилам, я бы сказал, со страшной силой. Вся машина у них изнутри заклеена иконами, по всем карманам рассованы святые образа. Они вставляют в свою речь церковно-славянские слова и постоянно крестятся. Но стоит возникнуть малейшей угрозе их благополучию, и они превращаются в диких зверей.

Бог, я не против того, чтобы люди защищали свое благополучие. Свою позицию, свой дом, свое достоинство и так далее. В Святом Писании сказано: «Будьте просты, как голуби», но там нигде не сказано «будьте идиотами». Но мне хочется думать, что если человек ведет себя красиво, то это именно Твой почерк. А они только о Тебе и говорят, и при этом Твой почерк в их поступках как-то не просматривается.

А те, кто пропадает? Может, они там, куда попали, меняются до неузнаваемости? И появляется Твой почерк?

А что, если мне все-таки напиться водки, выйти на балкон и петь, где же ты, моя Сулико? Может, это поможет?

Не хочу ничего знать про это все. Потому что все равно Ты мне ничего не скажешь. Не совсем понимаю, что я вообще буду делать. Писать про это мне больше не хочется, как не хочется и думать. Нашел случайно ребят, которые интересуются Кобяковым городищем. Отдал им все мои записи. Пусть делают с этим, что хотят.

Живу в ее квартире, трачу ее деньги. Оригинально она деньги держала дома. В банк не отдавала. Ни разу никто к нам не влез. Почему к нам никто не влез? Ко всем влезли, только к нам не влезли. Это интересное обстоятельство.

У Сильвы были связи среди блатных еще в ее вампирские времена. У нее папа был в законе. Ну и что? Кого это останавливало в девяностые? Кого это останавливает до сих пор? Но у Сильвы, наверное, были еще какие-то аргументы. А мелочь пузатая ее просто боялась. И правильно делала. Пять лет ее нет, а к этой квартире никто близко не подошел.

Может, она вернется? Может, им известно больше, чем мне? Но почему мне она ничего не сказала? Зачем человека так поджаривать на сковородке? Если вернется, я сразу уйду.

Работаю в газете не для денег. Просто, чтобы работать, иметь занятие. Чтоб дома не сидеть, дома хуже всего.

Наверное, поэтому меня и не выгнали до сих пор, что не из-за денег. Они действуют из чувства противоречия. Тех, кто работал из-за денег, в большинстве поперли. Еще одно проявление Твоей несправедливости, Бог. Но я не вступился, их бы и так поперли. Взяли тех, кто еще беднее.

Пролетарий ничего не должен иметь, кроме своих цепей. У этих даже цепей нет. У них нихера нет, вообще. Когда-то в позапрошлой жизни меня выгнали из газеты «Семикаракорский комсомолец» за утверждение, что советскому человеку не нужна свобода. А ведь я был прав, Бог. Оказалось даже, что не только свобода не нужна, но и советский человек не нужен и вообще человек не нужен. Главная проблема – лишние люди. Что им делать, что с ними делать? Интересно это вообще кому-нибудь?

Кстати, думаю, что Ты тут вообще ни при чем. Совершенно необязательно мешать Тебя в то, что называется неизбежностью. Оно и без Тебя такое. Неизбежное. Не течет вода вверх, а течет вниз. Это закон природы. Но Ты как раз и проявляешься в том, что, если Ты захочешь, вода течет вверх. И все стоят, с перекошенными от изумления мордами и смотрят, как она течет вверх. И значит, есть надежда.

Но у Тебя часто хватает жестокости, дать надежду только для того, чтобы потом отобрать ее.

Тамара уверена, что Сильва вернется. Она мне говорит это при каждой встрече. Она рассуждает от противного. Говорит, если бы Сильва умерла, я бы знала. Говорит, она тебе ничего не сказала, потому что понимала – я скажу. Скажу тебе, что она жива. Что она вернется.

Тамара и ее Гущин – это и есть вода, которая течет вверх. После всего, чего я насмотрелся в последнее десятилетие. Слушай, Ты ведь не лишишь меня надежды, которую сам мне дал? Потому, что одно дело услышать эти Томины уверения пять лет назад, а другое дело, когда эти пять лет уже прошли.

Я к Жене и Тамаре редко хожу. Потому что, о чем бы ни заговорили, все и так приходит к теме моего пустого дома и Сильвиного отсутствия в нем. О чем бы мы ни говорили. Политика, футбол, наука... писатель Пелевин, моя работа, погода, виды на урожай... Кино, балет, писатель Сорокин, городские сплетни. Сильва появляется сразу с таким же постоянством, с каким отсутствует в моей реальности.

Бог, я не стал лучше за эти пять лет. Ты напрасно старался. Я не стал лучше, но я не провел время хорошо и весело, и я не понимаю, зачем Тебе это.

Был один древний грек, и он писал про другого древнего грека, который то ли правда был, то ли тот первый древний грек его выдумал. Ты знаешь, о ком я. Хотя они в Тебя и не верили, но Ты по определению был там, все видел и в курсе дела.

И вот тот, то ли выдуманный, то ли действительно существовавший древний грек говорил, что любовь – это стремление к целостности. К восстановлению целостности. Когда все составные части твоего существа налицо или, по крайней мере, с ними имеется контакт. А другие люди – это очень важная составляющая часть твоего существа. Без них на каждом шагу проваливаешься в пустоту.

Так что я, наверное, разгадал одну из Твоих загадок. Ответом на такую проблему, когда кто-то близкий исчезает, является утверждение, что один – это многие, и многие – это один. Как, в сущности, и говорил тот древний грек, действительно существовавший или выдуманный. Мысль вообще-то не глубокая, как и любая банальность до тех пор, пока не испытаешь ее на своей шкуре. И совершенно от этой истины не легче.

До чего Ты довел меня, Бог? Я надоедаю Тебе совершенно в еврейском стиле. А ведь я потомственный казак. Хотя может во мне течет и еврейская кровь? Кто его знает. Кто был мой папа, я понятия не имею. Летчик-испытатель. Моряк дальнего плавания. Тетка так и не сказала. Елизавета Петровна. Так я никогда про него ничего не узнал. А поскольку она умерла в прошлом году, скорее всего, уже и не узнаю. Думаю, он тоже не в восторге от этой ситуации.

Передай ему привет, Бог. Передай ему привет.

Глава 15

Валя. Продолжение

Однажды Валя встретился в гостинице с девушкой. Встреча не была случайной, девушка пришла в номер именно Валин, а не как-то ошиблась дверью, спутала этаж и так далее. Более того, Валя сам звонил ей, а телефон дал один знакомый. Знакомый почему-то решил, что девушка Вале понравится. И он оказался прав, девушка Вале очень понравилась.

Красивая, сильная и совершенно бессовестная. Но Валю не раздражало, что девушка все время требует денег, ему было не жалко денег. Да и сумма до тысячи долларов казалась совершенно незначительной...

Девушка обязанности по договору, заключенному в устной форме, выполняла добросовестно, но совершенно без эмоций. Совершенно так же, как если бы она набирала текст под Валину диктовку. Этот сугубо деловой подход Вале очень нравился. К тому же она была блондинка с голубыми глазами. С высокой красивой грудью. С очень красивыми длинными ногами. С нежным чудесным плоским животом.

Собранная, сосредоточенная, она продолжала торговаться фактически все время сближения с Валей. Такое поведение Валя находил очень разумным. Она клала ладони на Валины ягодицы задумчиво, как нимфа, просыпающая с ладони песок. И называла следующую сумму. Валя не спешил соглашаться, ему нравился сам процесс торга.

Она была разумна, не поднимала цену услуги сразу до нереальных размеров. Границы разумного раздвигала медленно, такими же медленными спокойными и уверенными были ее движения.

Ее ладони, передвигаясь по Валиному телу, заставляли его чувствовать свою кожу, свое тепло, силу своих рук, ног и живота, и это неожиданно так понравилось Вале, что он забеспокоился, а не дичает ли сам?

Но нет, раз он об этом думает и контролирует процесс, значит, не дичает.

Ее деловое спокойствие выгодно отличало ее от других женщин, как правило, теряющих в такой момент голову. К тому же антропологически она была очень похожа на Валю. То есть принадлежала к той же самой расе.

Впрочем, рассуждения были прерваны бурным финалом, который она неожиданно разделила с Валей, вполне по-женски очень искренне, очень эмоционально, не вспоминая о деньгах.

Почти сразу предложила остановиться на девятистах пятидесяти долларах, что было на пятьдесят долларов больше, чем последняя предложенная ею сумма, получила Валино шутливое согласие и величественно прошла по комнате в сторону душа.

Валя оценил доверчивость девушки, которая продолжает торговаться после финала, рассчитывая на бескорыстное благородство партнера, который уже как бы получил свое. Надо еще встретиться с ней, может быть, даже перевести эти встречи на постоянную основу, подумал Валя. Так она ему понравилась.

Впоследствии оказалось, что девушка прекрасно говорит по-немецки, работает в хорошей фирме, получает высокое вознаграждение. Обстоятельства не вынуждают ее зарабатывать деньги в гостиницах. Она из хорошей семьи, умеет себя вести.

Валя стал брать ее с собой на встречи. В ресторане она чувствовала себя как рыба в воде. Люди, с которыми Валя встречался, отвлекались, глядя на нее, сосредоточенность на важных вопросах давалась им труднее. Это все было нужно Вале. Ему нужно было наблюдать за дикими людьми. Уговаривать их, убеждать, манипулировать ими. Они приводили диких девушек, конечно, не способных отвлечь Валю от предмета встречи. Но зачем же сравнивать их и Валю. Впрочем, с Валей все понятно, он-то уж точно не дикий. А вот она...

Не случайно она принадлежит к той же расе, что и Валя, это не случайно. Она, казалось, шестым чувством угадывала, что нужно Вале, заводила разговоры, бросала косые быстры взгляды, всячески ему подыгрывала.

Однажды они была на встрече с бизнесменом, который звал Валю в дело. Какая-то продукция для армии. Бизнесмен хотел коррумпировать Валю, чтобы он пробил заказы. Ей показалось, что ответы Вали на вопросы этого человека уклончивы. И она была совершенно права. Валя не хотел отвечать сразу. Тогда она отвлекла внимание на себя, рассказав совершенно невероятную историю, как всю ночь в понедельник шел ливень, а утром в офисе у нее на работе целая комната была буквально забита летучими мышами.

Наверное, кто-то оставил приоткрытое окно, дождь застал летучих мышей далеко от места, где они обычно прятались, хлынул моментально, так бывает, и они набились в комнату через окно. А потом сквозняк закрыл окно, они не могли улететь. В понедельник утром все сотрудники сильно перепугались, потому что летучие мыши очень страшные, и невозможно представить себе, чего от них ждать. Может, они вампиры и сосут кровь. Или переносят какие-то страшные болезни. У них такие жуткие мордочки – инфернальные, маленькие и жуткие. И все тело тоже, а крылья с перепонками, и лапок не видно совсем...

Начальник звонил в такую фирму, которая травит мышей. Чтобы их как-то убрать. Там сказали, что приедут с газом, специально на летучих мышей. Произведут дератизацию, и потом все уберут. Но вдруг пришел незнакомый парень, сказал, что он биолог из университета, и что бояться летучей мышей не надо, кровь они точно не сосут, а делают это только в Латинской Америке, и то не у людей. И что он поможет избавиться от них.

– Попросил всех выйти из комнаты, – рассказывала она, – но мне стало интересно, что он будет делать. Я сказала, что не могу оставить без присмотра документы. А он сказал, хорошо. И взял одну мышь прямо в руки. Фу!.. Поднес ее к открытому окну, она сидела у него на ладони, а все мыши вдруг так зашевелились и запищали, и я уже жалела, что не вышла из комнаты.

И эта мышь с его руки сорвалась как из пращи и исчезла в окне. И вся комната наполнилась шуршаньем крыльев, как в каком-нибудь фильме про ад. Я закрыла глаза, а когда открыла, летучих мышей уже не было, только он последнюю достал из-за тумбочки, на которой стоял принтер. Поднес к окну, и она тоже улетела. И как раз в это время прибыла фирма, которую вызвал начальник. Работы для них уже не было, но они все равно потребовали деньги за приезд. И начальник им заплатил. А биолог вообще ушел без денег. Просто исчез, как сквозь стену прошел. О деньгах даже не говорил.

Пока она рассказывала, Валя успел написать смс, получить ответ, и уже знал, что этому человеку надо отказать.

Но история была не такая, какие нужны Вале.

Вот если бы эти летучие мыши загрызли кого-нибудь, например, начальника. И его изуродованное тело сидело в кресле с телефоном в руках. Что-нибудь такое.

Ну ладно, будут другие гнусные истории. Валя позаботится об этом.

Глава 16

Арест

Бориса арестовали очень буднично.

Ему пришла повестка явиться в РОВД на Ворошиловском к следователю Головне В.И. В случае неявки, и так далее.

Борис сам достал повестку из почтового ящика. Решил не говорить родителям на всякий случай. Мама и так ходит чем-то встревоженная.

Следователь Головня Виктория Ивановна. Лет на вид слегка за тридцать. Она деловито проинформировала Бориса, о том, что по поручению районной прокуратуры ведется расследование о растлении несовершеннолетней гражданки Шульман Марины Львовны. Следствие располагает данными, что это преступление совершено гражданином Гущиным Борисом Евгеньевичем 1982 года рождения, проживающим и так далее.

– Извините, – перебил Борис, – я совсем иначе представлял себе преступление. Я люблю Марину, это мой ребенок, и мы поженимся очень скоро.

– Так вы не отрицаете, что это от вас беременна Шульман Марина Львовна?

– Нет, конечно, – улыбнулся Борис, – зачем бы я это отрицал?

– А вы перед тем, как вступить в интимную связь... – следователь подумала, как лучше поставить вопрос. – У вас была уверенность, что ей уже исполнилось шестнадцать лет?

– Да я вообще не думал об этом, – вырвалось у Бориса.

– А надо было, – заметила Виктория Ивановна, – как давно вы состоите в интимной связи?

– Немного больше месяца.

– И еще не поженились?

– Но она совсем не ребенок, – продолжал Борис, не обращая внимания на иронию следователя. – Она так говорит, рассуждает... она совсем не похожа на ребенка.

– А вот это вы напрасно, – нахмурилась Виктория Ивановна, – у меня показания врача, которая ее осматривала. Врач говорит, что она совсем маленькая, ростом метр пятьдесят один сантиметр. И на вид ей больше четырнадцати лет не дашь. Или вы не заметили этого?

– Ну, она не высокая, да, но...

– Ну и все, – подытожила Виктория Ивановна.

Возникла довольно долгая пауза.

Следователь Виктория Ивановна что-то писала, потом дала Борису прочесть и расписаться.

Борис не стал читать, какого он года рождения, и где прописана Шульман М.Л. Сам протокол допроса был довольно короткий. Подтверждает, что состоял в интимной связи с Шульман М.Л. Не отрицает факта беременности от него... Тут Борис не выдержал.

– Какое растление? – спросил он довольно сухо. – Я же вам сказал, мы хотим пожениться и растить нашего ребенка. Что тут общего с растлением?

– Помолчите, – ответила следователь, – тут я задаю вопросы.

– Да миллионы людей трахаются просто для удовольствия, – не замолчал Борис, – а мы реально хотим иметь ребенка.

– Но они взрослые, – улыбнулась на слове «трахаются» Виктория Ивановна. – А гражданка Шульман М.Л. еще ребенок. И врач утверждает, что она полностью как женщина не сформировалась. И, как вы выражаетесь, трахаясь с ней вы тем самым совершаете уголовное преступление, предусмотренное УК РФ статья 134, растление малолетних. До четырех лет лишения свободы. Что это вас на детей потянуло? Могли бы себе легко найти и постарше. И, знаете, раз вы ничего не отрицаете, следствие фактически закончено. Я думаю, вам домой возвращаться совершенно ни к чему. Я вас сразу до суда арестую, вам это посчитают в срок, раньше сядете, раньше выйдите. И еще признание вам учтут. И что дома вас не будет, это для вас же хорошо. Там тоже должны привыкнуть к мысли, что воспитали педофила-растлителя. Пусть вас там не будет в это время. Потом они вам простят и все образуется. Да. И в камере не говорите, какая у вас статья. Ни в коем случае. Скажите, что угнали машину. Статья 166, запомните, это важно. А то вас в попу отымеют, и вам будет больно.

Она опять улыбнулась понимающей женской улыбкой.

Вообще, судя по всему, никаких таких сильных эмоций, связанных с моральным осуждением, она в отношении Бориса не испытывала. Он ей даже немного нравился, ничего из себя, явно из хорошей семьи. Молоденький.

Но даже мысли о чем-то таком не появилось в ее голове. Он был «по ту сторону», заключенный, будущий осужденный. У нее инструкция – раскручивать по полной. Инструкция ясная, недвусмысленная. Нарушать ее ни в коем случае нельзя.

Если бы не инструкция, можно было сделать совершенно по-другому. В конце концов, девушка не первая беременная в таком возрасте. Сейчас это вообще не редкость, теперь они начитают это дело чуть ни с детского сада.

И если подследственный и пострадавшая собираются пожениться, то можно иначе это представить.

Но Головне сказали, как это представить. И она отлично понимает, что надо выполнять. Иначе могут быть очень большие неприятности. Очень и очень большие проблемы. Конечно, подсудимый не вызывает у нее чувства осуждения или там чувства удовлетворения, что общество защитили от него. И прочей такой херни она не чувствует.

Какой-то он странный, ведь если для него все обстоит так, как он говорит, то он должен разозлиться, нахамить, чего-то требовать. Или испугаться, и тогда просить, пытаться объяснять, говорить дрожащим голосом. А он держится спокойно, ноль агрессии, ноль страха. Как молодой царь. Бред какой-то, над кем сейчас царствовать? Какой еще царь?

А она сама попала под обаяние, советы дает. Это уже даже не бред. Это вообще не понятно что. Может, она устала? Плохо себя чувствует?

Нет, по-другому нельзя сделать, Мельниченко все объяснил, надо бороться с проявлениями педофилии. Пора браться за это дело. Наша молодежь и так далее. Он, конечно, не сказал ничего конкретного, но умная Головня и так поняла, что есть в этом деле его непосредственный интерес. Собирается срубить бабки. Это серьезно, шутки неуместны. Есть заявление врача из поликлиники. Родители подсудимого не простые, папа известный ученый. Достаточно. Это обычная практика. Те заплатят, папа не бедный, подсудимого выпустят, и по большому счету всем абсолютно по фигу, женится он или нет. Остается только закончить с документами.

Борис уже понял, что он отсюда не выйдет в ближайшее время. Он представил себе в виде карт – мама, папа, сестра, бабушка, дедушка, а еще Марина, ребенок, потом знакомые, факультет и так далее. Все эти карты образовали карточный домик, который и сложился на глазах Бориса, лег на плоскую поверхность, отчего в глазах стало немного темно.

– Может, вы сначала с Мариной поговорите? – попробовал он еще возразить.

– Конечно, поговорю. А как же? Но вы не сильно надейтесь, что это вам как-то поможет. Ее позицию учтут. Но все слишком наглядно, даже если она сама вас соблазняла, в чем я сильно сомневаюсь... Все равно вы совершили преступление. Вы взрослый человек, вам восемнадцать уже исполнилось.

Глава 17

В камере

Бывает так, что у человека тело маленькое, а лицо взрослое. Когда ты с ним разговариваешь, ты в первую очередь видишь его лицо, слышишь слова, которые он говорит, и в зависимости от этого у тебя возникает ощущение, что он взрослый или что он невзрослый.

Когда ты хочешь определить возраст человека, ты не смотришь, какие у него руки и ноги, ты смотришь ему в лицо.

Ты не особенно заморачивался мыслями о девушках, о женщинах, тело вело себя тихо и скромно. Тебе просто повезло. Другие мальчишки прятались по туалетам, дрочили по три раза подряд и рассказывали друг другу свинские истории, хвастались приключениями, настоящими или выдуманными. Ты слушал спокойно. Сам не хвастался. Хвастаться было абсолютно нечем. Когда Марина пригласила тебя зайти к ней, когда она посмотрела на тебя, когда сказала, что никого нет дома, ты подумал о том, что у нее губы приоткрыты, как будто она уже целует тебя. И ее хмурый немного недовольный взгляд объясняется тем, что ты еще не целуешь ее. И эта бессмысленная задержка ее чуточку раздражает. Ее глаза ясно говорят, чего от тебя ждут, и в этом нет ничего стыдного, запретного, это именно соответствует твоей природе и ее природе, это самое главное, самое сильное. То, ради чего вообще живут.

Но тебе в голову не могла прийти мысль, а сколько ей лет, а что думает по этому поводу Уголовный кодекс? Мысль о том, что происходящее между вами может касаться кого-то еще, кроме вас.

Это ее губы и мои губы, это ее руки и мои руки. Она смотрит в мои глаза с расстояния в пять сантиметров. Как, каким образом я могу в этот момент думать, что на свете есть следователь Головня, которая будет говорить невероятные слова-уроды, будет объяснять какие-то статьи, деловито рассуждать, как будто это может иметь отношение ко мне или Марине.

Но позвонить домой разрешили. Взял трубку папа. Сразу понял, что я его не разыгрываю. Сказал, чтоб я держался, ничего не боялся, что это скоро выяснится, и меня отпустят. Что он всех поднимает на ноги, а поднять на ноги у него есть кого. Он хотел еще что-то сказать, но Виктория Ивановна показала, что надо закругляться. Тогда он попросил дать ей трубку, она трубку охотно взяла, подтвердила, что да, арестован. По обвинению в растлении малолетних, статья 134. Увидеться нельзя, потому что подследственный совершеннолетний. Сегодня уже поздно, а в понедельник в 9:00 можно прийти. Желательно, с адвокатом. Нет, трубку подследственному она больше не передаст, свидание в установленном порядке, адвокат все объяснит. Нет, сегодня точно нет, ее рабочий день закончился.

Папа сказал, что надо не бояться и не распадаться на части, Борис так и поступит. И если следователь Головня В.И. считает его существом, единственная функция которого подпадать под статьи Уголовного кодекса, то необязательно ей видеть его растерянность. Надо взять себя в руки и спокойно дождаться завтрашнего дня. Ему объяснили, что ночь он проведет здесь же, в аресте, а на следующий день его переведут в камеру предварительного заключения, в СИЗО на Кировский.

Его поместили в двухместной камере, но с соседом он познакомиться не успел, соседа сразу забрали, и он уже обратно не вернулся. На ужин приносили какой-то суп и чай.

Борис лег на кровать, вспомнил, что она называется «нары», и это было справедливо, потому что «кроватью» это вряд ли можно было назвать. Он как-то отупел от эмоций и решил вообще запретить себе думать.

Ощущение бессмысленности, абсурда, несправедливости и так далее вызывает сильное желание с этим всем спорить, приводить аргументы, доказывать свою правоту.

Борис тоже было начал доказывать свою правоту, но скоро понял, что это только отнимает силы. Именно то, что собеседник так живо откликается на аргументы, так эмоционально с ними соглашается, и вызывало у Бориса сначала чувство облегчения.

Но он скоро понял, что собеседник так живо откликается на его аргументы и так горячо соглашается с ними, потому что этот собеседник и есть сам Борис. Он все доказывает самому себе, ничего нового в ситуацию это не вносит.

Нетронутый суп, хлеб и то, что здесь называется чаем, забрали. Потом довольно быстро стемнело. Борис ожидал, что вот-вот кого-нибудь приведут, но никого не приводили. Он не знал, что следователь Головня, выполняя инструкцию по раскрутке, дала по полной, но никаких инструкций по содержанию подследственного не получила.

Окончив допрос, оформив документы и поговорив с отцом подследственного, она уже по собственной инициативе использовала имеющееся у нее влияние, чтобы к подследственному никого не подсаживали. Пусть он освоится. Пусть он проведет ночь безопасно. И пусть он останется один на один со своими мыслями. Будет тогда посговорчивее. Это настоящий шок для него – вот так вдруг оказаться в камере, а сосед, может быть, как-то отвлек бы его. Нет, пусть он сам себя измучает мыслями.

Итак, он лежал, давайте называть вещи своими именами – на нарах, смотрел в потолок, в камере темно, окно высоко, и не видно толком ни самого окна, ни тем более подоконника. Видно только свет, который проникает из этого окна, до тех пор, пока дневной свет не превращается в сумеречный и потом медленно гаснет.

Довольно тихо, иногда слышны шаги по коридору. Ощущение, что не распоряжаешься собой, а тобой распоряжаются чужие, равнодушные люди, для которых ты только номер на папке дела, это ощущение ноет, болит, отвлечься от него невозможно.

Тогда он стал думать про окно. И сразу понял, что на подоконнике с внешней стороны сидят неподвижно три фигурки – как приклеенные, как нарисованные.

И тут же почувствовал, как что-то довольно тяжелое, довольно большое, появилось в ногах его кровати. Испугаться не успел, потому что первая реакция была – крыса, но крысы такими большими быть не могут. И тут же услышал мурлыканье, которое ни с чем нельзя было спутать. Это особое мурлыканье со стоном и присвистом, которое он прекрасно помнил с детства.

Ошибиться невозможно, так пробираться по кровати может только Рыжик. К тому же вот он ткнулся носом в ладонь. Характерный жест, это значит, что сейчас Рыжик залезет тебе на грудь, подогнет под себя лапы и его мордочка окажется прямо перед твоим лицом. При этом он будет мурлыкать очень громко, на всю комнату, извиняюсь, камеру.

Вот именно, камеру! Откуда он здесь взялся? Уже четыре года, как он умер (сдох?) от почечной недостаточности. Нет, все-таки умер. «Сдох» про Рыжика Борис не может сказать. Но тяжесть его немаленького тела на груди ощущается очень явственно, и это его характерный стиль, довольно шершавым языком проводить время от времени по твоему носу, но при этом он никогда не лизнет ни губ, ни подбородка, ни щеки, ни глаза, ни лба. Почему-то только нос.

Что он здесь делает? Присутствие кота вдребезги разбивает коварный план следователя Головни В.И., по которому подавленность должна охватить Бориса. Вместо подавленности возникает чувство, что не зря мама смотрела с тревогой и ходила задумчивая, и что-то такое есть у Бориса, что перешло к нему от нее и это что-то – исключительное, обычно не свойственное людям. И оно связано с фигурками на подоконнике.

Борис запускает пальцы в густую шерсть, кот мурлычет еще громче и кладет подбородок на пальцы Бориса. Борис засыпает, или ему кажется, что он засыпает. У него нет ни сил, ни, честно говоря, желания проверять спит он или не спит.

Теперь он видит окно камеры и через это окно он смотрит в камеру снаружи. Ему видна лежанка (нары), на ней он видит Бориса, то есть самого себя спящего и спящего же у него на груди кота.

С огромной скоростью окно уходит вниз и все здание рывком уходит вбок. Мелькает погруженный в сон тюремный двор с автомобилями, темнота мгновенно сменяется яркой вспышкой света, но свет сразу же гаснет, и Борис видит комнату. В комнате спиной к нему сидит женщина и что-то пишет в своем ноутбуке.

Борис подходит к окну, смотрит вниз, из окна вид такой, какой бывает, когда самолет поздним вечером, заходя на посадку, пролетает над городом. Серо-фиолетовые обрывки облаков, а далеко внизу линии огней обозначают контуры улиц, причем свет их напоминает искрящиеся драгоценные камни, но никакой связи, объясняющей эту ассоциацию, Борис найти не может. Просто у него такое чувство, что эти огни – драгоценные огни, чувство, которому нет объяснения.

– Садитесь, – говорит женщина, не оборачиваясь, что-то исправляя или сохраняя в компьютере.

Борис оглядывается, куда тут садятся, на что? А.... вот офисное кресло.

– Я сейчас закончу, – говорит женщина извиняющимся голосом.

Через ее плечо виден монитор ноутбука. На нем фотографии двух женщин. Одна из них – мама Бориса, другую женщину Борис помнит. Это мамина подруга, тетя Сильва, которая приходила, когда Борис был маленький. Но уже несколько лет не приходит, а ее муж, дядя Гриша иногда приходит. Борис знает, что она то ли куда-то уехала, то ли что-то с ней случилось. Но она не пишет и не звонит.

– Скажите, – спрашивает Борис, – на каком этаже ваш офис?

– О! – засмеялась женщина, всплеснув руками. – Высоко! Очень высоко! Я даже не знаю, как вам сказать.

– А вы не знаете, – спросил Борис, – эта женщина на фотографии... Мамина подруга. Ее зовут тетя Сильва. Она жива?

– Конечно, жива, – ответила женщина. – Конечно, жива, – повторила она. – Только ее здесь нет. Она там, внизу. Но она жива. Это совершенно очевидно.

– А она вернется к дяде Грише?

– Понимаешь, – сказала женщина, – наш этаж находится очень высоко. Внизу думают, что все события запланированы. Где-то есть комната, и там точно знают, что будет. На самом деле, я, например, не знаю, вернется она к дяде Грише или нет. Но она может вернуться. Это может случиться. А почему ты не спрашиваешь про себя?

– Да мне как-то неловко, – говорит Борис, – даже не знаю, как вам сказать. В общем... меня посадили в тюрьму, – Борис виновато улыбается.

– В таком случае, – поясняет женщина, – ты сейчас находишься в тюремной камере. Разве эта комната похожа на тюремную камеру?

– Да это просто сон, – отвечает Борис, – я сплю и вижу Вас во сне.

– Тебе страшно? – спрашивает она.

– Внизу, там, где я заснул... там как-то очень тоскливо, может, это и есть страх, чувство подавленности. А здесь с Вами, конечно, не страшно, наоборот, очень интересно. А скажите, это верхний этаж?

– Нет. Видишь вверху звезды? Там космос, там верхние этажи. Мы в небе. А внизу земля, на которой живут люди. А под ней глубоко есть каменные коридоры, и в них тоже люди, только эти люди неживые. Хотя иногда живые люди заходят туда. Твоя мама была в этих коридорах, и теперь она видит в темноте. Но это не все. Там еще глубже есть люди, и эти люди живые. И все этажи связаны между собой. Твои поданные, а мы оба знаем, о ком я говорю, не могут тебе этого показать. Но они смогли помочь тебе оказаться тут. Чтобы ты смог справиться с... тоской, страхом, называй, как хочешь.

– Я знаю, они стараются помочь мне.

– Им самим сейчас очень страшно, их страх намного больше, чем твой. Но то, что угрожает им, угрожает и тебе и твоей семье, и твоему еще не родившемуся ребенку. И твоему городу. Летучие мыши все знают, но сами почти ничего не могут. Могут только помочь понять какие-то вещи. И то далеко не каждому могут в этом помочь. Они пришли к тебе и выбрали тебя царем. Как это часто бывает с царями, все дело в происхождении. Ты потом узнаешь больше, мы не раз еще встретимся.

– Я никогда не чувствовал себя во сне так, как сейчас.

Она не ответила, что-то искала в сети, молчала.

– Мне так интересно в этой комнате, – повторил Борис, – и такие красивые огоньки внизу. Я только беспокоюсь, что мама и папа очень боятся за меня.

– А вот мы сейчас это проверим, – она стала копаться в своем ноутбуке.

– Представь себе, – улыбнулась она, – в первый момент их очень поддержали бабушка и дедушка. Понимаешь, бабушка и дедушка помнят такие времена, когда, если человека забирали в тюрьму, это воспринималось не так, как сейчас. Узнав, что тебя арестовали, они сразу взяли себя в руки. Они выпрямились, они даже как-то помолодели, – засмеялась она.

– Но их самих не арестовывали, – возразил Борис, – или мне не рассказывали об этом.

– Их самих нет, – пояснила женщина, – но их друзей очень даже арестовывали. А тогда друг – это было совсем не то, что сейчас. Им приходилось очень рисковать, когда они пытались выручить друзей. Но тогда на это смотрели по-другому.

– А можно им как-то позвонить или написать? – спросил Борис.

– Звонить уже поздно, – сказала женщина, – неудобно звонить после десяти вечера, а уже половина первого. Мы их не разбудим, конечно. К сожалению. Но лучше все-таки написать. Что ты хочешь написать? Только несколько слов.

– Хорошо, – сказал Борис. – Можно так: «Мама и папа, со мной все хорошо. Не бойтесь за меня. Скоро увидимся. Борис».

– Подписываться не нужно, – улыбнулась женщина, – они и так догадаются, от кого это.

– А мама ответит на смс? – спросил он.

– Не ответит, потому что она умная, – сказала женщина.

Тут огни города внизу поменяли цвет, стали зелеными и красными. Было очень интересно смотреть на них. Он увидел стены домов с окнами, и газоны, и тротуар, и звезды в небе, и как все это прыгало в разные стороны. Менялось местами так, что невозможно уследить. Потом все замерло. И Борис снова увидел себя спящим. И открыл глаза.

Нет, совсем не приснилось, потому что кот по-прежнему тут, спит, свернувшись калачиком у меня на груди, вернее, не калачиком, а огромным калачом. Но это почему-то не мешает дышать. Огромный кот лежит на груди, а дышать все равно легко.

Глава 18

Тамара Иевлева ночью на балконе

В этот вечер Тамара Иевлева окончательно поняла, что ее надежды рассыпались, что Борис оказался в ситуации, к которой он совершенно не готов, и она не знает, как ему помочь. Ну не получилось из него обычного мальчика. Обычного теплого веселого мальчика. Без этих ночных историй, пугающих странностей. Очень жаль, конечно. Очень-очень жаль. У нее самой это началось намного позже, когда уже было за тридцать. Взрослый человек, с устоявшейся психикой. С опытом. Все равно нелегко. Нелегко и страшно. Но рядом с ней было двое сильных мужчин, действительно любивших ее. Один живой, а другой – нет. А Борис сам. Да к тому же мальчик. Девочки раньше приобретают внутреннюю устойчивость. К ним так не прилипает всякая гадость. Девочки сильнее, как ни странно. И в такой момент она даже не может быть рядом с ним. Не может. Не нападет же она на районное отделение милиции, хотя соблазн есть. Это же бред какой-то. Ее просто застрелят.

Но почему все сразу же приняло такие масштабы? Ведь дело, конечно, не в статьях Уголовного кодекса. Никто бы не стал сразу арестовывать, или, как выражается мама, сажать. Можно сначала выяснить, поговорить с нами, с этой Мариной, с ее папой. Ведь сажать надо того, кто опасен для людей. Ходит такой среди девочек и их совращает, что не трудно. Потому что он гоночный автомобиль без тормозов. Вот его нужно изолировать, чтобы он не пугал, не смущал, не сбивал с пути бедных крошек. А какой смысл сажать Бориса? Марина Шульман не вернется от этого в девственное состояние. Да и нет у нее такого желания.

Дело, конечно, не в законах и не в следственных практиках. И не в процедурах. Дело в конкретных людях. Кто они, на чем они летают из окна в окно, когда стемнеет? Что им нужно от Бориса? От моего мальчика? Где их искать?

Гущин договорился на завтра с адвокатом. Старый знакомый хорошего знакомого, опытный, со связями, вроде не сволочь.

Маму и папу удалось, наконец, увести к ним домой и положить спать. Катя тоже заснула. Гущин был на балконе и курил. Тамара забрала у него из рта сигарету и потушила ее. Гущин не возражал. Гущина тоже нужно уложить спать. Нужно, чтобы все уснули. Тогда Тамара Иевлева соберется с мыслями, начнет действовать. Что сделать, чтобы Гущин заснул, Тамара Иевлева знает очень хорошо. Его нужно целовать в спальне. Стоять на коленях над ним и целовать его в губы. Годами устоявшаяся, проверенная последовательность действий. Потом Тамара Иевлева превращается в улитку, а Гущин становится вертикальной каменной поверхностью, по которой улитка ползет вверх. И так пока она не заползет на самый верх. После этого оба засыпают очень быстро. На этот раз Гущин заснул первый. Он еще поцеловал ее и пробормотал что-то про вампирские штучки. Итак, все спят.

И что делать? Майор Ершов давно в милиции не работает. После девяносто третьего года он куда-то перевелся, на звонки не отвечал. Может, спросить летучих мышей? Пройтись по крышам по старой привычке? Но это ребячество какое-то, лезть по пожарной лестнице.

Можно, конечно, залезть, сложного ничего нет. И что там делать? Сильвы там точно нет. Тамара Иевлева без труда представила себя на крыше. Действительно, звезды. Антенны. Выходы вентиляционных труб. Но... ничего такого, что позволяет выйти за границы своего земного существа, туда, где другие возможности, где она могла бы поговорить с мальчиком, утешить его. Посмотреть, не грозит ли ему опасность, отвести других людей от намерений причинить ему зло. А не поехать ли на хутор Усьман? А вдруг Елизавета Петровна еще жива? А участковый милиционер? Игорь? Может, он поможет? Может, сходить под землю?

Она не могла спать. Всех уложила, всем накапала валерьянки. Кроме Гущина, он уснул без валерьянки. Осталось две сигареты.

Телефон в кармане халатика простучал два раза, смс. Кто в половину первого может писать смс. Номер какой-то из трех цифр. Текст: «Мама и папа, со мной все хорошо. Не бойтесь за меня. Скоро увидимся».

Взял у кого-то телефон? Но почему такой странный номер? Может, перезвонить по этому странному номеру?

Но тут умная Иевлева поняла, что этого ни в коем случае нельзя делать. И сразу на балкон прилетела летучая мышь. Села на перила совсем близко. Теперь Тамара Иевлева поняла окончательно, что на крышу забираться не за чем, а в хутор Усьман как раз, может, и нужно поехать. Что с Борисом происходит что-то действительно очень важное, такое важное, что вся эта тюрьма, весь этот бред с обвинением, все это не самое главное.

А что главное?

Внизу из-за угла дома вышел сосед снизу со своей толстой несчастной собакой на поводке. Она уже хотела, пойти попробовать заснуть, но увидела, что летучая мышь не улетает, сидит на перилах и смотрит на Тамару Борисовну. И вдруг стало совершенно ясно, что надо бежать вниз, на улицу, в сторону Кировского, пардон, теперь Багатяновского переулка.

Переодеваться некогда, да и не надо. Джинсы, майка. Но на ноги не босоножки, а кроссовки. Вот так. Лифт долго ждать. Пешком, верней бегом, будет скорее. Со двора вправо. Добрый вечер, Виктор Петрович. Да, жарковато. Хотя и ночь. Да...

Вот и Кировский переулок. Никого. Значит, дальше. И уже на подходе к Большой библиотеке, заслоняющей ночное небо с правой стороны, перед Университетским переулком Тамара Борисовна увидела, что впереди замаячила знакомая фигурка.

– Тамара Борисовна, я знала, что вас встречу.

– Марина, как я рада тебя видеть!

– А почему вы так громко говорите.

– А чтобы тот блондин, который идет за тобой, понял, что ты не одна.

Марина была сообразительная девушка и в ситуации ориентировалась быстро. Поэтому она не стала задавать вопросы – какой блондин, а где он, и так далее. А просто взяла Тамару Борисовну под руку.

– Ничего не бойтесь, у меня газ, – тихо сказала Марина. Иевлева, не удержавшись, покосилась на нее, влево и вниз.

Блондин повернул следом за ними на Университетский. Он двигался очень странно, иногда немного рывками, иногда останавливался в такой позе, как будто его выключили, и он замер посредине какого-то движения. «Может, он под наркотиками?» – подумала Тамара Борисовна. Возле Дворца бракосочетаний это преследование уже нельзя было игнорировать. Тамара Борисовна остановилась и обернулась. Блондин тоже остановился, посмотрел на нее довольно хмуро и сказал:

– Девственность или кошелек!

Иевлева рассмеялась.

– Что смешного? – спросил блондин.

– Тебе не везет, – сказала Иевлева, – я забыла, что такое девственность лет тридцать назад. А кошелька при мне нет. Ты же видишь.

– Где я вижу?

– Ну вот майка, джинсы... ты же видишь, что нет кошелька.

– В заднем кармане.

– Ты видел, что там нет.

При этом разговоре блондин как-то наступал, продвигался вперед, женщины пятились и в конце концов оказались в узком проулке за Дворцом бракосочетаний.

Иевлева аккуратно освободилась к этому времени от руки Марины и слегка загораживала ее от блондина.

Вдруг Марина просунула под плечом Иевлевой вперед свою руку и прыснула газом довольно обильно. Иевлева оттолкнула ее сразу как можно дальше и сама отпрянула, чтобы не вдохнуть газ. Блондин отреагировал на газ очень странно. Вообще не отреагировал. Как будто это была вода. Но еще более странно было то, что он вроде вообще не понял смысла действия Марины. Как будто не знал, что такое балончик с перечным газом.

– Зачем брызгать? – сказал он.

Потом в переулке погасли фонари.

Наверное, их выключали в это время. Не важно, по какой причине они погасли.

Но теперь действительно стало совершенно темно. Так темно, что Марина не видела ни блондина, ни Тамару Борисовну. Как слепая. Но последнее, что она видела, это был нож у него в руке.

Она инстинктивно отскочила назад. Но бежать нельзя. Не оставит же она Тамару Борисовну в таком положении. Кстати, где она? Не видно вообще ничего. Почему же не подействовал газ?

Тамара Борисовна Иевлева, напротив, все видела отлично. Много лет назад один мужчина сказал ей, что она никогда не разучится видеть в темноте. И был совершенно прав, она не разучилась.

Блондин, судя по всему, тоже видел в темноте. По крайней мере, он смотрел мимо Иевлевой туда, где по ее ощущениям должна была находиться Марина.

На таком расстоянии рукой не достать. А думать о тактических предпочтениях абсолютно некогда.

Блондин от удара в голову перестал видеть Марину и, вообще, скорее всего, видеть и ощущать что бы то ни было. Пяткой получилось очень сильно, Тамара Борисовна сама не ожидала, что так выйдет. Последний раз она дралась на улице Пушкинской, тут, кстати, недалеко. Лет почти девятнадцать назад. Нет, не последний раз. Потом еще был такой... с отвратительной манерой отводить глаза и при этом гнусно улыбаться. Это он убил поэта. Тамара Борисовна сломала ему челюсть, фактически и драки не было, только один удар. Но это было в тот же год, Бог знает, когда.

Поэтому силу удара она не могла соизмерить с поставленной целью. Да и не было поставленной цели. Слишком все быстро происходило. И по ее ощущениям, вряд ли он останется жив после такого удара.

Он действительно не шевелился, лежал на боку. Но вдруг вскочил на ноги, как заводная игрушка, и кинулся вперед.

Перехватив кисть с ножом, Иевлева потянула за нее и почувствовала, как все тело блондина, теряя равновесие, пошло за рукой с ножом. Ничего лучшего не пришло в голову, как резко согнуть в локте руку, наносящую удар, отчего нож оказался направлен в сторону тела, которому принадлежала рука. Тела, летящего вперед, потерявшего контроль над своим движением. Еще придержать кисть, сжимающую рукоятку ножа... Тамара Борисовна, конечно, не давала себе никаких команд, ее тело двигалось в автоматическом режиме. Само понимало, что надо делать и делало это так, как будто было не телом вовсе, а воплотившимся сознанием, как будто могло двигаться со скоростью мысли или даже быстрее. Удар точно в сердце.

Тут только она снова отскочила назад, схватила за руку Марину и потащила ее в глубину проулка, не назад на Университетский, а сторону Кировского, извиняюсь, Багатяновского. Марина бежала рядом. Полное взаимопонимание. Там светил фонарь. Иевлева осмотрела себя. Крови на ней не было.

– Он не догонит нас? – спросила Марина.

– Нет, это невозможно, – ответила Тамара Борисовна, – но я провожу тебя все равно.

Дыхание не сбилось. Все как раньше, как будто и не было этих девятнадцати лет. Как будто только вчера Тамара Борисовна вышла из подземных коридоров, навсегда изменивших ее природу.

Но кто это? Откуда он взялся такой необычный? Как он вскочил с земли? А главное, что ему сделала Марина, что он сразу схватился за нож? И что за дурацкое требование – девственность или кошелек? Разве эти вещи взаимозаменяемы?

– Почему невозможно? – спросила Марина.

– Да после такой порции газа... – улыбнулась Тамара Борисовна.

Марина посмотрела на нее недоверчиво.

– Тамара Борисовна, – спросила она, останавливаясь, – вы видите в темноте?

Глава 19

Тамара Борисовна и Марина Шульман

И вот они сидят на кухне утром. Две женщины, которых сблизила любовь к одному мужчине. Одна из них сама этого мужчину родила, другая, наоборот, беременна от него. Они сидят на кухне у старшей, у будущей свекрови. Свекровь не ругает невестку, наливает ей кофе, смотрит благосклонно. Невестка пьет кофе, отвечает взглядом, в котором удивление – вот она, оказывается, какая. Это моя свекровь.

Но вопросы у них есть друг к другу. Вопросы, можно сказать, накопились.

– Еще кофе?

– Да, спасибо.

– Как ночь прошла? Никто в окно не вламывался?

– Я крепко спала, ничего не слышала. А вы хорошо спали?

– Я вообще не спала. Отлично себя чувствую. Что за нелегкая тебя погнала ночью на улицу?

– Я не могла спать. От мысли, что Борю арестовали. И все из-за меня. Но я почему-то точно знала, что встречу вас.

– Откуда ты могла это знать?

– Мне кажется, вы лучше меня могли бы ответить на этот вопрос.

– Ладно... я не для того тебя позвала, чтобы допрос устраивать. А про окно это я так спросила, чтоб разговор поддержать. Я, пока не рассвело, с твоего окна глаз не спустила. Мне этот вчерашний блондин вообще не понравился.

– Он же с ножом был. Мне показалось, вы с ним толкались в темноте. Потом мы убежали, а он остался. Вы зря говорите, что его мой газ остановил. Газ, мне кажется, вообще не подействовал. Продали, наверное, бракованный. А вы как-то его оттолкнули. И не испугались, что он с ножом. И потом вы не спали, ходили под моим окном, ведь так?

– Да, именно так.

– И вы видите в темноте?

– Отлично вижу.

– Что вы с ним сделали?

– Прибила ножом, который ты успела заметить. Ты ела сегодня что-нибудь?

– Нет. Не хотелось, – Марина замолкает, надо услышанное как-то усвоить.

– Я тут по случаю купила немного черной икры. Очень хорошей, как оказалось. Ты сейчас съешь бутерброд и не будешь со мной спорить, хорошо?

– Хорошо.

Вопросы не закончились на этом. Оставалось еще очень и очень много неясного. Но надо сделать паузу.

Это не экзамен, да и девушка еще даже не студентка. Но дело, конечно, не в чувстве такта, необходимом при общении с членами семьи, тем более новыми. А в том, что задавать вопросы нужно осторожно. А вдруг она сама не знает ответов на них. И только будет испугана? Хотя она вроде не из пугливых: «Не бойтесь, Тамара Борисовна, у меня газ».

Икра действительно оказалась отличная. Свежий белый батон. Свекрови нравится кормить невестку. Она улыбается. Невестка тоже улыбается немного виновато. В такую историю втравила.

– Спасибо, очень вкусно. То есть как это прибили ножом?

– Давай откровенность за откровенность. Договорились?

– Договорились.

– Со мной случилась одна история девятнадцать лет назад. Я после этого все вижу в темноте, немного слышу, что люди думают, немного могу лечить руками. Я знаю, ты никому не скажешь. Я тебе как-нибудь подробней расскажу.

– И можете ударить сильней, чем другие люди.

– Я беременных девочек не бью, – улыбается Иевлева. – Скорее тех, кто на них с ножом кидается. А он, кстати, шел именно на тебя. На тебя смотрел в темноте. Что за странное создание. Плетется за тобой, как сомнамбула. Требует девственность или кошелек. Я сначала подумала, он шутит. Потом поняла, что он не знает толком ни что такое девственность, ни что такое шутки. Какой-то полуживой. Но вскакивает, как на пружинке. Да, извини. Прибила ножом в самом прямом смысле слова. Всадила в грудь по рукоятку. И ни малейшего раскаяния не испытываю. И так сделаю с каждым, кто до тебя пальцем дотронется. Утром, когда рассвело, я прошла мимо того места. Никого. И никаких следов. Ни крови, ничего. Что это вообще такое? Может, ты знаешь? Это связано именно с тобой. Не с твоим папой.

Марина явно под впечатлением. «Прибила ножом...» Не совсем обычно для преподавателя университета. Тем более женщины...

– Мы потом об этом поговорим, – меняет тему свекровь.

– Мне показалось, – говорит Марина, – что он не понимает слов, то есть понимает механически, без конкретной ситуации, в которой их обычно используют. Он потребовал девственность или кошелек, именно зная, что ни у вас, ни даже у меня нет ни того, ни другого. Чтобы ну... иметь право напасть, не получив того, что требовал. То есть он как бы идиот, но идиот очень системный. И проницательный. Кошелек – ладно, мы обе были в обтягивающей одежде. Он мог разглядеть. Но девственность... На мне не написано, что у меня ее уже нет.

– И у тебя нет никаких предположений, кто это может быть?

– К сожалению, никаких. Да, и еще. Вы мне показывали смс, которое прислал Борис. Номер телефона, с которого пришло смс, это 777. Может, это простое совпадение, но от мамы осталось два ее рисунка. Оба подписаны этими цифрами.

– Это, конечно, не совпадение, – ответила Тамара Борисовна, пряча телефон в сумочку. – Эта информация скорее тебе предназначалась. Ты мне про маму все, что знаешь, подробно расскажи. Надо бы Льва Иосифовича тоже расспросить. Ты молодец. Ничего, мы же с тобой не дадим его в обиду, правда?

– Правда, – сказала Марина. Вдруг Тамаре Борисовне показалось, что Марина сейчас заплачет. Но та не заплакала, а спокойно допила кофе, поставила чашку на стол.

– Ничего, Тамара Борисовна, дождемся понедельника.

Глава 20

Разговор с патологоанатомом

Что же это за блондин все-таки? Просто какой-то обдолбаный с ножом? Нет, тогда я бы не стала его убивать. Я никогда никого не убивала.

Он смотрел на эту девочку беременную, в руках у него был нож. Я знала, что нужно его убить. Убить, закопать, на могиле написать: «Мне показалось, что – ты устройство». Сложное приспособление для умерщвления Марины Шульман. Почему ты вызвал во мне такое ощущение, я не вполне понимаю. Но вызвал. И еще было что-то.

У меня нет совершенно опыта такого рода, но мне кажется, когда человеку грудь пробивают ножом, он вскрикнет. А ты молчал, мой дорогой блондин. Как будто тот, кто тебя проектировал, знал о твоем прообразе очень много, но не все. И то, что ты должен был в такой ситуации вскрикнуть, не предусмотрел. Может, и самой ситуации тоже?

И куда ты потом делся? Встал и ушел? Милиция забрала в судмедэкспертизу?

– Марина, я тебя отведу к папе на работу. Сиди у него, никуда не выходи, договорились? А сама пойду, узнаю про блондина. В судмедэкспертизу зайду, у меня там друзья. Попробую, по крайней мере. А потом приду за тобой. И с твоим папой поближе познакомлюсь. Мы же теперь родственники, причем очень близкие. Но ты никуда не уходи, жди меня.

Лев Иосифович был вполне удовлетворен просьбой побыть с Мариной. Никаких дополнительных объяснений не потребовалось и слава Богу. Про блондина ничего Лев Иосифович знать не должен. Он все равно ничем тут помочь не сможет. Кажется, только Тамара Борисовна и может помочь. А вот панику он поднимет. Да и сам в ужас придет. А совсем не надо в ужас приходить. Надо понять в первую очередь, что это вообще такое, откуда оно взялось.

Да, Лев Иосифович, конечно, звонил своим знакомым юристам. Тоже считают, что странно. Что никакой необходимости в аресте не было. Удивляются, обещают попробовать выяснить, что происходит. Город такой, всего миллион человек. Все всех знают. Обещали перезвонить.

Иевлева идет по Пушкинской. Мимо своего дома, мимо школы номер восемьдесят.

Теперь ей кажется, что после того, как летучие мыши появились в жизни Бориса, все просто сорвалось с места и понеслось куда-то. Она уже не помнит, верней, не придает значения тому факту, что неделю назад еще не знала о существовании Марины Шульман. Вообще не знала, что есть такой человек. Деятельный, энергичный, инициативный человек. К тому же беременный. Или – как следствие, беременный.

Привет тебе, Марина Шульман. Ты не позволяешь соскучиться. За тобой гонятся убийцы, а мой сын в тюрьме. И у меня только одна возможность как-то распутать этот клубок, заняться всем комплексно. Иначе будет плохо, причем не только мне. Но Марина Шульман – интересное существо. Очень интересное.

– Ну? – спросил огромный мужик в белом халате, черноволосый, даже на пальцах с внешней стороны толстые черные волосы, – Так в чем твой, Тома, научный вопрос?

– Арсен, я начну с лести.

– Хорошее начало.

– У меня много знакомых, ты знаешь, но среди них нет лучшего антрополога, чем ты.

– Так. И чего ты за это хочешь? У меня три трупа. Почка? Яичко?

– Давай перестанем по-светски шутить, потому что мне, если честно, не до шуток. Борьку арестовали вчера.

– Как арестовали? Наркотики?

– Совращение несовершеннолетней.

– Тоже красиво звучит. Подожди, я сниму халат, подъедем на моей машине на Ворошиловский, и я Мельни-ченке лично набью морду.

– Кто это такой?

– Да начальник следственного отдела.

– Но там действительно несовершеннолетняя.

– Ну и что? Арестовывать зачем? Ее родители написали?

– Нет. Точно, нет.

– Охренеть!!! Я узнаю про это дело. Нашли преступника, козлы.

– Сейчас не спрашивай меня ни о чем. Слушай, тебе не попадались такие экземпляры – очень маленькие, почти неестественно маленькие, черноволосые, и у них от лобовой кости назад к темени идет утолщение, как будто кости черепа образовывали гребень, очень незначительный, почти не заметный. И не острый, а закругленный. Ты видел когда-нибудь что-то подобное?

– Это твой научный вопрос? Нет. Не видел. И не увижу. И ты не увидишь. Ни у одной земной расы нет такого признака. А что ты забиваешь себе голову какой-то херней? Адвоката взяли уже?

– Ты уверен?

– Нет такого ничего. Ни у людей, ни у обезьян даже нет. Это только может быть инопланетянин. А что, приставал к тебе?

Второй человек говорит, что Марина Шульман – инопланетянка. Но Женя говорил образно. А вот Арсен все эти кости наощупь знает. Он образно говорить не будет.

– Тома, ты чего? Ты аж побледнела. Нет никаких инопланетян. Ты что, видела такого человека?

– Не обращай внимания.

– Ну бывают, наверное, отклонения. Хотя я сам не видел. Бывают всякие чудеса. Нам сегодня ночью привезли. Худой такой блондин. У него нож в сердце торчит, и вопрос перед экспертизой поставлен – определить причину смерти. Тридцать лет назад мне бы это показалось смешным. Так у него мозг недоразвитый, как у семилетнего ребенка. Наверное, редкостным был дебилом при жизни.

Глава 21

Виктор Петрович опять

Виктор Петрович пошел к врачу. Потому, что терпеть такое больше невозможно. И дело даже не в том, что и смех и грех, и что не пристало и негоже и так далее.

И не в том, что она ему во внучки годится. А дело в том, что он совершенно сошел с ума, ни о чем другом не может думать, как будто он пятнадцатилетний пацан.

Что, сперма на уши давит? Это в семьдесят-то шесть лет? Да, смешно, и никому даже рассказать про это нельзя. Можно, конечно, дрочить, дело нехитрое. Так ведь не помогает. Облегчения не приносит. Вернее, приносит, но на очень короткое время. А нельзя же все время дрочить. В таком возрасте можно бы и сдохнуть уже, а вместо этого прям напасть какая-то. Как будто Бог все-таки есть, и он смеется над тобой, Виктор Петрович. Смеется за то, что ты всю жизнь в него не верил. А ты не верил. Даже под бомбами не верил. Другие верили, хоть и не признавались, а ты не верил. Нет, не может Бог смеяться. Смех – это пустое дело от глупой веселости. На Бога не похоже. Ладно, Бог сам разберется, ему-то, Виктору Петровичу что делать?

Короче, от девушки, которая назвала себя Олей, опять пришло сообщение. Писала про поездку на Зеленый остров, в которой участвовали она сама и ее подруга. Там были мальчики из рок-группы «Стрелы севера» – басист и ударник. Это очень хорошая группа, они играли в школе на дискотеке. Басист, писала она, мне очень понравился, он высокий, глаза черные, а волосы до плеч. И у него ноги такие длинные и стройные, как у девушки, а волосы на ногах такие светлые, что их почти не видно. И когда мы играли на пляже в волейбол, писала девушка, он смотрел на меня. А я была вся в песке, у меня груди ходили ходуном, чуть не выпадали из купальника. И я делала вид, что не замечаю, как он смотрит. Но он все время смотрел на мою грудь и вообще меня рассматривал. Мне было приятно, что он меня рассматривает, я сама иногда смотрю на себя в ванной. И я подумала, если я бы себя так рассматривала, а он ошибся дверью и зашел? Потом стемнело, мы напились вина, стало ужасно весело, мы лежали на песке на пляже, и он пел под гитару прикольные песни. Я запомнила слова в припеве:

Прикольно, правда? Было темно, и никто не видел, потому что все лежали на спине и смотрели вверх. И я дотронулась ему внизу, и там сразу стало большое и твердое. Потом мы еще целовались, и он терся этим об меня, и у меня было такое чувство, что я растворяюсь. И он сказал, что сейчас придет ко мне в палатку, чтобы я там его ждала. Я пошла в палатку, а он пришел не сразу, но скоро. И стал тыкаться по палатке в разные стороны. Я подумала, что он или принял таблетку, или чем-то еще обдолбался. Тут вошла моя подруга Валя, и он схватил ее, как будто это была я, и они стали целоваться и раздеваться, а я громко протестовала, потому что настоящие подруги так не поступают. Но уже было поздно, судя по звукам, которые стала издавать подруга Валя, звуки были подозрительно ритмичные и очень тонкие. А он на следующее утро подошел ко мне и сказал, что я очень ему понравилась и что мы теперь будем встречаться. А подруга Валя стояла рядом красная и недовольная.

Ну, хорошо, она не знает, сколько мне лет. Я написал, что сорок шесть. А сорок шесть – мало? Чего она хочет? Зачем она мне все это пишет? Она поясняет – потому что мне из-за вас стыдно. От этого стыда я вся горю. Тьфу, будь оно неладно, это же непередаваемо. Она горит, а я?

Но в кабинете вместо своего лечащего врача Виктор Петрович обнаружил молодую женщину совершенно незнакомую.

– Павел Андреевич заболел, слушаю вас, – из-за очков очень внимательный взгляд.

Вот баба, думает Виктор Петрович, смотрит прямо в душу. Ну и что я тебе скажу? Что у меня по ночам одно место каменеет? Очень это тебе интересно. Как бы смыться половчее?

«Выписать ему фенозепам и пусть валит. Очень мне нужно. Но как же я не люблю, когда мне врут. Чего ты приперся? Не доверяешь мне? Как увидел меня вместо своего Павла Андреевича, чуть не поперхнулся».

– А, скажите, пожалуйста, вы долго не засыпаете или просыпаетесь и потом не можете заснуть?

– Вы мне рецепт выпишите, и я пойду. А то люди же ждут в очереди. «Прицепилась. Как я тебе скажу из-за чего я не сплю? Я член партии с сорок второго года. Меня контузило под Белостоком».

– Вы один живете?

– Я... то есть... собака у меня. А так один.

– А дети?

– Сын уехал. На Север.

– Может вам что-то мешает заснуть?

– Ничего мне не мешает.

«Как-то очень поспешно он ответил. Вот так вы мужики и прокалываетесь. Эмоции вас выдают. Не хочет мне сказать. Надо прекратить это дело, выписать ему рецепт. Но что он скрывает? Что-то с ним происходит, он Павлу Андреевичу хотел сказать, а мне не хочет. Может потому, что я женщина? Геморрой? Не стал бы он стыдиться геморроя. Что тут такого?»

– А, скажите, может, вам сердцебиение не дает заснуть?

– Да, сердцебиение. – «Это правда, между прочим. Сердце валит как молоток».

– Снимите рубашку, я вас послушаю.

«Нормально, сердце, как метроном, вообще старик – молодец. Вот и давление сто тридцать на восемьдесят пять, вполне в норме. Похудеть килограмм на семь, ему б сноса не было. Никаких хронических заболеваний, вон сосуды на руках как у молодого. Дался тебе этот старик. Выпиши ему рецепт, пусть он идет. У него лицо такое торжественное, как будто он видит в окне дирижабль с красной звездой. Совсем ему херово от моего присутствия».

– Эрекция у вас не возникает во сне? Может, это спать мешает?

«Ну вот, посмотрел так, будто я у него «где партизаны» спрашиваю. Ну все, хватит, и так все ясно. Это скользкая тема, лучше ее не трогать. И на слабоумного вообще не похож. Слабоумный бы не стеснялся. Наоборот, он бы это обстоятельство всячески выпячивал, тем более, я молодая женщина. А мог бы и голову потерять». В памяти всплыло из учебника: «...принуждал с револьвером в руках».

Виктор Петрович увидел в глазах врачихи совершенно искреннее сочувствие, Павел Андреевич никогда так на него не смотрел. Ну, слава Богу, не догадалась. А была на волосок, эрекция во сне... Про память зачем-то спросила. Все нормально с памятью.

– Это хорошее средство, должно вам помочь, оно оказывает не только снотворное, но успокаивающее действие, если вас мучают какие-то мысли, что-то тревожит, беспокоит, излишне возбуждает, лекарство вам поможет. Я написала, как принимать. И обязательно гуляйте перед сном, тем более, у вас собака. Всего вам доброго, не болейте.

Виктор Петрович взял рецепт, поблагодарил немного деревянным голосом и вышел из кабинета.

Глава 22

Адвокат

А чего ты ожидала? Арсен и так сказал тебе очень много. Но он видит только тело. А ты видела, как это тело двигается, как говорит, и понимала – что оно чувствует. И для тебя, конечно, «редкостный дебил» – это не разгадка. Это только по-другому сформулированная проблема. Борька в тюрьме, от него беременна девушка непонятного, не совсем земного происхождения. А это ведь и без Арсена было понятно, если честно признаться себе. Если не прогонять невероятные невозможные предположения. Далее. На нее бросаются с ножом какие-то странные существа. Тоже непонятного происхождения. Если появился этот, значит обязательно придут и другие. И мозг у них может оказаться и побольше, чем у первого экземпляра.

Позвонил Женя. Сказал, что договорился с адвокатом на «прямо сейчас». Может, она подойдет? Конечно, она подойдет. Звонок Марине Шульман – я задержусь. Никуда не уходи.

Адвокат – знакомый знакомого. Всех знает, все умеет. По крайней мере, расскажет, как это выглядит с точки зрения закона. А с точки зрения закона это выглядит следующим образом.

– Конечно, можно! – адвокат Михаил Георгиевич, высокий плотный мужчина с волосами серого цвета, говорил убедительным голосом. Четко. Веско. Логично и понятно.

– Конечно, можно было по-другому. Назначить спокойно экспертизу. Всех допросить. Запросить мнение УПДЕНа.

– Простите, что это такое?

– Ну... Тамара Борисовна, это управление по делам несовершеннолетних. Да. Изучить мнение врачей. Закон совершенно не препятствует такому ведению дела.

– А что же препятствует?

– Преступление... извините, Тамара Борисовна, но так это квалифицируется в соответствии со статьей 144 УК... Уголовного кодекса Российской Федерации, это как бы бесспорно. Подследственный совершеннолетний. Потерпевшая не достигла возраста, который по закону дает ей право принимать самой решение. Этот возраст – шестнадцать лет. Пока девушка не достигла его, с точки зрения закона совершено преступление. Этого достаточно. Почему милиция сразу действует с максимальной жесткостью? Во-первых, потерпевшая. Ну бывают девушки, которые в четырнадцать лет выглядят на двадцать. А как выглядит подследственная?

– Не выглядит старше своих лет.

– Вот видите, Тамара Борисовна. Это очень важное обстоятельство.

– Но Марина на самом деле намного взрослее, чем выглядит.

– Но милиция может не знать об этом. Участкового допросили, он рассказал, как выглядит потерпевшая. Он и нашел Бориса, это было нетрудно. Сигнал поступил от врача из поликлиники. Это то, что я успел узнать. Уж врач-то описала все так, чтобы милиция всполошилась. Ведь если она решила написать этот... ну... донос, то не от хорошего отношения к пострадавшей. Наверняка там возник при осмотре какой-то конфликт. Иначе, врачу зачем писать донос?

– Разве она не обязана сообщить о преступлении?

– Ну конечно, Евгений Петрович. Но она ведь не знала, что мужчина совершеннолетний. И потом... Сейчас у нас такие нравы, что она замучается писать. Это ж потом ходить в милицию, на вопросы отвечать. Для этого надо, чтобы возникло желание. Я представляю, как она там все расписала. И милиция увидела в этом интерес.

– Какой интерес?

Михаил Григорьевич отпил кофе из чашечки. Да, интерес. Володя, коллега и старый друг, сказал, что можно доверять. Этим людям. Полностью. Они точно никакой гадости не сделают, никого не подведут. Володя бы и сам взялся за это дело. Но Михаил Григорьевич в очень хороших отношениях с прокурором района. Он попробует добиться изменения меры пресечения, чтобы мальчика выпустили, это сейчас главное.

– Во-первых, им нужно резонансное дело. А это дело можно легко сделать резонансным. Вашу семью в городе знают. А вас, Евгений Петрович, не только в городе и не только в нашей стране. Вот милиция отчитается. Борьба с педофилией. Без оглядки на чины, заслуги и так далее. Да. Конечно, можно курить. Во-вторых. Вопрос еще более деликатный. Они прекрасно понимают, какой это удар для вашей семьи. И это, к сожалению, повышает... как сейчас говорят... цену вопроса. С вашего разрешения я буду говорить и об этом. А что делать? Так устроена наша система. Некоторые вещи можно решить за деньги. Закон дает возможность правоохранительным органам рассматривать практически любую ситуацию с очень широкой амплитудой квалификации. Например, от умышленного запланированного убийства с целью ограбления, до неумышленного превышения уровня необходимой обороны, случайно повлекшего. Ну и так далее. Я понимаю, вы лично не сталкивались. Но вы же не с Луны упали.

– Конечно, мы не упали.

– Мне тоже неприятно вам это говорить. Владимир Абрамович сказал, вам можно доверять. Вы тоже можете мне верить. Просто действовать надо как можно скорее. Пока не появились в следствии обстоятельства, которые трудно будет открутить назад. Пока они не подключили прессу. Да, к сожалению, это вполне возможно. Эта система похожа на паутину. Только прикоснись, и ты запутался. Ну, вы понимаете, что это сугубо между нами.

– Конечно, понимаем. И спасибо за откровенность.

– Сделаем все возможное и невозможное. Мое личное мнение, они перегнули палку. Но тогда разрешение этого дела лежит и в их интересе, как ни странно. Если мы нащупаем почву для взвешенного решения, все только выиграют. Надеюсь, я вас не слишком шокировал.

Он позвонил вечером, есть хорошие новости. Был разговор с начальником следственного отдела, скорее всего, в понедельник мальчик будет дома.

Ну слава Богу! Кончится весь этот бред.

Потом еще раз позвонил, сказал, что утром в понедельник надо прийти к следователю с потерпевшей. Потерпевшая все представит следователю, скорее всего, Бориса сразу освободят.

Марине стоило большого труда уговорить папу не идти с ней к следователю, а позволить, чтобы пошла Тамара Борисовна. При ней Марина будет менее скована, папа, ну следователь – женщина, и с Тамарой Борисовной мне будет легче говорить о разных вещах, о которых при тебе я и заикнуться не смогу. Ну пожалуйста. Лев Иосифович решил, что женщина с женщиной лучше поговорит, а на Тамару Борисовну можно положиться. Тем более, что, как он понял, вопрос уже решается положительно, тут главное ничего не испортить. Вообще новые внезапно появившиеся родственники ему очень нравились. Подозреваемый в совершении преступления, а также его родители.

Глава 23

Головня

Следователь Головня искренне недоумевает. Ведь пострадавшей нет шестнадцати лет. Это же очевидно. Вот ксерокопия ее свидетельства о рождении, сами посмотрите. Видите дату рождения? Какие вопросы? Да вы посмотрите на нее. Ведь она же еще ребенок.

Тамара Иевлева смотрит на Марину, кабинет следователя Головни слегка плывет перед глазами. А ведь следователь совершенно права. С чем ассоциируется Марина Шульман? С учебниками, с развивающими играми, с конфетами и кока-колой... у нее маленькие руки и ноги, она сама совсем маленькая, подросток. Не важно, как видит ее Борька, как воспринимает ее сама Иевлева. Важно, как видят ее другие люди.

– Вы представляете ее в роли роженицы? – спрашивает Головня.

Это хороший вопрос. Сама Головня была в роли роженицы два раза. И Тамара Борисовна была в роли роженицы два раза. Обе отлично понимают, что это такое. Они смотрят на Марину Шульман с недоверчивой жалостью, как казачий вахмистр на приставшего к эскадрону идейного гимназиста – куды ему на коня?

– Ну смягчающие обстоятельства есть, – говорит Головня. – Они в любом деле есть. Это уже суд будет рассматривать.

– Адвокат просил об изменении меры пресечения, – говорит Тамара Борисовна.

– Да, у меня есть письмо, – следователь Головня находит письмо в папке, – вот оно. В изменении меры пресечения отказано.

– Как отказано?

– Отказано, вот решение.

Головня протягивает бумагу.

Пауза.

Как же так? Ведь адвокат говорил. Что такое произошло за это время?

– Разве нельзя спокойно разобраться? – спрашивает Тамара Иевлева. – Пригласить все стороны, имеющие отношение к делу? Всех выслушать? Ведь у Марины есть папа. Его мнение тоже имеет значение. И сама Марина имеет право голоса. Какой смысл сразу арестовывать? Они могут просто пожениться. Зачем тогда нужно уголовное преследование? Какой в нем смысл?

– Просто пожениться? А если экспертиза покажет, что не могут? Что потерпевшая еще не может иметь детей? Что тогда?

– Тогда рожу назло экспертизе, – отзывается потерпевшая.

Была бы на месте Иевлевой обычная такая тетка. Затюканая, упрямая, туповатая, напористая... Головня бы мигом поставила ее на место. Но мать подследственного вызывает невольное уважение. Красивая, спокойная, без истерики. Все говорит по делу. Головня не может про себя не признать ее правоту. В самом начале «разговора» потерпевшая попросила допросить ее в присутствии матери подследственного. Так как она – несовершеннолетняя – полностью доверяет этой самой Иевлевой Тамаре Борисовне, и при ней может говорить намного откровеннее, чем в присутствии своего отца. А матери, кстати, у нее нет. А кто-то взрослый с ее стороны должен при допросе присутствовать.

Головня в глубине души понимает эту Иевлеву, ее вопросы, их правомерность. Но нельзя же вот так прямо сказать – извините, у меня инструкция от начальства раскручивать вашего сына по полной программе. А я инструкции должна выполнять. Я на службе, если вы заметили.

И ничего не сказать тоже нельзя.

– Арест, – говорит она, – гарантированно прекращает контакты подозреваемого с потерпевшей. Это обычная практика. Я и так сделала, что могла. Поместила его в одиночку, чтобы у него не было проблем с контингентом. Учитывая его возраст, воспитание... Да и статью, честно говоря.

При этом сама думает: «Господи, что это такое я несу!»

– Да, спасибо вам большое, – говорит Марина Шульман, и обе женщины оборачиваются к ней, – вы защитили меня от него. Гарантированно прекратили контакты между мной и им. Спасибо. Но кто защитит меня от вас? Мне контакты с ним нужны как воздух, я без них с ума схожу. Зачем вы это сделали? Чтобы он меня еще больше не растлил? Так вот. Никто меня не растлевал. Это полностью была моя инициатива.

– Это не имеет значения, – терпеливо объясняет Головня, – вы еще не достигли возраста, в котором можете принимать такие решения. Он совершал преступление, даже если вы его сами спровоцировали.

– А я и спровоцировала, – соглашается Марина Шульман, – я первая разделась, я первая его поцеловала. Я вообще у него первая. Его надо было направлять, когда он... совершал преступление. Он же только теоретически все себе представлял. А хотите, во всех подробностях вам расскажу?

Головня не прочь была послушать, но ее смущало присутствие матери подследственного. Как-то при ней подробности создавали атмосферу определенной неловкости. Но вот потерпевшую это обстоятельство вообще не смущало, что было странно, принимая во внимание возраст и внешний облик этой самой потерпевшей.

– Итак, – продолжала Марина Шульман – я вам уже говорила, что я у него первая. Вот растлитель. Часто такие попадаются? Если бы вы только могли себе представить, сколько в нем нежности, благородства. Как он чувствует, что со мной происходит. Как он старается, чтобы не сделать мне больно. Как ласково он целует меня. Как он любит меня, как его тело любит меня.

– Вы не понимаете, какой ущерб вам нанес подследственный, – Головня сама не верит словам, которые произносит.

– Дай Бог вам каждый день такой ущерб, какой нанес мне подследственный. Зачем вы его у меня забираете, что я вам сделала плохого?

Головня не любит мужчин младше себя. Борис явно не герой ее романа. Вот ее Петр вообще не спрашивает согласия, не проявляет также особенной нежности и явно наслаждается своей властью. Но она невольно сочувствует потерпевшей. Как женщина, она понимает, что потерпевшая по-своему права. А начальство – нет. Теперь у Головни ее собственный кабинет готов поплыть перед глазами. Теперь она видит потерпевшую совершенно по-другому. Дети так не чувствуют и так не говорят.

Ситуация усугубляется совершенно неожиданными у этого, в сущности, еще ссыкуна, спокойствием и достоинством, с которыми он держался при аресте. Что тоже начинает действовать на Головню, ведь ей очень даже есть с чем сравнивать. Вот подследственный Стецько 1973 года рождения. Вступал с женщинами в близкие отношения и, любя, обворовывал. Четвертая по счету оказалась деятельная, отыскала первых трех. Теперь Стецько 1973 года рождения рыдает. Говорит о любви, заглядывает ей в глаза своим пламенным взором и в камере пишет стихи. Надеется тронуть женское сердце Головни. Летний дождик тебе скажет ⁄ О любви моей... Так иногда хочется дать по морде прямо в кабинете. Но нельзя. Подследственный – это предмет производства.

Мать другого подследственного и потерпевшая молчат. Понимают, что следователя Головню отвлекли какие-то важные мысли и не надо ей мешать. Тишину прерывает резкий телефонный звонок. Головня берет трубку.

– Да... да, товарищ майор. Конечно, продвигается. Нет, полной ясности еще нет. Да. Я думаю, недели две. Что? Да, я вас слушаю... Нет, я ловлю мышей, товарищ майор... Нет, я не распускаю сопли, товарищ майор. Так точно, товарищ майор, в двенадцать у вас в кабинете.

Она положила трубку, долго что-то писала. Потом дала подписать потерпевшей.

– Но тут нет почти ничего из того, что я говорила, – говорит потерпевшая.

– Извините, – возразила следователь, – тут только факты. Ваши любовные восторги я не могу занести в протокол.

– Вы не должны так говорить, – это уже Тамара Борисовна.

– Я не должна была соглашаться на ваше присутствие при допросе потерпевшей, – почти огрызается Головня, – больше я этой ошибки не совершу.

– Я понимаю, – говорит мать подследственного Иевлева Тамара Барисовна 1951 года рождения. И опускает глаза.

И тут Головня вдруг видит, что эта Иевлева действительно понимает все. Все абсолютно понимает. То есть, и это главное, прекрасно понимает, о чем был телефонный разговор. И в чем смысл неосторожных реплик, вырвавшихся в ответ на резкости с той стороны собеседника на другом конце провода. И следователь Головня первый раз в своей практике и при том в собственном кабинете становится пунцовая от стыда.

– Марина, – говорит мать подследственного, – подпиши протокол. Так надо.

Марина подписывает протокол, Иевлева тоже пописывает, обе встают и, пробормотав «до свиданья», выходят из кабинета.

Глава 24

Головня и товарищ майор

Головня в понедельник рано утром получила инструкции, следуя им, отказала в изменении меры пресечения в отношении задержанного Бориса Евгеньевича Гущина 1982 года рождения.

Потом допросила потерпевшую, перекусила и к двенадцати часам была перед кабинетом, хозяин которого, майор Мельниченко звонил ей во время допроса.

Майор Мельниченко, непосредственный начальник Головни, поинтересовался, как продвигается дело о растлении несовершеннолетней.

В пятницу по этому делу был разговор с адвокатом задержанного, подозреваемого в совершении преступления. Коньков, кстати, неплохой адвокат, быстро они там сорганизовались. Ну и ему майор не то, что пообещал, но прозрачно намекнул на возможность изменения меры пресечения уже в понедельник. Адвокат тоже прямо ничего не сказал, но намекнул тоже прозрачно, что родители задержанного идут навстречу, осталось только обсудить детали.

Ну и ладно, пусть выходит, следствие закончится, результаты следствия – это отдельный разговор. Коньков же понимает, все стоит денег. А там уже дальше суд будет решать.

Но тут звонит Калюжный, начальник городского УВД, говорит, дело это обещает стать резонансным. Пора начинать бескомпромиссную борьбу с проявлениями распущенности среди молодежи! Тем более, что молодежь – это ж наше будущее.

На фоне общих успехов по борьбе с преступностью, а они не такие поразительные, как бы хотелось, резонансное дело очень кстати.

Резонансное дело? Информация как быстро пошла. Ну так я устрою резонансное дело. Теперь придется наверх отстегивать намного больше, раз это дело резонансное. И все договоренности с адвокатом надо пересматривать, а как же? Это теперь на другом уровне решается. Тем более до конкретных договоренностей по суммам пока не дошло.

Следователь сразу получила инструкцию, никакого изменения меры пресечения, все по полной программе. Нюник интеллигентский, сука. Жалко, что не жид. Родители, бля, профессора. Стыдобища какая, а? Майор Мельниченко с любовью посмотрел на портрет Дзержинского на стене, как бы предлагая разделить радость. Ну и начальство, конечно взяло под личный контроль. Давай, говорит, раскручивай. А ты и так уже раскручиваешь? Ну хорошо. Продолжай! Тем более, папа там лауреат международной премии. Намекают, что не бедный.

И вот тут следователь, причем следователь неплохой, да еще и женщина, выкатывает тебе, что много неясного, и еще ей надо две недели.

Какие, бля, две недели?! Щас все в отпуск пойдут, зачем тянуть? Все же понятно. Сигнал от общественности в лице врача и медицинской сестры был? Был! Факты подтвердились? Ну! Тем более, мне тоже что-то надо говорить наверх. Там ждут.

Сложная какая штука – жизнь. Они результатов ждут. Но и бабки тоже ждут. А тут по жизни, чем больше бабок, тем меньше результатов. За то и бабки дают, это ежу понятно. И с ребятами надо нормально жить. Сказал – сделал. Обещал – выполнил. Вот и крутись, майор Мельниченко. Начальству что? Оно на тебе едет, и тебя же плеткой охаживает. А попробуй, слово скажи. Тут настроение майора Мельниченко резко испортилось, потому что он себе очень живо представил последствия этого самого сказанного слова.

И даже перспектива бухать сегодня в кабаке с Толиком Светличным, которому надо дать материал, чтобы он написал про это дело в газете, уже не развеяла мрачных мыслей. Толик – веселый мужик, серьезный человек. Газета вся ему принадлежит. И бухать с ним приятно. Но, сука, это не суть важно. Майор тоже не бедный человек, на ресторан деньги у него и самого уж как-нибудь найдутся. Тут, бля, другое. Сегодня ты с Толиком бухаешь в кабаке, а завтра, ни дай Бог, сам попадешь в беду. И он с таким же куражом напишет о тебе. Вот люди.

В дверь постучались.

– Войдите, – мрачно сказал майор Мельниченко.

Головня сидела напротив. Выслушивала его горькие упреки без сочувствия.

То ли под влиянием матери подследственного, Иевлевой Тамары Борисовны, то ли вследствие вот-вот имеющих начаться месячных она увидела себя со стороны и задумалась. Что вообще происходит? Преступление может совершить каждый. Но чаще всего совершает его преступник. И от него я должна защищать людей.

Все сложнее, конечно. Головня не наивная дура и отлично понимает, что вокруг происходит. Но есть границы, которые нельзя переходить. Не затем у нее погоны на плечах, чтобы резать по живому, это же просто дети. Что, подследственный резко повзрослел, когда ему исполнилось восемнадцать? Три месяца назад? Бред. Эта ссыкуха со своим Ромео и будущая бабушка с манерами жены фараона не ее клиенты. Не клиенты Головни. Не хищники.

Но надо осторожно, это не шуточки. Головня сама себе тоже не враг.

– На экспертизу ты выслала ее? – спрашивает майор.

– Конечно, – отвечает Головня. – А если экспертиза покажет...

– Ты не беспокойся. Это вообще не твой вопрос. Врач, которая написала уведомление, ясно говорит, что она рожать не может. Аборт в пятнадцать лет! Это что?! За это медаль, по-твоему, надо давать? За это надо сажать в тюрьму. По-моему!

– Подследственная категорически против аборта. Она будет рожать.

– Еще лучше. А если она умрет при родах?

– Товарищ майор, вы не рожали, а я рожала. Почему она должна умереть? В деле никаких данных о патологиях ее беременности нет. Рожали и помладше ее. У нас отличные врачи. Заставить ее сделать аборт мы все равно не можем. Без ее согласия, без согласия отца, без медицинских показаний... сами понимаете. Вот она родит, а счастливый папаша на зоне. И, представьте, попадет это, например, какому-нибудь московскому журналисту. И те, кто от вас сейчас требует – «скорей, скорей», на вас же все и свалят.

Майор смотрел на Головню тяжелым взглядом. Это что, еб твою мать? Бунт на корабле?

Головня смотрела, глаз не опускала, бабы, они такие. Тяжелый взгляд выдерживала без проблем. Смотри, смотри. А мозгом своим пропитым все-таки подумай. Дело ведь тебя касается.

– Какому журналисту? – спросил наконец майор Мельниченко.

– У подследственного родители не под забором найдены, – охотно объяснила Головня. – Они люди серьезные, известные. Думаете, будут так сидеть и ничего не делать? А у них знакомства, связи. И в Москве тоже. А это дети, очень чувствительная тема. Детей нельзя трогать без необходимости. Товарищ майор...

– Что, товарищ майор?!

– Если она аборт не сделает, лучше подследственного пока выпустить. Под подписку о невыезде. Чтобы он был при ней. Пока она беременная ходит.

– Сопли распустила, все-таки... Ладно, посмотрим. Подождем экспертизу. Иди работай. Пока никаких новых инструкций нет.

Глава 25

Конквистадор или конкистадор?

«Я конквистадор в панцире железном... Я весело преследую звезду...» Валя нашел книжечку в сумке девушки Людмилы, пока она была в ванной комнате, решил проверить содержимое сумки, скорее от скуки, чем по необходимости.

Уютно доносился шум воды, льющейся в ванной, Валя лежал в кровати совершенно голый, начало стихотворения ему даже понравилось. Но потом сразу стало неинтересно... Там дальше было небо дикое и беззвездное. А Валя такое небо отлично себе представлял, намного лучше, чем автор стиха. И ничего смутного в таком небе Валя не усматривал. Любовь не искал, мечту не создавал, а четко реализовывал план, это совершенно разные вещи. Дальше в стихе появлялась лилея голубая, это вообще не понятно, что такое. Книжка из всего содержимого сумки была самым интересным предметом. Но оказалась совершенно не интересной, так что остальное тем более не стоило Валиного внимания, косметика, телефон, ключи... И слово «конквистадор» Вале не понравилось. Он знал, что означает это слово. Завоеватель, захватчик. Это про Валю. Валя, в сущности, конквистадор.

Какое-то фото выскользнуло между страниц и упало на плед. Так... на фото молодой человек выходит из офиса, оглядывается, тут его и настигает объектив. Ну-ка? А вот это интересно, на обороте рукой Людмилы написано: дрессировщик летучих мышей. А говорила, исчез незаметно. Та история, рассказанная в ресторане... Вышел незаметно, но был сфотографирован на память перед самым уходом. У девушки Люды всегда фотоаппарат с собой, она обожает фотографировать.

Шум душа прекратился, через минуту дверь ванной открылась и появилась девушка Люда в купальном махровом халате. Волосы сухие, наверное, под душем Люда стояла в той жуткой пластиковой шапочке, чтобы их не намочить. Это хорошая гостиница, шапочки на такой случай предусмотрены. Сейчас она снимет халат, оденет то немногое, что необходимо в очень душный июльский вечер в Ростове. Это ритуал, пусть Валя напоследок увидит девушку Люду со всех сторон, сложена она так, что стесняться абсолютно нечего. Наоборот, интересно, когда ничего на тебе нет, а он смотрит.

– Подойди, пожалуйста, – она подходит, в руке держит трусики.

– Кто это?

– Тот, что выгнал летучих мышей, я рассказывала.

– Ты не сказала, что сфотографировала его.

– Зачем тебе? Мало сумасшедших в городе? Ого, ты ревнуешь. Я совершенно не ожидала. Думала, тебе нравится, что я такая.

Может, и нравится, вот она стоит перед кроватью, держит трусики в руке. Улыбается с шутливым осуждением, свет из-за шторы скользит по ее коже.

Конквистадор или конкистадор? Вале встречалось слово конкистадор. Конкистадор сильно звучит, а конквистадор как-то фальшиво, был такой танец твист в семидесятых, Валя помнит. Конквистадор что-то имеет общее с этим твистом, еще со свистом, вечно эти поэты все испортят. Валя не конквистадор, а конкистадор, его агрессивность удивляет даже девушку Люду. Не надо было ее дергать, тащить, она бы и сама легла. Да, а почему бы ее не тащить, кто она такая? Сначала она была как-то весело напугана, но теперь кажется ей уже не до смеха. Ударить ее, схватить за горло? Можно и застрелить, пусть она плачет, просит. Выпустить в нее пулю. Потом еще одну. Не добивать, посмотреть, как ее будет корежить, пока она не вытянется.

За окном сверкнуло, загремело и хлынул ливень. Валя был вне себя, она смотрела на него перепуганная, с гримасой боли на лице, по щекам ее текли слезы, это окончательно привело Валю в экстаз, сейчас он кончит, да что там кончит – взорвется. Валя взорвался, и в следующий миг комнату наполнило хлопанье крыльев, лицо девушки Люды обессмыслилось от ужаса, на постели... они не сидели, не лежали, а как-то валялись, как будто их высыпали из мешка, вся комната была в них. И Вале стало не до девушки Люды.

Валя никогда не испытывал страха. Он сам много убивал, и по его приказу убивали очень много. Это нормально, ведь он конкистадор, он затем и появился тут, чтобы убивать и отбирать. Это его право, право свободы перемещения в пространстве. Право колонизатора. И вот он лежит голый на постели, и не может пошевелиться из-за маленьких гнусных отвратительных летающих зверьков. Что это вообще такое? Что они могут сделать Вале? Даже укусить не могут. А Валю парализует... не страх, а, скорее, отвращение, чувство очень похожее на страх. Потому, что вызывает такое же, как страх, желание уничтожить объект, который это чувство вызывает. И, так же, как страх, мешающее осуществлению этого желания.

Они были везде, шевелились и попискивали таким... скрежещущим писком. Их пришлось вытряхивать из одежды, девушка Люда выскользнула как тень, просто исчезла. Когда она только успела одеться, хотя ей надевать – только трусики и платье, еще босоножки на ноги. Схватила сумку и пропала. У Вали больше одежды, но и он, в конце концов, вышел из номера. В коридоре сразу успокоился, наорал на работников гостиницы, как будто они виноваты, что пошел дождь. Спустился на лифте, сел в машину и уехал.

Какие же они жуткие, Валю передернуло. Ну летают, ну пищат, всех их истребить трудно, потому что они где-то прячутся. Где они прячутся, под землей? В канализации? Вот там им самое место. Затопить канализацию, благо ливни начались. В дуплах деревьев? Срубить нахер все деревья, ну ладно, только те, у которых есть большое дупло. На чердаках? Чердаки... что? С чердаками ничего сделать нельзя, только сжечь вместе с домами. Вариант не такой уж плохой. Я конкистадор в панцире железном! Конкистадор, а не какой-то там вшивый конквистадор.

Дождь прошел, на мокром асфальте отблески заходящего солнца. Если точнее, то на асфальте отблески окон, а уже в них отблески заходящего солнца. А что это за пацан на фотографии? Девушка Люда, которая, кстати, смылась очень умело, говорила, что он дрессировщик летучих мышей, учится на биологическом факультете... И именно это было написано на обороте снимка. Еще говорила, что он их спасает, нахера их спасать, не понимаю. Спасатель, дрессировщик этой вот гадости! Верится с трудом, но познакомиться надо бы. Тем более, что фотографию Валя успел изъять.

Ростов-на-Дону город компактный, еще этим же вечером Валя получил всю информацию по укротителю летучих мышей. В том числе: где он сидит, и по какому делу. И кто в этом деле – потерпевшая. Ах вот как! Не он ли всадил нож в биоробота? Молодой человек заслуживает пристального внимания. Если он может стать между Валиным исполнителем и объектом, и, возможно, уже один раз это сделал, то он заслуживает внимания. А чтобы не растрачивать внимание без толку, то лучше убрать этого дрессировщика летучих мышей. Ликвидировать и его, и ее, ту брюнетку, которую не убил биоробот. Ничего, пусть биороботы тренируются. Один не справился, вышлем другого. А вот этот юноша сидит в тюрьме. Туда биоробота не пошлешь. Тут надо поговорить с Котовым.

Глава 26

Судья Котов

В дикой природе паук сам создает свою паутину. Его паутинные железы выделяют секрет, который на воздухе тянется, застывает, превращаясь в нить настолько прочную, что ей уступила бы стальная проволока такого же диаметра. В человеческом обществе, напротив, паутина создает себе паука. Чтобы он ее плел, чинил, заботился о ней, защищал ее.

Нужно ли русскому человеку играть непременно в гольф? Разве мало других развивающих игр? Например, в лапту, пятнашки или бабки. Кстати, в бабки он отлично играл в свое время. И кости других мальчишек переходили к нему в процессе игры. В смысле, игральные кости, конечно.

Но это было очень давно. Во дворе. С тех пор изменилось все, а не многое, и двор теперь кажется размером с кроличью попу. И цели теперь другие, они настолько крупные, что промахнуться по ним нет никакой возможности. И оказывается, что нет препятствий для разрешения вопроса – а почему бы русскому человеку не поиграть в гольф? – в положительную сторону.

Поля для гольфа – вот они. Местные родные поля для гольфа, бывшие совхоза «Заря коммунизма». Еще лет двенадцать назад никому бы даже в голову такое не пришло. И пожалуйста... перемены произошли настолько радикальные, что из прошлого буквально ничего не сохранилось. Где старые коровники? Где навозная куча? Впрочем, не будем утомлять себя и других перечислением, это совершенно не имеет смысла, так как возникла новая реальность. Новая, никак не продолжающая то, что было раньше.

Приятно неровные пространства, покрытые зеленой травой. На них не встретишь пасущийся скот. Начальник охраны, человек с чувством юмора, конечно. Но даже для него это слишком. Так что если бы кто-то, для кого гольфовые поля в порядке вещей, проснулся здесь, не зная, где он, то решил бы, что в Англии. Только англичане показались бы ему немного необычными.

Вот начальник городской больницы, жутко нудный мужик. Но приходится терпеть, вдруг кто-нибудь заболеет. Посадить его ничего не стоит, но, говорят, он невероятно хороший хирург. Маг. Вдруг надо будет кому-нибудь что-нибудь вырезать? Или, наоборот, пришить? Но какие старые анекдоты рассказывает. И сам смеется громче всех. А вон прокурор области. Тоже не прочь рассказать анекдот.

Сегодня не так жарко, с утра был дождь. Потом распогодилось, трава уже сухая и можно играть в гольф (потому что иначе зачем нужны поля для гольфа?), но играть как-то не хочется. Это не страшно: сегодня не хочется, а завтра захочется. Нельзя кардинально изменять реальность, как только изменяются желания. Даже его возможности не бесконечны, хотя и очень велики. Можно, конечно, сегодня застроить эти поля для гольфа потрясающими борделями и согнать туда самых развратных девиц Ростова-на-Дону, к тому же еще и очень красивых. А завтра устроить на этом месте море, и плавать на паруснике, который так и назывался бы «Судья Котов». Бывают же корабли «Академик Курочкин», «Адмирал Петровских», почему не может быть «Судья Котов»?

Да потому что, во-первых, звучит довольно херово. И корабля такого все равно никогда не будет. Как и моря на этом месте. Так что «во-вторых» даже не нужно. А судья Котов – вот он, реальная фигура. И вряд ли он посадит в тюрьму директора городской больницы, который послушно приехал играть в гольф.

Но если обстоятельства изменятся – можно и посадить. Судья Котов многих уже посадил, и многих еще посадит. И поля для гольфа нужны ему, чтобы кое-кто почувствовал холодок в середине груди. Конечно, главное чувство – это гордость. От того, что человек допущен сюда, и встречает здесь других людей из высшего круга. Иногда здесь решаются очень важные вопросы. Но и холодок в груди, а как же? Судья Котов хорошо знает, как на самом деле близко отсюда до следственного изолятора. Машиной километров двадцать, но, по сути, намного ближе.

А собственно говоря, почему судья Котов, глядя на эти самые настоящие поля для гольфа думает про следственный изолятор? Разве об этом он должен думать тихим вечером в пятницу, когда трудная неделя позади, а выходные впереди, и в руках клюшка?

Нет, конечно, не об этом. Но все дело в том, что другой судья, не главный, конечно, потому что главным, как раз является сам Котов, но тоже серьезный человек, спросил, когда выходили из раздевалки, про сына профессора Гущина. Но и судье Котову прокурор района успел доложить. Гущин – мировая величина.

Ну в общем пришлось объяснять, что мальчик сидит и сидеть будет, потому что растлевать малолетних нехорошо, и чтобы папе так и передали. Конечно, каждому неприятно, когда его ребенка сажают в тюрьму, мы все это отлично понимаем. Но если ты воспитал его с такими наклонностями, обвинять нужно самого себя. Может, некоторым кажется странным строгое выполнение закона – ну растлил, не убил же! Может, и можно выпустить. Но человек просто не понимает, он же не профессионал, не юрист... ему кажется, что это все игрушечки. Я ведь не лезу в его биологию. Где там какие инфузории... Не подсказываю.

Теперь все думают, что в законе разбираются. Им кажется, судья просто так судит, по понятиям каким-то, по здравому смыслу... Ну и зря им так кажется. Закон это... ладно, и так все ясно.

Сам судья Котов знает жизнь с изнанки, как мало кто. Его не собьешь, он хорошо все понимает. Рос без отца, мать работала, сейчас на заслуженном отдыхе. В Александровке ей дом поставил. А в молодости не было легко. Все сам. Из армии пришел, на юрфак поступил, все сам.

Однажды шел домой с занятий вечером, обратил внимание на газовую трубу, она шла вдоль стены дома у входа во двор. Сечением семьдесят миллиметров. Сверху на ней по всей длине горкой птичий помет. Посмотрел на высоту горки – сантиметра четыре. Ну и забыл как-то про это говно. А недавно почему-то вспомнил. Специально подъехал, зашел посмотреть. Столько лет прошло, никто говно с трубы ни разу не убрал. И теперь горка сантиметров пятнадцать высотой. Остренькая к верху. А вокруг какой-то хлам. Доски, сарай, старое все. Трухлявое. На окнах занавесочки. И в «наших окнах» кто-то живет. Ничего, мы жили, и теперь они живут. Пусть спасибо скажут, что крыша над головой. У человека крыша над головой, пока его на улицу не выгнали. И вообще он живет, пока разрешают жить. Пусть спасибо скажет.

Ну его нахер, этот гольф... Пойти пивка холодного? У англичан, кстати, на полях для гольфа нет бани с хорошей парной. А тут – пожалуйста.

Когда-то двор казался большим. А в пристройке цыганка жила, мама ее ненавидела. Все боялась, что она сглазит меня. Ничего, не сглазила. Дочка у нее была.

У профессора, что сын сидит, две квартиры в хорошем доме. Наверное, в свое время по линии обкома получил. Для себя одну, для родителей жены – другую.

А в бабки резались прямо серьезно. Сам неплохо играл. Сбивал бабки свинчаткой. Забирал себе. Пацаны во дворе уважали, отдавали без драки.

Бабки... Да, кстати... Вот и пусть профессор продаст одну квартиру, если мальчик такой нежный, не может посидеть годика три. Интеллигенты папа и сын. Хотя по этой статье, да еще в таком возрасте сидеть не очень, зеки быстро приспособят. Судья невольно улыбнулся...

Глава 27

Сон Марины Шульман

Марине приснилось, что она стоит на балконе. Тополя перед балконом шумят очень громко под порывами сильного ветра. Ярко светит солнце.

На балконе напротив через двор ветер развевает сохнущую после стирки одежду, кажется, ее сейчас сорвет и разбросает по двору. Но никто не выходит на балкон, не снимает стирку. В небе огромная туча неестественного темно-фиолетового цвета. Она идет низко, кажется, что над самыми крышами домов. Порывы ветра становятся еще сильнее. Марине очень интересно стоять на балконе и смотреть на это все.

Вдруг ветер налетает с совершенно неожиданной силой, он врывается между домами тучей пыли, веток, листьев, обрывков бумаги. «Ого, – радостно думает Марина, – сейчас ливанет». Налетает еще порыв ветра, где-то с грохотом захлопывается дверь. На балкон напротив выбегает женщина, начинает в панике снимать стирку, ветер прижимает к ее лицу штанину джинсов, которые она держит в руках.

И к Марине на балкон выходит женщина. Она берет Марину за руку, смотрит вместе с ней на вихрь. Солнце гаснет, во дворе становится довольно темно, появляются крупные капли, они летят с неба мимо Марины и женщины, которая держит ее за руку. Капли очень большие и круглые. Где-то далеко неярко вспыхивает молния, гром прокатывается с опозданием, рокочет протяжно, как будто успокаивает бушующую стихию. Ветер утихает. Капли сливаются в один сплошной занавес, неподвижный, отвесно поднимающийся к небу.

– Я не смогу забрать тебя с собой, – говорит женщина, – я не знаю даже, сможем ли мы увидеться.

– Можем видеться так, как сейчас.

– Понимаешь, я очень люблю эту планету. Дело не только в том, что я тут родилась, прожила больше тридцати лет, любила твоего отца и до сих пор очень его люблю. Что я родила здесь тебя. Мое сокровище, которое так от меня далеко. Дело не только в этом. А еще в том, какое здесь небо, посмотри на дождь.

Во сне Марине не казались странными мамины слова. И то, что мама жива, она воспринимала так, как будто это нормально, и ничего странного в этом нет. Хотя много раз была с папой на ее могиле.

– Мама, мне показалось, что ребенок, которого я рожу тебе зачем-то нужен.

– Конечно, нужен. Мне так будет легче перетерпеть то, что я не рядом с тобой. Мы ничего не можем сделать. Это очень грустно. Это очень грустно. И твой ребенок – это все, что мы можем противопоставить обстоятельствам. Не так уж мало.

Когда Марина вышла в гостиную, папа уже не спал. Он сидел за столом, пил кофе, читал книгу. Она села напротив, он закрыл книгу, улыбнулся ей.

– Звонила Тамара Борисовна, кажется есть очень хорошие новости. На этот раз – действительно. Она была у районного прокурора.

Глава 28

Резонансное дело

Следователь Мельниченко встретился с главредом «Вечернего Ростова» в армянском ресторане «Севан» на улице Комсомольской. Там было удобно обоим. У Толика недалеко оттуда жила одна баба, с которой он любил встречаться время от времени. А майор Мельниченко сам там жил недалеко. На Мясникова вообще рукой подать. Мельниченко запарковался перед рестораном, возвращаться он намеревался на своей машине, то, что будет пьяный в задницу совершенно не беспокоило, так как ехать, во-первых, близко, во-вторых, оставлять машину перед кабаком не хочется, а с ментами он в случае чего уж как-нибудь договорится.

Толик уже ждал. Столик на двоих в уголке, уютно. Народу немного, музыки пока нет, идеальные условия, чтобы поговорить о делах.

– Долма? Бастурма? Шашлык?

– Что такое миджурум?

– Хер его знает, давай спросим.

– Арцах?

– А Финляндии у них нет?

– Есть, конечно.

Музыканты все-таки пришли. Для Эдика и его гостей исполняется армянская песня Манушат. Манушат и-и...

– Может пересядем? Ладно, мы и так далеко. Ну давай, за все хорошее.

– Да. Сын можно сказать очень известной семьи...

– Серега, сын семьи не бывает. Бывает только сын полка.

– Ладно, хер с тобой. Сын очень известных и уважаемых в городе родителей. Так лучше?

– Сын родителей, это уже лучше. А нельзя просто сказать сын такой-то и такого-то?

– В том-то и дело. Нет окончательной ясности, писать про это дело или нет.

– Сын профессора Гущина, так?

– Слухами земля полнится?

– Еще как полнится. И что, правда, за развращение малолетней?

– Ну...

Толик Светличный сиял, как будто это он сам совратил малолетнюю.

– Что, вот так просто взял и совратил?

– А как?

– Ну пострадавшая ведь что-то рассказывает?

– Ну давай.

– Давай. Просто хорошая чистая водка.

– Пострадавшая говорит, я сама его развратила.

– Сколько ей?

– Шестнадцати нет. Стопроцентная сто сорок четвертая. До четырех лет.

– Ну и в чем проблема?

– Нет никакой проблемы. Так теперь, Толик, развлекается золотая молодежь.

– Слушай, перестань, а? Во-первых, какая он золотая молодежь? Папа-мама – профессора в университете. Это по нашим временам босяки. Ну папа, конечно, известный ученый, и что? Тысяч пятьдесят он поднимает? В месяц? В смысле – рублей. Это же капля в море. Во-вторых, а то бы мы с тобой сами не отдались этой потерпевшей? При случае, а? Куда бы мы, Серый, делись? Отдались бы, как миленькие. Только мы ей нахер не нужны. Мне все это вообще по барабану. Меня другое интересует. Если ты считаешь, что дело резонансное, то есть если твое начальство так считает, то хорошо. Мы это дело сделаем еще более резонансным. Ты же ответственный человек. И твое начальство – ответственные люди. Вы знаете, что делаете. А скажи честно, тебе этого писюна не жалко? Подследственного в смысле? Ему же только восемнадцать.

– А тебе не жалко?

– Мне, я уже сказал, по барабану. Слушай, а давай напишем, что он ей подсунул женскую виагру. Украл у папы, ей подсунул. У него родители не очень молодые, так что женская виагра может им и пригодится. Сделаем так. Покурили травку, она пошла отлить, а он ей в пиво насыпал растолченную таблетку. Она, как это пиво выпила, так и ошалела. Ну и хвать его за это место. А он и рад, профессорский сыночек. Выскочил из джинсиков, и – ау! Прощай девственность!

– Ну ты даешь...

– Ну! И проходит так недели две, а месячных все нет. Что ты будешь делать? Родителям страшно сказать. Идет она в женскую консультацию. В белом переднике.

– В каком переднике? Каникулы давно.

– Хорошо. В белом платье. В женскую консультацию. Низко опустив голову. Как ты думаешь?

– А чо я думаю? Мое дело следственное заключение приготовить для прокуратуры.

– Да пошел ты нахер со своим следственным заключением, – смеется Толик, – это же, блять, творчество. Кому интересно твое следственное заключение? Ты! А может она сначала маме признается? Это будет трогательно.

– У нее мамы нет вообще.

– Как вообще? Откуда же она тогда, я извиняюсь, взялась?

– Ну умерла мама, давно уже. Я не вникал.

– Да, умерла... жаль. Эффектно было бы. Что с мамой вдвоем. Так бы стыднее получилось. Ну хер с ней. А врач – строгая седая женщина в белом халате. Блять, платье было белое, теперь халат. Не слишком много белого? Ладно, халат выкинем. Ежу понятно и так, что он белый. А может он синий? Тогда нормально.

– Ну давай. За твою статью. У них тут бастурма лучшая в городе.

– Ты всю, что ли перепробовал? Слышишь?! Мне звонил Тарасов.

– Это кто?

– Ну как же?.. Декан журналистики, я у него диплом в свое время писал. Ты говорит, тоже знаешь? Знаю, Владимир Николаевич. Писать будешь про это? Пока точно не могу сказать. Ну ты, говорит, понимаешь, это бросает тень на весь университет. Какую, блять, тень? Там пробу негде ставить на этом университете. Там все так переебались, что это, в сущности, большая шведская семья. Я говорю, конечно, Владимир Николаевич. Но, говорю, с другой стороны, журналистская честность тоже нас обязывает. Вы, говорю, сами нас так учили. Чтоб не взирая на лица. Я, говорю, ваши заветы несу через всю жизнь. А он, ты представляешь, весь заклокотал. «Если ты про это напишешь, я тебя собственноручно в говне утоплю. Ты понял?», – говорит. Я говорю: «Я понял, Владимир Николаевич». Ну, попрощались так довольно прохладно. Я смеялся, не мог успокоиться. Как взяло старика, а?

– Да, смешно.

– Одного понять не могу. Ладно, дело это резонансное. Известная в городе семья и так далее. Но, если честно, так... между нами. Я, конечно, все сделаю, ты не сомневайся. Но преступление какое-то не очень страшное. Если бы он эту девушку, например, задушил и расчленил, то да, это было бы суперрезонансное дело. Какой вред он ей нанес? Если, тем более, это она его растлила, как сама утверждает. Что он ей такого сделал, чтобы дело стало таким резонансным? Вот если бы сам профессор Гущин лично ее обольстил. Или его жена Иевлева Тамара Борисовна. Тогда это было бы реально резонансное дело. А так – ну что? Раннее вступление в половую жизнь? Но это на каждом шагу происходит. И не в пятнадцать лет, а в и двенадцать, и все уже привыкли. Мы начнем метать громы и молнии и окажемся в дураках.

– Да ничего этот декан не сделает, ты же сам понимаешь.

– Ну знаешь, это и так, и не так. Он все-таки очень уважаемая фигура. У него связи в Москве и вообще. Ссориться с ним все-таки не хочется.

«Цену набивает», – подумал Мельниченко, а вслух сказал:

– Но он конкретно входит на твою территорию.

– Все равно мне надо быть осторожным.

– Да ладно...

– Да нет, не ладно...

Следует довольно большая пауза.

– Толик, ну если надо это как-то профинансировать, то... ты же понимаешь...

– Старик, я реально дорожу хорошими отношениями с тобой. Я тебе помогу, ты мне поможешь, это же никакими деньгами не оценить. Тут другая фишка. Ты сам посуди, что тут такого страшно резонансного в этом деле, что прямо прессу надо подключать? Есть какое-то обстоятельство, которого ты или не знаешь, или знаешь, но не хочешь мне сказать.

Майор Мельниченко смотрел на Толика Светличного как-то растеряно. А ведь Светличный, сука, прав, что-то тут не так. И Головня права. Майор легко может назвать и более серьезные преступления, дела по которым сейчас в производстве. Три убийства. Только за эту неделю. Но там не было, конечно, папы профессора. Начальство требует прищучить этого ссыкуна, а зачем – не говорит. Резонансное дело. Такое впечатление, что папа профессор лично кому-то насолил. Или там какие-то большие деньги у него есть. О чем Мельниченко не проинформировали, так как эти деньги пойдут другим каналом. Надо с их адвокатом еще поговорить обязательно.

– Ну не знаю, – сам начинает отвечать на свой вопрос Толик, он отлично видит, что Серега Мельниченко действительно слегка растерян, может, это компания по борьбе с педофилией? Может, им надо отчитаться? Может, они хотят отвлечь народ от других проблем? Бедность, война, преступность зашкаливает, хер его знает. Давай, я начну готовить материал, и будем в контакте.

Майор ехал не быстро, он был приятно прибит выпитой водкой, мозг отдыхал от острого ощущения тревоги, к которому до конца привыкнуть невозможно. Много проблем. А ведь Толян прав, что-то ему не договаривают. Надо надо встретиться с их адвокатом!

Статья, заказанная Мельниченкой, все не появлялась. И совсем не из-за декана факультета журналистики, конечно. И даже не потому, что сам Мельниченко не очень настаивал. Но, главным образом из-за совершенно неожиданно возникшего обстоятельства.

Прямо в кабинет главреда пришел сотрудник сельхозотдела, такой спокойный, вообще не интересующийся политикой редакции. Технарь, пишущий о конкретных проблемах села, о новых технологиях и прочей муре, все еще кому-то интересной по непонятной причине. Сел за стол перед Толиком и сказал.

– Не надо печатать эту статью.

– А что такое? – заинтересовался Толик. Он сразу понял, что разговор серьезный и не стоит разыгрывать удивление, спрашивать – какую статью, и так далее.

– Когда пыль осядет – сказал сотрудник, – вы подобьете окончательный баланс, и получится, что вы в убытке.

– Откуда вы знаете? – теперь уже совершенно искренне удивился Толик.

– Я знаю очень хорошо, – ответил сотрудник. – Есть люди, которые за эту семью любому башку оторвут. Кто они, я не могу сказать, вы же понимаете. Но это люди с большими возможностями. Вы же видите, в деле не все ясно. Не спешите. Может и не надо будет вам вмешиваться.

Больше ничего не было сказано. Сотрудник не склонен был продолжать беседу, встал и вышел из кабинета. Он, конечно, не уточнил, что, говоря о людях, которые могут оторвать Толику башку, прежде всего имел в виду самого себя. Но и так прозвучало убедительно.

Глава 29

Снова адвокат

– У меня наконец-то отличные новости, – Михаил Георгиевич сдержано улыбался, но Тома очень хорошо видела, как он доволен. – Я надеюсь, мы не только добьемся освобождения, но дело вообще будет прекращено. Это очень хорошо, что вам удалось выйти на Кузнецова.

– Простите, мы не выходили на Кузнецова. Может кто-то другой или он по собственной инициативе...

– Кто угодно мог с ним поговорить, университет аж гудит, но, если он это сделал по собственной инициативе, вас можно поздравить. Кузнецов на самом деле влиятельная фигура. И если он сам захотел вмешаться...

Оказывается, Кузнецов позвонил Михаилу Георгиевичу, попросил приехать и очень подробно расспросил про дело Бориса Гущина. Конечно, адвокат не имеет права рассказывать подробности, но вполне может подтвердить то, что все и так знают. И может подтвердить, что молодые люди хотят пожениться, растить ребенка, и нет совершенно никакой причины продолжать уголовное преследование подследственного.

Кузнецов не поверил. Сказал, что этого не может быть.

Михаил Георгиевич согласился. Да, не может быть. Но к подследственному Борису Гущину применена мера пресечения, арест, выпустить его следователь почему-то отказывается.

Кузнецов сказал, что он, если честно, понимает, почему следователь отказывается. Спросил, кто следователь. Ах, Головня, это же наша выпускница, я ее отлично знаю. Наверняка выполняет инструкции начальства.

Михаил Георгиевич снова выразил полное согласие с высказанным предположением.

Кузнецов еще спросил, есть ли в деле авторитетное заключение эксперта о противопоказаниях, серьезных последствиях для здоровья потерпевшей, если она решит рожать.

Михаил Георгиевич сказал, что такого экспертного заключения нет.

– А... не экспертное? – спросил Кузнецов.

Адвокат перехватил взгляд декана факультета, ведь он тоже учился тут. Тогда еще Кузнецов не был деканом, Михаил Георгиевич писал у него курсовую работу да и в Крепинском совхозе на уборке огурцов свежий воздух и спиртное не раз способствовали выходу за рамки строго формальных отношений. Теперь студентов и преподавателей никто не посылает на огурцы. Кузнецов смотрел, не отводил глаз.

А не экспертное есть, решился адвокат. Оно представлено в заявлении в милицию, написанном врачом женской консультации. Но этим мнением следствие обосновывает свою позицию.

– Гнилую, – добавил Кузнецов.

Оба отлично понимали, что не будет врач ни с того ни сего писать донос. Пострадавшей почти шестнадцать лет, не семь и не двенадцать даже, как маме Джульетты у Шекспира. И сама пострадавшая себя таковой совершенно не считает.

– Я, конечно, не читал материалов дела, но, мне кажется, тут кое-кто слишком много на себя берет. Надеюсь, что не Головня, моя студентка.

Адвокат снова выразил полное согласие со словами декана факультета. Конечно, не Головня.

– А Кузнецов просто так говорить не будет, скорее всего, за словами последуют действия. И это еще не все, – продолжал Михаил Георгиевич, обращаясь к сильно повеселевшим родителям подследственного.

Получено экспертное заключение о состоянии здоровья потерпевшей. К сожалению, оно пришло после разговора с Кузнецовым. Но... в нем сказано, что в результате обследования Марины Шульман не обнаружено прямых противопоказаний, угрожающих развитию плода. Есть основания считать, что при соответствующем наблюдении и медицинском сопровождении пациентки беременность и роды могут пройти вполне успешно. Риски, связанные с возрастом будущей роженицы, не достигают степени, при которой показан аборт.

Тома подумала про Арсена. Говорил с экспертами? Вполне возможно, даже скорее всего. А если нет, написали бы они такое заключение? Ведь оно просто правдиво, они и обязаны были так написать. Если бы это было не так, Тома первая бы забила тревогу, уж она-то знала бы. Да, но неизвестно, кто еще говорил с экспертами. Так что вмешательство Арсена, скорее всего, было и очень своевременное.

И еще Тома подумала, что как-то Марина Шульман очень хорошо развита и готова к беременности и родам, что не совсем нормально для девочки в ее возрасте и при ее телосложении. И еще – странная особенность строения лобной кости...

– Это очень хороший знак, – продолжал адвокат, – я боюсь, что следствие хотело бы другую экспертизу и, возможно, попытается ее организовать. Но пока мы можем еще раз обратиться с просьбой об изменении меры пресечения. Да и вообще обвинение начинает разваливаться... У меня хорошее предчувствие.

Глава 30

Статья в газете

Статья про резонансное дело в газете «Вечерний Ростов» все-таки появилась, но совершенно неожиданно, и совсем не такая, какой хотел ее видеть начальник следственного отдела майор Мельниченко. Статья, кстати, так и называлась «“Резонансное” дело». Но кавычки, причем преувеличено большие, ясно указывали на несогласие автора статьи действительно считать это дело резонансным. Или, скорее, на его убеждение в том, что резонансность дела не в том, в чем видят ее следственные органы. Автором статьи, впрочем, был не Светличный, как предполагал майор Мельниченко, а неожиданно сам Кузнецов Геннадий Петрович, декан юридического факультета Южного федерального университета, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России, член совета по правам человека при президенте Российской Федерации.

Так, наверное, Толик Светличный и объяснял майору Мельниченко, который от этой статьи был, как он сам выражался, «в ахуе»: да, старик, это моя газета, я могу не напечатать твою, например, статью, могу не напечатать свою статью. Но не напечатать статью, которую мне присылает Кузнецов я не могу. Ты прикинь, это же Кузнецов. Я могу с ним не соглашаться, могу писать то, что ему не нравится, могу его мысленно посылать нахер, но послать его нахер публично, демонстративно я не могу. Все же знают, что он прислал статью, и на факультете знают, и ректор знает, и в Москве, а я тебе это точно говорю, тоже знают. Старик, это демократия, свобода слова, мне яйца оторвут.

У майора Мельниченко при слове «демократия» потемнело в глазах. Крыша протекает у Толика Светличного, какая нахер демократия? А если позвонит Калюжный, что я ему скажу? Демократия? Свобода слова, блять?! Взрослые же люди. Сегодня мне Светличный: «свобода слова», а завтра я ему – что? Закон есть закон? Как же тогда жить? Он придет в областную, например, больницу, а Женя Лондон ему скажет, общая очередь, старик. Все больные имеют право на равные условия доступа к медицинским услугам. И что? И что тогда, блять?!!!

Свобода слова?!!! Надо же знать: что, когда и кому говорить?

Ты!!! А может он что-то знает, чего я не знаю? А вдруг он меня предупредить пытается? Как-то так мне осторожно намекнуть по телефону. Не может Светличный не понимать, что не надо мне говорить про свободу слова. Не может не понимать, он же не идиот. Про свободу слова он будет говорить с трибуны, а я буду стоя аплодировать. Он же мне еще в кабаке пытался намекнуть, тут, мол, что-то не так. Никакое это дело не резонансное. Непонятно, чего его так раздувают. Кто такой этот Гущин, чтобы его так прессовать. Да и Головня права, это дети, и в случае чего я и буду крайний.

Тем более Светличный говорит, в Москве знают. Калюжный надует щеки, выпучит глаза, заорет громче всех. Светличный вспомнит про демократию, а крайний буду, блять! Я. Я, майор Мельниченко буду отвечать за всю эту хуйню, которую мне начальство навязывает.

А статья какая хитрая, сначала вроде хвалит. Молодцы наши органы, задержаны два вора в законе, большие авторитеты в криминальном мире. Такой-то и такой-то. Посажены в следственный изолятор, ведется следствие, это успех. А потом уже про это дело. Мол, никаких отягчающих обстоятельств нет, а молодого человека держат в заключении. И это обстоятельство типа загоняет следствие в угол. А если окажется, что в его действиях нет состава преступления?

Как, сука, нет?!!! – кричит кто-то перепуганный внутри майора Мельниченко, – ему же восемнадцать исполнилось! А Кузнецов этому кому-то разъясняет: закон направлен против педофилов, для которых поводом к склонению к интимной связи является именно детский возраст партнера. На молодую картошку потянуло, уточняет про себя Мельниченко. А если в ходе следствия выясняется, что партнер, не достигший шестнадцати лет, физиологически готов к половой жизни, а интенцией старшего партнера были чувства, а тем более желание завести семью, и он мог не знать о возрасте младшего партнера, то в этом случае...

А Головня говорила! Придет, положит мне на стол газету, посмотрите... И что мне говорить? Причем в статье так хитро написано, типа, вина полностью на следователе. Выходит, Головня виновата.

Виновата Головня, хорошо, но в последний момент заиграет музыка и вставят не ей, а мне. По самые помидоры!

Что если...?!!! Что если, было написано дальше в статье, дело надо будет прекращать за отсутствием состава преступления? Тогда срок, фактически проведенный подследственным в заключении можно интерпретировать, как наказание ничем не заслуженное. Тем более, что подследственному всего восемнадцать лет, он не судимый и даже на учете не состоит.

Тогда у подследственного появляется возможность потребовать возмещение нанесенного ему ущерба. И следствие, не желая допустить такого поворота событий, будет стараться обнаружить вину, даже если ее нет. И дело попадет в суд. А в суде оправдывают редко, потому что дело туда попадает после дознавателя, следователя и прокурора. И в результате две без всякого смысла поломанные жизни.

«И дальше патетика пошла», – продолжает внутренний свой монолог Мельниченко, читая статью.

А в статье написано: что это за звериная жестокость, вернее, не звериная, а человеческая, потому что исключительно тупая? Разбираться некогда, да и лень. Других дел полно. Поэтому человека кладут под асфальтный каток, проезжают по нему и забывают. Доказана вина... не доказана! Было вообще преступление... не было... не важно. Главное – скорее!

Тут Мельниченко отчетливо понял, что надо выпить.

Так, может, нам их менять после, двух, например, лет работы? – продолжала статья. Пока они не попривыкли или не озверели, уж сами выберите, что правильнее.

«Это все про меня?» – пришел опять в ужас Мельниченко. Вообще он вдруг испытал что-то вроде шока, настолько очевидно было, что Кузнецов прав. А чего делать?

Да ясный пень, Калюжному звонить, что же еще?

И Калюжный сказал типа не бздеть. Они там могут писать все, что угодно, у нас свое начальство. Мы перед ним отчитываемся.

А почему дела не закрываешь? Почему затор у тебя? Ах, статья в газете? Ну ты мудак, майор Мельниченко. Но надо работать, конечно... вникать. А как же?

То есть ответственность с тебя, товарищ майор, никто не снимает, имей в виду.

Ну, а Калюжный, конечно, стал звонить выше. Все-таки статья, Кузнецов... и вообще. Но майор Мельниченко пока не знал, что Калюжному ответили.

Глава 31

Бабушка и дедушка

Скорее сообщить маме и папе новости. Борю скоро выпустят. Тома поднялась на второй этаж, открыла дверь своим ключом. Папа и мама сидели в гостиной комнате за столом с каким-то молодым человеком.

– Знакомьтесь, – сказала мама, – это моя дочь Тамара.

– Тамара Борисовна, – протянула руку Тома, она отлично видела, что ее появление для молодого человека сюрприз очень нежелательный.

Он, правда, быстро справился с собой, и с бодрой улыбкой представился:

– Руслан!

– Очень приятно.

– И мне очень приятно.

Обоим было очень неприятно. На столе лежали какие-то бумаги. Папа сидел мрачный.

– Мы сейчас закончим, и я больше не буду вас задерживать. – сказал Руслан. – Осталось только подписать готовые документы. Вот здесь, пожалуйста, – он пододвинул бумаги папе.

– А что это за бумаги? – спросила Тамара.

– Извините, я немного спешу, – проговорил Руслан, и уже папе, – там, где птички.

– Я был против этой затеи, – сказал папа.

– Что значит, вы спешите? – Тома взяла со стола договор и стала его просматривать.

– Мы уже заключили соглашение, – стал объяснять Руслан, – оно фактически имеет юридическую силу. Как устное соглашение. Но надо его подписать, чтобы наша сторона не могла отступить от условий выполнения. Это в ваших интересах.

Тамара не стала дочитывать договор. Речь шла о передаче права собственности на квартиру в рамках... дальше шли какие-то пункты, параграфы...

– Мама, что происходит?

– Тома, мы сможем помочь Борису. Поменяем эту квартиру на меньшую, Руслан переведет деньги.

– Ну конечно, – уверенно вступил Руслан, – мне же нужно в банке основание для перевода денег. Без подписанных документов я не смогу это сделать.

– А с подписанными можете? – спросила Тома.

– Именно с подписанными, конечно, смогу. Сегодня же и пойдет платеж.

Тут Тамара заметила, что у него в файлике лежат паспорта. Она аккуратно вытащила их. Конечно, это мамин и папин паспорт.

– Это еще зачем?

– Это затем, – стал объяснять Руслан, – что так положено по закону. Договор будет подтвержден, для этого нужны паспорта.

– У нотариуса будет подтвержден?

– Именно. А как же?

– В отсутствии стороны?

– Вы напрасно думаете, что все знаете. Мы заключили договор. Он уже заключен. Остались только формальности. Договор вступил в силу. Пожалуйста, не мешайте нам.

В тоне Руслана появились довольно хорошо слышные угрожающие нотки. Мама смотрела на него, чуть ли не открыв рот от изумления. Папа хотел взять паспорта со стола, но Руслан быстрым движением перехватил их, положил обратно в файлик.

– Пожалуйста, поставьте свои подписи, – сказал он, – я, к сожалению, спешу.

– А ну-ка сядь, молокосос, – сказал папа.

– Не важно, – взял со стола бумаги Руслан, – договор уже вступил в силу, его и так подтвердят.

Руслан направился к двери.

– Руслан, как же так? – сказала мама, – такой интеллигентный молодой человек. Неужели вы нас обманывали?

– Руслан, отдайте, пожалуйста, паспорта, – добавила Тома. Она как-то так оказалась между ним и дверью, в которую он собирался выйти.

– Я спешу, – сказал Руслан уже очень мрачным тоном. Давая понять, что лучше ему не мешать, уйти с дороги и так далее.

– Мы же не будем с вами драться? – Тома уходить с дороги явно не собиралась.

– А почему бы нам и не подраться? – сказал Руслан. – Раз вы слово свое не сдерживаете.

– Руслан, вы такой принципиальный.

– Дайте мне выйти, последний раз прошу.

Тут папа, успевший уже встать со стула, подошел к Руслану и стал его рассматривать.

– Как интересно, – сказал папа, – пришел один человек, а пытается выйти совершенно другой.

– Неужели мы не сможем помочь Борису? – сказала мама и закрыла лицо руками.

Руслан протянул руку к Томе, чтобы толкнуть ее, освободить себе дорогу.

«Только бы выйти отсюда. Паспорта у меня, я их, конечно, не отдам. Пока эти будут телиться, Колек быстро проведет сделку по своим нотариальным книгам, главное – паспорта он отсканирует, подпишется красиво за этих двух старых придурков. И трехкомнатная квартира на Пушкинской принята. Люди они интеллигентные, сделать ничего уже не смогут, мы договоримся. Например, тот флигель в Пятихатках, где туалет во дворе. Или Батайск. Мы поможем переехать. Нормально. И векселек, что они деньги уже получили и еще взяли в долг тысяч тридцать у.е. Чтоб не кочевряжились. Еще спасибо скажут, если этот векселек им отдать. А можно и не отдавать, там видно будет. Блять, пришла бы она на пять минуть позже. Я только с дороги ее оттолкну, не стоять же до вечера».

Но тут оказалось, что порох в пороховницах еще есть.

Увидев, что этот, только минуту назад такой милый, и так сильно всего за минуту озлобившийся молодой человек вытягивает свою руку к Томе... К Томе!..

Борис Яковлевич жил в трудное время. Он, конечно, не Чак Норис, но... По челюсти он попал довольно точно, Руслана отбросило к книжному шкафу. Он, правда, не оказался в нокауте. Пожалуй, придется врезать старику.

Попытка это сделать была большой ошибкой со стороны Руслана и обернулась для него совершенно неожиданной неприятностью. Под крик старухи, которая повисла на старике, пытаясь прикрыть его собой от ответного удара Руслана... Когда кулак окончательно взбешенного Руслана уже летел к цели, вдруг оказалось, что его держит за руку телка, которая пришла и все испортила. Ну, значит, врежу ей. Вместо этого он почувствовал, как полка книжного шкафа врезается в спину. Прямо перед его лицом оказалось лицо этой телки. Ее глаза напротив глаз Руслана. Он не мог двинуть рукой, да уже и не хотел. Файлик с паспортами лежал на полу. Руслан чувствовал, как горячая жидкость льется ему на брюки, вяло испугался, что это светло-серые брюки, и будет очень видно. И потом только понял, что льется эта жидкость из него. И сдержать ее поздно и вообще уже не получится. Жидкость вылилась до конца, по ощущениям в правом туфле он понял, туда тоже обильно натекло. Под ним на полу расплывалась лужа. Тамара, стараясь не наступить в нее, аккуратно взяла Руслана за шиворот, они вышли в коридор. Мама и папа слышали, как открылась и сразу закрылась за Русланом входная дверь. Файлик с паспортами по-прежнему лежал на полу, моча не попала на него.

Появилась Тома. В руке у нее уже была швабра, которую она успела прихватить из ванной. На швабре была большая тряпка, совершенно сухая, что очень кстати. Из ванной доносился звук воды, льющейся в ведро. В полном молчании, повисшем в комнате, она уничтожила жидкий след пребывания в комнате Руслана. Вылила ведро в унитаз, сполоснула его, воду снова вылила в унитаз, нажала на кнопку. Унитаз прожурчал. Тряпку, не касаясь ее пальцами, а держа через целлофановый пакет, засунула в другой пакет. Аккуратно положила в мусорное ведро. Вернулась в комнату. Папа успел проинспектировать ее сумку, найти там сигареты и зажигалку. Он закурил с огромным удовольствием, выпустил дым, подумал, достал еще одну сигарету и протянул ее маме. И дал прикурить от зажигалки. Мама с не меньшим удовольствием затянулась, посмотрела на папу взглядом полным бесконечной благодарности.

– Вы же бросили курить, – сказала Тома.

– Хорошо, что ты пришла, – ответил папа.

– Я во всем виновата, – сказала мама. – Но мы хотели помочь. Чтоб были деньги сунуть кому-нибудь в волосатую лапу! Чтобы Борю выпустили!

Теперь по щекам ее обильно лились слезы. Папа достал платок и пошел вытирать их.

Глава 32

Валя, друг судьи Котова

Была сауна для гостей, но отдельно в доме была еще маленькая парная для личного пользования. Никаких гостей, это личная территория. Но есть одно исключение, человек, от которого у судьи Котова секретов нет. Это человек, который и сам ничего от судьи Котова не скрывает. Он военный, но часто ходит в гражданском. Внимания к себе не привлекает. Такой белобрысый, немногословный. Познакомились на приеме в Москве. Оказалось – работает в Ростове. Однажды сказал, что через несколько дней с очень высокопоставленным банкиром в Москве случится несчастье. И действительно банкира застрелили через два дня. Это произвело впечатление даже на судью Котова. Банкир был очень важным в стране человеком.

Валя, так звали «исключение» судьи Котова, о делах на самом высшем уровне говорил так, будто принимал в них непосредственное участие. А жил скромно, одевался неброско, ездил на BMW пятерочке, но не новой. Почти у всех гостей судьи машины новей и намного дороже. Но деньги у него были. Однажды попросил помочь со строительным участком. Что-то им было нужно построить именно в этом месте. Участок принадлежал одному жулику, которого посадили без всяких проблем. Валя тогда приехал с тяжелой сумкой. В ней оказались три миллиона долларов. Сказал, что деньги вообще не проблема. Сколько нужно он всегда принесет. Это вообще мусор, и друзья не должны этим себе голову заморачивать. А когда строились поля для гольфа, захотел быть компаньоном. И привез пять миллионов. Судебная власть в городе была благосклонна к Вале.

Итак, парная, не та большая, что для гостей, а та небольшая, только для хозяев. Когда судья зашел, Валя уже сидел там.

– Чего такой мрачный? – спросил Валя вместо «здрасте».

– Да надоело все, – ответил судья, – поеду на недельку в Тайланд. Слушай, эта новая секретарша, она, когда кончает, пузыри пускает. Представляешь? Мне нравится.

– Да в чем дело? – продолжал Валя.

– Да про этого мальчика из хорошей семьи спрашивают. Приходится объяснять людям.

– Что ты говорил, резонансное дело?

– Ну.

– Я бы их обоих ликвидировал. И его, и девушку. Всем сигнал, что шутки закончились. Теперь будет по-взрослому.

Это был сильный ход.

Конечно, и раньше обсуждались дела, участие в которых судья Котов предпочел бы не афишировать, но тут что-то совершенно новое. Элементарная мокруха, причем какая-то исключительно мрачная.

Иногда надо кого-то завалить, если нет другого выхода, и то это не весело. Даже если просто бандит. Но тут двое почти детей, причем она еще и беременная к тому же. А, главное, зачем? Адвокат сигнализирует, они готовы пойти навстречу, в смысле, родители. Но ведь Валя серьезный человек, не псих, не отморозок, он это неоднократно доказал. Что вообще происходит?

А происходит вот что.

– Ты, Коля, отлично понимаешь, что мы стоим на пороге перемен. Очень больших глобальных изменений. У всякой страны есть запас прочности, у нашей он на исходе. Я тебе ведь не должен рассказывать, что вытворяет Москва? Скоро москвичи будут ходить по твоему городу как господа, а мы им будем послушно отдавать все, на что они покажут пальцем. Так хоть бы они справлялись со страной. А страна, Коля, распадается. Короче, скажу как военный. Есть вещи, которые мы понимаем лучше. На Кавказе дела идут плохо, скоро там полыхнет так, что мы вообще потеряем контроль. И тогда все посыплется. Можно, конечно, вывести деньги и уехать куда-нибудь в тихое место. Но там деньги у нас отберут рано или поздно. И тогда нас застрелят как собак. А здесь в Ростове будет территория имарата Кавказ. Здесь, сам понимаешь, нас не просто застрелят. Здесь нам будут отпиливать голову. Медленно, тупой пилой. Москва не справляется, говорю тебе, надо быстро все брать в свои руки.

– Ты не преувеличиваешь?

– Я бы не завел этот разговор, если бы можно было его отложить. Уже нельзя. Время вышло.

– Ну говори тогда.

– У меня есть хороший военный ресурс, фактически вся южная группировка. У тебя административный ресурс. Тебя знают в городе, твое влияние очень велико. Провозглашаем Донскую демократическую республику, заключаем мир с Кавказом. А они с нами пойдут на соглашение, мы не Москва. Будем бомбить так, что им быстро надоест. Москва без связи с Кавказом на Юге беспомощна. Американцы войдут в Закавказье, частично на Кавказ. Мы с ними договоримся, мы им нужны. Ты идеальный лидер нового государства.

– Почему не ты?

– Коля, я военный. Я не политик. Меня никто не знает, и хорошо, что не знает. Мне не нужна огласка.

– И что мы будем делать?

– У нас полезные ископаемые, уголь, газ, наверняка, еще что-то разведается. У нас большие города: Ростов, Краснодар, Ставрополь да и Таганрог, Минераловодский район, Сочи, Адлер и не только. А это промышленность и наука. У нас выход к Черному морю, Новороссийск. Страна все равно разобьется на несколько больших кусков. Половину новых стран Запад поддержит, а половину объявит врагами, режимами и так далее. Нас поддержат. Коля, это долгий разговор, но хорошо, что мы его начали. Откладывать больше некуда.

За этими словами последовала длинная пауза. Молчал Валя, молчал судья. Судья и нарушил молчание.

– А че это наша сауна совсем остыла, – сказал судья.

Он зачерпнул ковшиком из деревянного ведерка, осторожно стал лить на раскаленные камни, пар зашипел и ударил по коже, наверное, судья слегка переборщил. Опытный Валя закрыл лицо руками, стал дышать через пальцы. Но быстро привык и положил руки на колени. Хорошо!

– Хорошо!

– А зачем убивать тех двоих? Какое это имеет отношение к Донской Демократической Республике?

– Это наше личное, Коля. Это между нами двумя. Мы оба должны быть уверены друг в друге, как в себе самом. Больше, чем в себе самом. Если мы это сделаем, мы будем уверены. А если мы не будем уверены, риск становится огромный. А перспективы сам знаешь, какие. Выбора у нас фактически нет. Ладно, я беру на себя самое неприятное – ее. А ты сделай его. И мы оба будем понимать, что договор между нами скреплен, процесс запущен. Что мы можем друг на друга положиться. До конца.

Судья молчал.

– Иди, – сказал Валя, – гости без тебя соскучились.

Судья Котов надел белый пушистый халат. Затянул поясок на небольшом животе. Гости, действительно, слегка соскучились. Чтобы их развлечь, судья сказал принести шашлык. Шашлык у него был особенный. Готовил его повар с причудами. Он на соковыжималке делал сок из луковиц, и в нем мариновал мясо. С какими-то травами. Потом еще раз мариновал его в белом вине. Когда приносили этот шашлык, оживленный разговор затихал.

«Интересно, – думал судья Котов. – Может, кто-то из них в курсе дела? Надо как-то научиться сканировать их мозги. Может, их всех прооперировать? Вставить специальный чип. Чтобы их мысли распечатывал принтер в моем офисе. А что? Многие бы согласились. Ведь это гарантия, что не попрут в один прекрасный день».

Потом он позвонил Калюжному и сказал:

– Что ты сегодня звонил... Передай Мельниченко, следователя сменить немедленно, подследственного на Кировский пусть переведут. В общую камеру. Нечего цацкаться. И быстро заканчивайте дело. Чего вы там тянете, я не понимаю?

Глава 33

Арсен, патологоанатом

Арсен позвонил Томе, попросил зайти к нему на работу. Выглядел озабоченным.

– Тома, я говорил с Мельниченко. Там какая-то лажа получается. Как будто они не хотят решать этот вопрос. Мельниченко несет жуткую пургу, говорит, дело резонансное. Я говорю, какое резонансное, ты что? Он говорит, моральное разложение молодежи, политика правительства. Какого правительства? Что вы пристали к мальчику? Щас ей исполнится шестнадцать, они подготовят документы, поженятся, родят ребенка и будут его растить. Зачем ты жизнь им хочешь поломать? Ты что, с ума сошел? У тебя бандитов мало в Кировском районе? А он... отводит глаза, и у меня такое впечатление, что он сам не рад. Я говорю, слушай, давай как-то решим этот вопрос. Я понимаю, на тебя давят. Я понимаю – система. Есть дело, надо его закрывать. На это нужны средства. Ну подумаем. Найдем деньги. Но мальчика выпусти! Это же абсурд. Над тобой смеяться будут. Сидит – сопит. Выгнать он меня не может, я ему завтра понадоблюсь. Больше всего меня испугало, что он денег не хочет. Как будто он вдруг стал идейным борцом против развращения несовершеннолетних

– Почему они не могут просто поступить по закону? – спрашивает Тома. – Все время задаю себе этот вопрос. Что такого страшного произошло?

– Это я как раз не могу понять. Сначала думал, они хотят срубить немного денег. Потом, что они хотят представить дело, как резонансное, и срубить побольше денег. Потом мне стало казаться, что им вообще зачем-то нужно резонансное дело. Я советовался со своими знакомыми. Так примерно это выглядело. Теперь это начинает выглядеть странно. У тебя или у Жени не может быть какого-то личного врага в этой системе? Прокурор, судья?

– Нет. Точно нет.

– Может, у отца этой девушки? Это косвенно бьет по ним тоже.

– Ничего себе, косвенно. Марина с ума сходит.

– У нее папа предприниматель. Там, если надо взять деньги, просто присылают проверку из налоговой. Да и компания не какая-нибудь важная, чтобы прямо на него давить через семью. Никто у него отбирать этот бизнес вроде не собирается. Да и не действовали бы они таким образом. Конкуренция, например, москвичи, через налоговую бы действовала. Тома, тут что-то не так. Я, короче, думаю, надо идти выше. Он чего-то боится. Надо идти к прокурору. Районному, для начала.

– Слушай, я, если честно, была уже у прокурора.

– Что ж ты молчишь?

– Ну он меня принял, говорил очень разумные вещи. Успокоил, сказал, что во всем разберется. Что, конечно, надо мнение пострадавшей принять во внимание.

– Когда ты у него была?

– Позавчера.

– Ну?

– Я даже расстроилась, что раньше не пошла. Он сказал, закон позволяет, если потерпевшая напишет такое заявление, отнестись мягко, не заключать под стражу. Даже примерно сказал, как надо написать. Говорит, звоните, если что. Мы быстро написали. Отнесли.

– Ну?

– И сегодня адвокат узнал, что поменяли следователя. Головню отстранили. Новый следователь перевел Бориса в СИЗО на Кировский. В общую камеру.

– Твою мать!

– Представь себе. То есть мы выслушали разумные слова, все сделали. Вышло только хуже. Я позвонила опять районному прокурору, секретарша, говорит, он занят. Записаться на прием можно, но срок не меньше месяца. Что такое? В прошлый раз на завтра меня принял. Теперь – месяц. Резкий наплыв дел?

– А что адвокат говорит?

– Адвокат в шоке. Не понимает, что происходит. Пытается договориться о деньгах, но называют нереальные суммы.

– А с кем он договаривается?

– Не говорит. Но... на самом верху. Слушай, а может быть, что они деньги возьмут и ничего не сделают?

– В том-то и дело, что может. Вы же от них расписку не получите.

– Расписку – да, навряд ли.

– Тома, я попробую там поузнавать еще через разных людей. Ты Жене передай, вы всегда можете на меня рассчитывать.

– Спасибо тебе.

– Я еще ничего не сделал.

– Ты с экспертами говорил.

– Ну говорил. Не помогло, как видишь. А как вообще обстановка? Коллеги отвернулись с гневом?

– Жене передали, что декан журналистики просил самого Кузнецова вмешаться, написать статью. По своей инициативе. Мы очень мало его знаем. Просто все в шоке. На кафедре говорят, это ни в какую задницу не залазит. Обычно наша завкафедры такие слова не употребляет. Сказала, сама пойдет к ректору требовать, чтобы университет вмешался. Главное, говорит, зачем его в тюрьме держать?

– Это фигня. Можно не ходить. Ничего ректор не сделает, даже если захочет. Слава Богу, у тебя хоть коллеги нормальные. А у Кати как дела?

– Подруги дружно выразили возмущение. Почему развратили не их? Катя пообещала, что в следующий раз проследит.

– Бред какой-то, честно говоря.

– Блондинов с маленьким мозгом больше не приносили?

– С ножом в сердце? Нет, больше не попадаются. Но и без них много интересного. А как у тебя с инопланетянином?

– Странная история. Может, и, правда, инопланетянка. – Тома улыбнулась. – Это наша потерпевшая. Никакого вреда от этой патологии вроде нет. И больше никаких странностей. Так она очень красивая, только крохотная. Держится, кстати, молодцом.

– Тома, я понимаю, что с вами происходит. Это абсурд, так не должно быть. Помните только, что все нормальные люди на вашей стороне.

– Кое-что ты уже сделал. Серьезно. Совсем не мало получить поддержку от такого человека, как ты. Но... если честно, то очень тяжело.

Глава 34

Микрюков Игорь Степанович

Иевлева Тамара Борисовна как раз была одна дома, и в голову ей пришла мысль, что она убьет кого-нибудь.

Она держала себя в руках, долго держала. Но теперь, когда Бориса перевели в общую камеру, когда растаяла надежда, разбуженная прокурором, когда Арсен сказал, что даже взятку они не хотят, держать себя в руках стало почти невозможно.

Что же это такое, какие-то люди забрали у нее Борю и делают с ним, что хотят. Нет, так больше нельзя, больше она не может терпеть. Не может смотреть как Женя сходит с ума. Мама и папа чуть не отдали квартиру какому-то проходимцу. Катя не спит по ночам, сколько они так выдержат?

Кого же убить? Следователя не интересно. Это просто кусок говна, ему сказали – он делает. Головню отстранили, а жаль, в ней было много человеческого. Может, Мельниченко? От него уже что-то зависит, он в глубине души понимает, что перегибает палку. И он так отвратительно скалится, чтобы заглушить в себе голос правды. Итак, Мельниченко. Что это вообще такое? На нем погоны, но ему ничего не стоит посадить совершенно невиновного человека в тюрьму, восемнадцатилетнего мальчика из хорошей семьи, который и драться-то не умеет. Посадить в общую камеру к настоящим бандитам. Неизвестно, что там с ним могут сделать. Зачем? Какой в этом смысл?

А действительно, разве можно победить абсурд здравым смыслом? Нет, наверное, нельзя. Если бы можно было, абсурд бы сам постепенно гас от сопротивления окружающей среды. А если создавать в качестве реакции на абсурд какой-нибудь мега абсурд? Чтобы он подействовал как прививка, повышающая сопротивление организма. Чьего организма? Ну... общественного, как-то так.

Найти хорошее место в гостинице, пригласить туда Мельниченко, а он прибежит, как миленький. И этого прокурора тоже пригласить, и он тоже прибежит. Оба будут думать, что ублажение их со стороны мамы подследственного – это попытка дать взятку другим путем. А разговор в плоскости взятки обоим отлично понятен, и они придут, в этом нет сомненья.

Связать их и вывесить за окно – это очень легко. И выставить требование: чтобы во всех центральных СМИ опубликовали заранее приготовленный текст, в котором вся ситуация подробно описана. Чтобы все, и в том числе вышестоящие органы, увидели... а что они увидят? Они увидят два тела на большой высоте и злую бабу, которая требует выпустить ее сына из тюрьмы. Иначе она перережет веревки.

Но потом, когда по телевизору зачитают текст, а я сумею его написать так, чтобы было понятно, увидят доведенную до отчаяния женщину, которая просто боится за своего ребенка. Два тела висят за окном (надо, чтобы в тени, а то жара). Можно сшить для них такие удобные сидения, чтобы они могли висеть безопасно и относительно удобно. Террористический акт с человеческим лицом. Отверстия им проделать, чтобы они могли писать вниз на улицу. Воду в бутылке с трубочкой. Будет отлично смотреться в телевизоре. Окно плотно зашторено. Веревки идут внутрь помещения. Для усиления эффекта можно третьим подвесить манекен. И когда все соберутся, обрезать веревку. Чтобы показать, как это будет. И если я не увижу по телевизору, как Борю выпускают из тюрьмы, а генеральный прокурор берет дело под личный контроль... То... Что тогда? Ведь я не перережу веревку, они отлично это понимают.

Адвокат говорит, что ведет переговоры на самом верху. А, может, мне узнать, кто этот самый верх? И самой пойти поговорить? Может, мне самой объяснить этому самому верху... тут она обнаружила, что кисти обеих рук сжаты в кулаки.

Самое отвратительное чувство – это чувство бессильного гнева.

Но ведь гнев бессилен, пока ты ничего не делаешь. А если сделать? Если до стены не достучаться, то, может, выбить из нее пару кирпичей? Ведь там Боря, и ему грозит опасность. Это слишком – требовать от меня, чтобы я ничего не делала.

В дверь позвонили. Для Жени рано. Катя у подруг. Мама бы предупредила по телефону. Марина тем более позвонила бы.

А на пороге стоял Микрюков.

Вот это да! Бывший участковый совхоза Усьман. Собственной персоной. Вместо «здрасьте» он сказал:

– Тома, успокойся. Ты только успокойся, я тебя прошу.

Тут она и расплакалась. Точно так же, как мама сегодня. Нет гримасы плача, только слезы текут по щекам. Микрюков молчал, больше ничего не говорил. Она отошла на два шага назад, приглашая войти. Тоже ничего не говорила, слезы продолжали течь. Потом повернулась, пошла в ванную. Он зашел в коридор, поставил сумку на пол, аккуратно закрыл за собой дверь и тщательно запер замок.

Микрюков Игорь Степанович в последнее время в Ростов наезжал редко. Раньше хотя бы раз в год показывался. Потом перестал. Последние лет восемь вообще не появлялся. Изменился за это время не так уж сильно. В прошлый свой визит он уже был худой, милицейский китель висел на нем как на вешалке. В плечах нормально, а на бывшем животе болтается. Впрочем, элегантно Игорь Степанович никогда и не выглядел. Он уже тогда стал меньше говорить, вообще перестал говорить о себе, а раньше любил рассказать какую-нибудь историю, которая его самого характеризовала обязательно самым лучшим образом. То, что он мог теперь рассказать, звучало бы так странно, так неправдоподобно, что лучше помолчать. Ну прибавилось седых волос. Уже шестьдесят три года, седьмой десяток идет. Одет в гражданское – брюки, рубашка. Человек на пенсии. И кажется, стал ниже ростом.

– При майоре они бы не очень-то крылья расправили, – Игорь говорил чуть громче из-за шипения закипающего чайника. – Майор бы их быстро в порядок привел. Но его нет. Мы все проверили, везде искали. Нет его нигде. Ты же тоже не знаешь, где он?

– Я его последний раз видела в ту ночь, когда погиб Степан. Отец Илларион пришел тогда прямо на кладбище с двумя ведрами святой воды. Одно вылил на Сильву. Фролова забрал с собой. А второе майор вылил на меня. Я тебе говорила. Потом он не отвечал на звонки, мне сказали, его куда-то перевели.

– Я думаю, он в Чечне, где ж ему по нашим временам быть? Нам-то что делать?

Участковый пил сладкий кофе с молоком, как он любит, Тома, конечно, не забыла.

– Не надо рассказывать, я все знаю. Меня отец Илларион прислал. Сам же запретил ездить. А тут пришел, как тогда, в прошлый раз, ну ты помнишь, я говорил. Что в Аксай меня послал.

– Конечно, помню.

– Говорит, быстро поезжай. Все мне рассказал. И про Бориса я знаю. И про девушку его. Марина ее зовут, да? Они зачем за ней ходят? Эти белобрысые? Им чего от нее нужно? Восемнадцать лет назад за тобой так ходили. А ты от кого была беременна? Ничего тебе не напоминает? Но то были наши, местные. А эти неизвестно откуда. Они какую-то крупную поганку затевают. Кончится это, если их не остановить, тем же, чем тогда могло кончиться. Поэтому летучие мыши так за Борьку твоего взялись. Они понимают. И страшно боятся этого дела.

– Ты что имеешь в виду?

– Так... я думал, ты догадалась уже. Атомную бомбу, будь она не ладна.

– Это даже для меня слишком, – Тома смотрит так, что, если бы Игорь Степанович не знал ее очень хорошо, подумал бы, что она злится. Разве кто-то может знать, что думают летучие мыши?

– Они, как говорит отец Илларион, замкнутая система. Я ж почему тебе говорю! Я ж почему приехал! Они ни с кем не общаются. Только между собой. Но для Борьки, смотри, какое исключение сделали.

– Неужели, действительно, из-за его отца?

– Тома, ты же сама понимаешь, зачем ты спрашиваешь? Из-за папы его, из-за Фролова Василия. Они же знают, что Борька их родственник. Они все знают. Но, про подземелье они много не знают. Я побольше их знаю. Они не залетают далеко. А я далеко ходил. Особенно стало мучать, что я что-то там видел такое, очень важное. Но забыл, что это было. Так я нашел. Ходил, пока не нашел. Тома, там тоже люди живут. Но огромные, росту не меньше четырех метров.

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь? – теперь пришла очередь Микрюкова очень сильно удивиться.

– Я, Игорь, когда с Фроловым шла вниз к реке, видела одного. Он или спал, или был в каком-то оцепенении. А потом... ты представь, Женя встретил такого. Он на севере в командировке провалился куда-то. И видел там внизу великана и ящера с ним. И ящер этого великана слушался, как собака.

– Да что ты говоришь? За столько лет никому не сказал, кроме тебя?

– Женя умный.

– А наш ящер уполз на такую глубину, что я и не знаю, где это. Не показывается. Правильно Елизавета Петровна говорила, он теперь дорогу наверх забудет. После того, как его тогда словили и чуть не убили. Ну... ты помнишь.

– Конечно, помню.

– Ну! Умерла прошлого года. Многие поумирали. Фельдшер умер, парторг наш Стрекалов, помнишь его? Умер. А вот директор жив, но на пенсии, как и я. Внуков нянчит. Ко мне тоже привозят летом. Лизка в Краснодаре в университете работает, двое у нее. Мальчик и опять мальчик. А Сергей в село вернулся. Телят разводит, хорошо получается. Нормально зарабатывает. У него тоже уже двое. Мальчик и девочка. Так что мне эти белобрысые тоже ни к чему. Гости, как отец Илларион говорит. Они приходят в страну, разрастаются в ней, вроде сорняков. Потом все обрушивают, и люди живут в аду. А эти берут, что им надо, назначают своих начальников. И дальше идут. Теперь вот к нам пришли. Но Борьку они не получат. И ничего они тут не получат. Они много про все знают. И у них денег немерено. И они умеют так организовать, чтобы человек делал, что ему говорят. Но они одной очень важной вещи не знают. Они про то, что под землей происходит, ничего не знают. А у нас большая страна. У нас под землей очень много чего важного происходит.

– Да кто они такие?

– Отец Илларион сказал – заблудились.

– Так я и не понимаю, о чем ты говоришь.

– Да я сам не все понимаю.

– Может, это они за Мариной гоняются? Эти заблудившиеся?

– Ты что, прибила кого-то? – озабоченно спрашивает Игорь Степанович.

– Хуже. Ножом заколола. Но это, мне кажется, не совсем живое что-то было.

– Вот-вот. Тома, мне, короче, страшно за тебя немного. Что ты с резьбы сорвешься. Да оно б и не мудрено.

Сколько человек может терпеть? Я тут у вас пока поживу, не возражаешь?

– Борина комната пустая. Тебе будет удобно.

– Там, во-первых, под изолятором на Кировском, тоже есть подземелье. А, во-вторых, у меня старые друзья остались. Еще с училища.

– Как я рада, что ты здесь. Спасибо тебе.

– Тома, ты же знаешь, я для тебя в лепешку разобьюсь. Я все помню, что у нас было. Ты права, конечно, что меня к жене вернула. Я только теперь до конца понял. А так... ты все эти годы была для меня, как... просто я знал, что ты все равно меня любишь и я тебя люблю. Я там внизу далеко заходил. И со мной разные вещи случались. Но я ничего не боялся. Из-за тебя мне стыдно было бояться. Мне это однажды жизнь спасло. Я тебе как-нибудь расскажу.

– Я так гордилась тобой, когда ты пошел один против этого... Тогда в пещере. Все думали – чудовище, так оно выло. Спелеолог упал в обморок от страха. Майор раненый лежал. Ты один пошел с пистолетом.

– И вышел на дурака, – улыбается бывший участковый, – это ж, оказалось, землепроходческая машина выла.

– Но мы ведь этого не знали. Ты ведь этого не знал.

Глава 35

«Валя» и «Макс»

Валя встретил Макса на железнодорожном вокзале, поезд из Новороссийска, где Макс сошел с корабля. На этот раз у Макса немецкий паспорт, поезд, спальное купе, в котором выкуплены оба места, чтобы Максу никто не мешал. Поздним вечером поезд отправился, а утром выспавшийся Макс уже сидел в машине Вали. Они ехали по главной улице города туда, где могли бы спокойно говорить на своем родном языке. Но точно не на немецком. Спокойно говорить, не вызывая у случайных или намеренных слушателей подлинного изумления от того, как их язык звучит. И они приехали в такое место. Это был авиамодельный кружок.

Подготовленная Валина резиденция, его защищенная база. Она помещалась в огромном подвале многоэтажного жилого дома, действительно, под помещением авиамодельного кружка.

В кружке авиамоделирования дети учатся создавать летающие модели самолетов и вертолетов. Они приклеивают части фюзеляжа, устанавливают моторчики, все это требует огромной сосредоточенности, дети сопят, прикусывают высунутые, скрученные трубочкой языки, самолеты их полетят, вертолеты тоже обязательно поднимутся в воздух. Кружок находится в полуподвальном помещении. Вопрос, почему детей не выкинули пинками под задницу, не разбили им об головы их идиотские самолетики. Почему не сдали подвал в аренду под продуктовый магазинчик или бутик эксклюзивной ношенной одежды из Венгрии, это вопрос, на который нет ответа. Непостижимое чудо. Как привет из далекого времени, когда венгры и немцы сами донашивали свою одежду, а детей в Ростове старались по возможности держать при каких-то полезных занятиях.

Пусть мальчики клеят, пусть выпиливают. Не получится Туполев – не надо. Но пусть они не пьют дешевое вино, не курят на лестнице, не забивают друг друга до смерти ногами, обутыми в ботинки. Потом настали другие времена, дешевое вино и ботинки в крови стали нормальными атрибутами счастливого детства, да еще к ним прибавились наркотики, сексуальные услуги и так далее. Но именно этот авиамодельный кружок почему-то сохранился. Почему?

Может быть именно потому, что там находилась дверь, ключа от которой не было у руководителя кружка, но он был у людей, выкупивших помещение, находящееся еще глубже, под полуподвалом. Хорошее помещение, просторное, неплохо защищенное от внешних воздействий. Построенное в конце шестидесятых годов, соответствующее всем требованиям убежище на случай ядерной бомбардировки.

Кружок авиамоделирования, не слишком ли наивно? Не так как может сначала показаться. Общее настроение у людей такое, что никто особенно не интересуется, что вокруг происходит. Ну склад какой-то, военные иногда приезжают. Вокруг полно всяких непонятных складов. Хер его знает, что там держат, может, игрушки из Китая, может, настоящие пистолеты и пулеметы. Много будешь знать – скоро состаришься. Вернее, вообще никогда не состаришься. Останешься навек молодым. Вот есть, кому положено знать, милиция, администрация, пусть они занимаются. Они и занимаются, с их точки зрения все в порядке. Шпана туда не залезет, руки коротки. А с серьезными людьми Валя в контакте. Это его склад. Туда нельзя.

Здесь нет окон, сюда не доходит шум улицы, троллейбусы, проезжающие по Большой Садовой, не слышны. Зато и жара не раскаляет воздух, дышится легко. Здесь Валя чувствует себя отстраненным от жизни города, независимым, это важное ощущение.

Здесь оборудована автономная система вентиляции, позволяющая сохранять жизнеспособность объекта даже в условиях ядерного поражения города, здесь генераторы обеспечивают подачу электроэнергии независимо от городской сети, здесь запас воды и продовольствия, произведенного по технологиям для космических экспедиций. Здесь безукоризненно функционирует система очистки и утилизации биологических отходов. Снабжение снаружи осуществляется через грузовой люк специальной конструкции. По тревоге он закрывается герметической броневой плитой. Здесь предусмотрено все, даже всемирный потоп, помещения водонепроницаемы. И Валя чувствует себя как бы над городом, хотя в действительности находится под ним. Но это не важно. Главное находиться вне. Город – твое владение, и поэтому ты должен находиться вне его, не быть его частью. Ты не можешь быть собственностью самого себя.

Одинаковая роль у королевского дворца и подземного бункера. Эта важный атрибут власти.

На базе, кроме Вали, еще двое принадлежащих к ордену. Веня и Вадик. Таковы их имена в этой части планеты. Они занимаются строительством и настройкой биороботов. Лаборатория оборудована достаточно хорошо, успехи очевидны.

За столом сидят трое: Валя, Веня и Макс. Макс не доволен, что здесь все как в обычной лаборатории, нет ничего показывающего или хотя бы символизирующего миссию ордена.

Например? Например, треугольный стол. Нас тут как раз трое. Но Макс приехал, чтобы поговорить не об этом. Макс проводит свои собственные опыты по созданию биороботов. Они отлично вырастают, так же как тут у Вени. И мозг у них даже более развит по сравнению с Вениными дебиловатыми образцами. Но у Макса они не оживают. Остаются неподвижными моделями, даже дыхательная функция не стабилизируется. Сердце работает, пока его функция поддерживается электроникой. А у Вени биороботы встают, ходят, говорят. Как Веня этого добился?

Веня тоже сначала управляет с помощью электроники работой сердечно-сосудистой системы биоробота. И подключает вентиляцию легких. Когда эти функции стабилизируются при поддержке аппаратов, Веня поэтапно снижает участие аппаратуры в этих процессах. Организм биоробота постепенно берет эти функции на себя. Мозг биоробота получает сигналы, начинает реагировать на них. Когда уровень реакций выходит на уровень, заданный программой, экземпляр просто будят, проверяют его двигательные функции, способность пользоваться вербальным каналом контакта, понимать и выполнять команды. Умение различать предметы, ориентироваться в пространстве, идентифицировать цель. Потом опять дают уснуть, полностью отключают от аппаратуры. Потом следует этап тренировок, когда заданные навыки оттачиваются.

Макс все это хорошо понимает. Но у него главная проблема состоит в том, что его биорботы вообще не просыпаются. Главный вопрос, как сделать, чтобы биоробот «ожил», смог самостоятельно функционировать? Как Веня этого добивается?

У Вени биоробот сначала учится сну. Когда его сон становится естественным и глубоким, мозг реагирует на сигналы, передается информация о том, что он принимает функции контроля над процессами, проходящими в теле. Потом надо подобрать фазу сна, в которой мозг готов к пробуждению. Провести пробуждение, обычно достаточно просто потрогать за плечо, и биоробот самостоятельно открывает глаза. И потом очень осторожно, постепенно тренировать биоробота, приучая его к действиям, соответствующим его функциям.

Макс по-прежнему не понимает, как биоробот «просыпается». Для того, чтобы адекватно действовать, биороботу необходим опыт, он должен понимать реальность, которая его окружает. Как биоробот может ориентироваться в отношениях с людьми, о которых не имеет никакого представления?

Веня утверждает, что осознание основных моделей поведения у робота формируется во сне.

Но как он может во сне осознавать то, чего не пережил наяву? Максу начинает казаться, что Веня что-то скрывает.

Нет, ничего Веня не скрывает, зачем ему что-то скрывать от Макса? Основные алгоритмы поведения заложены в программе, биороботу необязательно их изучать. Веня не считает, что биоробот должен быть субъектом сознания. Достаточно, чтобы он хорошо ориентировался в пространстве, мог выдать себя за человека, пусть и несколько странного, и выполнил задание. И смог вернуться на базу. Если не сможет вернуться, важно, чтобы он не был определен окружением, в котором находится, как сложный механизм. Он должен быть воспринят как человек, пусть и очень странный.

Макс не согласен. Чтобы выдать себя за человека, биологическое существо, биоробот должен ощущать потребности, свойственные человеку как биологическому существу. А это в свою очередь сформирует какую-то пусть и примитивную форму субъективности. Если биороботы Вени функционируют иначе, их возможности всегда будут слишком ограничены. Веня не может этого не понимать. Более того: он не может не понимать, что я не могу этого не понимать. Но он почему-то настаивает на этом. Значит, Веня не говорит мне чего-то важного, что он считает нужным от меня скрыть. Что это может быть?

Значит, между нами существует конфликт, природы которого я не знаю, думает Макс. Раньше такая ситуация была немыслима. Нельзя двигаться вперед, если мы скрываем друг от друга важные результаты исследований. Мне бы в голову не пришло скрывать что-то от «вени».

И это как-то связано с отсутствием символов нашего ордена здесь на базе.

От проницательного Вали, конечно, не укрылось, что Макс перевел разговор на другую тему. Да, мы не должны смешиваться с местными дикарями. Но Валя считает, что главное – это дух, а не символы. А треугольный стол Валя считает пережитком. Если в комнате четыре угла, то треугольный стол выглядит нелепо и пользоваться им неудобно.

Но в том ведь и заключается его смысл, возражает Макс, треугольный стол нарушает привычную логику, обозначая другие формы мышления, непривычные для аборигенов. То, что не позволит нам смешаться с дикими людьми, одичать. Пусть это выглядит как абсурд, но это полезный абсурд.

Валя не согласен по поводу нарушения привычной логики. Абсурд необходим, конечно, это так, но абсурд должен быть функционален, считает Валя. Например, взорвать гексогеном автобус с пассажирами. В час пик.

Счастлив тот, кто бежал за автобусом и не успел. Этот абсурд служит важным целям, он готовит сознание людей к переменам. Люди не хотят мириться с такой реальностью. Они требуют перемен. А это и надо Вале. А треугольный стол ничего не дает.

Макс говорит о древних символах, которые должны присутствовать на планете, чтобы она перестала быть чужой. Это не удалось другим колонизаторам. То есть им удалось покрыть планету символами, но не удалось сохранить себя. И теперь местные дикари удивляются этим символам, которых огромное количество везде. В толк не могут взять, что это такое. Символами нельзя пренебрегать, чтобы они не потеряли свое значение. Иначе космос перестанет быть путем, окажется просто пустотой, очень большим куском обычной бессодержательной пустоты. Пустота поселится в сознании Вали, Вадика, Вени да и самого Макса. Их местные имена, взятые почти в шутку и для удобства, станут настоящими именами. А настоящие имена исчезнут вместе с языком, на котором эти имена произносятся. И какой тогда во всем этом смысл?

Конечно, через Макса идут деньги, но Макс не прав, считая, что одними деньгами можно победить. Победить можно только нанеся смертельный удар. Деньгами можно ослабить, обескровить. Удар же наноситься ножом, штыком, для этого подходит пуля, снаряд и так далее. При необходимости вплоть до атомной бомбы. Макс не прав, считая, что атомная бомба неприемлема. Очень даже приемлема, а деньги идут не только через Макса.

Макс не прав, утверждая, что Валя рискует потерять свою идентичность. Но, в первую очередь, очень хорошо, что Макс прекратил навязчивые расспросы про биороботов. Совершенно не нужно Максу знать, как на самом деле пробуждают биороботов Валя и Веня. Максу это, скорее всего, очень бы не понравилось. Все это нытье Макса по поводу отсутствия дурацких символов вроде треугольного стола, это просто полная фигня по сравнению с тем, как «пробуждают» биороботов.

Но, к слову сказать, умение меняться, адаптироваться к внешним условиям тоже очень важно. Правда, Валя стал замечать за собой странные вещи.

Он, например, иногда задерживается перед витриной с хорошей обувью. Но это ведь часть работы, Валя не может появиться на приеме в офицерских ботинках, надо понимать такие вещи. Сам Макс, кстати, одет с иголочки. Но он живет в такой части планеты, где идешь в магазин и тебя там полностью одевают так, как надо.

А здесь пока с этим проблемы. Валя однажды попробовал. Как он понял, две девушки в магазине решили продать ему все остатки со склада, даже уверяли, что пиджак и должен быть на два размера больше. У Вали появилось желание застрелить их обеих на месте. Он даже вытащил пистолет, но тут пришел, как Валя понял, хозяин магазина, извинился и подарил Вале какой-то очень дорогой пояс от брюк. Валя достаточно хорошо понимает тонкости общения аборигенов, чтобы не стрелять, когда тебе дарят пояс от брюк. Как-то это немного глуповато выглядит. Если бы дарили, например, галстук, тогда еще куда ни шло... Он даже подумал, а не взять ли девушку Люду в помощницы по вопросу обуви и одежды? Пусть сама все покупает. Она так славно по-деловому снимает это с Вали, вот пусть и выбирает.

Глава 36

Виктор Петрович спит на балконе

Далекие, непостижимые, неправдоподобные, высылающие сияние Виктору Петровичу с расстояния в миллионы световых лет, неяркие из-за городских огней, мерцающие огненными точками среди черного неба, звезды... Это последнее, что он видит, закрывая глаза, погружаясь в сон на раскладушке на балконе. Большой кусок неба, не закрытый кронами тополей, не закрытый балконом сверху, похожий на коридор, по которому космос приходит к раскладушке и становится над ней.

У Виктора Петровича появляется мысль из разряда не свойственных ему: это все происходит с ним в космосе. В космосе он чувствует кожей лица и рук прохладный среди довольно душной ночи ветерок, в космосе он слышит дыхание собаки, лежащей рядом с раскладушкой, и как соседи сверху на своем балконе негромко разговаривают, чиркают зажигалкой. В космосе тихонько поскрипывает пружинками раскладушка под тяжестью его тела.

Виктор Петрович отлично себя чувствует. Таблетки, выписанные врачихой, которая оказалась на удивление доброжелательной, помогают еще как. Он действительно лучше спит, и всякие фантазии не мучают. Это очень хорошо, так просто спокойно лежать, чувствовать усталость в ногах после прогулки, смотреть на звезды, и ничего у тебя не болит, не ноет, не терзает тебя никакая часть тела.

Помогли, конечно, таблетки, но и то, что девушка Оля не пишет в последнее время. Наверное, увлеклась своим голоногим гитаристом, ему пишет, ему все рассказывает, что с ней происходит, а Виктору Петровичу не пишет, и слава Богу. «Стрелы севера», язвительно усмехался самому себе Виктор Петрович, это в Ростове-то, на сорокаградусной жаре.

На самом деле отсутствие ответов со стороны девушки Оли поначалу очень расстраивало Виктора Петровича. Он чувствовал самую настоящую ревность. Чувствовал себя брошенным, все это накладывалось на сознание своего возраста и уверенность, что ничего такого в его жизни больше не случится. Но потом стал думать: и хорошо, что не случится, только этого ему не хватало.

Эх ты, врачиха в роговых очках, хитрая ты женщина, ничего от тебя не укроется. Спасибо тебе за таблетки.

Сегодня он долго гулял по Пушкинской, собака сделала все свои собачьи дела. Потом покормил ее, пил чай и смотрел телевизор. Кишечник призвал в туалет, где как-то очень удачно на этот раз, быстро и обильно все вышло, так что даже туалетная бумага была почти чистая. Виктор Петрович приписал это действию салата из морской капусты, который ел днем. Вкус морской капусты ему не очень нравился, но действие возмещало с лихвой отсутствие удовольствия от еды. Он давно заметил, что на пустой кишечник спится намного лучше и даже снятся приятные сны.

Морская капуста – это хорошее дело, и стоит недорого. Вообще Виктор Петрович стал следить за диетой, мясо заменил рыбой, считая, что рыба не способствует, а мясо, к сожалению, очень способствует. И стыдная в старости проблема действительно стала отступать под натиском всех принимаемых мер.

Помог, причем совершенно неожиданно, также и сон на балконе. По непонятной причине. Вроде там тоже душно. Да еще балкон на улицу выходит, где гуляют разные люди, некоторые разговаривают громко и используют матерные слова. Но засыпать Виктор Петрович стал быстро, спалось очень хорошо, как-то радостно. Просыпался он рано, это ерунда, конечно. Он всю жизнь рано вставал. Но выходящее из-под контроля собственное тело больше не будило его среди ночи. И он по утрам был теперь бодрый и спокойный.

Виктор Петрович принадлежит только самому себе. У него нет даже друзей, в шахматы иногда играет с одним пожилым мужиком в парке. Но до Виктора Петровича тому особенно нет никакого дела, так как жена этого мужика, голосистая старуха, скорее всего, еврейка, учит ездить на велосипедике их внука, жутко жирного какого-то ублюдка лет шести, который постоянно чего-то требует.

Партнера по шахматам занимают семейные заботы, у Виктора Петровича их нет. Его сын лет двенадцать назад уехал на Север работать в золотодобывающей артели. Сначала писал, потом перестал. Женился он, в конце концов, или не женился, есть у Виктора Петровича внуки, нет у него внуков, это неизвестно. Жена померла от рака вообще, считай, молодой.

Так что Виктор Петрович живет один, поговорить особо не с кем, он уже давно привык, как на пенсию ушел, так и молчит иногда целыми днями. Но и, с другой стороны, чего зря языком трепать? Ничего от этого к лучшему не меняется.

Он не мучался сложным экзистенциальным вопросом, для чего вообще живет.

Во-первых, всю жизнь самые важные выборы делали за него другие люди. На заводе он выполнял задания, которые спускали сверху. Назначили его начальником мастерской тоже по решению наверху. Он никак к этому не стремился. А до этого он женился полностью по инициативе женщины, которая решила стать его женой. А до этого вообще была война, его мобилизовали, направили в школу инженерных войск.

Вот и теперь, жить ему или не жить, решает не он. Значит, и забивать себе голову таким вопросом совершенно незачем.

Во-вторых, совершенно ясно, что живет он ради своей собаки Лады. Собака любит его всем своим старым, заплывшем жиром сердцем. Ее поседевшая мордочка смотрит на Виктора Петровича, и, как ему кажется, улыбается. И улыбается не молодой задорной собачей улыбкой с открытым ртом и высунутым языком. А мудро, спокойно – одними подслеповатыми глазами. Виктор Петрович представляет себе ее взгляд, ее сундукообразное тело, непропорционально маленькую голову, короткий, загнутый кверху хвост, на котором масть до половины рыжая, а потом черная. Как будто хвост окунули в темную морилку. И думает вполне резонно: «Кто ж тебя дуру будет кормить, если я – того...? Кто с тобой будет гулять по Пушкинской?»

«Никто», – отвечает собака.

«То-то никто», – соглашается Виктор Петрович.

Вот и сейчас она лежит на полу рядом с раскладушкой и похрапывает во сне. Звезды и ей посылают свое сияние.

Глава 37

Наемный убийца

На улице Пушкинской совсем не много народа. Очень жаркий полдень, за сорок в тени. Ветра нет, листья на деревьях послушно сгорают на солнце. Вот большой каштан, у него густая крона. Листья еще свежие, ярко-зеленые, но те, что сверху, прям видно, как сворачиваются в трубочку, приобретают какой-то желто-бурый цвет. Редкие прохожие не обращают внимание на такое явление природы, жителей этого города жарой не удивишь.

На Кировском, где Пушкинский бульвар прерывается широкой проезжей частью, припаркован автомобиль. В автомобиле тоже очень жарко, но водителю, как он сам выражается, похер. Он неприхотливый и вообще он на работе и ему нет дела до всякой хуйни, типа жары, солнца, пота, который стекает по шее и так далее.

Водителя зовут Тихон. Это не настоящее имя, но настоящее заказчику знать необязательно, а знает только тот, кому положено. Почему Тихону плевать на жару? А чо жара? От нее не дохнут. Мир вокруг вообще такой спокойный, вялый, тихий, как будто приглушенный. Не мешает Тихону, не лезет в его дела. И Тихон тоже сидит себе спокойно в машине, курит последнюю в пачке сигарету, но это фигня, потому что еще есть две пачки. Так три в день уходят, нормально.

Только перед выездом, а ехать было с Красноармейской недалеко, Тихон щедро, не жалея для себя, приготовил и втянул большую белую дорожку, кокс ему дали в подарок. Теперь самочувствие нормальное, спокойно ждем. Клиентка, с которой у него свидание, должна скоро прийти, так ему объяснял импрессарио Петя. Петя – сука, но он хороший импрессарио, и он к тому же слегка побаивается Тихона. Хотя Тихон не большой.

Тихону семнадцать лет, он даже скорее маленький, росту примерно метр шестьдесят. Худющий, что не удивительно. Когда все время долбаешься, жрать вообще не хочется. Хочется только пить, ссать и курить. И глаза у Тихона не очень страшные. Они смотрят, как будто из-под воды, ничего не выражают, как будто Тихон вообще не живой. Но это не правда.

Тихон еще какой живой, он никогда не ошибается, никого не подводит, берет деньги, но всегда все четко делает. Тихон безбашенный, но у него не бывает осечек, и на этот раз не будет. Клиентка пойдет от Университетского, она маленького роста, черненькая, с желтой сумкой. Фотографию Тихон видел, память на лица у него абсолютная.

Он просто выйдет из машины, проходя мимо ударит ножом один раз, больше не нужно. Сядет в машину и уедет, никто рот раскрыть не успеет. А Тихон все успеет. На кнопочку нажать, когда рука уже в движении. Лезвие выскочит. Рукоятку Тихон любит держать обернутую в носовой платок. Платок остается в ладони. Нож кинуть в траву, чтоб сильно в глаза не бросался. Чтоб сразу не поняли, что случилось. И все чисто.

Пока сигарета не докурилась до конца, надо открыть вторую пачку. А то потом, пока откроешь, пока прикуришь, это сколько ждать. А так – раз и от этой прикурил, пока она еще горит. Но не выкидываешь, как фраер, а в банку из-под пива суешь, при таком деле бычки под себя не бросаешь. Сидишь в машине, не светишься раньше времени. Смотришь в сторону Университетского, чем раньше увидишь, тем лучше.

Хороший кокс дали. Так интересно, слышишь, как сигарета потрескивает. Небо вокруг солнца черное, и вообще темнеет слегка, что странно, туч нету вообще, темнеет от непонятно чего. Но явно темнее становится на улице. И чо-та пить хочется, а за водой лезть не хочется. Хотя вода есть, купил утром две бутылки.

Ты! А на каштане, вон там. Это ж не птицы в кроне сидят. Это ж летучие мыши. Ого, сколько. Прямо, считай, над машиной. Хороший кокс. Надо сказать, чтобы еще принесли. Надо же, никогда так много не видел. Ладно, не хер туда смотреть, клиентка точно с дерева не слезет, она по улице придет. На улицу смотри.

Как-то заметно потемнело. Затмение солнца, что ли? Да вот и она идет. Желтая сумка, все точно. Как раз сигарета докурилась. Дверь необязательно захлопывать, тут только несколько метров. И так тихо стало. И, сука, каждую травинку видно. Каждый листочек. Клиентка подходит.

«Твою мать! Да она беременная. Мне не сказали. Это что? Это что, блять? Лоха из меня делать? Да я же вижу, что она беременная. Ну живота еще нет, но я же вижу. Ах вы суки! Ах ты сука, Петя. Ты мне не двойную, а тройную цену заплатишь. Петя, пидор. Ладно, я отсюда прямо к тебе еду. Ты должен был знать, должен был мне сказать. Ты что, сука, шутки со мной шутишь?

А чего она остановилась, смотрит на меня? Что такое? У меня нож еще в кармане, не из-за чего так на меня смотреть. И как голова кружится. И... или мне кажется, или эти в кроне каштана... это они так пищат? Никогда не слышал, чтоб летучие мыши так все одновременно попискивали. А это что? Кто-то фотографирует меня? Такая яркая вспышка. Этого только не хватало. Нет, это не фотовспышка. Это как яркий свет зажгли. Вспышка сразу гаснет, а это горит, аж глаза слепит. Такой был свет на Горького, когда кино снимали. Где клиентка? А вот она, почему-то опять смотрит на меня. А вот плитка тротуарная...»

Марина увидела, как какой-то парень, который только что вышел из машины и шел в ее сторону, замедлил шаг, потом колени его подогнулись, и он полетел на плитки дорожки. Конечно, кинулась на помощь. Он лежал и странно громко дышал. Потом захрипел. Что это, может эпилепсия? И что делать? Она перевернула его на спину, подложила ему руку под голову. Его глаза были открыты, но смотрел он куда-то мимо нее. Потом дыхание стало прерываться, глаза закатились, и Марина поняла, что он умирает. Она оглянулась в поисках помощи, к ней бежал какой-то мужчина с собакой на поводке. Подбежал, сел на корточки, прижал пальцы к шее, вглядывался в зрачки, сказал:

– Готов, – и пальцами закрыл этому незнакомому парню глаза. Марина увидела, что глаза так и остались закрытыми.

Приехала скорая помощь, потом милиция. Записали ее фамилию и отпустили. Марина почти бегом прибежала к Гущиным, дома была одна Катя. Но Тамара Борисовна и с ней незнакомый пожилой человек пришли почти сразу. Марина еще не закончила рассказывать, как кто-то позвонил в дверь. На пороге стоял милиционер. Он представился участковым уполномоченным и сказал, что хочет говорить с Екатериной Евгеньевной Гущиной. Она дома?

– Она дома. Я ее мать, могу я спросить в чем дело? – Тамара сильно встревожилась. Нет, Катю она точно не отдаст.

– Я должен задержать Екатерину Евгеньевну Гущину, ее опознали свидетели. Она только что совершила тяжкое преступление.

– Только что, это когда? – спросила Тамара Борисовна.

– Да около получаса назад, – ответил участковый. – Оперативная группа сейчас здесь будет.

Катя и Марина вышли из комнаты, участковый немедленно спросил:

– Кто из вас Екатерина Евгеньевна Гущина?

– Я, – немедленно отозвалась более быстро реагирующая Марина. – Чем могу быть полезна?

– Покажите документы. Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Шульман Марины Львовны.

Игорь Степанович уже был в коридоре и тоже стал свидетелем этой эффектной сцены. Марина немедленно протянула свой паспорт, который носила теперь с собой. Участковый взял документ, открыл... прочитал. Помолчал.

Посмотрел на Марину. Убедился, что это она, это ее паспорт. Ни слова не говоря достал телефон, позвонил, сказал в трубку.

– Уточните фамилию убитой.

Выслушал. Все выслушали, телефон орал достаточно громко.

– Вы же не думаете, что я воскресла? – спросила Марина.

– А почему вы обманываете? – набычился милиционер. – Вы сказали, что вы Екатерина Гущина, а вы, – он обернулся к Кате, – принесите свои документы, или вы тоже не Екатерина Гущина?

– Нет, я как раз Екатерина Гущина, сейчас принесу, – и пошла в комнату.

– Ты труп вообще видел? – спросил участкового Игорь Степанович.

– А почему на ты? – ответил участковый вопросом на вопрос.

– Да потому, что я был участковым, когда ты еще под стол ходил не сгибаясь, – объяснил Игорь Степанович, – они просто что-то перепутали в спешке, позвони, переспроси.

Участковый набрал номер и сказал в телефон.

– Это Петровский. Подтвердите фамилию потерпевшей и подозреваемой.

Не надо было включать громкую связь, телефон и на это раз на весь коридор проорал – убитая эта... Шульман Марина Львовна. Подозреваемая Гущина Екатерина Евгеньевна, ее соседи опознали.

Он отключился и тут же набрал другой телефон.

– Володь, ты был, когда труп с Пушкинской забирали? Марина Шульман, так ее фамилия?

– Какая, блять, Марина, – опять на весь коридор закричал телефон, – чо я бабу от мужика не отличу?

– Мужчина? – переспросил участковый. – Ножевое ранение?

– Ты на солнце перегрелся, – опять закричал голос, – там ножа в помине не было. Торчок какой-то передозировал, так это выглядело. А Марина Шульман, так вроде ее фамилия, ему помощь пыталась оказывать, вот и спутали дебилы. Но его точно звать Мариной не могут.

– А Екатерина Гущина?

– Это я вообще не знаю, кто такая.

Он засунул телефон в карман и вдруг сказал:

– Я вас, Екатерина Евгеньевна, все-таки задержу до выяснения.

Игорь Степанович уже стоял между Тамарой и им. Береженного Бог бережет.

– А соседку со второго этажа вы не хотите задержать? – спросила Тамара. – На всякий случай?

Игорь Степанович по ее голосу понял, что это было хорошее решение, стать между нею и милиционером.

– Не нужно мне при исполнении советы давать, – огрызнулся участковый.

– Они тебе на бумаге дали что-нибудь или только по телефону? – спросил Игорь Степанович.

Милиционер молчал. Он был сильно злой, что попал в неловкую, странную и даже идиотскую какую-то ситуацию. Не издеваются ли над ним пацаны? Это же плохо кончится.

– Она несовершеннолетняя, в случае чего ты за все отвечаешь, – продолжал Игорь Степанович, – зачем ее задерживать? Она ж у вас по малолетним не проходит, из нормальной семьи, возьми подписку с матери, что по первому вызову... ну ты сам знаешь. И выясняй себе спокойно.

– Слава Богу хоть Марина Шульман жива, – улыбнулся вдруг участковый.

– Вот это другое дело, – заулыбался в ответ Игорь Степанович.

Тамара Борисовна не улыбалась. Обращаясь к милиционеру, сказала:

– Плохо выглядите. Вам бы в отпуск поехать. Лучше всего прямо сегодня.

– Работы много, – буркнул милиционер.

Глава 38

Валины размышления

Итак, вторая попытка ликвидации не удалась. На этот раз, по крайней мере, все понятно. Исполнитель передозировал кокаин и умер непосредственно перед акцией.

Немедленно организовывать следующую попытку Валя посчитал ненужным. На днях будут готовы новые биороботы. Зачем такая возможность провести испытания должна быть потеряна? Несколько дней ничего не значат.

Беспокоило другое. Частью плана было подставить сестру сидящего в СИЗО подследственного. Убийство из мести, ты посадила моего брата, я всадила в тебя нож. Прошло бы с поддержкой Котова. В любом случае обвинили бы, никаких алиби.

Это была часть плана. Все обстоятельства дела отныне будут вытекать только из документов. И суд будет решать, какие документы принимать во внимание, а какие – нет. Реальность теперь не имеет значения. Вообще.

Но, как Валя понял, с места происшествия не сообщили оперативно по ситуации, и участковый в соответствии с ранее установленным планом пошел арестовывать сестру подследственного. И там, скорее всего, возникла странная ситуация. Ну, предположим саму Марину Шульман могли перепутать с потерпевшим, она там была и ее фамилию записали. Но откуда бы взялась Гущина, которую Валя хотел обвинить в убийстве? Версия была, что ее соседи опознали, но как они могли опознать, если никакого убийства не было? Это уже слишком, это вообще пройти не может. Так бы, конечно, нашли свидетелей, которые подтвердят, что да, она, ножом убила. И мотив есть. Брат в тюрьме из-за убитой. И отлично бы все вышло. Весь город бы говорил, как раз то, что нужно Вале. Но... если этот Тихон вместо того, чтобы сделать дело, сам отъехал, то участкового с арестом Гущиной надо было немедленно отозвать. А произошла несогласованность.

Как лучше всего решить эту проблему? Собрать в одном месте всех, кто знает об этом инциденте. И взорвать. Но это невозможно, неизвестно даже, кто мог быть при разговоре участкового с несостоявшейся подозреваемой Гущиной. Но самого участкового надо убрать немедленно. Тогда все вопросы повиснут в воздухе, некому будет на них отвечать.

А план был правильный. Потрошить так потрошить. Один подросток в могиле, другой в тюрьме по подозрению в убийстве, а старший сын по подозрению в растлении. Вот семья известного ученого: сын растлил, а дочь убила. Если такое возможно, то возникает чувство, что, наверное, возможно все.

И тогда люди будут готовы поверить в зомби. Само появление зомби не покажется чем-то невозможным.

За последние десять лет было много такого, что раньше казалось невозможным, вот теперь история с семьей известного ученого. Но люди не до конца еще готовы поверить в зомби. Готовы, но еще не совсем. В сознании не произошел коренной перелом, для него необходимо готовить почву.

Чтобы образ реальности заменить диким кошмарным сном. Работники автобусного депо отравились тормозной жидкостью все до одного. Только некоторые женщины остались в живых. На ипподроме жеребец взбесился от прививки и загрыз конюха на смерть. Золотая молодежь насилует маленьких детей. В семье учительницы из Каменска коза предсказывает будущее. Все сбывается. Местные органы милиции, опасаясь раскрытия своих преступлений, украли козу и убили. Дело в прокуратуре. Мальчик кидал камнями в утят на озере. Владелец глянцевого журнала устроил свадьбу дочери в оперблоке городской больницы. Невероятные фотографии, главврач и заведущий оперблоком возмущены, они утверждают, что ничего не знали. Но готовы признать, что фотографии вышли стильные. Санитарку, впустившую свадьбу в оперблок, уволили с работы. И убили... Не санитарку, конечно, нахер она нужна кому-то. Убили этого и этого, и того. Вот того никак не могли убить. А его убили.

Вот какие истории Вале нужны. Чтобы люди приходили в ужас. Ты моешь посуду, например, или едешь в трамвае. Думаешь о повседневных каких-то делах. А ужас рядом с тобой, и ты чувствуешь, что он рядом. И когда народ созреет, то есть озвереет окончательно и сойдет с ума, он будет готов поверить в зомби. И тогда Валя запустит самую главную последнюю свою разработку – историю про кимберлитовую трубку, про алмазные копи. И все обрушится. И большое пространство начнет правильно структурироваться, станет подконтрольным.

Это, в сущности, и для аборигенов лучше. Лучше, чем ядерные бомбардировки. А разве нет?

Глава 39

Порно для маленьких

А что такого особенного произошло? Взяли обычного мальчика из обычной семьи и посадили в обычную общую камеру с бандитами. А если его там убьют, то это тоже ничего особенного. Вон в Чечне убивают каждый день по много, и все нормально. Обычным мамам отдают обычных мальчиков, чтобы их похоронить. И мамам этим совсем не легче от того, что я их не знаю. Вот Тому я знаю. Если с Борисом что-то случится... Бог, я не умею молиться, Ты же знаешь. Но если мы все равно должны умереть, зачем нас так мучать?

Если бы Ты был просто ребенком, который сидит на корточках перед муравейником с молотком в руках...

Мы бежим вокруг муравейника, маленькие, темненькие, не отличимые друг от друга, не знающие толком, от чего мы бежим, почему там, куда несут нас шесть крохотных лапок, опасность будет меньше. Или мы просто не можем не бежать. Не можем стоять на месте, когда ты бьешь сверху молотком и с интересом рассматриваешь место, куда попал.

Хотя если бы у нас хватило ума не бежать никуда, результат был бы такой же. Мы бы просто переставали быть. Без боли. Без тоски. Просто удар молотком.

Но тогда нас бы все равно, что не было. Потому что стерлась бы разница между нашим бытием и небытием. Потому что бытие, не сохраненное памятью, ничем не отличается от небытия. А тебе зачем-то нужно, чтобы мы были. Наша проблема в том, что мы очень связаны друг с другом, мы очень нужны друг другу, и мы знаем про твой молоток. Очень жалко, что тебе не удалось организовать это все как-то по-другому.

Когда ты поджаривал меня на сковородке, ты, мне так кажется, пробовал со мной связаться, дать мне понять, чтоб я не терял надежду. Тома говорила про какие-то свои предчувствия. Бог, это было слабое утешение. Очень слабое. Было ли это лучше, чем ничего? Да, наверное. Ведь это были Томины предчувствия. Не совсем обычные предчувствия, я понимаю, конечно.

Это была очень тоненькая паутинка, на которой Ты меня подвесил. У меня было странное ощущение, я не понимал, держит ли она меня или уже оборвалась, это очень странное ощущение, Бог.

Возможно, они чувствуют теперь то же самое. Тома и Женя. Им никто не может помочь. У них забрали мальчика, и им никто не может помочь. Я им не завидую, Бог. Я знаю, что это за чувство.

Боль проходит во время сна. Однажды ты просыпаешься утром, и боли нет. Или она ослабевает, становится похожа на звук, доносящийся издалека. Она может потом опять вернуться. И опять уйти. Нужно научиться не ждать ее возвращения. Нужно привыкнуть к ее присутствию. Близко – далеко, все равно она здесь.

Иногда мне кажется, что я понимаю Тебя, Бог. Ты создал нас животными – людьми мы стали по своей собственной инициативе. Возможно, в этом и заключается смысл истории про изгнание из рая. Ты создал нас животными, мы нарушили Твой план и теперь требуем, чтобы Ты взял на себя ответственность за наше решение. То есть мы приняли решение, а отвечать за него, по нашему убеждению, должен Ты. Мы не понимаем, почему на нас сыплются несчастья, мы говорим, что это похоже на порно для маленьких. Мы вышли из стойла и вышли из подчинения. Но мы требуем, чтобы нас по-прежнему кормили, лечили, пасли очень заботливо.

Вообще, Бог, у меня к Тебе масса вопросов. Если Ты нас создал в качестве своих домашних животных, какие у Тебя на нас были планы? Должны ли мы были ловить мышей? Отгонять разбойников? Или давать молоко и кормить Тебя своим мясом? А может Ты просто нуждался в утешении. А может и то, и другое, и третье, и четвертое? И это бы объясняло, почему мы все разные.

Ты создал себе четвероногого друга, а он взял и выпрямился, и стал ходить на двух ногах. И с ним возни много, а утешения от него мало. И он пристает с претензиями. Считает, что без Твоей воли он бы не выпрямился. А раз воля Твоя, то и ответственность тогда тоже Твоя. И в таком случае это все-таки порно для маленьких.

Но если Ты хотел утешения и создал меня, то я Тебя поздравляю. Я поздравляю Тебя, Бог, тебя постигла крупная неудача. Из задницы не получится точилка для карандашей, лыжи не едут по асфальту, и я плохое утешение. Но что вообще означает этот факт? Раз у Тебя в принципе может что-то не получиться, значит есть стихия, которая Тебе не подчиняется. И это, конечно, снимает с Тебя если не всю ответственность, то значительную ее часть. Если Ты делаешь одно, а получается другое, значит обвинять Тебя несправедливо. И Ты действительно нуждаешься в сочувствии. Особенно в том случае, если над Тобой нет какого-то другого Бога, на которого Ты мог бы свалить ответственность.

Тогда я скажу так: Бог, я бы хотел утешить Тебя. Я бы хотел. Если Ты способен чувствовать боль, у меня нет вопросов. Я хотел бы Тебя утешить, но не знаю – как? Я бы хотел уменьшить Твою боль. И еще, если бы мне удалось утешить Тебя, хоть в какой-то степени, это бы означало, что сотворение меня вышло не так по-идиотски, как Тебе сначала показалось. А этот факт в свою очередь возвращает Тебе в какой-то степени власть над стихиями.

Как твое домашнее животное, я должен принадлежать к стаду, стае или к семье. Но Сильва сделала из меня одиночку. Это интересная тема, Бог, надеюсь, Ты следишь за моей мыслью.

То есть я и был одиночкой, с моей первой работы после университета – именно из газеты «Семикаракорский Комсомолец» – меня выгнали как раз за мое нежелание влиться в коллектив и слиться с коллективом. Тогда еще я понятия не имел, что Сильва вообще существует.

Потом, когда я уже имел представление о ее существовании, причем довольно отчетливое, я снова был одиночкой в том смысле, что мне никто не был нужен, кроме нее. Я даже к Гущиным ходил из-за нее, вот она действительно хотела видеть Тому, была к ней очень привязана. Такое впечатление, что Сильва ничего на свете не боялась, но была только одна вещь, которой она боялась. Причем боялась очень сильно. И только Тома понимала до конца, в чем дело и могла Сильву от этого защитить. Поэтому Тома для Сильвы была очень важным человеком, и Сильва часто к ней ходила. Или они с Женей приходили к нам. Мне нравилось, конечно, дружить с Женей, но настоящей необходимости я не испытывал. Ни в Жене, ни в ком-то другом, кроме нее.

Кроме Сильвы. Немного сумбурно у меня получается, Бог, но я верю, что Ты продолжаешь следить за моими рассуждениями и не запутался.

Она любила меня какой-то звериной любовью, как Кармен этого своего мента, которому потом изменила. Но Сильва не изменила мне. Я почему-то совершенно уверен, что в ее исчезновении, если и замешан мужчина, то никаких отношений между ними не было, кроме деловых.

Итак, Сильва сделала из меня одиночку исключительно в том смысле, что мне по-настоящему никто не был нужен, кроме нее. Поэтому, когда она пропала, исчезла никак не предупредив меня, не сказав мне ни одного слова, я стал одиночкой в том опять совершенно исключительном смысле, что мне никто не нужен, кроме нее, но именно ее у меня нет. И я не имею ни малейшего представления о том, где она, что с ней, увижу ли я ее и когда?

Идеальный шторм.

Да, я уже говорил, что Томины предчувствия были для меня слабым утешением. Конечно, слабым, очень слабым, но единственным, другого у меня не было.

А какое утешение я могу сейчас предложить Томе? Ее боль, как и моя боль, как, наверное, любая боль – это форма неопределенности. В том смысле, что она должна закончиться сейчас, немедленно, ибо ее невозможно терпеть. Но ты не знаешь, когда она закончится. И еще боль предвещает перемены, и никто никогда до конца не знает, к чему они приведут.

Самое интенсивное состояние неопределенности из возможных. И теперь, когда там у Гущиных идеальный шторм, я ничего не могу сделать, у меня в отличие от Томы даже предчувствий никаких нет. А если бы и были, кому и зачем нужны мои предчувствия?

А, может, у меня есть предчувствия?

По крайней мере, мне кажется, что если Томины предчувствия тогда, пять лет назад были чем-то вроде озарения, что как раз похоже на Тому очень сильно, если это не были просто слова, которые Тома бросала мне, как спасательный круг, чтобы я не утонул, если Сильва действительно должна однажды вернуться, появиться так же неожиданно, как она пропала тогда... если это и вправду так, то сейчас самое время, чтобы это случилось. Из-за Гущиных, не только из-за меня.

Бог, в прошлый раз, когда я приставал к Тебе ночью, просто потому что мне, видите ли, не спалось, я просил Тебя передать привет моему отцу, которого я никогда не видел. Может, ты видел его и передал привет, спасибо.

Теперь у меня опять есть к тебе просьба. Я понимаю, что само наличие у меня просьбы, тебя не удивляет после прошлого раза. Бог, если Тома была права тогда, если Сильва действительно есть где-то, откуда она может вернуться, передай ей, пожалуйста, что Томе она очень нужна. Именно сейчас. Не забудь, как бы ты ни был занят. Скажи, пусть не задерживается. Она очень нужна.

Глава 40

В общей камере

Сержант открыл дверь, и Борис увидел ряды нар, на которых сидели люди так, как будто они ехали в поезде. В том смысле, что основным их занятием, и это сразу бросалось в глаза, было ожидание. У двери Бориса передали главному по камере из заключенных, конвойный в камеру не вошел, стоял у двери со стороны коридора. Дверь за спиной Бориса сразу закрылась и щелкнул замок.

Борис уже не удивлялся тому, что охрана одета в форму из маскировочной ткани. Зачем, казалось бы, охранникам маскироваться в тюремных коридорах? В маскировочной форме они еще сильней выделяются на фоне дверей и стен. Но Борис разрешил это недоразумение. Смысл формы охранника в том, чтобы она как можно сильней отличалась от формы заключенного. Подчеркивала разницу в их положении. Вот охранник в маскировке может выйти за ворота учреждения, пойти в скверик напротив, зайти за забор строящейся армянской церкви и затеряться в кустах. В камуфляже. Среди обильной летней листвы. И никто его там не заметит. А заключенный никуда пойти не может, его мир, по мысли учреждения, должен быть ограничен высоким забором с колючей проволокой. Камуфляж делает человека невидимым на фоне большого мира, а бурая одежда заключенного маскирует его только на фоне коридоров учреждения. Сама же потребность в маскировке выносится за скобки этого рассуждения как неоспоримый факт. Борис, впрочем, одет в свои джинсы и майку.

Итак, дверь сзади захлопнулась, люди, сидящие на нарах, смотрели на Бориса. Борис поздоровался, ему кивнули в ответ. Подошедший заключенный отвел его к нарам и указал место. Место было верхнее, на нижнем сидело трое, сесть было негде, Борис положил под подушку целлофановый кулек с вещами. И сразу увидел, как Рыжик осторожно идет по одеялу, ложится на подушку, сворачивается и накрывает голову огромным своим хвостом. Но заключенный, стоящий рядом, не видел Рыжика. Огромного серого кота. Он спросил, как зовут Бориса и какая у него статья. Так, будто никакого кота не было прямо перед его глазами.

Борис назвался, сказал номер статьи. Он не воспользовался советом Головни соврать сокамерникам про статью. Головня, впрочем, и так, подумав, направила его в одиночку, сделав свой совет бессмысленным. Но новый следователь требовал признания в растлительных намерениях. Грозил, что сокамерники все узнают. Поэтому Борис просто сразу сказал все, как есть. Заключенный посмотрел на Бориса с большим удивлением и прокомментировал:

– Да, хвастаться нечем.

На этом разговор закончился. Сидящие на нижнем ярусе зеки, конечно, слышали ответ Бориса, но не показали этого, никак не отреагировали, типа, их не касается. Кот тоже не отреагировал, так как ничего нового не услышал.

Борис стоял в растерянности, не зная, что делать дальше. Отошедший старший почти сразу вернулся и сказал:

– С тобой поговорить хотят, – и мотнул головой, предлагая следовать за ним.

Борис оказался в углу камеры возле окна. Перед двумя сидящими на нарах. Одному из них было лет около тридцати, он был одет в джинсы и майку. Другой на вид лет шестидесяти. В спортивных штанах (именно штанах) и рубашке. Он показал Борису на пустое место напротив:

– Садись, в ногах правды нет. Так какая у тебя статья?

Борис снова назвал статью. Молодой разулыбался, но пожилой посмотрел на него, и тот тоже посерьезнел.

– Сколько лет потерпевшей? – спросил пожилой.

– Ей шестнадцать еще не исполнилось, – ответил Борис.

– И что? – спросил пожилой. – Она на тебя написала?

– Нет, конечно, – ответил Борис, – она беременная, мы пожениться хотим, зачем бы она писала?

– Тогда я знаю, кто написал, – сказал пожилой, – Это, наверное, сука акушерка и написала.

Молодой опять заулыбался.

– У нас хата хорошая, – заговорил он вдруг серьезно, – и народа тут поменьше, и порядок. Так что, если тебя о чем-то попросят, ты все делай как говорят, спокойно, без кипиша. Понял? Так для тебя же лучше будет. Ты сразу с воли сюда?

– Нет, я на Ворошиловском, в камере для подследственных был.

– И там тоже знали про твою статью? – это молодой.

– Я был в камере один, – объяснил Борис.

Двое напротив удивленно переглянулись.

– У тебя папа кто? – спросил пожилой.

– Преподаватель в университете, – ответил умный Борис, не став распространяться про папины ученые заслуги и звания.

– Для нас берегли, – сказал молодой, и продолжал. – Тебе с непривычки странным покажется, но это фигня, скоро привыкнешь. А если тебе больно будет, ты напрягайся, как будто какаешь. Так тебе полегче будет.

Пожилой очень внимательно смотрел на Бориса, пока молодой говорил. Борис же слушал так, как будто ему читают телефонную книгу.

– Я своего слова еще не сказал, – вдруг отозвался пожилой.

Возникла пауза. Потом пожилой сказал Борису:

– Ты иди, мы о тебе подумаем.

– Спокойной вам ночи, – вежливо кивнул Борис.

– Ты че, сука, мышей не ловишь? – выпучил глаза на Бориса молодой. Он привык, что, когда он выпучивает на людей глаза, они от этого сильно пугаются. И подчиняются ему во всем.

– А что вас обидело? – спросил Борис.

– Че, спокойной ночи? – вызверился молодой. – Еще ужина не было.

– Но мы, скорее всего, до ночи не будем уже разговаривать, – объяснил Борис.

Возникла опять пауза. Молодой смотрел на Бориса окаменевшим лицом. Борис смотрел как-бы слегка извиняясь, но совершенно спокойно. Вдруг пожилой спросил:

– Ты, правда, жениться на ней хочешь?

– Да, как же... – пропел молодой, – жениться... Повело кота на блядки.

– Вы ошибаетесь, – сказал Борис, – кота на блядки совершенно не повело.

И, повернувшись к пожилому, добавил:

– Конечно, хочу. Думаю, они все-таки выяснят в конце концов, что я никакой не развратитель. Меня выпустят, и мы сразу с ней поженимся. Ей вот-вот будет шестнадцать.

– Да, – пожевал губами пожилой, – дела. Ну иди. Ты потом придешь, мы тебе все скажем.

Борис вернулся к своим нарам. На нижнем ярусе сидели уже только двое.

– Можно присесть? – вежливо спросил Борис.

– Пока можно, – мрачновато отозвался один из сидевших.

Принесли ужин. Потом Борис переоделся в чистое белье, постирал то, что носил весь день. Почистил зубы. Когда в камере потушили свет, он уже лежал на своем месте, готовый ко сну.

В общей камере Борису не понравилось. Никто с ним не навязал никакого знакомства, хотя и не было знаков явного недружелюбия. Какая-то не совсем ясная атмосфера окружала его. Он, конечно, прекрасно понимал, о чем говорил молодой вор, но серьезно это не воспринимал. И как-то не очень боялся. Ему казалось совершенно невозможным, что с ним могут такое сделать. К тому же кот Рыжик лежал в ногах. И он весил килограмм десять, не меньше. Не живой, к тому же. Он спал и тихо мяукал во сне.

Борис уже засыпал, когда кто-то тронул его за плечо. Он услышал жаркий шепот, разобрав голос молодого вора:

– Студент, ты не спишь? Сойди вниз, я тебе по-быстрому в рот дам. И потом спи себе спокойно до утра.

Борис отчетливо чувствовал, что вокруг него не спит никто. Все лежат, затаив дыханье, ждут, что будет дальше.

Кот Рыжик оттолкнулся от матраса, и в тот же миг раздался жуткий, полный ужаса крик. Все вскочили, зажгли яркий свет.

Молодой вор сидел на стуле рядом со столом. По его левой щеке шло три глубоких пореза, параллельно друг другу. Нос был пробит, сразу бросалось в глаза, что прокушен, и из ран от клыков, так же как из порезов на шее обильно шла кровь.

Дверь камеры открылась, на пороге стоял милиционер.

– Что за кипиш среди ночи? – крикнул он.

– Ничего, – ответил старший по камере, – зэка Хорьков поцарапался о край нар при падении.

– Пластырь есть у вас? – спросил милиционер. – Залепить ему?

– Так точно, – ответил по-военному старший по камере.

Утром Бориса отвели к пожилому вору. Молодого на этот раз рядом с пожилым не было.

– Ты спал ночью, – сказал пожилой.

– Да, я потом быстро заснул, – кивнул Борис.

– Но, кроме тебя, никто не спал, – продолжал пожилой.

– Извините, – сказал Борис, – я не знаю. Я спал.

– Ты оборотень, – скорее подтвердил, чем спросил пожилой, – я слышал, что таких как ты встречают иногда по тюрьмам. Вот и сам увидел.

– Я не оборотень, – сказал Борис.

– По ночам надо спать, – немного не по теме отозвался пожилой, – это гнилое дело, по ночам не спать. Иди. Днем ты не тронешь никого.

Больше никто не пытался делать Борису предложения эротического характера. А после обеда его перевели в другую камеру.

Глава 41

В общей камере 2

Если предыдущая камера, по мнению Бориса, вызывала ассоциации с поездом, то эта скорее напоминала трамвай. Не набитый битком, но людей довольно много. Сразу бросалось в глаза, что сесть негде. Ходят, стоят, сидят на верхних ярусах, свесив ноги или сложив их по-турецки. Борис был растерян, он даже не понимал, куда положить целлофановый кулек, где сесть и как вообще можно здесь находиться, даже не зная, когда это закончится.

На этот раз его сразу повели к самому главному. Скорее всего, здесь только некоторые имели свои постоянные места, остальные спали по очереди. Так что показывать Борису его место не стали. За неимением оного. Главный был жутко толстый закавказский мужчина в майке, плечи его и руки были покрыты редкими, но тоже очень толстыми и к тому же очень длинными черными волосами. Брови срослись на переносице. Борис подумал, что майка, натянутая до такой степени, должна мешать, давить, раздражать напоминанием о собственном уродстве. А Борису этот человек показался исключительно уродливым. Он долго сверлил Бориса своими выпуклыми совершенно черными глазами и вдруг очень глубоко и сладко зевнул. От этого зевка глаза его увлажнились. Он опять долго смотрел на Бориса, не мигая. Не спрашивал про статью, вообще ничего не спрашивал. Только молчал, правой рукой почесал левое предплечье. Борису показалось, что этот человек уже все знает про Бориса, ему передали информацию из той камеры, где кот Рыжик погрыз молодого вора. И он смотрел теперь на Бориса, и думал – верить ему или не верить этой информации. Наконец он сказал:

– Пусть поспит, – и сам тоже прилег на нары.

Бориса отвели к нарам, согнали оттуда сверху двух человек, и сказали – ложись. И сразу в голове отчетливо прозвучала мысль – не ложись! Борис оглянулся, трое стоявших в нескольких метрах от него, смотрели ему в спину, но, как только он оглянулся, отвели взгляд.

Дверь опять открылась. Громко назвали фамилию Бориса. Он подошел к двери, надели наручники, повели по коридору. Привели в какую-то комнату, сняли наручники, посадили за стол. В комнату вошел адвокат Бориса.

Адвокат Михаил Георгиевич Коньков видел ситуацию с такого ракурса, который позволял принять во внимание интересы всех заинтересованных сторон. В том числе и представителей власти. Он хорошо понимал: положительное решение напоминает химическую реакцию горения.

Точно так же, как реакция горения выделяет тепло, положительное решение по делу выделяет денежные средства. Выделенные денежные средства распределяются по структуре, большинство их уходит наверх, как и тепло при горении. Как в реакции горения источником энергии является соединение горящего вещества с кислородом, так же и в процессе принятия положительного решения источником денежных средств является предмет производства, то есть подозреваемый и потом обвиняемый. Соединение его с органами внутренних дел порождает реакцию, выделяющую положительное решение и денежные средства.

Далее следует удивительное – любое решение по делу является положительным. Всегда могло быть принято решение более строгое в отношении обвиняемого. Или статья могла бы быть переквалифицирована на более тяжелую. Но этого не произошло, следовательно денежные средства и так должны быть выделены.

В деле Бориса есть несколько обстоятельств, обеспечивающих интенсивное горение. Подозреваемый не принадлежит к среде, из которой нормально приходят предметы производства. Он к этой среде исключительно не приспособлен. Очень молод, не имеет опыта общения с контингентом. Ему нечего противопоставить естественной агрессивности среды. Эти факторы многократно усиливают опасность для него.

Семья поэтому испытывает сильный страх за свое беззащитное чадо. Кроме того, сам факт следствия и обвинения чувствительно бьет по семье, для которой репутация является очень важным жизненным обстоятельством. И подозреваемый и его семья чувствуют себя в этой ситуации совершенно иначе, чем шпана, которая поставила на уши ларек, а также семья этой шпаны.

Горят более интенсивно и денежные средства должны при горении выделяться в большем объеме.

Именно в этом ключе адвокат и рассматривает перевод своего клиента в общую камеру. Кстати, нахождение подозреваемого в одиночной камере все это время с момента ареста адвокат относил исключительно к своему влиянию и всю заслугу приписывал себе.

И вчера, проинформированный следователем, он немедленно передал компетентному лицу сумму денег, гарантирующую клиенту неприкосновенность в новых обстоятельствах. Он сделал это на свой страх и риск, не сомневаясь, что семья подследственного вернет деньги и еще будет, конечно, благодарна. Вечером он встретится с отцом подследственного и обо всем его проинформирует.

– Здравствуйте, Борис. Как дела на новом месте?

– Петр Андреевич, вы можете мне гарантировать, что мама не узнает?

– Я просто обязан честно все передать твоим родителям.

– Тогда скажите им, что все отлично, не то ответственность целиком ляжет на вас.

– То есть все далеко не отлично, как я понимаю?

– Вы мой защитник, а не мамин. Я в первую очередь решаю, что надо делать. Я, а не мама и папа. И не вы.

– Это очень плохо. Борис, что вы так говорите. Вам только восемнадцать лет. Вы многого не понимаете. Вы даже не представляете себе, как много вы не понимаете. Вы не сделали того, о чем я вас просил. Помните экспертизу?

– Я не хочу с вами спорить. Но вам ничего не расскажу, пока вы мне не дадите слово, что мама не узнает.

– Ну... Борис, вы меня ставите в неловкое положение.

– Я вас ставлю? Вы сколько заплатили, чтобы меня тут не трогали?

– Откуда вы знаете?

– Вы хоть понимаете, в какое неловкое положение сами попали? Если серьезные люди так держат слово, которое вам дали?

– Но кто вам сказал?

– Михаил Георгиевич... ну... знаю, и все. Неважно, откуда. Давайте договоримся. Я сегодня спасу вашу репутацию. Я обещаю, что деньги вернут и извинятся. А вы должны мне обещать, что мама ничего не узнает.

Борис, к огромному удивлению Михаила Георгиевича, оказался прав. Деньги действительно вернули, но в коэффициенте 0,75 %. Остальное уже ушло туда, откуда получить обратно ничего нельзя.

Борис вернулся в камеру. На столе его ждал ужин. Миска с кашей, кружка с чаем, накрытая кромкой хлеба. Когда он сел за стол, никого, кроме него за столом не было. Только Рыжик, огромный кот, пришел по лавке к ноге Бориса, сел рядом и замурлыкал.

Официальная версия того, что произошло наступившей после этого ночью звучала впоследствии так: возгорание электропроводки, паника среди заключенных, многочисленные травмы в виде глубоких царапин, следствие паники.

Администрация и сама догадалась удалить из камеры заключенного Гущина, но это обстоятельство в рапорт не попало. Гущина перевели в одиночку. При этом заключенного из этой одиночки пришлось перевести в общую камеру.

Этой же ночью заключенный Гущин пытался совершить самоубийство. Сплел веревку из порванной им на полосы простыни. И хотел на этой веревке повеситься. Но в последний момент отказался от этого намерения, а двоих заключенных пришлось госпитализировать с тяжелым психическим расстройством неизвестной этиологии. Они кричали: мы не виноваты, нам менты сказали! В тюремном лазарете оба уснули после уколов. Но утром не проснулись, оказалось, что оба впали в кому, и, когда они проснутся, не знает никто.

Пострадавшими из общей камеры никто особенно не заинтересовался. Дежурный принес ваты и два мотка пластыря. Царапин, скорее, порезов было много, были они иногда довольно глубокие и очень похожие друг на друга. Как будто в результате паники заключенные выстроились в очередь и один за другим царапались очень глубоко об один и тот же предмет. Причем точно не нож. И царапались об него охотнее всего лицом.

Глава 42

Валя, Макс и девушка Люда

Орден состоит из одних мужчин. Его негласный устав не содержит запрета женщинам состоять в ордене. Дело совершенно не в этом, а в том, что в орден вообще никого не принимали. Составляющих его людей, а их около двух сотен, объединяет признак антропологический по своей природе, но не содержащий никаких ограничений, обусловленных полом.

Признак состоит в особенности даже не рождения, а можно так сказать, появления этих людей. С точки зрения планетарной, они не родились, а появились. Жителей планеты объединяет факт рождения, другие жители планеты произвели их на свет. Члены ордена не рождены на планете, а упали с неба.

По расовой принадлежности они почти совершенно идентичны северным европейцам, но это относится только к мужчинам. Женщины же очень сильно отличаются от местных. Это сразу бросается в глаза, такое сильное отличие стало бы причиной пристального внимания, гонений, конфликтов. Поэтому, женщины расы, к которой принадлежали Валя, Макс, Веня, Вадик, не появились здесь. Люди, состоявшие в ордене, сближались с местными женщинами, но никогда не забывали о своем отличии, такие отношения не создавали сильных эмоциональных связей, которые сочлись бы членами ордена за симптом одичания.

Девушка Люда наклоняется к столу, чтобы налить Максу вина в бокал. По случаю лета, тепла, яркого солнца, радости от избытка жизненных сил, по случаю присутствия двух вполне интересных мужчин, она в легком платье, которое все просвечивается в свете заходящего солнца. И без лифчика.

Макс показывает пальцем, что вина в бокале достаточно, вежливо кивает в знак благодарности. Спокойный слегка чопорный Макс. Валя сидит напротив Макса, никаких признаков агрессии не проявляет, хотя фотография юноши, которого слушаются летучие мыши, вывела тогда Валю из себя, и поводы для ревности ему давать опасно. А повод может появиться, поскольку Макс именно за внешней чопорностью прячет большую заинтересованность. Не меньшую, чем у Вали. Девушка Люда кожей чувствует, как по комнате плывет к ней их большая заинтересованность.

Стоит наклониться, чтобы налить Максу вина, и ее очень красивая грудь видна во всех подробностях. Девушка Люда не смотрит на Макса, она смотрит на бокал, в который наливает вино. Но куда смотрит Макс, она знает очень хорошо и не ошибается.

Но что странно. Валя не может не видеть, как Макс рассматривает грудь девушки, когда та наклоняется. Но реагирует на это вполне благосклонно, спокойно, даже с одобрением. Что такое? Но может ему нравится мысль, что девушка Люда сексуальная рабыня и должна подчиняться Максу так же, как ему самому? Тогда все нормально. Девушка Люда потому хороший профессионал, что любит свою работу. Это приятно, когда интересный мужчина берет твою грудь в свои ладони. Ей двадцать лет, она отлично понимает, какое действие производит на них обоих. От этого становится интересно жить на свете.

Кому мы передадим колонизированную планету, если не произведем потомства?

Макс смотрит на грудь девушки Люды, от этого мысли приобретают направление, которое Макса не устраивает. Он хочет, чтобы мысли имели другое направление. Но это не сразу получается.

Грудь – такая интересная часть тела, она не прикреплена твердо, как локоть или пятка. Она свободно провисает, колышется, у нее есть степень свободы, какая-то форма самостоятельности, субъектности. Грудь – это символ, правда, Макс не очень хорошо представляет себе, символ чего? Когда женщина прижимает мужчину к своей груди, его сознанию становится доступно пространство, в котором происходят самые важные в космосе события. В категориях, доступных сознанию человека, это появление существа из ничего. То, из чего сформируется существо, так же несопоставимо с самим этим существом, как пространство, заключающее в себе массу вещества перед большим взрывом, несопоставимо с пространством галактики, которая из этого вещества в результате взрыва возникнет. Женское тело и космос – родственные сущности. Когда женщина прижимает тебя к своей груди, это космос прижимает тебя к своей груди. Именно поэтому мужчины приходят в такое отчаяние, когда их лишают любви.

Усилием воли Макс придает своей мысли практическое направление. Конечно, идеальным потомством были бы человеческие существа, воспроизведенные из нашего генетического материала. Технологически возможно создавать их без смешения с генетическим материалом местных людей. Но даже это еще не решение проблемы, хотя, конечно, очень важно.

Ведь даже местной популяции известно, хотя вообще им известно не так уж много, что человеком не становятся благодаря генам. Например, если человека растили волки хотя бы до двух лет, уже нет никаких шансов научить его ходить на двух ногах. Даже выпрямиться он не сможет, не то что говорить или есть ложкой. И тем более, человек с одной планеты не сможет потом переучиться на человека с другой.

Но ведь мы остались здесь не для того, чтобы раствориться в океане земных рас. Неужели Валя не понимает значения этого обстоятельства? Ведь именно отказ от всяких гуманитарных рамок, на который пришлось решиться при колонизации планеты, имел одно и только одно оправдание – сохранение нашей идентичности. Это наша планета, а не их. Они должны стать нами или нашими рабами. А не мы превратиться в полудиких аборигенов, навсегда похоронить мечту о «прямохождении».

И для этого нужна одна вещь, о которой Валя не думает. А именно школа, в которую его будущие дети пойдут учиться. И это будет никакой не Оксфорд. Ни одна из земных школ. Это очень сложный вопрос, есть несколько фундаментальных системных проблем, без которых решение его невозможно. Язык, история, фундаменты мировоззрения. Моя база, думает Макс, не так уж, кстати, далеко от Оксфорда, и у нас тоже есть большие успехи в создании биороботов. И мы научим их просыпаться. Но Валя их создает для войны, а мы надеемся получить будущих учителей. Мы перемелем этот расовый океан, переформатируем сознание целых цивилизаций. Только бы Валя помнил, зачем он остался на этой планете. Только бы Валя не одичал.

Максу не без труда удается отвлечься от девушки Люды, занять сознание важными мыслями, но на долгое время его не хватает. Девушка Люда стоит перед ним, пристально смотрит в глаза, виновато улыбается. Валя тоже улыбается, но не виновато, а скорее, хитровато. Девушка Люда берет Макса за руку, ведет вставшего с кресла, слегка смущенного, в другую комнату, не делать же этого при Вале. Девушка Люда могла бы и при Вале, но неизвестно, как отнесется к такому обороту сам Макс.

Как она похожа на женщин нашей расы, думает Макс. Может быть, их могли бы заменить такие женщины, как она. Если формировать сознание с раннего детства. Девушка Люда целует его в губы, от этого мысли немного путаются.

И вот последнее замечание рациональное по форме проходит через голову Макса. Как странно, думает Макс, каждый раз, когда я приезжаю в эту страну, все кончается тем, что я напиваюсь, и меня трахают проститутки.

Поздно ночью девушка Люда проснулась от того, что из соседней комнаты доносились голоса мужчин. Голоса были слегка повышенные, как будто мужчины ссорились между собой, но ссорились, не переходя на крик, без оскорблений, сдержано. О чем они говорили, девушка Люда не смогла понять, это был какой-то незнакомый язык. Точно не чеченский, она хорошо знала, как звучит чеченский. И не азербайджанский. Да и не похожи они на чеченцев, а тем более на азербайджанцев.

Может исландский, мечтательно подумала девушка Люда из Ростова-на-Дону. Да мало ли языков на свете, при таком занятии не нужно особенно забивать себе голову. Можно нарваться на неприятности. А зачем? Они оба непротивные мужики, только немного странные. Валя знает, чего хочет. А второй, иностранец, с него чопорность быстро слетела, а куда он денется? Но он не такой, как Валя. Отношения с Валей чисто деловые, хорошие партнерские отношения.

А этот вызывает нежность, в нем как будто зреет какой-то нарыв, кажется, что он сейчас заплачет. Его и жалко, и что-то в нем есть странное, от чего я веду себя не профессионально, прижимаюсь к нему, как будто хочу утешить, защитить от чего-то очень плохого. И хочется его целовать. И когда он кончил я тоже подумала непрофессионально, как за такое деньги брать? Что это такое, никогда такого не было? Девушка Люда улыбнулась самой себе.

Но бабы постоянной у него нет, а такая баба ему нужна. Чтоб уже от нее гулять, а не просто так. Хороший вариант, чтобы слинять отсюда. Но тоже надо сначала все выяснить, чтобы не попасть в историю. По-русски он слабо, но немного говорит, вроде не бедный. Надо осторожно, спокойно. Мало ли. Вот Вале баба постоянная не нужна. Он как часы. Прозвенел будильник, нажали на кнопку, и будильник замолчал. И все. Нет проблем. И не скупой. Денег у него много, а он не хвастает, машина старая, одевается не модно. Но не скупой, это главное. А тот не такой, тоже не скупой, конечно, но не такой, как Валя. Что-то в нем есть от маленького мальчика. Макс его зовут. Не знаю, как объяснить, но он совсем другой. Люди вообще разные, и это очень хорошо. Она повернулась на правый бок, свернулась калачиком. Еще темно совсем, трех нет, наверное, надо поспать. Все-таки перевернулась на спину, мягкий какой плед, так уютно, ноги, живот, грудь, плечи... так легко, сейчас засну, поплыву вместе с кроватью...

А Валя с Максом вовсе и не ссорились, только спорили, но тема была очень важная.

– Будущее всегда приходит, – говорит Макс. – Это большой остров, Европа – Азия – Африка. Здесь будут дымить заводы, шахты, производиться то, что нужно для жизни. Корабли доставят это через океан, туда, где поселимся мы. На острова, на другие материки, куда дым фабрик не дотянется. Наши потомки будут жить долго. Они станут творцами. В небольших живописных городках среди огромных парков вырастят своих детей, их жизнь наполнится радостью и глубоким смыслом. С развитием технологий раса людей – управленцев станет расти, а раса рабочих сокращаться. В конце концов, новая раса станет большинством людей. А те, что своей жизнью смазали этот механизм, их жертва не будет напрасна. Как это было раньше здесь, на этой планете, где все жертвы всегда были напрасными. Да, одни люди выстелят собой дорогу для других. А разве можно иначе? А разве когда-нибудь на этой планете было по-другому? Хаосу придет конец. Наступит порядок. Мы преодолеем со временем все технологические барьеры, восстановим то, чего мы лишены сейчас. Мы вернемся в космос. И должны там появиться под нашим именем. Иначе это будет похоже на небытие, на смерть, иначе зачем мы остались тут?

– Да, я согласен, но вполне можно без треугольного стола.

– Нет, нам нужно что-то вроде треугольного стола. Люди в космосе все одинаковые, различия не так уж велики. Мы не можем на всех здесь поставить клеймо, как ставят на коровах. Хотя это было бы проще всего, чтобы они знали, кому принадлежат. Но это невозможно. Они давно живут здесь, у них есть могилы предков, города, построенные тысячу лет назад. А за нами пустое пространство. Наша планета так далеко, что мы с ней, с ее жизнью, историей почти никак не связаны. Мы помним базу на Луне. Но это были просто технические сооружения, Луна – мертвая планета, там нет будущего. А здесь есть будущее. И это должно быть наше будущее, а не их. У них огромное преимущество перед нами, они состоят из своего прошлого, мы просто живая форма пустого пространства, которое преодолели наши модули, чтобы прибыть сюда. Нам нужно чем-то наполнить это пространство. Чтобы мы не заблудились окончательно в пустоте, нам нужны ориентиры. Иначе, пойми это, мы мало чем будем отличаться от тех биороботов, которых учимся создавать. Человек – это часть целого, а где наше целое? А без него мы ходячие сгустки пустоты. У нас почти нет истории, но отсчет нашего времени, нашей эпохи должен начаться от какого-то ясного знака. Знака не с этой планеты, не такого, каким тут привыкли пользоваться. Пусть это будет треугольный стол.

Ему нельзя пить. Валя, конечно, ничем не выдал своей реакции на произносимые Максом монологи, но это было забавно, смотреть, как человек делает лицо пророка и несет жуткий какой-то пьяный бред. Мое будущее – это мое будущее. А будущее судьи Котова или Аслана, это их будущее. Нельзя поменяться будущим, это не пистолет. Я могу отдать Аслану мой пистолет, а могу взять его. Могу застрелить Аслана из своего или его пистолета. Тогда у Аслана не будет на хрен никакого будущего. А планета, где всем хорошо, это чисто местная заморочка. И что это за рассуждения о каких-то жертвах, напрасных или ненапрасных? Как будто это имеет какое-то значение. Уж не дичает ли Макс?

А Макс заснул в кресле, ему приснился сон, как по улице идет Валя в трех экземплярах. Три совершенно идентичных Валины копии. Это было так жутко, что Макс сразу проснулся.

То, что он увидел, проснувшись, было немногим лучше сна. Валя, господин континента, ушел за стойку, отделяющую пространство салона от кухонного, стоял там у раковины и мыл посуду.

Глава 43

Сон Бориса

Когда Борис наконец остался один, он понял, что никакой рефлексии по поводу происшедшего, никакой злости, никакого злорадства, никаких опасений по поводу последствий, ничего этого у него и мыслях нет. И вообще никаких мыслей нет. Удивительное состояние, лежишь на спине, смотришь в темноту, не думаешь ни о чем. Рыжик спит у тебя в ногах. Спасибо тебе, Рыжик. Не зря я крал для тебя рыбу из холодильника, когда ты был еще живой. Да, прям уж там крал! Можно подумать, кто-то ее охранял, эту рыбу, и вообще был против. Тебя все обожали. Когда мы были маленькие и хватали тебя спящего, и куда-то тащили, ты переносил стоически. Все думали, ты не умеешь царапаться. Оказалось – умеешь. Даже очень. Когда ты умер, мама плакала. Одно из первых моих детских воспоминаний: я лежу на полу животом и подсматриваю, как ты пьешь воду из мисочки. Ты поднимаешь глаза, наши взгляды встречаются.

Мама сказала, чтобы я не злоупотреблял своей ролью – царя летучих мышей. Я и старался. Но если я действительно царь, я не могу отказать им, если нужно, чтобы я что-то узнал, с кем-то поговорил. Они и сейчас тут рядом, на подоконнике снаружи.

Борис уже знает, как это будет. Уже несколько раз он так засыпал, видел себя – спящего как будто смотрел с потолка, потом видел город сверху и наконец оказывался в комнате с офисной мебелью и компьютерами. Очень-очень высоко над городом. И там была женщина, с которой он разговаривал. Она много интересного рассказала.

Например, оказалось, что старший Гущин – папа на самом деле только Катин. А биологический папа Бориса – это какой-то незнакомый человек. И он находится глубоко под землей. Он был какой-то странный, не такой, как другие люди. Мама его очень любила. Не только в небе есть этажи, они есть и под землей. Надо когда-нибудь туда сходить. Женщина сказала, что там течет река, откуда под землей река? Да ладно, а откуда в небе комната с офисной мебелью?

Поразительно мало Бориса тронуло, что Гущин старший на самом деле не его отец. Но он так привык любить Гушина, помнил все эти годы. Пусть папа останется папой, а тот человек пусть будет отцом.

Женщина из комнаты с офисной мебелью показала, как он выглядит. Борис смотрел на мужчину на мониторе. Обычный деревенский дядька. Чужой совершенно. Он был не такой, как другие люди. И это имеет отношение к летучим мышам, поэтому они сделали Бориса своим царем.

Там была лодка, на подземной реке. Мама плыла с этим деревенским мужчиной в лодке, с тех пор видит в темноте. Я тоже могу научиться? А я и так меняюсь.

Раньше я немного побаивался взрослых, смущался, мне казалось, они намного умней, сильней меня, они меня подавляли одним своим присутствием. А теперь я сразу вижу их слабости, все на лице написано. Вижу, какие они перепуганные. Или, наоборот, накрученные, нервные, агрессивные. Рассуждают с перекошенным лицом, что-то доказывают. Да я и воров не боюсь. Может, я вообще ничего не боюсь? Может, это психическое расстройство? Или это отец во мне просыпается?

Вот Рыжик, он из-под земли. Женщина из комнаты с офисной мебелью – это небо. А летучие мыши – это и подземные пещеры, и воздушное пространство. Теперь я знаю, почему они летают зигзагами. Чтобы трудней было за ними уследить. Чтобы никто не заметил, как это происходит, что в конце зигзага они исчезают. Покидают это пространство, и появляются в другом. В небе, которое находится внутри нашего неба.

А что я должен узнать? О чем поговорить с этой женщиной? Чего больше всего боятся мои поданные? От чего я должен их защитить?

Битва начинается, когда войска сближаются на расстояние броска копья или камня из пращи, на расстояние выстрела из лука. Когда пространство, отделяющее стороны, становится критически невелико. Еще немного и старт ракет будет неизбежен. Граница этой неизбежности намного ближе, чем людям кажется. Еще совсем немного, и страх с обеих сторон станет управлять центрами принятия решений.

Летучие мыши не знают математики, по крайней мере, не мыслят математическими категориями. Но чем меньше расстояние, тем больше страх, это они способны понять. Что все дело в пространстве, в его протяженности.

Папа однажды рассказывал, что человечество распространилось по лицу планеты, потому что племена отправлялись в путь, увеличивали расстояние между собой, чтобы сохраниться, чтобы не поубивать друг друга. И вот теперь они возвращаются. Как будто кто-то ведет их. Как будто кто-то заставил их передумать, и все-таки взаимно уничтожиться, а заодно уничтожить и всех, кто поблизости.

Летучие мыши поблизости.

Они живут на Земле шестьдесят миллионов лет. За шестьдесят миллионов лет они научились быть собой, мало кто из живых существ может соперничать с ними в этом искусстве. Они научились за время жизни одной особи овладевать в полной мере возможностями, которые дала природа. И теперь им предстоит сгореть, обнулить шестьдесят миллионов лет. Вообще мышление в категориях рациональности не свойственно летучим мышам, в том числе мышление в математических категория, что уже упоминалось. Но даже они понимают, что это мегаабсурд – обнулить шестьдесят миллионов лет.

– Неплохо для восемнадцатилетнего мальчика, – улыбается женщина, сидящая в офисном кресле, – за это скажите спасибо вашему новому положению царя. Ваши рассуждения.... Как говорится – noblesse oblige. Положение обязывает.

– Позвольте спросить, – говорит Борис, – ведь вы представляете структуру, которая единственная обладает свойством всемогущества. В рамках таких больших возможностей не могли бы вы обеспечить безопасность моих подданых? А заодно и других существ на планете, кстати, и людей? Ведь они, может, не так уж виноваты в своем безумии. Его источник – стихии, которые просто еще не поддаются контролю.

– Как быстро человек взрослеет в тюрьме, – говорит женщина, повернувшись на кресле спиной к монитору, лицом к Борису.

– Взрослеет или погибает, – отвечает Борис, – не каждому помогает неживой кот, не у каждого папа Василий Фролов. Эту аналогию можно расширить и на ситуацию с моими подданными, которую они ничем не заслужили. Пожалуйста, помогите им.

– Сделаем все возможное, – ответила женщина, – уже делаем. Но с этим всемогуществом, которое вы упомянули, полное недоразумение. Что такое всемогущество? Пустая абстракция. Существа, с которыми я поддерживаю контакт, вовсе не абстракции, они вполне реальны, у них есть имена. Обстоятельства их жизни вам трудно себе представить, поэтому я не обременяю ваше воображение подробностями, которые были бы для вас совершенно непонятны. Поверьте мне, всемогущество – это просто ловушка, в которую вас заманивает логика. Здесь наверху, где у меня офис и еще намного выше, куда я могу позвонить или написать, но и там внизу, где светятся огоньки, которые мы видим из окна, представьте себе, самые важные вещи совершаются без участия всемогущества. Как тот человек, который закрыл собой пулемет и спас товарищей. Не было у него всемогущества. Да оно и не нужно.

– Так помогите без всемогущества, – не выдерживает Борис.

– А без всемогущества возможности все-таки ограничены, – женщина улыбается, разводит руками. – Я попробую, но без вашей помощи не обойтись. Вы поможете мне? Вам, я думаю, они не откажут.

– Кто не откажет?

– Я сама не могу их попросить, они закрытая система.

Глава 44

Сон во сне. Макс

Пассажирские вагоны синего цвета, на всех надпись: «Тихий Дон». Это поезд сообщения Ростов-Москва. Состав прошел станцию Калач. Прогремел по мосту через реку. Над рекой поднимается редкий туман. Такое пасмурное серое утро – это все-таки, наверное, еще конец ночи, а не начало дня, еще все спят, даже пастухи. Ну, машинист поезда, конечно, не спит, это как положено. А проводники спят, пассажиры точно спят, все до одного. Особенно, тот в спальном купе на двоих, которое полностью выкуплено им. Он путешествует в одиночку, хотя является большим начальником, вокруг него обычно целый штат помощников. Но это особая поездка, инкогнито, никаких помощников. Он едет с паспортом гражданина Германии. Но Борис видит, какой это иностранец.

Снова крыша вагона. Над ней стая птиц или... это не птицы? Висящий в небе клубок исчезает в одно мгновение, стая садится. Вся сразу одним коротким слаженным движением. Крохотные зверьки попискивают почти не слышно, удерживаются на железной крыше, скорость поезда невелика.

Пассажир крепко спит один в двухместном купе. Настоящих, нечужих документов у него не может быть в принципе. Для этого должны быть мама и папа. Или хотя бы подразумеваться их наличие в принципе. А ничего такого на Земле у него нет, он упал с неба. И он видит сон.

Поезд ползет совсем медленно, впереди путь занят, нужно ждать, чтобы он освободился. Маленькие летающие зверьки почти не шевелятся, очень тихо попискивают. Вся крыша занята ими.

Во сне пассажир видит молодого человека лет около тридцати. Они сидят на лавочке на улице Пушкинской напротив Института повышения квалификации преподавателей, спиной к большой библиотеке.

– Меня тоже зовут Макс, а чтобы это не звучало странно, Максим, – говорит молодой человек, – а по отчеству Максимович, мама ничего лучше не придумала. Как в повести Лермонтова. Такие дела. Так что поздравляю, папа, теперь ты полноправный житель планеты. И можешь забросить твои дурацкие эксперименты с размножением путем создания биороботов. Ничего все равно не выйдет, они будут еще намного глупее тебя, это неприемлемый стандарт. Они даже будут глупее «Вали», а это уже ни в какие ворота не лезет. Но теперь проблема решена, есть я. Биороботы, правда, больше не нужны.

– Девушка Люда? – спрашивает во сне пассажир.

– Не девушка Люда, – отвечает парень, – а Людмила Петровна. Моя мама.

– Биороботы сразу получаются взрослые, – возражает пассажир, – это очень удобно.

– Папа, ты совсем дурак? – удивляется парень. – У тебя в голове помещается больше, чем на моем сервере, а ты все равно ничего не понимаешь. Проснись, в смысле, начни думать. А так – не просыпайся, когда еще представится случай поговорить.

– Она мне ничего не сказала.

– Папа, она не успела, все произошло так быстро.

– Что произошло быстро?

– А главное, неожиданно для нее. Она не успела тебе сказать, но у нее было такое намерение.

– Когда я проснусь, я буду помнить этот разговор?

– Потом вспомнишь. Но не знаю, как ты его будешь интерпретировать. То, что я тебе сказал, очень важно. Важно не только для тебя. Но для тебя особенно. Наш разговор – событие очень незначительное. Одно из других таких же незначительных, а потом все более значительных и, в конце концов, очень и очень значительных событий. Папа, я тебя посвящаю в рыцари, ты теперь землянин. Целая куча твоих проблем превратилась просто в дерьмо, ты свободен, нажми кнопку на бачке унитаза и радуйся. Теперь ты дома. Больше не нужно воевать с пространством. Кстати, совершенно бессмысленное занятие. Победить пространство невозможно.

– Еще как возможно.

– Преодолеть расстояние и победить пространство это не одно и то же. Главное, война окончена.

Борис смотрит на пассажира, спящего в отдельном купе. Он смотрит с такой перспективы, как будто крыша вагона прозрачная. Мама видит в темноте, думает Борис, а мне это не нужно. Они летают зигзагами, и все видят за меня. И я вижу их глазами.

А как выглядит здесь мое тело, когда я разговариваю с женщиной в комнате с офисной мебелью? Наверное, тоже как тело спящего. Но это не сны. Я знаю, что это не сны.

Глава 45

Начальник

Утром, когда стало светло, вошли в одиночную камеру, в которой находился заключенный Гущин. Он спал. Но не был в коме, как те двое неизвестно как оказавшиеся ночью в его камере. Сразу проснулся. Его привели в кабинет начальника тюрьмы.

Начальник спрятал в ящик письменного стола листок, на котором что-то писал. Борис успел заметить характерную форму текста, стихи. Борис не ошибся.

У начальника большие усы и страшные на выкате серые глаза. Даже в сидячем положении он выглядит большим мужчиной, очень сильные руки с огромными кулаками, большой живот, не дающий придвинуться близко к столу. Грубый солдафон не похож на поэта. Да он и не поэт, просто у него потребность как-то выразить очень сильные чувства, которые как раз нахлынули. У него роман с девушкой намного младше, когда он о ней думает, ему хочется одновременно плакать и драться. Он сидит за столом, это хорошо. Потому, что он чувствует, как его дерево растет. Если бы начальник не сидел в кресле, а встал перед заключенными, это дерево еще сильнее пугало бы их, и так испытывающих надлежащее уважение. Стихи сами льются на бумагу. Ни для кого, просто рождаются. Без всякой мысли о публикации. Тем более, что они очень откровенные.

Если ночью в Пятигорске Хрен вбиваю я в тебя, Ты пойми, моя родная, Это делаю – любя.

От толчков моих ты в стену Уперлася головой, Я хватал тебя за груди, Ты стонала. Боже мой!

Я тебя, моя родная...

Но тут ввели заключенного, и листок со стихами пришлось быстро спрятать в стол.

Начальник не был трусом и, приказав всем выйти, остался с Борисом один в кабинете. Он все-таки встал из-за стола, подошел к вешалке, вытащил из кобуры, висящей на ней, пистолет. Сел напротив Бориса, положил пистолет перед собой на стол.

– А хочешь, – сказал начальник тюрьмы, – я тебя застрелю прямо сейчас?

– Мои проблемы сразу закончатся, – ответил Борис, – а ваши начнутся.

– Не боись, – набычился начальник тюрьмы, – экспертиза будет, комар носа не подточит. Инфаркт, про дырку и пулю ни слова.

– Вы только не волнуйтесь и спрячьте пистолет, – начал Борис, и не останавливаясь, продолжил. – Я не про экспертизу. Вы же понимаете.

– Что я понимаю?

– Что проблемы бывают не только из-за экспертизы.

– Ты что, мне грозишь?

– Это вы предлагаете меня застрелить. Я, наоборот, за мир.

– Ну? И что?

– Вы отлично знаете, что со мной хотели сделать. Но не сделали. У вас часто такие вещи случаются?

– В жопу, что ли? – улыбнулся начальник тюрьмы, откладывая пока пистолет в ящик письменного стола. – Так это ж будни наши. Будни! Но чтобы из-за такой херни всю тюрьму на уши поставить.... Никогда такого не было. Зэки говорят, ты оборотень. Если тебя не замочить, ты сам всех замочишь.

– А мне зачем кого-то мочить? – удивился Борис. – Я спокойно жил, никого не трогал

– Это не мое дело, как ты там жил, – прервал начальник тюрьмы.

– Теперь ваше, – сказал Борис, – ко мне в камеру вчера двоих привели, чтоб меня убить. Вы же знаете.

– И чего ты с ними сделал?

– Они не умерли, – сказал Борис, – даже не больны, только спят. Вот если бы они умерли, вам бы пришлось объясняться.

– Ты за меня не беспокойся, – зарычал начальник тюрьмы, – ты за себя беспокойся.

– Просто не трогайте меня, – Борис говорил спокойно, как будто объяснял сокурснику что-то перед экзаменом, – просто не трогайте. И деньги пусть адвокату вернут. Это не хорошо, взять деньги, а слово не сдержать. Так нельзя делать, вы скажите вашему знакомому.

– Какие, блять, деньги? – поиграл желваками начальник.

– Тем более, – продолжал Борис, – значит, он и вас, получается, обманул. Не поставил в известность. Нехорошо поступил. Пусть отдаст деньги.

– И что? – опять набычился начальник тюрьмы.

– И все будет тихо и спокойно, – продолжил объяснение Борис, – все дни будут такие, как обычно.

– А если нет? – сощурился начальник тюрьмы.

– Тогда, – сказал Борис, – будет все как сегодня ночью.

– Да кто ты, еб твою мать, такой! – ударил кулаком по столу начальник.

– Честно сказать? – тон Бориса был таким же ровным, он никак не отреагировал на крик.

Начальник тюрьмы слегка даже привстал со своего кресла. Он вдруг отчетливо понял, что этот говнюк, сидящий напротив, сейчас скажет правду. Не будет юлить, выкручиваться, скажет прямо все как есть.

– Я сам не знаю, почему эти вещи со мной происходят, – сказал Борис, глядя в глаза начальнику тюрьмы, как будто тот был свой, близкий человек, которому можно довериться. И повторил:

– Я не знаю. Но именно поэтому я не могу это контролировать. Просто не трогайте меня. У вас будет все как раньше.

– Если ты не можешь контролировать, я тем более не могу. В этом учреждении я должен все контролировать.

– И пусть адвокату вернут деньги, это очень важно. Я тогда пойму, что мы договорились.

Начальник тюрьмы смотрел перед собой, его большие усы вдруг зашевелились и стали дыбом. Он открыл ящик письменного стола, опять достал оттуда пистолет, снял с предохранителя и направил на Бориса.

– Не загоняйте себя в угол, – сказал Борис.

Рыжик легко вскочил на стол, сел напротив начальника и громко замурлыкал. По реакции кота Борис понял, что начальник стрелять не будет. Начальник же тюрьмы вдруг стал беспокойно оглядываться, посмотрел на Бориса как-то растерянно и пробормотал:

– А чо это тут кот мурлыкает?

– Нет тут никакого кота, – сказал Борис и вздохнул.

– Блять, херня какая-то, – буркнул себе под нос начальник. Нажал на кнопку, что-то тихо прогудело и вошел конвойный.

– Увести, – сказал начальник.

Конвойный без выражения посмотрел на пистолет в руке начальника. И как-то менее уверенно, чем обычно, приказал – встать!

Борис, аккуратно отодвинул стул, встал и протянул руки, чтобы на них конвойный надел наручники.

Глава 46

Разговор на кухне, на балконе и снова на кухне

Микрюков Игорь Степанович вообще-то не любил ни кофе, ни чая. Стакан горячего чая с лимоном и сахаром или стакан же горячего кофе со сгущенным молоком были для него просто завершающим этапом приема пищи, к ним полагался пирожок с повидлом, печенье «Шахматное» или «Лимонное», сочник из магазина. Ни кофе, ни чай не были для него особым обрядом, таким, как, например, для Тамары Борисовны Иевлевой утром очень крепкий кофе без молока и сахара, разумеется. Кофе этот варил для нее Гущин старший, то есть Женя. Сам он добавлял себе в кофе ложку сахара. Вообще-то Игорь Степанович предпочел бы яичницу с колбасой. Но в городе свои порядки.

– Как ты смотришь на яичницу с колбасой, – тут же спрашивает Тамара.

Микрюков кивает энергично, чтобы скрыть улыбку. Вампирские штучки, сказал бы Женя, если бы тоже прочитал мысли Микрюкова. Но Женя не слышит его мысли, а Тамара немного слышит. Хотя это может быть просто совпадение. Не так уж трудно просто догадаться про яичницу с колбасой.

По Томе не скажешь, спала она ночью или нет. Она всегда выглядит одинаково прекрасно. А вот Женя спал, она не допустит, чтобы он ворочался сбоку на бок, ходил курить и пить воду. Женя спал, да и это видно, в конце концов. Пусть он и бодр и с чашкой кофе в руках, но сны еще летают вокруг него, хоть уже и не снятся.

Игорь Степанович отлично спал.

Он вообще всегда засыпал, как только касался головой подушки. Так было, конечно, и на этот раз. Ни летучие мыши, ни умерший несколько лет назад огромный кот не беспокоили его. Хотя они и не произвели бы на него особенного впечатления. То есть Игорь Степанович, конечно, оценил бы по достоинству, но он видел вещи и более впечатляющие, и довольно много таких вещей, и у него выработалась некоторая привычка не слишком сильно переживать из-за всяких явлений, возникающих на пересечениях разных реальностей.

Но спать он пошел после того, как говорил на балконе с Томой. А говорили они, когда Гущин уже уснул.

Гущина решено не впутывать, он останется совершенно легальной прозрачной инстанцией для официального общения с органами. Лучше, чтобы он действительно ничего не знал, так будет убедительнее. К тому же у него больное сердце.

– Ну теперь, быстро говори, что ты узнал через этого своего очень осведомленного старого приятеля? Сам же ты не лазил туда, надеюсь?

– Тома, что я могу тебе сказать, хлопец быстро повзрослел. Главное, что он не боится. Я не про тюрьму. Я про наши дела, ты понимаешь. Принял все, освоился. Он же раньше, ты сама говорила, обычный хлопец был, без всяких этих... А тут он много стал видеть. Ну и я тебе говорил, охраняют его.

– Кто и от чего его охраняет?

– Кто, я не знаю. Но те... ну... что его обидеть хотели, у всех лица порваны, как будто их рысь подрала. А Борис чистенький в одиночке сидит, где его никто тронуть не может. Ну? Я говорил, его охраняют.

– А кто, ты не знаешь?

– Не знаю. На летучих мышей не похоже. Они и не пролезут туда, и ран таких глубоких нанести не могут.

– Фролов?

– Нет, точно нет. Фролов, наоборот, поубивал бы их всех. Да и не придет теперь Фролов. Отец Илларион его навсегда забрал вниз. Подальше от этих дел, ты помнишь – каких.

– А сам он как?

– Борька, что ль?

– Ну не Фролов же?

– Ну да, – широко с удовольствием улыбнулся Микрюков. – Спит хорошо. До самого подъема. Какого-то страшного урку пришлось в общую камеру поместить. Чтоб, значит, для Борьки место освободить. Но начальник учреждения сказал, а его слово – закон. И ты понимаешь, Тома, люди же по-разному реагируют. А он правильно все понимает. Права не стал качать. Никого не обидел. Только защищался.

– Да, и вот это мой главный вопрос. Кто на него нападает? Почему на него кто-то нападает?

– Тома, это общая камера, там контингент.

– Это не вся правда.

– Ты понимаешь, – Микрюков как-то замялся, – даже не знаю, как тебе сказать, только ты не волнуйся. Уже все уладили. Там свои правила. Следователь хотел, чтоб на хлопца надавили в камере.

– Как надавили?

– Ну, попугали, Тома, я ж подробностей не знаю.

– Игорь, ты прекрасно знаешь все подробности.

– Тома, ну не заставляй меня говорить!

– Как это, не заставляй? Это же Боря. Я должна знать.

– Ну... побить хотели.

– Ты же знаешь, что меня обманывать бесполезно.

– Ладно, скажу. Хотели... ну... бойкот ему объявить.

– Какой бойкот? Что ты бред какой-то говоришь? Там что, политзаключенные? Эсеры? Ладно, я все поняла.

Игорь Степанович увидел, как лицо ее окаменело.

– Тома, главное, что сейчас все нормально. Он мстить никому не стал. Я ж говорю, никого не обидел. О нем хорошо говорят. Только его бояться. Там слух пошел, что он оборотень.

– Этого еще не хватало, – вздохнула Тома.

Игорь Степанович закурил, при вспышке спички Тома увидела, что он опять улыбается.

– В общем хлопец, Тома, весь в тебя и в отца. Я прямо рад за тебя. Он ошибок вообще не делает. Все говорит правильно. И с адвокатом говорил, и с начальником изолятора. С ворами говорил, Тома, мне передали – ни одного неправильного слова не сказал. А ему ж научиться негде было.

– Ну?

– А что меня больше всего удивило, он про свои дела не так волнуется. У него уверенность, что все выяснится, и он выйдет. И он за то, что ему в тюрьме могут сделать, тоже не так волнуется. И что он сам не такой, и все вокруг не такое, как он думал, и что с ним разные странные вещи случаются, и все эти летучие мыши, он за это тоже не так волнуется. Он знаешь, за что волнуется, Тома? Он за тебя больше всего волнуется. Вот так. За тебя. Как ты это все переносишь. Он даже так за эту свою Марину не волнуется, как за тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, мой знакомый разговор Борьки с адвокатом подслушал. Тома, ты только не сорвись, Борька этого больше всего боится, что ты не выдержишь. Сделаешь что-нибудь такое.

– Что, например? – спросила Иевлева.

– Ну не знаю, – слегка зевнул Игорь Степанович. – Нападешь на тюрьму, украдешь прокурора.

– Не буду я красть никакого прокурора. Если честно, я не знаю, что делать.

Игорь Степанович перевел дыхание. Они сидели на балконе, под ними был Пушкинский бульвар, душная ночь, ни ветерка. По бульвару изредка проходили люди. Если прислушаться, то можно было разобрать, что они говорят. Тамара Иевлева и Игорь Степанович говорили тихо. Вряд ли кто-то мог подслушать их. С нижнего балкона доносился храп, но, к счастью, не очень громкий. Это сосед Виктор Петрович спал на раскладушке, считая, что сон на воздухе полезнее, а комаров он, как мужественный человек, презирал.

И вот на утро, когда яичница с колбасой была уже съедена, но до сигареты, полагавшейся после завтрака, еще не дошло, Гущин вдруг сказал.

– Ну хорошо, уважаемые заговорщики. Давайте, выкладывайте все.

– Ну ты же знаешь... – начала озадаченная Иевлева.

– Да про Борю мне адвокат все рассказал. Я ж говорил вчера. Отдельная камера, и все такое. Молодец, я считаю. Вы мне про этих, про блондинов ваших выкладывайте. Мне кажется, я про них тоже кое-что знаю, чего вы не знаете.

Глава 47

Гущин Евгений Петрович

Однажды, в начале восьмидесятых, с Гущиным произошел очень странный случай. Было это, когда они с Тамарой уже решили пожениться, но Гущин еще был женат на другой женщине. Первая жена Гущина собиралась уезжать из тогда еще Советского Союза в Израиль, что и сделала сразу после развода. От нее остался серый кот Тутанхамон, переименованный Гущиным в Рыжика. Кот был еще очень молод, и, кажется, ему имя Рыжик тоже больше нравилось.

Итак, первая жена Гущина готовила документы, собирала вещи, а он поехал в командировку на Новосибирские острова. Именно там и произошел этот очень странный случай.

И вот сегодня утром Гущин получил по электронной почте письмо. В названии письма стояло: благодарность за выполненное обещание. Гущину стало интересно.

«Уважаемый Евгений Петрович, мы с вами встретились много лет назад под землей, которую люди, живущие на поверхности планеты, называют Новосибирские острова. Вы тогда обещали мне, что никто про нашу встречу не узнает. Я сам исследователь, как и вы, и могу представить, как Вам было трудно сдержать обещание. И тем не менее, Вы никогда никому, кроме Вашей жены, не сказали ни одного слова.

Но Вашей жене я сам разрешил сказать, понимая, что она не проговорится. То, что после нашей встречи оказалось возможным оставить Вас в живых для меня очень большая радость. Это первый случай за много сотен лет. Те, кто взял на себя ответственность лишить жизни представителей вашей расы, переносят это тяжело. Вы не подвели меня.

Мне очень хотелось Вас как-то за это отблагодарить, но такой возможности не было. Наконец, она, к сожалению, представилась.

К сожалению, потому что она связана с обстоятельствами печальными и опасными. Опасными для вашей страны и вашей семьи. Люди, которые вам угрожают, происходят с другой планеты. Я понимаю, что для вас это звучит необычно. Но когда вы случайно обнаружили под землей меня самого, вы не впали в панику, а приняли этот опыт достойно.

Присутствие на нашей планете людей с других планет и присутствие на ней других неизвестных вам рас, таких, как наша, это явления одного порядка. Для вас вопрос, есть ли жизнь на других планетах, находится пока, скорее, в плоскости литературы, чем науки. На самом деле, это вопрос космической навигации.

В книгах, которые Вы могли читать, люди с других планет часто описываются как странные существа, маленькие динозавры и даже разумные колонии насекомых, передвигающиеся на колесах. Это происходит от того, что вы путаете две совершенно разные вещи: способность обладать сознанием и способность создавать технологическую цивилизацию.

Сознаньем обладают все живые существа.

У некоторых из них сознание развито настолько, что превосходит и ваш, и наш уровень развития. Но они вписаны в окружающую среду таким образом, что им не нужно создавать развитую технологическую цивилизацию, проще говоря – мир вещей. Они не нуждаются в вещах. А мы создаем вещи, как ответы на вопросы, родившиеся в сознании.

У некоторых существ сознание содержит зачатки, примитивные формы такого мира. Другие так вписаны в окружающую среду, что само понятие предмета, выделенного из мира, им было бы не понятно. Мы живем в домах, они непосредственно в космосе.

Формы сознания, свойственные человеческим существам, везде одинаковы. Когда вы создадите системы, позволяющие быстро преодолевать большие пространства, то обнаружите, что в космосе движение очень интенсивное, как у вас на больших дорогах. Кое-где даже возникает что-то вроде пробок. Вы узнаете людей с других планет. Кстати, именно ваш талант к коммуникации при этом очень бы пригодился.

Люди, которые угрожают вашей стране, начитают понимать, что с ней, с ее пространствами и государственностью, а это близкие взаимосвязанные явления, творятся странные вещи. Вашу страну спасает что-то неизвестное, непонятное для них. Это кажется им странным, необъяснимым. Они начинают понимать, что разгадка лежит не на поверхности земли, сами того не подозревая, они хотят добраться до нас.

Для нас контакт с ними смертельно опасен. Он разрушит нашу систему, которая довольно сильно отличается от других.

Наше развитие не происходит в физическом, как вы его называете, пространстве. У нас есть возможности, которые я не могу вам описать, так как вы не будете в состоянии их понять. Но, говоря приблизительно, ваше развитие состоит в преодолении физического пространства. Наше развитие в этом больше не нуждается.

Но опасность для нас именно и заключается в том, что, если нам придется с ними столкнуться, мы будем вынуждены на время вернуться к технологиям физического пространства. То есть отказаться от нашего развития. Перестать быть собой. Конечно, мы намного лучше вас умеем контролировать процессы, которые происходят в нашем коллективном сознании. Но до конца их контролировать не может никто. Это стихия. Она вырывается на свободу, как стихия огня у вас наверху. А вдруг мы превратимся в каких-то монстров, вооруженных до зубов? Это было бы отвратительно. Это поставило бы крест на нашем развитии, уничтожило бы результаты тысячелетних усилий.

Поэтому мы хотели бы передать кое-какие технологии вам. Для вас это было бы безопасно, вы бы нашли им применение не только в военных целях. И это не первые технологии, которые вы бы от нас получили. Вспомните миф о Прометее.

В этом вопросе я прошу вас лично оказать нам содействие.

Мы, исследователи вашей расы, знаем, что в вашей стране есть группа людей, замкнутая среда, они догадываются о нашем существовании. И пользуются этим знанием вполне разумно. Воспринимают его как миссию. Они знают, конечно, очень мало, но защищая свою страну, воспринимают это так, что защищают и нас. Они защищают пространство – землю и все, что на ней и под ней. К этой группе, или, скорее, среде, принадлежат династии дипломатов, военных, ученых. Мы сознательно не поддерживаем с ними контакт, чтобы не вводить их в ненужные искушения. Ведь они сами до конца не понимают, что бы почувствовали, и что бы сделали, если бы такой контакт состоялся. Но вы могли бы стать связующим звеном между ними и нами. Вы бы нашли их, сумели убедить принять от нас то, что мы хотим передать. Вы бы сумели сделать это эффективно и безопасно.

Люди, которые вам угрожают, несколько лет назад думали, что уже контролируют вашу страну. Но оказалось, что это не совсем так. Они не понимают, почему. Они этим обстоятельством очень встревожены и пойдут на все. К возможности атомной войны они подходят прагматично, рассматривая ее как вполне реальный допустимый сценарий. Контроль над вашей территорией они будут стараться приобрести любыми средствами. Они не отступят, не откажутся от своих намерений.

К сожалению, эти события напрямую касаются вашей семьи. У этих людей есть важный опорный пункт в Ростове-на-Дону. Как это ни удивительно для вас звучит, но именно ваш сын может представлять для них серьезную преграду. Он связан по крови с обитателями подземелий. Вам необходимо в первую очередь передать ему и вашей жене очень важную информацию. Этих людей – пришельцев, как бы Вы сказали, или Орден, как они сами себя называют, нельзя убивать.

Очень важной особенностью нашей планеты является ее свойство надолго сохранять, ту часть живого существа, которая остается, когда тело перестает жить. Это то, что вы называете душой. На мой взгляд, очень красивое и хорошо передающее суть дела определение. Да, так вот нам их души тут на Земле совершенно не нужны. Они выведают все наши секреты. Пожалуйста, пусть ваша жена и ваш сын не убивают их.

Ни в коем случае не отвечайте на это письмо. Если захотите мне что-то сказать, отправьте свое сообщение на свой же почтовый ящик. Я найду и прочту. Не впадайте в излишнее беспокойство. Есть основания предполагать, что ситуация не выйдет из-под контроля.

Да, они люди с другой планеты. Не нужно это обстоятельство драматизировать. И вы, и мы такие же дети Космоса, как они».

«Немного запоздалое предупреждение, – подумала Тома, – по-моему, я уже убила одного».

Глава 48

Воры

В общей камере, той, в которую Бориса поместили в первый день его появления в СИЗО, появился новый заключенный, пожилой, маленького роста, совершенно седой. Он негромко поздоровался и сразу пошел туда, где возле окна сидел старый вор, тот, что назвал Бориса оборотнем. Молодой вор с исцарапанным лицом при его появлении встал и отошел в сторону.

– Здравствуй, дядя Вася, – сказал пришедший.

– Здравствуй, Иван, – ответил старый вор. – Вот мы и встретились.

– Начальник не знает, что я здесь.

– Начальник занят, у него проблема какая-то.

– Из-за того черта, что в мою хату пошел?

– Нет, это его личное дело. Слышал, он пьет сегодня с утра. С работы уехал.

– Поэтому меня к тебе перевели?

– Тебе с Салимом нельзя.

– У Салима ночью кипиш был, все поцарапанные ходят. У этого в носу две дырки, – он кивнул в сторону молодого вора.

– У Салима тебе нельзя, – повторил старый вор.

– А у тебя можно?

– У меня можно.

– Понятно. Кто их так подрал?

– Нам не об этом надо говорить

– О чем нам вообще говорить?

– Надо поговорить, – дядя Вася вздохнул, помолчал, потом окликнул молодого, поцарапанного.

– Скажи сделать Ивану белую тропинку.

– Напоследок, – усмехнулся Седой.

– Ничего, – сказал дядя Вася, – так тебе проще будет.

– Какой ты добрый, – улыбался Седой.

– Ты учить меня будешь? – удивился дядя Вася.

Оба замолчали. Принесли дорожку кокса на обложке журнала. Седой привычно не очень шумно втянул. Провел по ноздре большим пальцем.

– У тебя порядок, – сказал он.

– Стараемся как можем, – отозвался дядя Вася.

– О чем ты хотел говорить?

– Ты Альбертика помнишь?

Да, конечно, дядя Вася хотел говорить об этом. Хотя чего говорить? И так все понятно.

Седой знал отлично, что Сильва – дочь этого самого Альбертика. Но знал о ней одну вещь, которой не знал дядя Вася. Никто не знал, а Седой знал. Сильва в авторитете, ссориться с ней нельзя, но все думали, что это из-за дяди Васи с ней нельзя ссориться. А Седой знал кое-что еще.

Седой и сам был не прочь так прогуливаться по крышам ночью, как это имела обыкновение делать Сильва. Но умел только по мелочам портить людям кровь. В восемьдесят первом году сел на четырнадцать лет, но Филон успел ему сказать, что с Сильвой что-то не так. Она слабая стала, болеет и, может, дядя Вася и не станет за нее писаться, а у нее есть деньги. Но Филон думал, что дядя Вася пишется за Сильву из-за того, что она в авторитете.

А Седой знал, как на самом деле было, что Альбертик повесился в камере. И какую роль в этом сыграл дядя Вася. И что именно из-за того, какую роль сыграл дядя Вася, он и пишется за Сильву. А не из-за того, как она гуляет по ночам, потому что про это он не знает.

Дядя Вася был подельником Альбертика по тому делу, которое кончилось убийством беременной тетки. Альбертик пошел на дело обдолбанный, что было неправильно. И это плохо кончилось. И если бы Альбертика раскололи, что при таком убийстве вполне вероятно, то для дяди Васи получалось сильно дорого платить за чужую лажу. Альбертику и так светила вышка, так что он ничего на этом не терял, и поэтому повесился, ну так получилось. В конце концов работа работой, но дядя Вася вообще не одобрял придушение беременных теток. Но после этого дела считал, что за Сильву ему нужно писаться, потому что он должен это Альбертику.

Все это Седой хорошо знал и понимал.

Седой отсидел четырнадцать лет и вышел по звонку. Сел в восемьдесят первом, вышел в девяносто пятом.

Ростова он не узнал и вообще вся жизнь очень сильно изменилась, пока он сидел. Да, кстати, и Сильва сильно изменилась.

Но и сам Седой изменился тоже очень сильно. Он, конечно, пробовал практиковать свои опыты и на зоне, но не слишком успешно. Может, возраст, может, от дома далеко. Мало ли.... И тут такой случай.

Седому оставался еще год до звонка, когда это случилось. Умер один зэк, ну бывает. Ни с того ни с сего начался сильный приступ астмы и зэк задохнулся. Ночью этот зэк приснился Седому и сказал, что все знает. Седой клялся, что ни при чем, но зэк во сне как-то очень ясно объяснил, как во сне не бывает. Он и раньше знал, что Седой колдует, но теперь уверен – это Седой наколдовал, чтобы случился приступ. Седой убеждал, что ничего такого не было, он и в мыслях не имел, у него даже вражды с этим зэком не было, и никакой причины для вражды не было. Но снящийся мертвый зэк втемяшил себе в голову, что Седой его убил. Попробуй переубедить снящегося мертвеца. И после этого сна вдруг Седой понял, что раньше его опыты были детским садом. Вот теперь он понял свою силу. И за год его авторитет очень вырос, а люди делали, что он говорил.

Так бывает у тех, кто пытается практиковать магию. Вдруг неожиданно без всякой видимой причины приходит сила.

У дяди Васи была с Седым старая вражда. Ну не любил дядя Вася этих колдовских заморочек, как-то ему было противно, и он чувствовал угрозу. Такую неправильную угрозу, нечестную, как удар в спину.

Дядя Вася терпел Седого, потому что тот был вор со стажем и прямо воровской закон не нарушал. Ну притрушенный человек, с пауками разговаривает. Хер с ним. Седой знал, что дядя Вася его не очень уважает, и он ничего дяде Васе сделать не может. От этого Седой дядю Васю готов был загрызть зубами.

Вот он вышел, увидел новую жизнь, увидел возможности, которых раньше не было. А почему-то надо согласовывать все с дядей Васей. К дяде Васе не подобраться, а хочется, чтобы кто-то высосал из него кровь. Значит, надо поговорить с Сильвой, она и подобраться может и кровь может высосать. Но оказалось, что Сильва очень изменилась. И кровь высасывать ни у кого не может. Пришлось объяснить, что она теперь будет делать, как Седой скажет. Надо вспомнить, как пьется кровь, иначе Седой сделает ее сожителя, а этого, как он точно знает, Сильва очень боится.

Сильва очень испугалась за своего сожителя и согласилась. Но сказала, чтобы опять стать вампирицей, ей надо съездить в Турцию. Там все это началось. Там есть одно место, и Сильва скоро вернется. И она понимает, кто тут сильней и кого надо слушать. Только нужно поехать в Турцию.

И она поехала.

Но Седой крупно ошибался, считая, что дядя Вася не знает про то, как Сильва раньше ходила по крышам. Оказывается, дядя Вася про это отлично знал. И хотя дядя Вася очень не любил всякие такие вещи, но для нее делал исключение. Исключение, он делал не только из-за Альбертика, а еще по другой причине. Дядя Вася хорошо понимал, что Сильва не просто пытается колдовать, чтобы обманом обойти других. Как это пытался, иногда весьма успешно, делать Седой. А она просто такая, без всякого обмана.

Сильва встретилась с ним перед отъездом, сказала про планы Седого и научила, как закрыться от его нового дара, чтобы Седой и так думал, что все контролирует.

Не осталась она потому, что на самом деле ей не надо было ехать в Турцию, чтобы опять стать вампирицей, а это легко мог с ней сделать именно Седой, только не знал об этом. И она очень быстро исчезла с его горизонта так, чтобы он не мог ее найти. Исчезла, пока он не понял, как на самом деле все обстоит.

Она очень боялась за Гришу, но... пусть не судит тот, кто сам не был в такой ситуации, больше всего боялась снова стать вампирицей. Именно поэтому исчезла сразу. Грише ничего нельзя было говорить и объяснять. Именно потому, что Седой не должен знать, что с Сильвой происходит. А в первую очередь не должен подозревать, что существует какой-то план, отличный от его плана. Что Сильва ведет свою игру.

А она обещала не вести свою игру и не будет. В этом Седой был уверен, так как вот он на улице Энгелься, то есть Большой Садовой, над магазином «Подарки», один в трехкомнатной квартире Сильвин сожитель, беззащитный, как курица в лесу. И в любой момент Седой может его взять руками и сделать с ним все, что Седому придет в его еще сильно изменившуюся в последний период времени, но и до этой перемены уже достаточно больную голову.

Конечно, страшно так оставлять Гришу, но Сильва понимает, если Седой что-то заподозрит, он будет искать и найдет. Найдет нас с Гришей, если мы уедем вместе. А он очень сильный. Седой может контролировать Гришу, дар ему позволяет. И он будет уверен, что Гриша не знает, где я. Потому, что Гриша и вправду не будет знать. И Седой не тронет Гришу, а зачем лишаться без толку такого рычага влияния. Но все это долго не продлится. А я потом сумею Гришу вознаградить за все, что он вытерпел.

Но продлилось дольше, чем она думала.

Влияние Седого сильно выросло, дядя Вася не мог ему помешать. Но Седой контролировать его тоже не мог. Началась война между группировками, один раз дядю Васю чуть не взорвали в машине. Но сам он тоже не смог уничтожить Седого.

В конце девяносто девятого года неожиданно ушел президент. Новая власть потребовала прекратить войну. Это оказалось трудновыполнимым, в конце концов обоих авторитетов арестовали и посадили в СИЗО. Для Седого освободили малую камеру, чтобы он был один. Слухи про его способности просочились из бандитских кругов, быстро достигнув ушей милицейского начальства. А дядя Вася хотел в общую камеру.

В одиночке у Седого случилась странная история. Его дар, так неожиданно пришедший, так же неожиданно ослаб. Он ничего не видел, не контролировал, ничего не мог сделать. И понял, что это конец. Понял и со всем этим смирился. И когда его привели в камеру дяди Васи, спокойно принял это.

– Хороший кокс, – сказал Седой. – Ну и хер. У Салима людей много, спят в три смены. У тебя дышать легче.

– Дыши, – сказал дядя Вася.

– И что ты сделаешь? – спросил Седой.

– Ничего, спать тебя уложу.

– Я засну. Надоело все это.

– Что тебе надоело?

– Делаешь, делаешь, вроде получается. А потом смотришь, оно в воздухе растворилось, как будто не было. Как будто приснилось. Кидаешься, опять делаешь. И хер. То же самое.

– Все так живут.

– Пусть все живут, мне надоело. Только ты как-то аккуратно, чтоб не больно.

– Что ты говоришь?

– Хватит придуриваться, а то ты не знаешь – что?

– Да никто тебя мочить не собирается.

– Хватит брехать.

– Старые дела. Завтра побазарим, все решим, спи давай.

Седой зевнул, поставил кружку с чаем на пол, лег на нары и очень быстро заснул. Дядя Вася поднял кружку, дал молодому вору, тот пошел к крану, вылил чай и тщательно вымыл чашку. Когда он вернулся, дядя Вася сказал.

– Давай, пока он крепко спит. По-тихому.

Молодой склонился над Седым. Поцарапанным своим лицом... Положил ладонь на шею Седого. Седой не проснулся.

Глава 49

Лев Иосифович 2

Лев Иосифович сидел на лавочке во дворе, в котором жила когда-то Лена. Он сам не понимал, зачем пришел сюда. Здесь время остановилось, и только горка птичьего говна на газовой трубе, идущей вдоль стены, стала выше. Вон стоит во дворе новый BMW. Кто-то разбогател. И окна новые вставлены. И дверь новая, красивая. Но говно с трубы убрать, видимо, не пришло в голову. Это не его труба. Это общая труба и общее говно. Въезжать во двор оно пока не мешает.

Что вообще такое происходит? Если Лена погибла, а ты любил ее, это еще не значит, что она какая-то особенная. Бывают всякие совпадения. Ну родит Марина ребенка. Может, надо радоваться, а не паниковать? Почему с ней что-то должно обязательно случиться?

Но ведь уже это началось. Зачем мальчика посадили? Что он, бандит? Сексуальный гангстер какой-то опасный? Обычный вроде мальчик. Следствие идет так, будто нарочно ничего не хотят выяснить, а только все запутать. Экспертизу провели на тему Марининого состояния психики в результате полового контакта в несовершеннолетнем возрасте. Написали – состояние повышенной возбудимости, присутствует фактор беспокойства, страха.

Новый следователь сказал:

– Вот видите?

– Что, вот видите?

– А то, что пострадавшая, типа, пострадала, все-таки.

Страхи у нее и беспокойства.

– Конечно, вы ее парня посадили в тюрьму и удивляетесь, что она о нем беспокоится.

А следователь говорит:

– Не занимайтесь демагогией. У нас есть экспертиза, на нее и будем опираться.

– Ну опирайтесь, что можно сделать?

Он старался помочь мальчику, подключил своих знакомых, но знакомые по очереди сказали одно и то же, только разными словами. Что помочь можно, но это не просто, что они попробуют еще сделать то и то. Поговорить с тем и тем. И тогда...

Но Лев Иосифович видел, что надежды, которые они пытаются внушить себе и ему, это призрачные надежды.

Вон ее окна.

Итогом всех этих рассуждений являются одни вопросы, остающиеся без ответов. Вообще-то фактор беспокойства присутствует и у Льва Иосифовича, причем достаточно сильный, хотя его и не совращали в отрочестве. «Жаль, что не совращали», – подумал он. Кайфа никакого, а фактор беспокойства все равно есть.

Очень жарко, двор был совершенно пустой, залитый солнцем. Ни одного человека, кроме самого Льва Иосифовича. Вдруг дверь рядом с бывшими ее окнами распахнулась, и вышел мальчик лет семи. В руках у него был фотоаппарат. Он пошел от двери прямо к Льву Иосифовичу, сидящему на скамейке. Стал перед ним и рассматривал его с любопытством, как будто в Льве Иосифовиче он увидел что-то интересное.

– Что ты хочешь, мальчик? – спросил Лев Иосифович.

– Хочу тебя сфотографировать, – сказал мальчик.

– Зачем тебе? – Лев Иосифович как-то без энтузиазма отнесся к идее фотографироваться.

Мальчик же смотрел серьезно, спокойно, и фотографирование Льва Иосифовича по всей видимости казалось ему делом совершенно естественным.

– А ты в гости тут пришел? – спросил мальчик.

– Ну... можно так сказать, – Лев Иосифович стал вставать с лавки, но мальчик сделал такой задерживающий жест ладошкой, и, так и не получив окончательного разрешения, нажал все-таки на кнопочку.

– Понимаешь, – сказал мальчик, – я во дворе всех уже сфотографировал. А ты тут не живешь, поэтому я фотографию тебе не отдам.

Фотография к этому времени вылезла из верха фотоаппарата, мальчик помахал ею, чтобы она хоть немного подсохла, и отдал в руки недоумевающему Льву Иосифовичу.

– Ну до свидания, – сказал мальчик. Повернувшись, он подошел к двери, из которой вышел пару минут назад, и скрылся за ней. Лев Иосифович оглядел зачем-то пустой двор, встал, и только тогда посмотрел на фотографию.

Фотография была совершенно обычная, большая, из детского игрушечного аппарата. Еще даже не просохшая до конца. На ней Лев Иосифович чуть наклонился вперед, собираясь встать с лавки. Рядом с ним на лавке сидит Лена. В летнем платье, которое Лев Иосифович отлично помнит. Она смотрит со снимка прямо ему в глаза и улыбается счастливой улыбкой. Причем явно выглядит старше, чем в год, когда погибла. Как будто все это время, все эти годы, пока Марина росла, Лена тоже была живая, и стала естественно старше. И смотрит она с фотографии совершенно как живая. Как будто этот снимок – окно в другую реальность, где...

Лев Иосифович оглянулся, посмотрел на лавку. Там, конечно, никого не было. Он кинулся к двери, за которой исчез мальчик. Дверь не была заперта, за ней он увидел три стершиеся деревянные ступени. И две двери на площадке. Обе обитые темным дермантином. Очень давно обитые. Лев Иосифович позвонил в первую. Которая когда-то была Лениной дверью. Открыла баба лет семидесяти в переднике.

– Извините, – сразу, не дожидаясь ее вопроса, сказал Лев Иосифович, – я ищу мальчика, который только что был на дворе. Мальчик лет семи с фотоаппаратом.

– Нэчбго нэ чутэ, – ответила баба, – нэ ма ныкого.

Появилась другая женщина помоложе. Лет около шестидесяти. Довольно крупная.

– Нету тут никакого мальчика, – сказала она довольно враждебным тоном. Как будто наличие мальчика уличало бы ее в чем-то плохом.

– Может, он живет в другой квартире? Я его только что видел во дворе. Пожалуйста, – попросил Лев Иосифович, – помогите мне его найти.

– Я вам русским языком говорю, – слегка надвинулась женщина, как будто собираясь помешать Льву Иосифовичу ворваться в квартиру, – нет тут никакого мальчика. Вообще в доме нет.

– Но я его только что видел во дворе, – сказал еще Лев Иосифович.

– И что, понравился? – ехидно спросила женщина, – Мальчика ему.... Иди отсюда, педофил!

И дверь с грохотом захлопнулась перед носом Льва Иосифовича.

Глава 50

Свидание в СИЗО

Свидание с Борисом Тамаре Иевлевой разрешили, это было заслуга адвоката. Он решал вопрос с начальником СИЗО Егоровым. Адвокат думал, что тут имела значение некоторая сумма денег, переданная через доверенное лицо.

Начальник СИЗО думал, что, скорее всего, по-любому надо будет делать этого ссыкуна окончательно, как только начальство доведет свое решение, потому что нельзя же в конце концов допускать такое бесконтрольное явление на важном участке. Ну и хер с ним, пусть в последний раз на мать посмотрит. Не звери же все-таки.

Тамара Иевлева была уверена, что закон просто в этой ситуации на ее стороне. А Борису нравилось думать, что это летучие мыши как-то помогли, сделали ему такой подарок. Хотя он понимал, конечно, что на самом деле это не так.

Она ждала в комнате, предназначенной для свиданий с заключенными. Дверь открылась, зашел Борис и за ним солдат-конвойный. Борис сиял. Он не мог обнять маму, поцеловать, он знал, что это не разрешено. Вдруг она тайком сунет ему наркотики, нож или веревочную лестницу. Не положено. Но нельзя запретить радоваться свиданию с мамой, да правила этого и не запрещают.

Какая же она красивая, необыкновенная. Ее лицо тоже светится радостью, ноль паники, растерянности, как будто они встречаются не в тюрьме, а, например, в маленьком скверике рядом с университетской библиотекой, где они недавно сидели на лавочке и разговаривали про летучих мышей.

– Мама, ты отлично выглядишь, – начал Борис, – у меня тоже все отлично.

– Ты скоро выйдешь, – говорит она, – папа разговаривал с прокурором. Этот абсурд не может продолжаться долго.

– Конечно. Конечно, я выйду. За меня вообще не беспокойся. Я в отдельной камере, кормят нормально, передачи твои получаю, только дождаться, чтобы следователь разобрался. Михаил Георгиевич все правильно написал, вообще он отличный адвокат. Если просто учесть все обстоятельства, то нет никакой причины для уголовного преследования. Вообще, мама, я хочу извиниться перед всеми вами. Из-за меня у всех такая проблема.

– Сын мой, – ответила она, улыбаясь, – ты намного меньше виноват, чем тебе представляется. Я познакомилась поближе с твоей девушкой, она мне очень понравилась. Молодые люди встречаются, между ними возникают отношения, это нормально. Но ваши отношения оказались намного более серьезными, чем тебе казалось с самого начала.

– Мам, если честно, они мне с первой минуты показались очень серьезными.

– Так что извиняться не за что.

Все понятно, но как-то немного драматично. Чтобы разрядить обстановку Борис по своему обыкновению изображает придурковатого парнишку.

– Ну мать, – говорит Борис, – куды с детем-то? Надо жениться, ничего не поделаешь.

Как его спросить? Нельзя же просто так – что случилось в общей камере? Но по ощущениям вроде все в порядке. Он точно не испуган. Никаких травм ни физических, ни психических нет. Но изменился сильно.

– Приходили мальчики, твои сокурсники, Витя и Сергей. Там все возмущены, даже какую-то акцию протеста готовили, но я упросила их этого не делать. Адвокат категорически сказал, никаких акций, это только будет во вред. У бабушки и дедушкой тоже все нормально, все ждут не дождутся, когда ты выйдешь. Катя с Мариной подружились. Мы в постоянном контакте со Львом Иосифовичем. Марина чувствует себя отлично, никаких интоксикаций, вообще никаких патологий. Ты же понимаешь, что я бы увидела.

Да, теперь Борис очень хорошо понимает, она бы, конечно, увидела. Теперь и он видит намного больше. Например, что мама не просто одарена какими-то не вполне понятными способностями что-то там чувствовать, разогревать руками и так далее. А что мама и сама может кого-то такими способностями наделить, если захочет. Мама не блуждает в ночной темноте, она – сама эта темнота. Поэтому она ночью видит, как днем. Но и днем она может видеть звезды и Луну, и действительность вокруг нее складывается в понятный смысл. И прав был адвокат, хотя он ничего ни про маму, ни про меня не знает. Не надо от мамы ничего скрывать. Мама, во-первых, и так все видит, а во-вторых, она вообще не из пугливых, в панику точно не впадет. И она понимает, что со мной происходят разные вещи, которые раньше не происходили, и намного больше меня знает о природе этих вещей. У мамы есть что-то общее с ночью вообще. Ночь – это существо, и у мамы с этим существом какая-то родственная связь. И у меня это от нее. Ведь мой летучий народ, который сделал меня своим царем, они, в сущности, не что иное, как сгустки ночной темноты. Вот бы одеть маму в платье из черного шелка, на котором ярко светились бы звезды, целые туманности, целые галактики, чтобы все это сияло и мерцало, а в волосах на заколке бриллиант каратов на... не знаю на сколько, я в каратах не разбираюсь. Но большой. Чтобы он искрился. И папа в своем черном костюме отлично бы смотрелся рядом с ней. Не потерялся бы на ее фоне. У папы тоже есть сила, но она имеет совершенно другую природу. Мама любит папу очень нежно. Он самый счастливый мужчина, но он и стоит того. Мама мне хочет что-то сказать, но не говорит, значит, еще не время. Она все скажет, когда нужно будет.

Она смотрела на сына и уже видела перед собой не того милого мальчика, обычного ребенка, никак не унаследовавшего природу своего настоящего отца, да и ее самой. Нет никакой надежды на то, что он будет такой как все. Нет на это никакой надежды. Царь маленьких летающих зверьков, для него разные реальности открыты так, как если бы это была анфилада комнат, через которую он привык ходить в обе стороны. Он понимает это и совсем не боится. Уже привык. Здесь? В тюрьме? Игорь сказал, его здесь охраняют. Но разве они могут сюда проникать? Вообще, как это происходит? Кто конкретно и как его охраняет? Это вопрос, который ее очень беспокоит. Насколько охрана надежна? Потому что она хорошо теперь понимает, что опасность, которая ему грозит, не исходит от прокуратуры и вообще органов исполнительной власти. Это что-то другое, как-то связанное с преследующими Марину очень странными блондинами. Это та плавающая в воздухе гадость, которую, конечно, почувствовали поданные Бориса, ведь это их воздух. Это то, о чем говорила она Жене тогда ночью на балконе. Когда он сказал, чтобы его не сбрасывали со счетов, и что он тоже на что-то сгодится. Конечно, сгодится, без него это все вообще бы смысла никакого не имело. Для нее, по крайней мере. Но сейчас надо понять, насколько надежна охрана, о которой говорил Игорь. Ведь это не просто охрана от других заключенных, а от силы, которая их может направлять, может влиять на тюремное начальство. И перемены тоже таят в себе опасность. Борис теперь не боится того, чего боятся все живые существа, он может по неопытности думать, что не важно, с какой стороны попадать в анфиладу, если комнаты и так те же самые. Совсем не те же самые. Он может не чувствовать этого достаточно хорошо. Проявить беспечность, легкомысленность там, где требуется самая большая собранность.

Солдат, присутствующий при свидании, удивлялся, почему они не разговаривают, а сидят и друг друга рассматривают. Что, давно не виделись? Мама волнуется, не похудел ли? Так вроде плохо не выглядит. Странные люди.

– А если тебя опять захотят поместить в общую камеру? Может такое быть? – спрашивает она.

– Не думаю, – отвечает он, – нет, этого точно не будет. – Мы со своей стороны... Михаил Георгиевич говорит... – Мама, мне точно ничего не угрожает. Есть кое-кто, кто меня очень любит. Он меня не даст в обиду.

«Кто это его очень любит, – думает солдат, от скуки слушающий разговор. – Может, вор в законе его любит? Тогда, конечно, не даст в обиду, но зачем об этом маме рассказывать?»

– Мама, ты его помнишь, конечно... – улыбается Борис.

«Наверное, не вор в законе, откуда бы она его помнила? А, может, она при делах? Может, она знает этого вора? Тогда – конечно. Сама понимает, такая жизнь. Что-то за что-то. К тому же никто от этого еще не умирал. Видно, опытные люди. Кто этой жизни не знает – не поверит, рассказывать бесполезно. Сколько там времени, не пора еще? Надоело это стояние и слушание всякой херни. Вообще поесть бы неплохо. Перекусить чего-нибудь. Еще минута и все. Та можна и сейчас уводить».

Она смотрела, не веря своим глазам, как с пола на стол запрыгнул Рыжик. Выглядел он совершенно как живой. Очень ей обрадовался, подошел по столу к ее руке, лизнул палец. Ощущение шершавого языка вполне реальное. Она не могла его погладить по спинке, солдат бы решил, что тут что-то неладно и прекратил свидание. Она сделал это мысленно. Рыжик выгнулся, задрал хвост кверху и замурлыкал. Так громко, что она подумала, как бы солдат не услышал. Но солдат ничего не слышал, занятый своими мыслями. Рыжик прошел по столу, повернул, прошел мимо счастливо улыбающегося Бориса, который отлично понимал, что и мама видит кота и очень ему рада.

Она вдруг подумала, что с точки зрения ситуации, в которой появились все эти новые обстоятельства, происходящее с Борисом перестает выглядеть так уж абсурдно.

– Свидание закончено, – сказал солдат.

Она видела, когда Борис выходил, кот очень ловко прошмыгнул за ним.

Глава 51

Виктор Петрович. Катастрофа

Катастрофа грянула как гром среди ясного неба.

Только что, еще утром Виктор Петрович смеялся над объявлением в газете «Из рук в руки», которое предлагало услуги колдуна и чародея. В частности, по любовным делам и по части здоровья. Газету он взял в продовольственном просто так, из любопытства. И вот он сам уже готов бежать к этому колдуну, потому что обычная медицина больше не помогает.

Она, наверное, ошиблась, вернее, она точно ошиблась. Письмо явно не предназначалось ему. Она никогда не называла Виктора Петровича Котиком и обращалась к нему на «вы». И к гулянке на Доломановском, о которой она вспоминала в письме, Виктор Петрович не имел никакого отношения. На присланных фотографиях, кроме нее был еще мужчина, и это был точно не Виктор Петрович. Это был молодой человек, судя по длинным очень красивым ногам, гитара-бас из рок-группы «Стрелы Севера». Про встречу с ним на Зеленом острове девушка однажды писала Виктору Петровичу. Вересковая пустошь стоит в огне, вспомнил Виктор Петрович стихи этого длинноногого. Но вот фотографии, и уже не вересковая пустошь стоит в огне, а сам Виктор Петрович. На последней фотографии она сама, без лифчика, смотрит так грустновиновато, прямо Виктору Петровичу в глаза. Бросился он на Пушкинскую гулять с собакой, не помогло.

Было очень жарко, Виктору Петровичу как назло все время попадались очень красивые девушки, одетые в легкие просвечивающие платья. Немного помогало, что смотрели они на Виктора Петровича без выражения или не смотрели вообще. Бесстыжее яркое южное солнце делало ткань их платьев совершенно прозрачной, было отлично видно, какое у них там стройное, нежное и красивое все. Эта одежда не говорила – кричала. Оторвись от компьютера, козел! Закрой эту свою дебильную игру. Вылезь из-под Лады, которой давно пора на металлолом. Положи гантели, с ними ты выглядишь еще глупее, чем без них. Отложи гитару, звуки, которые ты из нее извлекаешь, мучительны для окружающих. Брось калькулятор, и так ясно, чем закончится твой тупой бизнес, бедные твои родители, что ты там еще сегодня перепродал? И посмотри на меня. Мне девятнадцать лет. Лучше меня ничего нет на этой планете.

Но монолог этот совершенно не предназначался Виктору Петровичу. И ему в конце концов стало только хуже. Он вспомнил фотографию, от которой убежал на улицу, понял, что эта мысль – бежать – была наивной. Когда он вернется, фотография будет на том же месте.

И еще он понял, что самая откровенная часть человеческого тела – это глаза. Это их надо закрывать, в них вся стыдная правда. Но как их закрыть? Человек так устроен, ему надо смотреть, он не может ходить с закрытыми глазами, а, значит, и всю эту очень стыдную правду о нем, о ней... увидят другие.

Он открыл дверь ключом, отцепил поводок, налил собаке свежей воды. Сел в кресло и понял, что не может... не может жить. Что он сейчас заплачет.

Тогда он взял таблетки, выписанные доброй врачихой, и проглотил сразу четыре штуки. Запил водой. Подумал. Проглотил еще одну. Запил водой. К столу с компьютером не подходил. Прилег на диван. Стал рассматривать потолок.

Когда он проснулся, была уже ночь. Рубашка на Викторе Петровиче намокла от пота. Он надел другую.

Пришла собака, принесла в зубах поводок. Виктор Петрович разозлился. Сколько можно ссать?! Причем какой-то частью своего сознания он понимал, что не прав. Что гулял он часов десять назад, что по-хорошему собаке неплохо уже и поесть, да и ему самому не помешало бы.

Но он проспал все это время, было ему по-прежнему очень плохо, член ныл, в животе мутило, вдруг он понял, что улица Пушкинская осточертела, перспектива опять оказаться на ней, жутко жаркий поздний вечер, свет фонарей... все это вызывало у Виктора Петровича глубокую тоску.

А что делать? Собака старая, нассыт на полу. И будет совершенно права. Надо идти. Никому перепоручить это дело нельзя.

На улице он не мог пробыть долго. Ноги дрожали, голова кружилась. Как же раньше Виктор Петрович не замечал, что плитка, которой вымощен бульвар, потрескалась, лежит неровно, идти по ней неудобно и противно. Он посмотрел на дом, кое-где в окнах был еще свет, но в основном дом спал. На балконе этажом выше балкона самого Виктора Петровича, то есть у Гущиных, он заметил две горящие точки, там кто-то курил.

Вдруг раздался дикий грохот с неба, над улицей пролетел вертолет, он стучал так, будто это была гигантская стиральная машина, на лету работающая в режиме центрифуги, выжимающей белье. Виктор Петрович чуть не упал от неожиданности и силы звука. Собака уже тащила его домой. Она отлично понимала, что происходит с хозяином. Прямо перед проходом со двора она присела на траве и тут же потащила Виктора Петровича назад.

Зашли в лифт, Виктор Петрович нажал кнопку этажа. Когда лифт остановился, Виктор Петрович оказался на лестничной площадке и пошел к своей двери. Лампочка светила тускло. Виктору Петровичу дверь от собственной квартиры показалось какой-то странной, и он даже не очень удивился, когда оказалось, что ключ не лезет в замочную скважину. Это бывает иногда, надо просто вставить его правильно. Во-первых, не вверх ногами, во-вторых, более... нет, все равно не лезет. Собака почему-то тянет к ступенькам, стой на месте! Спокойно, еще попробовать... Не хочет входить ни за что. И как быть? Ночевать на лестнице?

И тут вдруг дверь сама распахнулась. На пороге Виктор Петрович увидел соседку сверху, Тамару Борисовну. Она было очень странно одета. Какая-то ни то мантия на ней, ни то хрен знает что. Из блестящей очень мягкой на вид и очень черной ткани. На этой ткани то ли вышиты, то ли как-то иначе прикреплены звезды, но ужас в том, что звезды совершенно настоящие, целые созвездия и туманности, и все это сияет и переливается, а в волосах у соседки огромный драгоценный камень, брильянт, как догадался Виктор Петрович. За спиной у нее на стене зеркало, что тоже странно, так как у Виктора Петровича в коридорчике зеркала нет. И еще там на вешалке куртка, и эта куртка не Виктора Петровича. И вот в зеркале он заметил, что и со спины у соседки все платье в сияющих скоплениях звезд. Причем выглядела она в этом всем совершенно естественно и невероятно красиво. Рядом с ней стоял немолодой мужик, которого Виктор Петрович раньше видел в подъезде. Но теперь мужик был одет в форму офицера НКВД как тот полковник, который когда-то в незапамятные времена кричал на Виктора Петровича по поводу вагонов и грозил расстрелом. Виктор Петрович еще успел отметить отлично начищенные высокие сапоги и тщательно выглаженные галифе.

Очнулся он уже теперь точно в своей комнате, на диване.

Над ним склонился врач в белом халате, на полу возле дивана стояли носилки. На столе два пустых шприца и какие-то ампулы.

– Пришел в себя, – сказал врач кому-то. – Давай его в машину, и капельницу...

Соседка успела переодеться, она была в обычном платье. Тот мужик тоже уже был в джинсах, а не в галифе.

– Мы присмотрим за собакой, – сказала соседка, – а куда вы его отвезете?

– В ЦГБ, в реанимацию, – ответил врач, – я ваши данные передам в отделение. Спасибо за помощь.

Виктора Петровича аккуратно переложили на носилки. Больше всего он боялся, что монитор компьютера оживет и все увидят ее.

Но этого не случилось. Когда через два дня Виктор Петрович вернулся домой, монитор так же надежно показывал заставку с летящими на Виктора Петровича звездами. Ему было очень грустно, переписка с девушкой возобновилась, а тело опять вышло из-под контроля. И он решил обратиться все-таки к колдуну по объявлению в газете «Из рук в руки». Может, колдун поможет, раз таблетки больше не действуют?

Глава 52

Лев Иосифович 3

В тот день, когда его сфотографировал мальчик во дворе на Кировском, Лев Иосифович сразу на Большой Садовой зашел в магазин, купил конверт из плотной бумаги и положил в него фотографию. Пришел на работу, в своем кабинете достал фотографию из конверта. Он был почему-то совершенно уверен, что Лена исчезла за то время, пока он шел. За эти десять минут. Но он оказался не прав.

Она была в своем любимом сером платье и в босоножках. Босоножки, как и все ее вещи он роздал, вернее поручил это сделать Жанне Саркисовне.

Лена смотрела на него с фотографии так, как будто понимала, что настоящий Лев Иосифович находится перед, а не внутри фотографии на скамейке, слева.

Так часто бывает, вы смотрите на фотографию, ваше подсознание оживляет образ, который вы видите. Потому, что с ним связаны воспоминания, переживания и так далее. Особенно, если это очень близкий вам человек. Тем более в случае Льва Иосифовича, для которого этот человек был более близкий, чем он сам для себя. Но...

Но!!! Это было иначе, она действительно была совершенно живая на фотографии. Невозможно? А что, если душа может вселяться в неживые предметы? Так, как в живые? Разве, стоя перед, например, святым образом, человек не испытывает ощущения, что картина перед ним – живая? А разве само общение с образом, молитва, просьба, целование, не есть косвенное подтверждение, что ты считаешь образ живым?

В случае же с этой фотографией ситуация еще более красноречивая. Некоторые святые иконы появились понятным способом, их написали иконописцы. Но были образы, явившиеся, ненаписанные. Присланные? Переданные чудесным образом из другой реальности? А тут вообще все очень понятно и именно поэтому совершенно невозможно. Мальчик сделал фотографию. Фотографировал одного человека, а на снимке двое. Все четко, ясно и абсолютно невозможно.

Сколько лет бы ей было сейчас? Она пятьдесят шестого года рождения. Сейчас ей было бы сорок четыре года. В восемьдесят восьмом, когда это случилось, ей было тридцать два. Если она не могла появиться вообще на фотографии, то что можно сказать о том, что она стала старше за годы, когда ее не было в живых? Что можно сказать? «Не может быть» в квадрате? Или, если это и так не может быть, то почему «в квадрате» еще более не может быть? А не наоборот? Минус на минус дает плюс.

Лев Иосифович взял из пачки бумажную салфетку, тщательно вытер слезы, бросил салфетку в корзину из металлической сетки, стоящую под столом. Позвал Жанну.

Вошла Жанна, принесла кофе.

– Показать тебе что-то? Это меня сегодня мальчик во дворе на Кировском сфотографировал.

Жанна отреагировала соответственно своему темпераменту. Вскрикнула, бросила фотографию на стол и выбежала из кабинета. Лев Иосифович посидел немного, отпил кофе и пошел смотреть, что с Жанной, не нужна ли ей какая-нибудь помощь. Жанна сидела за своим столом, в руках у нее были какие-то счета, на которые она смотрела, так, как будто не понимала, что с ними делать. Руки ее тряслись. Лев Иосифович налил воды в стакан, протянул ей.

– Жанночка, это ничего, выпей воды.

Жанна послушно отложила счета на стол, взяла стакан и выпила его весь до капли.

То есть как это – ничего? Так-таки – ничего?

С утра Жанна Саркисовна была в клинике, в которой наблюдался Лев Иосифович. Она там вписана в историю болезни, как доверенное лицо, которое врачи проинформируют, если информирование самого больного сочтут нежелательным. Уже то, что ей позвонили и попросили прийти, не сулило ничего хорошего. Врач спросил, кем Жанна Саркисовна доводится больному. Ага, никем, просто друзья. Понятно. И стал ей рассказывать про результаты исследований, вселяющие определенное беспокойство, довольно обоснованное беспокойство. Сказал, что необходимо сделать МРТ, так как все подозрения по поводу онкологии необходимо исключить. Или, к сожалению, подтвердить. Чем раньше, тем лучше. Жанна Саркисовна внимательно слушала и смотрела на врача как кролик на удава. Она записала Льва Иосифовича на исследование и вышла в шоке. Врач сказал, что уверенности у него нет, волноваться преждевременно, но лучше провериться как можно скорее.

Всю дорогу до офиса Жанна Саркисовна успокаивала себя. Наконец ей удалось взять себя в руки. Она пробовала начать работать, когда вернулся Лев, позвал ее в кабинет и показал фотографию. Не удивительно, что нервы у нее не выдержали.

Вечером Лев Иосифович сказал Марине:

– Посмотри на это фото, узнаешь женщину?

Марина посмотрела на фотографию, улыбнулась и сказала:

– Да это же мама. Почему мы так редко говорим о ней?

Она смотрела на фотографию, улыбалась, куда девался ее обычный мрачноватый взгляд.

– Ладно, дай мне сигарету, я же знаю, что у тебя есть. Марина достала из сумки сигареты, протянула пачку, чиркнула зажигалкой. Смотрела, как Лев Иосифович затягивается, пускает дым.

– Чем меньше мы будем говорить о ней, тем лучше. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. Да и как говорить? Смысл, и то сомнительный, имеет разговор, если собеседник может внести что-то новое для меня. А так... я представляю эти разговоры.

– Ты вообще железный.

– Я, как планета Земля, у меня внутри расплавленное железо, – по лицу Льва Иосифовича тоже проскользнула улыбка, довольно, впрочем, тусклая.

– Но наружу не проливается, – тут же прокомментировала Марина, продолжая рассматривать фотографию.

– Обычно люди помнят себя с четырех лет отрывочно, а более связно лет с пяти. Тебе было три года и два месяца. Ты бы могла помнить ее по фотографиям, но они все или обесцветились, или потерялись. Их и было-то немного. Я не любитель фотографировать. Только теперь я понял, что с ее фотографиями что-то все-таки странное произошло. Не осталось ни одной. Ну вот, теперь есть одна. Если она тоже не поблекнет.

– Не поблекнет, – заверила Марина, – и перестань курить, ты же не получаешь кайфа. Дай мне.

Она забрала сигарету у Льва Иосифовича, затянулась, Лев Иосифович подумал, что уж она-то получает весь положенный от курения кайф.

– Понимаешь, – сказал Лев Иосифович, – когда я увидел эту фотографию, я испугался, что расплавленное железо польется из меня наружу. Что это вообще такое?

– На Кировском в мамином дворе? Мальчик сфотографировал? – спросила Марина.

Лев Иосифович вскочил с кресла.

– А ну быстро все рассказывай!

– Да, – кивнула головой Марина, – раз тебя сфотографировали, значит, время пришло.

Она слезла с дивана, подошла к Льву Иосифовичу. Восьминедельная беременность уже была немного видна по причине исключительно миниатюрных размеров тела. Ее голова была как раз на уровне груди Льва Иосифовича. Обняла его, прижалась и тихо сказала:

– Я сама только на днях узнала, мама мне все рассказала. Папа, ты самый храбрый еврей на свете. Ты ведь не испугаешься?

Глава 53

Рассказ Марины Шульман. Высадка

Их было только двое, мужчина и женщина. Модуль проходил по дальней орбите очень красивой планеты.

Время эксплуатации модуля подходит к концу. Здесь на этой орбите должен ждать сменный. Но он не отзывается на сигналы. И на орбите его нет. Его необходимо найти.

Чтобы найти модуль, надо покинуть орбиту. Сколько времени потребуется на поиски, неизвестно.

Женщина беременна. Это, можно сказать, их свадебное путешествие. Конечно, это и работа. Район довольно пустынный, сюда мало кто заходит. Поэтому посылают для контроля не зонды, а пилотируемые корабли. Мужчина и женщина – операторы пилотируемых модулей. Они подали документы. Это была обычная практика, многие так поступали. Все проходило в штатном режиме. Но куда делся сменный модуль? Так не бывает, чтобы модуль не отзывался.

Высадиться можно в соответствии с принятой процедурой. Их двое, а капсул четыре. Две для двух человек. Две с аппаратурой и аккумуляторами можно послать в район высадки. Но использовать это надо осторожно. Планета населена относительно густо, сразу несколько человеческих цивилизаций. Достаточно развитых, чтобы отличить свою техническую культуру от чужой. Это фактор риска очень серьезный. Местные постараются умертвить пришельцев.

Но оставаться на модуле и лететь дальше еще опаснее. Маршевый режим не включится. А режим обычного околопланетного движения недостаточен для космической навигации. Передвижение с такой скоростью занимает века, жизни не хватит, чтобы доплыть хоть куда-то.

У нее есть большие шансы сойти за местную. Она очень похожа на женщин с этой планеты. Утолщение на черепе, характерное для ее расы, очень незначительно. Под волосами вообще не видно. Вот у мужчин дело обстоит иначе. Гребень тоже начинается у лба, небольшую часть его волосы вообще не прикрывают. И он сразу широкий. Это очень бросается в глаза.

Долгое время, проведенное вместе на небольшом пространстве, делает процесс общения очень внешне скупым. Функции каждого просты и понятны для другого. Границы личного пространства почти исчезают. Это не вызывает психического дискомфорта, стегирийцы способны переживать телесность свою и своего партнера, как будто это одна, а не две телесности. Никто в космосе не умеет любить так, как они. Это очень острое чувство близости, оно компенсирует тяжелое ощущение протяженности времени. А полет, даже в маршевом режиме, продолжается очень долго. Два сознания начинают функционировать как одно, слов нужно все меньше. Двое существ открыты друг другу. И космос везде одинаков. Такая же бесконечная равнина темного пространства, как и та, что открывалась далеко позади, где модуль отделился от станции и лег на курс. Соотношение Стегирии и мироздания очень похожее здесь и там. В обоих случаях что-то вроде дома на берегу океана. А здесь есть все необходимое, чтобы родился и жил ребенок. Не все стегирийцы приходят на свет в космосе, но как раз и она, и он родились на модуле.

Отсутствие сменного модуля в заданном месте – ситуация совершенно экстраординарная. Оператор не может покинуть модуль до тех пор, пока нет ясной информации, когда и кто прилетит за ними. Женщине придется высадиться на поверхность планеты самой. Он потом легко найдет ее, процедуры четко обозначены, необходимые средства связи работают на любой планете. Ей оставаться на модуле опасно. Они оба это понимают. Он должен остаться и выяснить, что произошло с запасным модулем. Может, это ситуация как раз из тех, какие они должны выявлять? Для этого и организуется патрулирование таких уголков космоса. Если эта неординарная ситуация вызвана действиями других космических аппаратов, управляемых не стегирийцами, с неясными, не выявленными намерениями, то женщина, которая вот-вот родит, не может находиться на борту модуля. По инструкции ее место – внизу на поверхности планеты. Возможности женщины адаптироваться к условиям этой планеты вполне достаточны для безопасного ожидания. Там есть все необходимое, чтобы ребенок нормально появился на свет.

Они оба понимают это. Она совершит посадку в северном полушарии. Там сейчас спокойно, нет военных действий. Ей окажут помощь. Она сможет жить с ребенком долгое время, пока за ними не прилетят.

За это время он установит, что произошло с модулем, будет на связи с операторами, которые в пути.

Если с ним что-то случится, он сможет взять второе тело, которое будет на прилетевшем корабле.

Это стандартная процедура – выращенная на основе сканированных данных копия тела, совершенно живая, спящая, готовая проснуться, как только с ней соединится, покинувшее старое умершее тело его психическое «я». То, что на Земле называют душой. Стегириец может оставить свое тело, если оно разрушено. Выращенное «запасное» тело даже в чем-то лучше оставляемого, оно идеально сбалансировано, даже основные цепочки связей в головном мозге воспроизведены. За несколько месяцев можно полностью освоиться в новом теле. Это умение вырабатывается многолетними тренировками, которые составляют важную часть воспитания стегирийцев. Навык проснуться в новом теле и навык адаптации к нему. Для него и для нее новое тело будет на корабле, который уже лег на курс и идет к ним. Но для ребенка второго тела нет. Он еще не родился, нет возможности произвести сканирование.

Человек, которого ты любишь, должен быть близко. Ты привык к этому. К ощущению, что он – рядом.

Сюда уже выдвигаются модули с четырех баз. Но нужно время, чтобы добраться до такого отдаленного уголка. Мужчина пока поищет потерянный модуль, осмотрится, соберет данные. Когда корабли обнаружат и устранят факторы, которые привели к нештатной ситуации, женщина сможет вернуться на один из них.

Теперь самое трудное. Все готово, надо лечь в капсулу и отлететь к планете, которая видна внизу. Оставить его одного. Тут, на модуле, срок эксплуатации которого подходит к концу.

Это единственно правильное решение. Надо это сделать. Он обнимает ее, конечно, они встретятся, и времени до этой встречи пройдет не слишком много. Теперь без задержек, без слов, которые не нужны. Не причиняя ненужной боли ему и себе. Он улыбается, машет рукой. Все, люк капсулы закрыт. Старт.

Уже при самой поверхности планеты капсула совершает специальный маневр на случай, если бы радары военных засекли ее. Она приземляется довольно далеко от того пункта, где военные последний раз могли ее видеть. Лучшее место для капсулы – это пещера, вход в которую находится под водой. Люди редко знают о таких местах. Конечно, еще на орбите такое место было выбрано. Капсула ныряет в озеро, входит в просвет между скалами, вплывает в пещеру, поднимается на поверхность.

Женщина обследует пещеру. Нет никаких коридоров. Каменный мешок. Подводная часть его довольно длинная. И узкая. Вряд ли кто-то из местных жителей знает об этом месте. Ее одежда похожа на ту, которую носят женщины в этой части планеты, хлопок хорошо известен стегирийцам, как и одежда из хлопковых волокон. Обувь из пластика. Не слишком отличается от земной. Теперь нужно поесть. Еда в специальных упаковках. Нужно съесть столько, чтобы ей и ребенку хватило на много часов.

Из пещеры она выбралась очень легко. Несколько метров под водой. Летняя ночь. Платье скоро высохло. Надо подождать светлого времени суток. Чтобы все выглядело естественно. Остановить машину на дороге. У стегирийцев тоже принято подвозить пешеходов.

Приехать в город. Найти больницу. Те несколько слов, которые необходимы, чтобы объясниться, она знает. Нужно родить. Потом найти оплачиваемое занятие и ждать, когда можно будет покинуть эту планету.

Прошло около двух недель, в коридоре родильного отделения Багаевской районной больницы состоялся между медсестрами такой разговор.

– Слышь, Нинка... та, что поступила в импортных тапочках. Чернявенькая. Что, Васильевна говорит, из табора сбежала. Родила сегодня ночью, представляешь? Я пришла ее в родильный зал забирать, а она лежит, грудью кормит. Сама пуповину перерезала, ножик у нее. Сама все прибрала, перестелила матрас на другую сторону. А дитя такое страшное, голова какая-то странная. Вера Петровна ее успокоила, говорит, у младенцев бывает. Потом черепные кости на место станут. Сама родила, никто и не слышал.

– Так у них что? Они ж как кошки. Где прихватило, там родила. Завернула в платок и пошла своей дорогой. Ни тебе осложнений. Ни тебе разрывов... ничего.

– Не говори. Дикие люди, что возьмешь?

Женщина без документов, говорит с трудом, не сообщает, откуда она, где ее родственники, отец ребенка... Может случилось что-то такое, от чего шок. Медсестра сказала, что цыганка. Врач решил, роженица сама ей сказала. Так и записали, выдали документы.

Женщина кормила ребенка грудью. При осмотре врач не нашел патологий, заслуживающих медицинского вмешательства. Маленькая очень, так и мама тоже маленькая.

На руке пластмассовый браслет, цыганки любят украшения. Интереса браслет не вызывает. А на орбите знают, где она. Капсула приспособлена для перемещения с ребенком. Преодолеть подводный тоннель с ребенком можно. Она знает, как это сделать. Надо вдохнуть побольше воздуха, и часть его вдуть под водой в рот ребенку. Все это не трудно. Но сигнала для выхода на орбиту пока нет.

Глава 54

Рассказ Марины Шульман. Обратная сторона Луны

Он получил сигнал, что высадка там внизу на поверхности планеты прошла штатно. Модуль как раз входил в тень естественного спутника. Это небольшая планета, всегда обращенная той же самой стороной к Земле. Так называется большая планета на языке, живущих в том районе, где приземлилась капсула. Теперь, когда он дождался сигнала, настало время заглянуть за обратную сторону планеты – спутника. Граница между ярким светом и матовой чуть светящейся темнотой оказалась резкой. Он подумал, с поверхности планеты это должно выглядеть красиво, на сверкающий диск заходит большое круглое темное пятно. Не каждый день такое бывает. Надо же было оказаться здесь именно сейчас. Будь она здесь, кивнула бы, улыбнулась, да, повезло, видишь, как нас встречают, представление устроили.

Она все сделает хорошо. Ничего особенно сложного. Риска тоже особенного нет. Но все равно, скорей бы уже это закончилось. Скорей бы увидеть ее опять. Он закрыл глаза, сосредоточился и заставил себя перестать об этом думать.

Самый важный вопрос. Кто эти невежливые братья по разуму, получившие контроль над запасным модулем. Что это люди, он не сомневался. Не грибы же. Но люди не с Земли, где технические возможности еще очень далеки от решения таких задач. Вот тебе и отдаленный уголок, тихий, малонаселенный.

Модуль плыл по орбите планеты-спутника, к границе, за которой свет так же сменит темноту, как сейчас темнота сменила свет. Луна... у стегирийцев это звукосочетание означает «смотрящий пристально, не отводя взгляда». Или – смотрящая. Еще одно совпадение.

Может, это космические пираты? Они думали, что у модуля внутри сундуки с золотом? Интересно, как выглядели пираты на планете Земля. Скорее всего, так же, как и на нашей. Бросали абордажные крючья. Может, эти просто включили какой-нибудь сильный генератор магнитного поля. У нас тоже есть система буксировки на электромагнитной тяге. Даже абордажные крючья не нужны. Ну и кто это мог бы быть?

Вот и граница света и темноты. Модуль заходит на обратную сторону спутника Луна. Сейчас что-то начнет выясняться. Ну да. Вот и пиратский корабль. Ожидаемо не похож ни на один известный мне. Висит над поверхностью планеты Луна, никуда не спешит. А вот и наш модуль. На поверхности, внизу. Сигналы от него по-прежнему не доходят.

По правилам я не должен к нему приближаться, но он сам приближается ко мне. Наверное, у него есть средства воздействия. Но и у меня есть средства воздействия. Он же не идиот, раз он управляет таким высокотехнологичным космическим модулем. Значит, он должен понимать, что мои средства воздействия включатся сразу после того, как он включит свои, почти в тот же миг. Он понимает, что я не нашел модуль там, где искал. Значит, я сразу сообщил об этом. Значит, ко мне уже идет помощь.

А к нему? Ну, предположим, и к нему идет помощь. Что дальше? Столкновение? Но никаких ведь шансов нет, чтобы оно закончилось чьей-то победой. Пусть к нему прилетит на помощь целая армия. Но в этой ситуации они бы уничтожили меня на глазах всей Стегирии и не только. Кто бы стал такое терпеть? И никогда никто из них после этого в космосе не чувствовал бы себя спокойно. Не нужно им это, не могут они этого не понимать.

Вот он прошел мимо меня и развернулся. Я тоже развернулся к нему. Долго мы так будем общаться языком небесных тел?

Вдруг появляется сигнал запасного модуля, который пропал с орбиты. Я включаю блок управления модулем на удалении. И тут же сигнал пропадает. Я мог поднять его с поверхности планеты Луна, если бы еще хоть несколько секунд имел с ним связь. Чужой модуль висит в пространстве недалеко от меня. Висит неподвижно. Я смотрю на них, они смотрят на меня. Сколько их там, я не знаю. Как и они не знают, что я один. Видели они старт капсулы? Вряд ли. Если бы видели, я бы их тоже видел. Ну хорошо. Мы снова посмотрели друг на друга. Снова друг друга не увидели, а только полюбовались оболочкой, состоящей из тяжелых блоков, висящих в пустоте.

И снова сигнал запасного модуля. На этот раз я ничего не предпринимаю. Не включаю отдаленное управление. Сижу, жду. Интересно, сигнал не обрывается. Ладно, я понял. Ты можешь прервать сигнал, а можешь не прерывать его. Это ты хотел сказать?

Да, наверное, это. Что же еще может означать висение в пустоте и прерывание и снова отблокировка сигнала? Ну... еще может означать – при определенных обстоятельствах могу тебе отдать твой модуль. Спасибо, конечно. Очень мило. Но зачем было его забирать, и что это за обстоятельства?

Он отдаляется от меня. Останавливается. Снова отдаляется. Прикажете следовать за вами? Наверное, да, раз он плавно скользит куда-то над поверхностью планеты Луна и больше не задерживается. Что же ты хочешь мне показать?

Ого!!! Вот это да. Целая долина ангаров, купола какие-то. Стартовые площадки. Такой огромной базы на планете почти лишенной атмосферы я никогда не видел. Что заставило их пойти на такие жертвы? Сидеть в искусственной атмосфере, смотреть из окон на камни и пыль, теряющиеся в темноте. С этой стороны планеты всегда темно, свет звезды, отражаемый большой планетой сюда не попадает. Что это, азарт путешественников? Исследовательский запал? Что-то не похоже.

Как-то это больше похоже на подготовку к колонизации Земли или, по крайней мере, значительной ее части. Да вы с ума сошли, планета достаточно густо заселена, где вы там собираетесь размещаться? Чужой модуль скользит впереди меня, он как будто читает мои мысли. Не твоего ума дело, как будто отвечает он на мой вопрос. Он медленно разворачивается в сторону плато, на котором лежит взятый в плен космический аппарат стегирийцев. Свечение города остается за лунным горизонтом.

Смысл экскурсии в целом понятен. Мы тут давно, у нас большие планы. Планы эти для нас очень важны, раз мы готовы из-за них идти на конфликт. Теперь, когда ты это знаешь, подумай, не лучше ли тебе спокойно забрать свой модуль, который мы готовы тебе отдать. И тихо, не поднимая шума, свалить отсюда, и забыть об этой планете, о ее естественном спутнике, о нашей базе на этом спутнике. Вернуться домой и там рассказать, что здесь не очень гостеприимные люди, лучше не прилетать сюда. Зачем подвергать себя ненужному риску. Жизнь так прекрасна, космос очень большой. Можно целую вечность плавать по нему туда-сюда, и даже заплывать очень далеко. И никогда не встретить друг друга. Как это было, например, с нами до сих пор. И чем плохо? И зачем, например, прилетать именно сюда и нарываться на неприятности? Мы отдаем модуль, бери его на здоровье. Это знак нашей доброй воли. И до свиданья.

Логика в этом присутствует, она ясна и очевидна. Какое дело стегирийцам до планеты Земля и ее жителей? Да никакого. Есть еще несколько планет, где люди тоже убивают друг друга. Вмешиваться в их жизнь нет никакого смысла. Но ведь планета, которую собираются колонизировать, находиться в системе не так уж сильно отдаленной от Стегирии. Что неприятно уже само по себе.

Кроме того, на большой планете находится женщина, которая скоро родит ребенка. Пока она родит, пока ребенок придет в себя после появления на свет, пока освоится хоть немного, пройдет месяца два. Наши просвещенные колонизаторы, скорее всего, не знают об этом обстоятельстве. Капсула не видима для радаров, старт, отделение от модуля и полет не сопровождаются никакими вспышками. Это можно увидеть только глазами, если ты недалеко. Но когда это происходило, недалеко точно никого не было. Я все хорошо проверил.

Значит, раньше, чем через два месяца я отсюда не тронусь. Ко мне придут на помощь еще три модуля, они уже в пути. Застолбившие ранее этот участок увидят такое представительство и решат, что мы хотим войны.

И сами начнут ее. Я видел их город, там много ангаров. Что в этих ангарах, я не знаю. Война – это ситуация, которую я не имею права допустить.

Улететь и оставить ее с ребенком я тоже не могу. Единственное, что мне остается, это имитировать отступление, направить оба модуля в обратный путь, но самому, по возможности, незаметно отлететь челноком в сторону большой планеты, найти ее и ребенка и быть пока с ними. На базе отменят миссию, вернут модули, которые сейчас летят ко мне. Все разузнают, хорошо обдумают, подготовятся и пришлют за нами специальную группу.

Сигнал с запасного модуля появился опять и не прерывается. Я не включаю систему отдаленного управления. Вроде бы мы пока понимаем друг друга. Подойду-ка к нему поближе. Вот так. Теперь мы висим в темноте совсем недалеко друг от друга. Я включаю внутренний свет, теперь он может разглядеть мой силуэт перед панелью управления. Он делает то же самое, я вижу его силуэт. Я поднимаю руку, машу ему. Он машет мне. Я показываю рукой вниз, в сторону, где на грунте лежит мой запасной модуль. Смотрю на моего визави. Ясно вижу, как он кивает. Очень редко кивок означает отказ. К тому же он дает задний ход и освобождает дорогу. Я медленно подплываю к стоящему на грунте модулю. Включаю программу стыковки. Стыковка проходит нормально. Мой модуль подходит к запасному, опускается на него. Стыковочные элементы соединяются. Так состыкованными я и отправлю их в обратный путь.

Стандартная процедура стыковки происходит на орбите. Стыковка на грунте требует дополнительной проверки. Пусть мой партнер по межпланетному контакту увидит воочию, как я сел в корабль и отлетел. Пусть он видит, как я перед этим проверил правильность стыковки. Я надеваю скафандр, захожу в камеру, закрываю за собой люк, выпускаю из нее воздух. Открываю наружный люк. Я над грунтом на высоте примерно двухэтажного дома. Плыву вниз. Люк за мной закрывается. Я опускаюсь на грунт, чужой модуль висит довольно далеко. Наверняка, за мной следят очень внимательно. Я отхожу демонстративно метров на двадцать от состыкованных модулей, осматриваю снаружи соединительные узлы, демонстрирую полное доверие. И зря я это делаю. Включается сигнал, информирующий меня, что чужие сканируют модули. Я иду к люку запасного модуля, мне до него намного ближе, да он мне и нужен. Слышу какой-то треск.

Наверное, я потерял сознание. Прихожу в себя, ничего не понимаю. На мне нет скафандра, но никакого дискомфорта я не чувствую. А где мой скафандр? Да вот же он лежит недалеко от люка. Надо его надеть, здесь ведь нечем дышать, странно, что я вообще выдерживаю это. Температура, уменьшенное внешнее давление и так далее. Надо скорее надеть скафандр. Я хочу поднять его, наклоняюсь на ним и вижу за прозрачным шлемом свое лицо. Только тогда я понимаю, что случилось.

Глава 55

Рассказ Марины Шульман. Дорога с Луны на Землю

Я понял, что мое плотное тело не действует. Оно деформировано излучением, его функции остановлены. Но информационный след в пространстве, который оставляют психические процессы, не распался, а сохранил целостность. Мое тело состоит из неплотной материи, в таком состоянии оно может прожить какое-то время, потом начнет растворяться в пространстве. Теперь главная задача – не потерять способности мыслить рационально. Это ситуация, к которой готовят каждого стегирийца, отправляющегося в космос. Рациональное мышление – психическая функция плотного тела. Надо с предельной интенсивностью сосредоточиться на памяти об этих ощущениях. Чем я и занят сейчас. Не зря меня столько тренировали. Две фигуры в скафандрах спешат к моему плотному телу. Меня они, конечно, не видят. Они поднимают скафандр с моим телом, несут его к люку, тыкают не живым пальцем в узел идентификации, надеясь, что модуль узнает меня и люк откроется. Это, конечно, пустые старания. Модуль не примет за меня мое тело, я его хорошо запрограммировал, прежде чем покинуть. Его невозможно открыть. То есть открыть можно, одновременно полностью уничтожив, превратив в огромный кусок перемешанных расплавленных материалов, не содержащих никакой важной информации. Это при сильном воздействии. При попытке, например, разрезать люк.

Так, теперь посмотрим, смогу ли наоборот, я проникнуть в их модуль? Да, оказывается, это легко. Я вижу своего врага, он сидит перед монитором, просматривает какие-то картинки. Да, это же сканированные внутренности нашего модуля. Так, плоскость за плоскостью. Это напрасно, ничего не даст. В наших технологиях значительную роль играет структура материалов, это невозможно сканировать. Свойства разных деталей, составляющих устройство, могут меняться под воздействием внешних условий.

Но главное, он точно никак не чувствует моего присутствия. Это очень хорошо. Я тогда прогуляюсь по их базе, посмотрю, что тут и как. Потом, когда я получу доступ к своему второму плотному телу, я эту информацию не забуду. Она очень может пригодиться.

Зря они на меня напали, очень зря. Мой расчет весь строился на том, что они правильно понимают последствия такого шага. Теперь какая-то форма конфликта стала неизбежна. Надеюсь, мы сможем все-таки избежать самой примитивной, самой грязной формы конфликта, когда стороны стараются уничтожить друг друга. К которой они, скорее всего, и готовятся.

Сколько здесь всего интересного. Огромный центр управления. Много оружия. Они потому и напали на меня, что уверены в своей силе и планируют то, что мы бы точно не одобрили. Надо выяснить, откуда они взялись, что им нужно от этой планеты. Что случилось там, откуда они приплыли, и как улаживать этот конфликт?

Теперь я не могу связаться с базой, у меня нет плотного тела. Там правильно интерпретируют мое молчание, все поймут. Я в это время должен найти ее там внизу, быть рядом с ней. Она будет знать, когда группа придет.

Как красиво, передо мной большая планета. Я плыву в космосе, на мне только свитер и брюки. Обуви на ногах нет никакой, меня выбросило из скафандра и из моего плотного тела, и на мне нет ни обуви, ни перчаток. Я плыву босой в космосе перед гигантским бело-голубым шаром. Никакой боли, никакого дискомфорта. Все просто отлично, пространство открыто для меня, доступно мне в любой его части, потому что я сам часть пространства. Ну... не совсем обычная мысль, но по сути дела это именно так. Мыслящее пространство. Я хорошо все помню, и последовательность моих ощущений и впечатлений сохраняется очень ясно.

Это потому, что меня так долго и интенсивно тренировали не терять эту последовательность, удерживать ее долгое время. Сейчас я – информационный след моего тела, его мыслей и ощущений. Оказывается, это такое необыкновенное состояние абсолютного счастья, мне не грозит никакая боль, никакой дискомфорт, можно этим увлечься. И забыть о своей цели, такая опасность существует. Проходит время, отсутствие тела, отсутствие новых ощущений приводит к тому, что наступает спокойствие совершенно не естественное – психическая энтропия. Никаких переживаний, вообще никаких эмоций. И тогда сознание начинает гаснуть. Сначала становится нерезким, как размытый образ, потом из него исчезают какие-то его части, как будто из картины вырезают куски. И сквозь них видно черное небо, усыпанное звездами. И это не будет ни больно, ни досадно, ни печально – никак. Потом я превращусь в обычное пространство, перестану быть в нем ухабом, сгустком, исключением из правил. Сольюсь с миром, перестану существовать в нем, по сути дела вернусь в мое неживое плотное тело. Чтобы этого не случилось, нужно помнить, что мое время ограничено.

Мне кажется, я смогу понять, почувствовать и то, где мне искать ее, ведь она, скорее всего, тоже чувствует, что со мной случилось. Я должен как можно скорее успокоить ее, дать понять, что все под контролем. Я должен сделать так, чтобы она не боялась за меня, спокойно родила. Самое трудное сейчас, это задача установления контакта. Когда ты без плотного тела, у тебя нет возможности передать информацию. Ни сказать, ни написать ты не можешь. Вся надежда на то, что она сама почувствует, что я рядом, что со мной все хорошо. Ей не будет страшно за меня, и она найдет способ установить со мной контакт. Поскольку все носители информации на ее стороне. Она, конечно, будет пробовать, вдруг у нее получится.

Большая планета становится еще больше по мере того, как я приближаюсь к ней. Скоро она перестанет быть планетой, превратится в «весь мир», а космос в этом мире будет просто небом. Это уже недалеко. Внизу бескрайняя снежная равнина, это не снег, конечно, это облака. Я смотрю вверх, а там уже не черная пропасть без дна, а темно-синий купол с чернотой, которая за этим синим цветом даже не угадывается, а явно присутствует. Как будто синий лак положили на черное, и черное из-под синего просвечивает. Как будто у темноты тоже могут быть лучи, и они пробиваются сквозь цвет или перемешиваются с ним.

Можно назвать это абсолютной свободой. Потому что я действительно могу располагать пространством, как хочу. Могу переместиться туда, вернуться сюда. Я волен делать это. Но в какой точке пространства я нахожусь, это совсем не так важно. Потому что без плотного тела изменяется само понятие перемещения. Перемещается в пространстве то, что жестко привязано к пространству и времени. Плотное тело. Когда эта жесткая связь нарушается, само перемещение приобретает несколько другой смысл. Можно листать пространство как книгу, открывать на любой странице, расстояние перестает быть препятствием. По крайней мере, становится препятствием легко преодолимым. Это чистая радость, но это именно и опасно. Такое ощущение способствует разрушению рационального порядка твоего сознания. Так что в эйфорию я не впадаю, стараюсь в мыслях сохранить последовательность.

Вот и облака. Теперь я дух, плывущий в белом тумане. Здесь мне уютно. Там выше, я понял, прозрачное черное, подмешанное в прозрачное синее, это был графический образ холода. Я видел холод. Теперь я не вижу его, я переживаю тепло так, как будто могу его чувствовать, это память об ощущениях плотного тела. Очень полезное чувство. У меня все получается, я не теряю контроль.

Из тумана я вплываю в какой-то коридор, для мира плотных тел это было бы очень странно. Коридор в тумане? Иду по нему, открываю дверь, передо мной комната, женщина сидит за столом. На столе механическая пишущая машинка, очень интересное устройство. Посредине у машины шар, на нем разные знаки. Женщина нажимает на клавиатуре знак, и шар поворачивается так, чтобы ударить по бумаге именно этим знаком. Она жестом руки приглашает меня, чтобы я вошел и сел на стул рядом с ней. Мне становится неудобно из-за того, что я босой. Женщина улыбается. Она достает из машинки лист, кладет его на стол перед собой.

– Время работает против вас, я знаю, – говорит она, – но здесь у нас особые условия. Здесь есть такие места, в которых вы сможете продержаться очень долго. Так долго, что время замучается работать против вас.

– Вы скажете, где это? – спрашиваю я.

– Недалеко, – отвечает она, – совсем недалеко. Теперь вам нужно туда, вниз. Она в больнице. За ней наблюдают врачи, все у нее хорошо. Она умный человек, знает, что и с вами все образуется. Вот подробное описание, как ее найти.

С этими словами она протягивает мне лист, который перед тем вытянула из пишущей машины.

Я хорошо понимаю, что нахожусь еще далеко от поверхности планеты, что тело женщины, протягивающей мне листок, не плотное, как и у меня теперь. На Стегирии мне не приходилось сталкиваться с такими явлениями.

Глава 56

Рассказ Марины Шульман. Багатяновский спуск

Так раньше называлось это место. От Большой Садовой спуск к Набережной. На Багатяновке открылась пивная... С тех пор переулок два раза переименовывали. Он стал Кировским, потом снова Багатяновским спуском. Пивная же столько раз за это время закрывалась и снова открывалась, что теперь уже трудно сказать, та ли это пивная, и, в конце концов, закрыли ее окончательно или все-таки потом опять открыли.

Двор, мощенный узкими маленькими камнями светло-серого цвета. Посредине двора чугунная колонка с насосом. Из нее и сейчас можно набрать воды, если энергично опустить рычаг вниз, это вечная колонка. Дверь на лестничную клетку еще до революции была сделана, солидно и красиво. Сохранились остатки какого-то орнамента, но ко времени, о котором рассказывала Марина Шульман, это уже был труп двери. Уже тогда.

Вещи, как и деревья, умирают стоя. Ну... кроме стульев, конечно. Вещи остаются живыми, пока человек сохраняет с ними контакт. Когда человек теряет этот контакт, перестает интересоваться вещью и, следовательно, заботиться о ней, она умирает. Люди часто не замечают этого, продолжают пользоваться мертвой вещью. Не понимая, какое действие это на них оказывает. Так и с этой дверью. Ее открывали, закрывали, она продолжала в какой-то степени защищать от холода, от резкого степного ветра. Но к ней, к ее состоянию все привыкли. К тому, что краска на ней потрескалась, дерево тоже высохло и потрескалось. Сама она слегка покосилась, бронзовая ручка почернела до такой степени, что даже потом, уже в девяностые годы не привлекла внимания ценителей всего, что можно открутить и продать.

Но пока еще это переулок Кировский. Багатяновским спуском по второму разу он еще не стал. Год этот во дворе запомнили хорошо, потому что в апреле тетя Шура сломала ногу. Она сломала ногу прямо в ванной, где поскользнулась на полу и упала. Об это много говорили соседи, обсуждали, как это так? «Не на работе, не в горах, не в бою, а, твою ж мать, просто у себя в ванной, где на пол была полита скользкая вода!» Воспоминание о тете Шуре на костылях, с ногой в гипсе, с папиросой в руках, на фоне палисадника, где растут красные гладиолусы, сразу отсылало жителей двора мыслями в год тысяча девятьсот семьдесят первый.

Три деревянные ступеньки. Покрашенные в темнокрасный цвет. Дверь налево. Там живет женщина, смуглая, маленькая, черноглазая, но не еврейка и не с Кавказа. У нее фамилия – Лебедева, живет небогато, и в квартире почти ничего нет. И она в церковь ходит, не боится. Значит не еврейка. Наверное, она армянка. Но всем двором решили, что если она всегда на праздники одна, то она не армянка. По-русски говорит нормально, без кавказского акцента. Культурная. Работает в архитектурном институте, учит чуть ли не рисованию. Дочка у нее, а от кого прижила, не говорит, да и папаша не показывается. Дочка вся в маму. Такая же маленькая, черненькая, Леной зовут.

А напротив, в пристройке с застекленным крыльцом живет тетя Маша. Что тетя Маша не еврейка, тут разговору нет. Работает техничкой в Доме культуры Судоремонтного завода. Она не только моет полы, но также открывает и закрывает занавес, запирает зал и ключи сдает на вахту. У тети Маши мальчик растет. Папа его как раз известный, живет в Таганроге, работает токарем, платит алименты, у него другая семья. Мальчик скрытный, мрачноватый. Но учится неплохо. Ходит с Леной в одну школу.

Однажды мальчик выходил с портфелем со двора. Его догнала Лена и сказала – помоги маме комод передвинуть. Мальчик удивился, никогда Лена его ни о чем не просила. Но сказал, что спешит в школу и хотел идти дальше. Тогда Лена сказала, что мама даст рубль. Рубль, ого! Комод оказался вообще не тяжелый. Передвинули его в минуту. Мальчик даже забеспокоился, что за такую ерунду целый рубль ему не дадут. Но тетя честно протянула два полтинника. Мальчик тихо сказал – «спасибо». «Тебе спасибо», – ответила тетя. Она была какая-то странная. Маленькая, ненамного больше самого мальчика. Не похожая на маму и на других теть, которых знал мальчик. А в чем отличие, этого мальчик не понимал. Два полтинника лежали в кулаке, положить их в карман было как-то неудобно.

И тут со двора раздался истошный крик. Мама мальчика, тетя Маша с выпученными глазами, без платка на голове промчалась мимо окна и выбежала со двора. Мальчик кинулся за ней, Лена и ее мама – следом.

Грузовик с углем ехал вниз по Кировскому, спуск там довольно крутой. Коробка передач рассыпалась, тормоза отказали, грузовик потерял управление и понесся вниз. Его занесло на тротуар, он снес бетонный столб, развернулся боком, какой-то мужик успел отскочить в последнюю секунду. Машину снесло дальше вниз, она опять вылетела на тротуар, ударила в огромный тополь, выворотила его из земли и на нем повисла.

Тетя Маша услышала крик соседки, выскочила со двора, воображение рисовало ей неизбежную картину, как грузовик влетает на тротуар, по которому идет мальчик с портфелем.

К машине бежали люди, на тротуаре никого не было. Она обернулась вниз, а сторону застрявшей на поваленном дереве машины. И увидела, как со двора выбежал мальчик с портфелем и кинулся к ней. Он-то сразу понял, что бы с ним стало, если бы не позвали двигать комод.

Совпадение? Конечно, совпадение. Но тетя Маша в совпадения не верила. Теперь она точно знала, что черненькая никакая не еврейка и не армянка. А черненькая – цыганка. И благодарить ее теперь по гроб жизни. А благодарить по гроб жизни хорошо, когда редко видишь. Увидел, мысленно поблагодарил и забыл. А когда часто видишь, чуть ни каждый день, чувство благодарности быстро превращается в неловкость, а неловкость в неприязнь. Неприязнь же легко переставляет в памяти акценты. И вот тете Маше уже кажется, что черненькая сама подстроила всю эту историю с грузовиком. И неизвестно, что ей еще в голову придет. И соседка тетя Шура со сломанной ногой точно такого же мнения. Шут его знает. От цыганки всего можно ждать. А что можно сделать? Ничего нельзя сделать. Не убьешь, не выгонишь. Двор не твой, а в тюрьме тоже хорошего мало. Остается терпеть.

Тетя Маша терпела, терпела да не вытерпела, написала на Ленину маму донос. А было это уже когда дети выросли. И мальчик стал ухаживать за девочкой. Написала, что у этой Лебедевой по ночам в квартире что-то жужжит и раздается какой-то треск. Или она, шпионка, по радио передает сигналы врагам, или она тайно варит самогон. И хотя в стране как раз шла очередная антиалкогольная кампания, тетя Маша не была идиоткой и понимала, что соседку не посадят. Коварный план заключался в том, что цыганка точно себе нагадает, кто донес. И дочке запретит встречаться. А тете Маше только это и надо. Нечего Колюшке ходить неизвестно с кем. Что это за жена – маленькая, как подросток, черненькая, и не ясно, что у нее в голове. Тем более, Колюшке и так скоро в армию. За два года небось дурь-то из башки повылетает. Ну и написала донос.

Пришел участковый, в квартире гражданки Лебедевой обнаружил рисунки, фигуры из глины, что соответствовало ее работе учителем рисования. И какую-то полукартину-полускульптуру из железа и радиодеталей. Гражданка Лебедева объяснила, что это называется композицией и пойдет на городскую выставку. Участковый на всякий случай проверил, включается это в розетку или нет. Оказалось, что не включается. Значит, искусство, бесполезная вещь, ничего опасного. А эта Лебедева так ничего из себя, композиции паяет, небось плохо ей без мужика. Только маленькая какая-то. И неудобно расположена, на виду у всего двора. Ну и шут с ней, главное, ничего опасного не делает.

И то ли донос подействовал, то ли что, а только у Колюшки с этой чернявой разладилось, и до армии он еще успел познакомиться с другой девушкой.

Однажды, кажется, это было в среду, тете Маше позвонили в дверь. На пороге стаяла соседка-цыганка, тетя Маша внутренне собралась, нахмурилась, нужные для сурового отпора слова уже были у нее на языке. Соседка неожиданно улыбнулась очень приветливо и сказала, мол, уезжаю надолго, простите, если что не так. Дочка остается. Потом за ней вернусь. Всего вам хорошего. Вот пирожные к чаю. До свиданья. Не болейте.

Так это что ж? Выходит, сама уезжает, дочка остается? Так вы ж не беспокойтесь, мы приглядим, если что! Соседи же, столько лет рядом прожили. Если кто обидит, так мы с тетей Шурой живо башку оторвем. Дочка пусть заходит, если что надо. А вам счастливой дороги.

В ту же ночь капсула, спрятанная в каменном мешке, ожила, на этот раз в ней было два пассажира, хотя рассчитана была на одного. Но мужчина, второй пассажир, не занимал много места, потому что у него не было плотного тела. Усилия, которые приложила женщина, чтобы помочь ему, были, даже по мерке Стегирии, героические. Она смогла из совершенно для этого не предназначенных элементов создать узел связи с базой, чтобы у него была информация, которая поддержит его, позволит чувствовать себя частью процесса урегулирования конфликта между Стегирией и людьми с обратной стороны Луны. И он знал про переговоры с базой на Луне и подготовку встречи с ними. И про переговоры с планетой, откуда происходят люди с базы на Луне. Приходил ночью, а дни проводил в подземельях, в которых внешние факторы не размывали его сознание. У этой планеты совершенно исключительные свойства, способствующие сохранению сознания в отсутствии плотного тела. Многие люди здесь, оставляя плотное тело, живут под землей и даже в небе очень и очень долгое время.

Но ему необходимо было покидать подземелье, чтобы сохранить связь с первоисточником со средой, которая формировала его сознание. И чтобы общаться с ней. Они хорошо понимали друг друга, им не нужно было много слов. Вполне хватало тех, которые произносила она.

Конфликт с людьми, лишившими его плотного тела, затягивался. Решить его без применения средств воздействия не получалось.

Она прожила здесь восемнадцать лет. Конечно, Лена не получила настоящего воспитания по стандартам Стегирии, но многое знает и умеет. Лена сможет дождаться помощи.

Конфликт с людьми с обратной стороны Луны необходимо было разрешить как можно скорее, этого требовали события на планете Земля. Стремясь к абсолютному контролю над планетой, колонизаторы создавали условия для новой глобальной войны, после которой большая часть планеты превратилась бы в выжженную пустыню. Огромная часть населения, лишившись плотных тел, переселилась бы под землю, там могли бы появиться новые формы жизни – образования, которые были бы переходной стадией между телом плотным и неплотным. Это явление могло иметь совершенно непредвиденные последствия космического масштаба.

Стегирийка решилась на очень рискованный шаг, она войдет на борт модуля, старт сразу на максимальном маршевом режиме, средства воздействия людей с обратной стороны Луны, скорее всего, не успеют обездвижить модуль. Слишком быстро он наберет скорость.

Такой уровень риска при старте не предусмотрен процедурами, но в сложившихся обстоятельствах это лучшее решение. Если женщина не выдержит перегрузки на старте, модуль и так придет туда, где их будут ждать. Она должна попробовать, другого выхода просто нет. Это хороший план.

Лена умеет пользоваться узлом связи. Получит информацию, что старт прошел успешно, дождется помощи, она прекрасно рисует. У стегирийцев отлично развито пространственное мышление, и цвета они чувствуют очень остро. Это помогло маме, ее приняли в архитектурный институт преподавать рисование. Поможет и дочери.

Остается еще один вопрос, зачем стегирийка ходила в православную церковь? Ответ очень простой. Они знала, что в церкви ее не видит муж. Так это устроено. И там можно было немного поплакать. И поуговаривать себя, что с Леной она расстается ненадолго. Как жаль, что нет другого выхода.

Капсула подошла к модулям незамеченной, как и ожидалось. Она так и была сконструирована, чтоб трудно обнаруживалась. В модуль стегирийка проникла через люк, который можно было открыть снаружи. Это был тот модуль, который истратил ресурс. За восемнадцать земных лет остатки ресурса иссякли совсем, он не подавал никаких сигналов. Поэтому проникновение в него осталось совершенно незамеченным. Капсула осталась в том месте, где при старте ее уничтожит без остатка энергия взлета. В другой запасной модуль можно было попасть без труда, так как он был по-прежнему пристыкован.

Она захотела убедиться, что он с ней здесь. Для этого еще внизу на Земле за многие годы был выработан ритуал. Она зажигала свечу, он гасил ее. Его научили этому неживые люди в подземных лабиринтах. Она зажгла тонкую свечу, купленную в церкви. Свеча немедленно погасла. Но это не выглядело так, будто ее задули. А просто пламя вдруг исчезло, от обгоревшего фитилька поднимался дым. Да это именно так и выглядит. Она снова зажгла свечу. Свеча горела несколько секунд и снова погасла. Точно так же. Теперь старт. Против всех правил, почти сразу полный маршевый режим. И при старте действующий модуль будет защищен вторым, недействующим. Стегирийка подумала о Лене, помолилась земному Богу, про которого пели в церкви и включила программу.

Лена не отходила от узла связи. Она тоже молилась бы, если бы умела. Сигнал, которого она так ждала, застал все-таки врасплох. Но он пришел не с самого модуля, а с базы, куда модуль направлялся. Значит, мама не могла выслать его. Нужно дождаться пристыковки модуля, информации, что все прошло успешно. Несколько дней Лена не выходила из комнаты, чтобы время шло скорее, она спала, сохраняя силы, отстраняя боль и тревогу. Наконец пришел сигнал. Модуль пристыковался, все хорошо. Теперь она осталась одна.

Глава 57

Тамара Борисовна и судья Котов

С милиционером, приходившим арестовывать Катю, Тамара Борисовна пробовала связаться несколько раз. Она хотела выяснить, от кого он получил информацию об убийстве Марины Шульман, кто эти люди? Чего они хотят? Это было очень важно. И наверняка как-то связано и с Борисом тоже. С его арестом и обвинением. Тогда, в первое и, к сожалению, последнее его появление Тамара Борисовна не хотела его отпускать, не расспросив, но он был очень расстроен всей этой глупой ситуацией и сильно разозлен, и даже напуган, и удержать его можно было только силой. И это бы ничего не дало. Он ушел тогда, и потом уже найти его не удалось. Игорь Степанович узнал, что он пропал. Вообще пропал. Его ищут, конечно, но вряд ли найдут. Обычно, когда люди так пропадают, их не находят.

Увы, именно это она имела в виду, когда советовала милиционеру поехать в отпуск. Но не могла же прямо сказать – сматывайся из города, тебе грозит опасность! А, может, так и надо было сказать? А вдруг она ошибается? В любом случае теперь будет винить себя, что могла спасти его и не спасла.

С самого начала, с ареста Бориса у Тамары было необыкновенно тягостное ощущение абсурда. Абсурд – это раненая реальность, хромающая, с гримасой ни то боли, ни то смеха... это то, что человек может переживать сразу после смерти. Например, он заходит в свою комнату, а там растет дерево, на ветке сидит первая жена этого человека и играет на гитаре. Не страшно, но немного ужасно. А когда абсурд переживается человеком в реальности, в здравом уме, да еще касается близких людей, это очень тяжелое чувство.

Арест Бориса мог быть результатом недоразумения, из которого родились все последствия. Отпустить не могут. Взятку взять уже тоже почему-то не могут. С Мариной ситуация очень странная. Но, может, Игорь прав, и это разборки между инопланетянами? Тоже бред какой-то.

Но теперь оказалось, что кому-то этого мало. И Катя тоже понадобилась. А человек, который мог бы помочь пролить свет на это дело, пропадает. Слишком много совпадений. Ну... пропадают сейчас люди, в конце концов, идет война совсем недалеко. Говорят, что людей крадут прямо с тротуаров. Увозят в горы, торгуют ими. Но украсть милиционера, причем сразу после того случая... опять совпадение?

Кто будет следующий? Мама? Женя? Слава Богу, приехал Игорь, от Марины ни на шаг не отходит после того, как тот милиционер пропал. За Катей тоже следит. Приходится двум девушкам много времени проводить вместе, потому что Игорь, конечно, многое умеет, отлично стреляет, например. Но раздваиваться и быть одновременно в разных местах – этого Игорь не умеет. Впрочем, девушки, к счастью, ладят между собой.

Адвокат пытается как-то договориться, но даже не известно – с кем. Женя его полностью взял на себя. Это для Томы огромная помощь, ей трудно общаться с адвокатом. Который, наверное, правильно все делает, но эта область человеческих отношений сама по себе на Тому действует депрессивно. На фоне всего остального еще и это... В общем спасибо Жене.

А что же будет делать она? Она пойдет к главному судье города и расскажет ему все, что знает. И попросит помощи.

Ну все, что она знает, конечно, нельзя рассказывать. А то ее прямо из кабинета главного судьи заберут санитары и увезут в психбольницу. Но эти совпадения и странное следствие, и покушение на Марину, и, скорее всего, повторное покушение, которое Тома чуть не проспала. Вернее, не чуть, а проспала, Марину спасло чудо. И потом этот пропавший милиционер. Главному судье будет очень интересно. Он, наверное, охотно послушает, что творится в городе. Тамара постарается убедить его вмешаться в это дело. Возможно, надо с этим идти не к судье, а к прокурору. Но у прокурора она уже была, свою порцию ужаса от этого общения получила. И не очень верит, что один прокурор будет отличаться от другого.

Итак, судья Котов, проходя мимо канцелярии, услышал, как женщина пытается записаться к нему на прием. Ей, конечно, называют отдаленные сроки, она просит... Потом она поворачивается, судья Котов видит ее лицо, оно... в общем можно ее принять. Интересно, что ей нужно? И вот она сидит у него в кабинете, что-то такое говорит, судья не очень вслушивается, потому что рассматривает ее, а рассматривать есть что.

– Вы меня совсем не слушаете, – вдруг произносит она, – пожалуйста выслушайте меня.

Да почему это я не слушаю? Все я слушаю. Только я немного о своем думаю. Не перегибает ли Валя палку с этим делом? Не то чтобы маму было сильно жалко. С этим делом у судьи Котова все в порядке. Когда ты часть структуры, ты иначе все воспринимаешь. Видишь людей и их жизнь с точки зрения этой структуры, привыкаешь не принимать близко то, что они чувствуют. Иначе нельзя. Если ты всех начнешь жалеть, это будет театр, а не суд. И вообще... когда придет что до чего никто... никто, блять, не пожалеет тебя. Никто! Ни одна сука! Только смеяться будут. Это прочно усвоено еще с армии. Так что надо просто не раскисать, не расслабляться, к чему и привык судья за много лет. И все-таки, не перегибает ли Валя? Ладно, пока что спокойно послушаем женщину.

– Я вас слушаю, только я не понимаю, ведь следствие еще не закончено, правда? Дело в суд не передано. Какое я к этому имею отношение?

– У меня такое чувство, что это в вашей власти. Ведь тут явное нарушение закона.

Наивная женщина. Закон невозможно насаждать, если его не нарушать.

А самый главный закон, это закон природы. Или ты, или тебя.

И если ты занимаешь высокое положение, то стать обычным, одним из многих ты уже не можешь. Тебя просто сожрут. Тебя уничтожат. Так может лучше, блять, самому сожрать кого-нибудь?

И все-таки не перегибает ли Валя?

Томины пальцы врезаются в ладони. Стоп! Ни в коем случае нельзя ему рассказывать про все эти абсурды и совпадения. Ни в коем случае. Для него это никакие не абсурды. Он знает про это дело все, что хочет сказать ему Тома и еще многое другое, чего сама Тома не знает. Да, это тот человек. Случайно Тома попала прямо к нему. Он все знает и про Борю, и про Марину. И не дай Бог ему догадаться, что Тома это поняла. Не дай Бог. Надо просить, просто просить, это будет выглядеть естественно, в это он готов поверить, можно представить сколько людей его просило за своих близких, умоляло разобраться. Это то, чего он ждет. Надо как-то закончить разговор и выйти отсюда, пусть он думает, что на него надеются. Надо быть осторожной, он очень проницательный. Он не тупой, а действительно злой. Ни в коем случае нельзя играть с ним, пытаться манипулировать. Он намного искуснее ее.

Нет, Валя не перегибает палку. Это не простой город. Это страшный дикий город-убийца. Если его не взять за глотку, он тебя раздавит. Его надо усмирять как бешенное животное. А бешенное животное можно усмирить только болью. Дикой болью, чтобы страх перед ней был больше всех других страхов. В вопросе боли и ее значения судья Котов придерживался такого же мнения, что и Валя. Интересная женщина, конечно. Это неприятно, что приходится ее просто отправить ни с чем. А приятно было бы ей помочь. Но она не знает, о чем просит. Судья не может подводить Валю. Все зашло слишком далеко, на кону важные вещи. Судья рискует и очень по-крупному. Хода назад нет. Черное будет ей к лицу. А если прогнать Нинку и взять ее? Интересно, возможно это или нет? Нет, это невозможно. Это такая головная боль. Она бы никогда не смогла меня понять. И у ней характер посильней, чем у Нинки, она бы, ни дай Бог, полезла в мои дела. Но интересная женщина, ничего не скажешь.

– Посмотрите, вот фотография потерпевшей, – Тома достала из сумочки фото Марины и положила на стол перед судьей. – Она просто сходит с ума, она любит его. Кто сказал, что подросток не может любить?

Вот так, пусть он отвлечется на фотографию, а я очень благодарна и очень надеюсь, что... И тут она поняла, что случилось совершенно непредвиденное.

Еще бы. Ну никак Валя не мог предвидеть, что мама Марины Шульман и судья Котов выросли в одном дворе, в переулке Кировском, ныне – Багатяновский спуск. И что судья Котов теперь начнет об этом думать, потому что Марина Шульман очень похожа на свою маму. И судья Котов это увидит на фотографии, а как можно это не увидеть? И начнет теперь серьезно интересоваться, а кто такая потерпевшая в этом пресловутом резонансном деле? Это было бы для Вали полной неожиданностью, а последствия у такой неожиданности могут быть идущие весьма далеко.

Плохо знает Валя Ростов-на-Дону. Это такой город, где все встречи не случайны, где все пути пересекаются в самых важных местах, и, чтобы отдавать себе в этом отчет, лучше всего в этом городе вырасти. А Валя вырос в другом месте.

Когда Тома вернулась, Жени не было дома. Открыл Игорь. Девочки были у Кати в комнате. Она пошла на кухню. Игорь за ней.

– Это война, – сказала Тома.

– Главное, – ответил Игорь, – они про нас не знают.

Глава 58

Судья Николай Котов

– Видел бы ты лицо этого козла. Я ему говорю, ты что, купить меня хочешь? Ты хочешь мне взятку дать? Мне? Чтобы я решил вопрос, да? Чтобы я продал свою совесть за твои сраные пять миллионов рублей? Чтобы я закрыл глаза на горе пятнадцатилетней девочки, потому что у родителей подозреваемого есть пять миллионов?

– Ну?

– Он говорит, а сколько, может семь пятьсот? Восемь?

– Да, смешно.

– Я говорю, ты зачем меня так унизил? Что с тобой? Мы много лет друг друга знаем, зачем ты суешь мне какие-то вонючие миллионы? А он говорит, извини, я тебя обидеть не хотел. Но миллиард они не насобирают. У них точно нет.

– Молодец! Нахальный какой. Еврей?

– Русский, представь себе.

– Ну?

– Иди, говорю, отсюда. И хорошо подумай, прежде чем приходить опять. Остыло, по-моему. Давай воды плесну.

Вода зашипела на раскаленных камнях. Горячий пар обжег кожу.

– Хорошо.

– Хорошо. Так... Он думает, что он один у меня. А такие, как он, тут в очередь выстраиваются.

– Если тебе деньги нужны, ты только скажи.

– Ты понимаешь, дело ведь не в этом. Если они нести перестанут, порядка не будет. Если им запретить деньги брать, как от них требовать тогда? Можно, конечно, сажать, но всех же не пересажаешь? А если я принимать от них перестану, это будет сигнал, что брать нельзя. Они ошалеют, начнется анархия. Представь себе, мне тоже надо передавать наверх. Мало ли, какие возникнут вопросы.

– Ничего. Скоро тебе не надо будет ничего никуда передавать. Скоро ты сам будешь верхом.

– Ну в смысле – мы.

– Но официально – ты.

– Кстати, у этой писюхи потерпевшей на фото лицо какое-то знакомое. Знал я когда-то давно одну похожую на нее. Хорошая была девушка. Встречаться со мной не захотела, но уважала.

– А твоя Нинка, что, хуже, что ли?

– Моя Нина, как животное. Ее все подруги боятся, она и рада. Все время у кого-то что-то отбирает. Все ей мало. Бизнесы у нее, глаза б мои не глядели. Нас с тобой тоже боятся, но это дело другое, мы на войне. Не ты, так тебя. А она как гиена. Из-за моей спины работает. Вот недавно у подруги отобрала магазин. Я говорю, зачем тебе? А она – что-то Короткова из себя много воображать стала. У той, кроме магазина, ничего нет. А у Нинки всего полно. И строит она, и торгует. И все равно ей деньги все время нужны. А ты про свою мне никогда не говорил.

– Да не о чем говорить. Мне еще только жены не хватало. При моих стрессах. Мало их что ли, готовых в любую минуту?

Судья Котов улыбнулся.

– Я уж и не помню, когда я с Нинкой в последний раз. Хочешь, позвоню, придут две? Загляденье просто. А веселые, а нежные. И честно так работают, кончают по-настоящему.

– Давай попозже. Да... Так что этот юноша, живой еще?

– Еще живой.

– А чего?

– Ты понимаешь, Егоров чушь какую-то несет. Что это оборотень, что его трогать нельзя. Что он всех загрызет, если его разозлить. Я говорю, ты его не зли, просто прибей как-нибудь. Я тебя подстрахую.

– Ну?

– Дал ему неделю. Сегодня вторник.

– А ты ему сказал, что если через неделю не будет готово, то его в жопу выебут?

– Зачем грубить должностному лицу? Он сам отлично все понимает.

– Ну посмотрим. А то хочешь, я сам займусь?

– Егоров – человек проверенный. Надо ему дать шанс. Знаешь, у него там порядок, в СИЗО. Но если не справится...

– Договорились. На твоей совести подследственный, на моей – потерпевшая. Он и она, как договорились.

– Ладно.

– Ну хорошо, звони, тогда своим этим телкам, пусть едут.

– Ага. И пойдем поедим чего-нибудь.

Глава 59

Новые блондины

Новые блондины появились неожиданно. Марина Шульман в коридоре надевала кеды, она всегда снимала их перед тем, как войти в комнаты, делала это не только потому, что заботилась о чистоте в квартире свекра и свекрови, а, надо сказать, у Тамары Борисовны всегда было очень чисто. А потому, что любила быть босиком, и, если б городские улицы позволяли, по ним тоже ходила бы без обуви. Тамара Борисовна смотрела, как невестка завязывает шнурки. Смотреть было приятно. Легко и естественно перегнувшись пополам, невестка тремя точными движениям натягивает кед на ногу, затягивает шнурки, завязывает их. И второй.

И вдруг Тамара Борисовна ясно поняла, что Марину нельзя отпускать одну. Как бы сейчас нужен был Игорь, но его нет. Сказал, нужно уехать на день.

– Марина, может, проводить тебя?

– Не нужно, Тамара Борисовна, еще даже не стемнело, как следует. Детское время. На улицах полно людей.

– Позвони, когда дойдешь. Папе привет от нас.

Да. Лучше, чтобы и Марина не знала. Она и так не сможет оказать сопротивление. И оставить ее здесь нельзя. Что это даст? Их надо выявлять и выводить из строя, а не прятаться от них.

И как только дверь за невесткой закрывается, свекровь буквально вскакивает в кроссовки. Неслышно закрывает за собой дверь. Неслышными шагами идет по лестнице, а невестка всегда спускается пешком.

Ну вот и он, прямо перед подъездом, сидит на скамейке. Тамара Борисовна видит все до мельчайших подробностей. Как будто между ней и реальностью появляется огромное кристально чистое увеличительное стекло. Марина проходит мимо скамейки. Он привстает. В правой руке у него шприц. Этот какой-то совершенно другой. Впечатление дебила, судя по движениям, не производит. Но тоже характерно, что волосы у него светлые, и он, как и тот первый, высокий, худой, с большим горбатым носом, голубыми глазами. Красавец, короче.

В это момент шприц уже лежит на асфальте, раздавленный пяткой, а блондин, неудачно ударившись о скамейку, пытается подняться. Марина оборачивается. От стены отделяется следующий красавец-блондин, в правой руке у него, конечно, шприц. Добивать первого некогда. Невестку приходится довольно резко дернуть за плечо, чтобы скорее поменяться с ней местами. Рука со шприцем проходит совсем близко от щеки. По локтю ребром ладони. Вот и хрустнуло. По выпавшему шприцу пяткой. Но тут первый опять активизировался. Оказался неожиданно активный. Справиться с ним так легко не получится. Хорошо, что действие переместилось в проход между домами. Тут намного меньше свидетелей. Да, но все затягивается. К тому же на смену «поломанному локтю» приходит некто очень умелый. По счастью, у третьего нет шприца. Он действует, как грубая мужская сила, пытается сбить с ног. Тамара Борисовна перемещается так, что направление удара задевает ее только по касательной. С этой позиции можно бы очень удачно приложить новому участнику событий кулаком в висок. Но она сама получает неожиданно сильный удар в спину под лопатку с левой стороны. Краем глаза успевает увидеть, что Марина держит в руках полкирпича, пытаясь внести свою лепту в происходящее. Но участники действия передвигаются так быстро, что она никак не успевает бросить полкирпича, не рискуя попасть в свекровь. Тамара Борисовна, отключая внимание от боли в спине, передвигается дальше в сторону нового участника, нырнув под руку и оказавшись у него за спиной. Из этого положения хорошо бы ударить кулаком в затылок. Тем более, что сзади пока никого нет. Но он тоже перемещается очень быстро, и она не успевает с ударом. Теперь она лицом к лицу с двумя, а сзади может быть тот с хрустнувшим локтем, как бы он ни оправился от шока раньше времени. И тут Марина швыряет полкирпича и попадает тому, что был первый со шприцем, точно в правое плечо. Рука у него повисает. Тамара Борисовна перемещается, оказываясь между ними и невесткой. И как раз подтягивается тот с хрустнувшим локтем. Трое, они стоят в ряд перед Тамарой Борисовной.

Со стороны двора раздается скрип тормозов, останавливается автомобиль. Из него выходит женщина. Тамара Борисовна не видит ее, но чувствует, что это женщина. Почему-то она не идет в сторону подъездов, что было бы естественно, раз она въехала во двор. Она идет в сторону улицы Пушкинской, что немного странно, зачем было въезжать во двор и доезжать аж до этого подъезда, если запарковать и выйти на Пушкинскую можно в конце первого дома от Крепостного? Может, там не было места?

Трое стоящих в ряд блондинов замерли. Как будто они стеснялись действовать при посторонних. Тут Тамара Борисовна поняла по звуку шагов, что женщина идет прямо к ней. Обернуться, естественно, Тамара Борисовна в такой ситуации не могла. И не обернуться не могла. Впрочем, долго рассматривать эту дилемму не пришлось. В следующее мгновение она увидела женщину боковым зрением, сразу узнала ее, но не поздоровалась, так как та бросилась вперед.

Одного из блондинов вынесло на Тамару Борисовну. Она успела понять, что это тот первый, который вставал со скамейки со шприцем в руках. Удар кулаком в подбородок изменил траекторию его движения, и он по косой линии отлетел к стене, ударился об нее и упал. Двое других к этому времени лежали на асфальте.

– В машину, – коротко сказала вновь прибывшая, и, схватив Марину, потащила ее к стоящей на заднем плане семерке. Марина не сопротивлялась совершенно. Отход прикрывала Тамара Борисовна, двигаясь спиной вперед, не спуская глаз с лежащих блондинов, которые уже приходили в себя, тот, появившийся последним даже сел на асфальте. Но Тамара Борисовна как раз хлопнула дверью и автомобиль тронулся.

– Я знала, что ты где-то есть, – сказала наконец Тамара Борисовна. Она сидела рядом с Мариной на заднем сидении. Марина молчала, ни о чем не спрашивала. Но такое лицо Тамара Борисовна видела у нее впервые. Марина не была испугана, она была потрясена. Женщина за рулем, не оборачиваясь, сказала:

– Как же я скучала по тебе. Но ты не могла знать, что я где-то есть. Я была далеко. Наверное, ты просто верила.

– Нет, мне кажется, я знала.

– Борька сказал?

Тут настало время Томе очень сильно удивиться.

Глава 60

Виктор Петрович 4

Виктор Петрович стоял перед зеркалом и внимательно рассматривал себя. Лысина. Нельзя сказать, что волос на ней совсем нет. Но они редкие тонкие и седые, вьются, как еле заметная дымка. Брови слегка кустятся, пористая кожа на носу. Глаза красноватые, смотрят невесело. Ну под глазами мешочки, это тоже не украшает. Зато зубы отлично выглядят. На верхней челюсти почти новый, в прошлом году только сделали, пластмассовый протез. Ровные красивые зубы один к одному. Самое молодое, что есть на лице у Виктора Петровича. И кто такой Виктор Петрович? Виктор Петрович – педофил.

Больше всего его удручал этот вывод в сочетании с впечатлением от собственной внешности. Он испытывал к себе настоящее отвращение. Будь его воля, приговорил бы себя к расстрелу, не думая ни минуты. За бытовое разложение, за предательство основ морали. За мысли недостойные советского офицера. Вон шкаф, в шкафу висит мундир с орденами, который Виктор Петрович одевает на день Победы. И с какими глазами он наденет теперь этот мундир? С какими глазами?!

Главное, соседка ему сказала, что у Гущиных мальчика, оказывается, посадили в тюрьму за развращение малолетних. Виктор Петрович не понял, как это? Тот же сам малолетний. А восемнадцать исполнилось? Восемнадцать лет. Тогда другое дело. Виктору Петровичу исполнилось восемнадцать лет в сорок втором году. Он уже успел к тому времени поступить в военное инженерное училище, а через четыре месяца был на фронте. За что сажать восемнадцатилетнего пацана? Это его! Его, Виктора Петровича надо сажать, а лучше сразу расстрелять.

А что делать? Если ночью спать нельзя, если ни о чем другом думать не получается. Потому, что она прислала свою фотография в одних трусиках и смотрит с этой фотографии на Виктора Петровича так, что остается только... Что остается? Ничего не остается! Вот прямо вытянул бы ее из этой фотографии, положил на диван, взял бы... Да ты с ума сошел на старости лет!

Смотрит Виктор Петрович на фотографию, потом на себя в зеркало. Ну что ты будешь делать. Никуда не денешь семьдесят шесть годочков. Складки на шее, красные пигментные пятна на голове. Кавалер, мать твою. А она стоит в одних трусиках, не боится, и вся смотрит на тебя. Два зрачка и два соска. И в письме пишет – я, пишет, вам в прошлый раз по ошибке прислала фотографию. Просто перепутала, мне почта ваш адрес подсказала, я не посмотрела. А как представила, что вы на эту фотографию смотрите, так мне до того стыдно стало. Мне, когда стыдно, я просто не могу, я все бросаю, и...

И тогда Виктор Петрович окончательно решил обратиться к колдуну. Объявление в газете «Из рук в руки». Колдун взял три тысячи и сказал, что все отлично сделает, и проблема решится. Но, когда он колдовал, Виктору Петровичу стало противно, что он так глупо позволяет себя обманывать. Виктор Петрович наорал на колдуна, но требовать обратно три тысячи было неудобно. Он же сам пришел и сам эти деньги дал. Колдун сказал – ну не хотите, не надо. Но смотрел как-то странно. Прошло два дня и совершенно неожиданно дело повернулось. Ничего в самочувствии Виктора Петровича не изменилось, к сожалению, и зря он отдал три тысячи, так он думал. Но вдруг девушка прислала еще письмо. И предлагает встретиться. Ай да колдун. Не этого хотел Виктор Петрович, не этого. И не об этом просил. И не за это давал деньги. Но случилось именно это.

Ну и она пишет, что музыкант («Стрелы севера» – с новой язвительностью подумал Виктор Петрович) оказался такая сволочь, деньги стал у нее забирать, долбаться ему не на что. Уехал на заработки куда-то в Курган. На звонки не отвечает.

Виктора Петровича письмо раздавило. Несколько дней он так и ходил раздавленный, не зная, что делать. Потом сел и честно написал, что он говорил неправду, что он старик, что он на фотографию смотрит часами. Еще два дня была тишина. Никакого ответа. Сегодня написала: теперь вообще от стыда сходит с ума, все время об этом думает, надо встретиться.

А сейчас же компания идет против педофилов. Где встретиться? Здесь, в его квартире? А вдруг это его специально заманивают. А вдруг кто-то уже руки потирает? Например, кто-то наткнулся на его переписку. Они ж там любую почту могут прочитать. Как же иначе? И взяли специально фотографию ему прислали. Он пригласит, они и придут. Здравствуйте, Виктор Петрович уважаемый. Так вы, оказывается, педофил? Вот хорошо, вы нам статистику поимки педофилов поправили. Пожалуйте в машину. Посадим вас в тюрьму, защитим от вас бедных невинных девочек.

Вот тут-то Виктор Петрович и пришел в ярость. Что же это такое делается? Где вы видели невинных девочек? Невинная?..

Да, ответил он сам себе. Невинная. Но она свое фото голое присылает мужчине, это от чего? От невинности? Опять сел за стол, кликнул мышкой и посмотрел на появившееся на мониторе изображение, долго смотрел. Да, сказал про себя, она невинная. Она девочка, у нее гормоны.

А я? У меня что? Гормоны или хрен собачий? У меня такие гормоны, что я на стену лезу. Ну ладно, я старик, я жизнь прожил. Я должен уметь отвечать за свои гормоны. Но я не умею. Расстрелять меня за это!

Виктор Петрович пошел на кухню и долго умывался холодной водой. Вернулся в комнату, монитор к этому времени, к счастью, погас. Теперь на нем опять было звездное небо, звезды неслись навстречу Виктору Петровичу, как будто он летит среди них в прозрачной капсуле.

А чего я, собственно говоря, боюсь? Что посадят меня? Чего я испугался, тюрьмы? Я старый, сзади я там никому не нужен. Ловушки мне устраивать? Та клал же я на ваши ловушки с предметом.

А вдруг это не ловушка? А вдруг она сама прислала фотографию? Не побоялась. Не побоялась неизвестно кому, другу какому-то по переписке, прислать свою такую фотографию. А ведь ей тоже страшно было. Не страшно девочке в шестнадцать лет? Очень страшно. Но желание, чтобы я увидел эту фотографию было сильнее страха. Так что, получается, я трусливее этой девочки? Я понтоны ставил под огнем, мосты чинил под бомбами. А после войны сколько грозили? Расстрел, расстрел! Да расстреливайте на здоровье, сажайте сколько хотите, я свое знаю. И я, получается, трус, а она – нет.

Все! Пусть она придет. Пусть будет, как будет. Пан или пропал. Пропал так пропал. Хер со мной. Пойду сидеть, сдохну, в конце концов, сколько там мне осталось. Кому я нужен? Кто обо мне заплачет? Да никто. Никто. Сын сколько лет не отзывается. Никому я не нужен. Никому я, мать твою, не нужен. Никому! И нахер пошли ответственные товарищи из карающих органов. Нахер!

На этих выкрикнутых про себя Виктором Петровичем словах в комнату переваливаясь вошла собака. В зубах у нее был поводок. Виктор Петрович смотрел на нее и на глазах у него выступили слезы. Да, вот о ком он не подумал.

Трус он или не трус – неважно. Он не встретится с девушкой, которая прислал письмо. Он не имеет права. Он не имеет права. Как же так? Ничего не болит, а жить нельзя.

В каком-то оцепенении он надел собаке ошейник, пристегнул поводок. Сам влез в свои летние босоножки, взял палку, опираясь на которую чувствовал себя увереннее. Открыл дверь, пропустил собаку, закрыл дверь. Вызвал лифт. Выходя из подъезда, зажмурился от яркого солнца, собака пошла влево в сторону Пушкинской. Мимо проехала по двору машина. Семерка, отметил он про себя. В машине соседка сверху, еще кто-то.

В проходе между домами увидел трех каких-то странных мужиков. Мужики блондины все трое, похожие друг на друга, как братья. Один лежит у стены дома, второй встал и помогает подняться третьему.

Виктор Петрович на всякий случай взял короче поводок, он знал, что собака не выносит пьяных. Но ее реакция превзошла все ожидания. Бедная закормленная до полного отупения, еле двигающаяся собака вдруг рванулась с совершенно не свойственной ей злобой, дико зарычала, почти вырвала поводок из руки Виктора Петровича. И с таким рычанием, свидетельствующим о намерении немедленно вцепиться зубами, кинулась на стоявшего к ней спиной одного из блондинов. Виктор Петрович все-таки в последний момент удержал ее, она почти повисла на поводке, да что за черт в нее вселился? Блондинистый мужик повернулся, посмотрел на собаку, на Виктора Петровича. Как показалось Виктору Петровичу, подумал... И вдруг очень ловко ударил собаку ногой. У Виктора Петровича потемнело в глазах.

Он услышал в голове свой собственный крик – что ты делаешь? Но уже сделал это, со всего размаху звезданул ударившего собаку блондина палкой по голове. Тот, естественно, упал. Двое других тут же вскочили, схватили упавшего и поволокли в сторону Пушкинской. Виктор Петрович остался стоять, замерев с палкой в руке.

Глава 61

Багатяновский спуск, бывший переулок Кировский

Фотография, которую мать подследственного передала судье Котову, вызвала его интерес, он вспомнил другую молодую женщину. Сходство ее с девочкой на снимке было таким выразительным, что судье Котову захотелось проверить это обстоятельство. Случайное ли сходство? Очень похоже, что нет. Лебедева Лена...

В начале семидесятых, когда Николай Котов еще не стал судьей, а только собирался призваться в армию, эта Лебедева жила в том же дворе, что и он. Мама ее куда-то уехала и все никак не возвращалась. Маленькая, худенькая, черненькая, застенчивая, сторонящаяся людей, жила в квартире на первом этаже, дверь слева, обитая темно-коричневым дермантином.

Жила, как полудикая, совершенно одна. Но, надо ей отдать должное, «здрасьте – спасибо – пожалуйста», это у нее всегда. Одета, причесана, все у нее в порядке, и не только Колиной маме присматривать за ней не надо, а эта Лена и сама, если что, за кем-нибудь присмотрит.

И, такое дело, живет она, как уже отмечалось, совершенно одна. Никто ей не указ. А никаких пьянок-гулянок, никаких парней, ничего этого нет. И хоть она роста небольшого, но фигура вполне красивая, все на месте, но в меру. А на лицо вообще!..

И Николай Котов в глубине души понимает, что красивее этой Лены никого ни во дворе, ни в школе нет. Так что показаться с ней очень даже не стыдно. Но она посадила перед собой Колю и доступно ему объяснила, что ухаживать за ней не надо. А почему не надо? А потому, что она Колю знает с детства. И он ей почти как брат. И именно поэтому не может быть даже речи о том, чтобы вот так вот ни с того ни с сего начать целоваться. Пусть Коля не сердится. Так вообще женщины устроены. Если они уже долго знакомы с мужчиной (она нарочно говорила «мужчина», чтобы Коля хорошо понял, о чем речь), если они дружат и общаются, и часто видятся, но не начали целоваться, то наступает такой момент, после которого они целоваться уже и не начнут. Абсолютно ничего обидного для мужчины в этом нет. Просто нельзя целоваться с другом. Одна форма близости блокирует другую. Но ничто не мешает по-дружески дать совет.

Нина Светоярова из 10 «Б». Очень красивая девушка. Если ты ее поцелуешь, вряд ли она будет сильно сопротивляться. Ты ей, а я точно говорю, очень нравишься. И, поскольку она сегодня придет ко мне советоваться по поводу выпускного платья, а она отлично шьет и все такое, и здорово в этом понимает, и мне может что-то посоветовать, то и ты приходи.

С одной стороны, Николай Котов понимал, что после такого разговора продолжать ухаживать бессмысленно. А, с другой стороны, скоро в армию. И очень хочется, чтобы проводила девушка. Которая разрешает себя целовать. И не только целовать. И она, твоя девушка, она будет тебя ждать, пока ты будешь служить. Просто нужно, чтобы была девушка. И пусть Лена даже очень нравится Николаю Котову. Но он хорошо видит, что это «голый номер». А Нина Светоярова тоже очень из себя ничего. И, судя по всему, вообще не «голый номер», потому что Лена зря говорить не станет.

И действительно. Пошел Николай Котов провожать Нину Светоярову домой. И в подъезде взял ее за талию и потянулся губам к ее губам. Целоваться он к тому времени уже умел, его научила девочка в пионерском лагере. Но ничего, кроме поцелуев, та девочка не позволила. А Нина Светоярова в первый же вечер послушно поднялась за Колей, который держал ее за руку, на самый верхний этаж, где вход на чердак. И там она разрешила расстегнуть на себе лифчик. И Коля почувствовал под своими пальцами ее соски, от чего просто потерял голову. Раздеваться было совершенно некогда. Поэтому он стянул брюки вместе с трусами, все это упало вниз, ниже колен под тяжестью тяжелой пряжки на ремне. Руки Нины Светояровой медленно пошли вниз и оказались на его голых ягодицах, а ее губы к тому времени превратились в две совершенно сухие безвольные подушечки. Он приподнял руками ее юбку и тоже положил ей руки на ягодицы, отчего ее рот раскрылся. Там внизу он был между ее ногами, пытался снять с нее трусы, она несмело сопротивлялась и трусы снять не давала. Тогда он отодвинул их вбок и прижался, отчего она как-то слегка подвыла и чуть отодвинулась. Это ее движение привело к результату совершенно неожиданному, поскольку Коля почувствовал, что внизу он куда-то вскользнул, от чего Нина Светоярова застонала – «Ой не-не-не»... И резко отстранилась. И вовремя, потому что Коля выстрелил и это полилось на трусики и юбку. Нина совсем не рассердилась на то, что ее одежда оказалась испачканной, и поцеловала Колю очень долгим и нежным поцелуем, как бы успокаивая. Вокруг них стояли какие-то ящики, было, судя по запаху, много пыли. Коле вдруг стало очень стыдно, что он голый. Так стыдно, что даже нагнуться и натянуть брюки обратно он не решался. Но Нина Светозарова с такой нежностью целовала его, что стыд прошел, брюки были водворены на место. Целоваться стало как-то больше не нужно, и Нина Светоярова пошла вниз по лестнице. Перед своей дверью она снова поцеловала Колю, но это уже было, как ему показалось, лишнее.

На следующее утро в школе она покраснела, когда увидела его. Поздоровалась довольно сухо. Но после уроков разрешила проводить себя домой. Открыла дверь ключом и чужим не слушающимся голосом сказала – проходи. В пустой квартире, поскольку родители были на работе, она дрожала от Колиных поцелуев и разрешила себя раздеть полностью. Внизу у нее, к Колиному удивлению, оказалась густая щетка совершенно прямых русых волос. Коля тоже был полностью раздет, и уже никто не отстранялся, а сам помогал и направлял, и вскрикнул протяжно, когда у Коли внизу разорвалась граната (все-таки армия скоро), и все пошло внутрь. Коля забеспокоился, не будет ли беременности. Но получил объяснение, что сегодня один из особых дней, когда это маловероятно. Да. Покурить после всего ему не разрешили, чтобы мама не учуяла запах сигаретного дыма.

Мама и не учуяла, но заметила, что одна простыня как-то странно очень тщательно поглажена. И на дочку с интересом посмотрела. С интересом и тревогой.

И Коля тоже смотрел с интересом и некоторой тревогой, когда Нина уносила эту простыню. На простыне были отчетливо видны яркие красные пятна. А у самой Нины не было при этом во взгляде никакой тревоги, а скорее они были поддернуты дымкой мечтательности.

В июне Коле исполнилось восемнадцать лет. Он, конечно, попадал под осенний призыв. Лето промчалось моментально. Осенью он мыслями уже был с автоматом в руках, а встречи с Ниной Светояровой не то, что надоели, совсем не надоели. Но остроту первых дней потеряли. По крайней мере, он теперь был уверен, что разлуку перенесет без особого труда.

Лена никуда летом не уезжала, несколько раз он приходил, поила чаем, алкоголя у нее в доме не было. Приходила и Нина Светоярова. Однажды Лена даже сказала, что они идеальная пара и, возможно, когда Коля вернется, им следует пожениться. Коля не уверен был, что это так уж необходимо, а Нине такая идея вроде понравилась. Лена жила теперь одна, но поскольку восемнадцать ей тоже уже исполнилось, никого ее самостоятельное проживание особенно не трогало. Только мальчишки со двора пытались с ней сойтись, так сказать, поближе, так как она всегда в квартире была сама, и это обстоятельство представляло большое удобство для встреч. Лена была спокойна, приветлива, исключительно вежлива, улыбчива и абсолютно неприступна.

Она не стала поступать в высшее учебное заведение, хотя, скорее всего, без труда поступила бы в любое в городе. Судя по тому, как училась в школе. Вместо этого поступила на работу в городской художественный театр помощником художника. Рисовала она действительно очень хорошо. Настолько хорошо, что ее сразу приняли.

И вот в конце августа, вернувшийся из Геленджика, где жила его тетя и куда он всегда уезжал на лето, парень с их двора по имени Юрик, допив пиво из горлышка предложил пацанам спорить на бутылку водки, что он отпорет эту Лену не позже, чем через три дня. На бутылку лучшей водки, то есть «Столичной». А то и «Посольской».

Юрик был загорелый, он еще пах солью и йодом, как будто только что вылез из моря на разогретую солнцем гальку, он был весь овеян победами над девушками, приехавшими, как и он, на отдых к морю, его волосы слегка выгорели, короче, он был неотразим.

Он улыбался Лене ослепительной загорелой белозубой улыбкой, предлагал экскурсии в пивбар, обещая накормить бесподобными раками, а также в бар на Пушкинской, где подавали коктейли, как на Западе. Рассказывал, как чуть не утонул в море и как дрался с местными. И все время пытался уговорить, чтобы она пригласила его в гости. Лена слушала доброжелательно, но приглашений ни в пивбар, ни просто в бар не принимала, отговариваясь случайными обстоятельствами. И сама, конечно, Юрика ни в коем случае к себе не звала.

Три дня прошли очень быстро. Перспектива ставить пацанам водку не так пугала Юрика, как надвигающийся позор. На это еще накладывалось чувство беспомощности, поскольку он так привык думать все время об этой Лене, что уже не представлял себе дальнейшее существование в качестве отвергнутого. Лена ему очень нравилась, и он вдруг стал думать, что мог бы вообще жениться на ней, поселиться в ее, все-таки двухкомнатной квартире, нарожать детей. А чем она не жена, все пацаны обзавидуются. Он тоже не под забором найденный. В восемнадцать лет токарь второго разряда, человек серьезный. Правда, в армию идти, но она бы подождала. Чувства бы проверила. По непонятной причине Юрик был уверен, что эти чувства есть.

Вечером третьего дня он ждал ее для верности в подъезде, где можно поговорить с глазу на глаз без свидетелей, пока никто не спускается по лестнице. Или, наоборот, не входит со двора. Лена возвращается с работы не раньше восьми. В подъезде всего четыре квартиры. Никто не помешает. Наверное, именно поэтому Лена, войдя в подъезд и увидев там Юрика, немедленно повернулась и вышла обратно во двор. Юрик вышел за ней.

– Ну пожалуйста, – сказал Юрик, – пойдем к тебе.

– Юра, извини я устала, мне нужно побыть одной.

– Я серьезно, я... давай поженимся, я машину куплю.

– Прямо сейчас мы точно не поженимся. Юра, ты славный парень, честное слово. Ты девушкам очень нравишься. Ты просто не представляешь себе, до какой степени ошибаешься, думая про меня. Я была бы постоянной тяжелой проблемой. Этот город роится от красивых девушек.

– Красивей тебя тут никого нет.

– Юра, это неправда. Тут каждая вторая намного красивее меня.

Это именно был момент, когда до Юрика дошло. Он ясно понял, что она не будет смотреть на него серьезно, нежно. Не будет гладить и теребить его волосы на затылке во время долгого поцелуя в губы. Не будет прижиматься доверчиво. Не полюбит его тело, не полюбит его, Юру, не положит ему руки на плечи. От этой мысли Юрик пришел в ужас. Схватив Лену за руку выше локтя, он глухо сказал:

– Пойдем к тебе.

– Нет, – ответила Лена.

– Нет, ты пойдешь, – Юрик сильнее сжал ее руку.

И тут, как нельзя более кстати, появился, войдя во двор, Коля Котов. Он пошел прямо к ним. Юрик выпустил Лену, опустил руку. Коля улыбнулся

– Привет, Ленка, – достал пачку «Примы» и протянул Юрику. – Кури.

Юрик не взял сигарету, а пристально посмотрел в глаза Коле Котову, молча повернулся и ушел. Теперь ему все было ясно. Кто бы сомневался! Это говно Котов рассказал Лене про спор на бутылку водки. От этого ее упрямство. Ну, сука, Котов, подожди.

Несколько дней спустя Коля возвращался домой поздно. Он гулял с Ниной Светояровой в парке Горького, проводил домой, целовались в подъезде. Домой к ней было нельзя, там родители.

Коля шел по Станиславского, вечер довольно свежий, лето уже прошло. Конечно, еще тепло и будет тепло. Еще долго будет тепло. Но настоящая ростовская жара уже в прошлом. Рубашка не липнет к телу, ветерок не затыкает рот и нос струей горячего воздуха, как это бывает в июле. Наоборот, приятно проходит по рукам и лицу.

Коля свернул со Станиславского на Кировский вниз и сразу увидел их. Юрика и еще человек пять. Они стояли прямо у входа во двор, но, увидев Колю Котова, пошли ему навстречу. Идти далеко им не пришлось, так как он, тоже не спеша, спокойно шел к ним. Юрик стал перед Колей лицом к лицу, остальные обступили Колю со всех сторон.

– Свидетели? – кивнул на них Коля, обращаясь к Юрику.

– Участники, – ответил Юрик.

Правда, Коля успел ударить первый и неплохо попал. Юрика мотнуло в сторону, но сзади подсекли, сбоку толкнули, Коля полетел на асфальт. Дальше в ход пошли ноги. Коля закрывался, пытался спрятать голову.

Били носками туфель, с размаху, спокойно могли и убить, возможно и убили бы. Такие случаи в городе бывали. Больше всех усердствовал Юрик, у которого все в душе буквально разрывалось от боли и злобы. Ему казалось, что это вьющееся на асфальте существо и есть препятствие между ним и ней. И если забить его ботинками, то... кто знает? Да, и вот тут накатывает настоящее бешенство. Когда этот гандон уже ничего не может сделать, когда он полностью в твоей власти. Тут-то и появляется непреодолимое желание затоптать его ногами, он будет хрипеть все слабее и слабее. Пока не перестанет. Почему-то именно его беспомощность бесит больше всего. И хочется именно по морде попасть ботинком, именно по морде. Но и этого мало. А что еще, прыгать что ли на нем? Да можно и попрыгать. И пацаны попрыгают. Чтоб, сука, не встал.

Кучка толкающихся, суетливо бьющих лежачего, была довольно плотная. Поэтому первое вылитое на них ведро воды намочило сразу всех. Обернувшись, они как раз успели увидеть, как черноволосая девушка с размаху выплескивает на них второе ведро. И вода из него полетела прямо в глаза. Голос у девушки оказался довольно громкий, совершенно не соответствующий небольшим размерам тела.

– Стоять на месте, скоты! – закричала она на всю улицу. – На месте стоять! Милиция уже едет!

И, действительно, со стороны Станиславского мелькнул свет фар. Пацаны сквозанули вниз, мимо девушки, никто ее не тронул. В начале семидесятых в Ростове-на-Дону шпана девушек еще не била. ПМГ (Подвижная Милицейская Группа) на «москвиче» понеслась за ними по переулку вниз.

Коля шел, поддерживаемый Леной, во дворе он остановился.

– Можно я к тебе зайду. Хоть умоюсь. А то мать крик подымет.

– Конечно.

Лена сама и вытерла ему лицо, и промыла ссадины перекисью водорода. Умело, спокойно. Оба глаза заплыли, губы разбиты, правая бровь свезена.

– Сейчас бы водки выпить, – сказал Коля, рассматривая себя в зеркале.

– Водки тебе нельзя, – отозвалась тут же Лена. – Вдруг у тебя сотрясение мозга. Это из-за меня?

– Нет, – сразу возразил Коля, – у нас старые счеты. Ты ментам, если будут спрашивать, не говори, что это Юрик. Я с ним сам разберусь.

Он с некоторым недоверием рассматривал в зеркале синяки под глазами.

– И что, я с такой побитой рожей в армия пойду?

– За одного битого двух небитых дают, – резонно прокомментировала Лена.

Он сидел на диване, вдруг очень захотелось спать, он зевнул раза два.

– Поспи прямо тут, у меня работа срочная, – сказала она.

Он положил голову на спинку дивана. И сразу стал видеть сон. Ему приснились люди, летающие в космосе в каких-то пластмассовых трубах, почти прозрачных. На фоне звездного неба, которое было похоже на очень ярко сияющее полотно. Люди лежали в трубах смотрели глазами вокруг, но ничего не делали, а эти их трубы с заостренным носом сами знали, куда лететь. Они подлетели к железному люку, люк открылся, и они по очереди туда вплыли. Коля насчитал три таких трубы.

Когда он проснулся, Лена сидела в другой комнате напротив стоящей у стены большой металлической скульптуры-композиции, оставшейся от ее матери. Так это произведение искусства и не приняли ни на одну выставку, что неудивительно. Непонятно вообще, что оно изображало и на что было похоже. Конечно, современное искусство, модерн и все такое. Некоторые любят. Коле, если честно, не нравится. Но... неважно.

Дверь приоткрыта. Лена стоит перед этой скульптурой. И вдруг металлическое нечто начинает тихонько потрескивать. И оттуда говорит что-то человеческий голос. Но говорит быстро, и на каком-то непонятном языке. Может, по-китайски или еще на каком-то. Так что не понятно ничего. И Лена таким же образом отвечает. Что-то там они обсуждают с этой железякой. Это было так странно, что Коля потом – тоже приснилось.

На следующий день при встрече с Ниной Светояровой Лена сказала, что да, Коля был у нее, но она его пальцем не тронула. Нина смотрела насторожено на всякий случай, но в глубине души знала, это правда.

Через две недели Коля пришел в военкомат на сборный пункт. Точно в указанное в повестке время. Его лицо слегка зажило, но следы происшествия еще были отлично видны. И Юрик, который тоже пришел на призывной пункт, увидел Колю, встретив его взгляд попросил военкома, чтобы послали служить на подводную лодку...

Эти воспоминания судьи Котова были прерваны телефонным звонком. Звонили с работы. Да, все проверили. Действительно, родственницы и довольно близкие. Потерпевшая эта беременная, оказалось, приходится Лене Лебедевой дочерью. Ну, теперь понятно, откуда сходство.

Надо как-то связаться с матерью подследственного, пусть эту потерпевшую увезет быстро куда-нибудь. По-умному сделать, чтоб следы ко мне не вели. Лену Лебедеву сбил грузовик, случайно? Что Валя скрывает от меня? И с Егоровым надо связаться. Пусть пока не торопится с этим делом.

Глава 62

Борис просыпается в камере СИЗО

Борис действительно, во время свидания с мамой, сказал, что тетя Сильва жива. На вопрос, откуда он знает, улыбнулся и показал пальцы, сложенные так, что мизинец и указательный максимально расставлены в стороны, а у Бориса получилось их растянуть очень далеко, безымянный и средний тоже чуть расставлены и согнуты, а большой прижимает их к ладони. У Бориса очень хорошо получился тогда намек на мордочку нетопырика. Жест короткий, но мама все поняла. Но каким образом об этом могла догадываться Сильва? Может, теперь у нее вместо маленького чертика есть маленький ангел? Вряд ли. Образ Сильвы никак не складывался рядом с ангельским ликом. Впрочем, майор милиции Ершов тоже не был похож на ангела. Давно это было.

Борис во время свидания, конечно, не стал рассказывать маме о комнате с офисной мебелью. Про небо, которое находится внутри привычного огромного неба, стоящего куполом на виду у всех. Про это другое небо, куда можно попасть только из особых, предназначенных для этого точек в пространстве, очень хорошо известных летучим мышам.

По крайней мере, Тамара Иевлева была уже подготовлена к тому, что Сильва вот-вот появится.

Но Борис не был готов к тому, что люди с другой планеты захотят охотиться на Марину. А он в это время будет сидеть в одиночной камере и ждать непонятно чего. А ждал он в самом деле непонятно чего, следователь не вызывал его, адвокат не показывался, было такое впечатление, что про Бориса, поместив его в эту камеру, забыли.

Но летучие мыши не забыли про него, они прилетали к окну и так повисали на раме, что Борис мог не только чувствовать их присутствие где-то рядом, но и видеть их. А они хорошо, по-видимому, понимали, какие события имеют к нему отношение. И поэтому Борис многое мог видеть их глазами. Конечно, обрывками, без звука, но зато самое важное. И он видел, как мама молотит красавцев-блондинов, а Марина бросает половинку кирпича. И он хорошо понимал, что это не сон и не видение, и не представление того, что может случиться. А совершенно реальное событие происходящее в настоящее время. Вот мелькнула тетя Сильва, идущая от машины. Значит, она вернулась. Вот мама сбивает с ног одного из тех. Дверь машины захлопывается за Мариной. Мама садится с другой стороны. Машина трогается.

Борис никогда не пробовал управлять преданностью этих существ. Ничего не просил, ничего не приказывал. Они сами знали, что он должен увидеть. Тем более, не вмешивались в те события, которые он видел их глазами.

Мама когда-то сказала, чтобы он не злоупотреблял своим положением царя.

А с мамой дела обстоят так, что с ней можно шутить и смеяться, и делать вид, что ты ни к чему не относишься серьезно. Мама прекрасно понимает, что это только игра, поэтому не возражает, да и сама не прочь посмеяться. Но когда мама говорит без шуток, надо внимательно выслушать, хорошо запомнить, потом обдумать еще раз и сделать так, как она сказала. Потому что мама знает и видит то, чего другие не знают и не видят.

А мама сказала тогда в скверике, что не следует злоупотреблять своим положением, и она точно не шутила, это было очень хорошо видно.

И он не злоупотреблял. Но никто не может требовать, чтобы он держался этого правила, когда какие-то красавцы угрожают Марине и маме.

Он стал думать, что могут сделать для него маленькие летающие зверьки, совершенно беззащитные, которых спасает только невероятная маневренность в воздухе и умение прятаться. Могли бы показать Рыжику дорогу, но не сделают этого, у них нет контакта с Рыжиком, а сам он не верит летучим мышам и не послушает их. И вообще не хочет отходить от Бориса, несмотря на его приказы и просьбы пойти к Марине и охранять ее.

Я знаю моих подданных. Они сделают для меня все, что могут. Но не сделают того, чего не могут. Они не в состоянии помочь мне выйти отсюда. Даже если меня выведут во двор на прогулку, они не спустятся с неба огромной стаей, не унесут меня на крыльях, у них слишком маленькие крылья. Они не нападут на охрану, не откроют ворота. Просто это невозможно. Они не воинственны, им не свойственно умение умирать в бою. Им свойственно умение выживать.

Замок в двери загремел, на пороге стоял охранник. На выход!

Это не означает, конечно, выход на волю. В город, где можно действовать. А куда ведут? Борис почему-то подумал, что несмотря на поздний час, поведут к начальнику СИЗО.

Он так думал потому, что сегодня начальник СИЗО показался ему, вернее был показан. Всего часа два назад. Начальник СИЗО сидел за рулем, куда-то ехал.

И вот его джип съезжает на обочину, останавливается. Сам он довольно тупо смотрит перед собой. Потом достает толстый кожаный портфель, расстегивает, вынимает бутылку виски Джек Дэниэльс. Откручивает крышку. Пьет из горлышка. Звонит телефон. Егоров не обращает внимания. Выпивает почти полбутылки. Аккуратно завинчивает крышку. Прячет бутылку в портфель. Смотрит, кто звонил.

Котов звонил. Опять Котов. Не надо меня торопить, товарищ судья. Не надо! Борис то ли слышит, то ли понимает по губам.

Ведут, действительно, к начальнику СИЗО, как Борис и подумал, когда открывали дверь в камеру.

Было еще кое-что интересное для него, но он не увидел этого, так как уже шел по коридору.

Иначе мог бы увидеть, как автомобиль ВАЗ 2106 въезжает в какой-то закуток, поросший травой. Это даже не дворик, а пространство между маленькими двориками. Здесь все, как было сто лет назад. Маленькие домики, палисадники, гладиолусы, собачка лает на Игоря Степановича, а это именно он выходит из машины. Сохнет стирка на веревке перед крыльцом. Как сохла сто лет назад.

Игорь Степанович – мамин друг, который живет в селе. Бывший милиционер.

Он достает из машины лом. Подходит к люку, который как раз оказывается закрыт машиной от окон домиков. Ломом открывает крышку. Достает из багажника железный круг по диаметру люка, кладет на землю. Берет из машины лопату, маленькую кирку, маленькую деревянную лестницу. Большой фонарь. Все это кладет рядом с крышкой люка. Опускается в него по скобам, приваренным к подземным элементам конструкции. Берет по одной вещи, сложенные у отверстия люка, опускает их вниз. Потом видна его рука, надвигающая снизу металлическую крышку на отверстие люка.

Глава 63

Десять миллионов

Адвокат Михаил Григорьевич имел очень озабоченное выражение лица. Евгений Петрович увидел острый тревожный взгляд из-под насупленных бровей, увидел, как сильно стиснуты руки, лежащие на коленях. Михаил Григорьевич, как и сам Евгений Петрович, сидел в удобном кресле в адвокатском офисе, но локти рук держал, как уже было сказано, на коленях, а сцепленные пальцы сжимал довольно плотно.

– Евгений Петрович, – сказал адвокат, – к сожалению, оказалось, что дело это решается на самом высоком уровне.

– Неужели в Организации Объединенных Наций? – Евгений Петрович был настроен решительно.

– Совершенно не смешная шутка, – отозвался адвокат.

– Ничего удивительного, – продолжал в том же тоне Евгений Петрович, – мне совершенно не смешно.

– Давайте попробуем сменить тон, – адвокат заговорил голосом почти просительным, – я только что имел разговор до такой степени неприятный, что ссориться с Вами у меня просто нет сил.

Евгений Петрович вздохнул, вспомнил, как Тома была у прокурора, попробовал сдержать эмоции. Эмоции не сдержались.

– Мне очень жаль, что приходится жертвовать вашим душевным комфортом, – сказал Евгений Петрович, – но мой сын сидит в тюрьме. В общей камере. Это опасно для его жизни. Он не рос на улицах Рабочего городка, он не умеет драться. Я не верю, что охрана в тюрьме будет его защищать. Почему нельзя просто разобраться по закону?

– По какому закону? – почти крикнул адвокат. – По какому закону? Кто вы такой, чтобы с вами поступать по закону? Подпольный производитель спирта? Наемный убийца? А? Может, вы родственник губернатора? Поймите, наконец, что суть дела вообще никого не интересует. Вы – никто! Позвоните вашим знакомым в Москву, в Брюссель, куда хотите. Пусть они вмешаются. Им тоже все пообещают. И вы будете смотреть как дело идет своим чередом. Вы думаете только ваш сын не виновен? Да полно сидит в тюрьме совершенно не виновных людей! И не только в России, уверяю вас. Вопрос совершенно не в том, виновен человек или нет. И даже не в том, совершено ли вообще какое-то преступление. А только в том, как оформлены документы. Если в экспертизе написано, что фактически деяние подследственного можно интерпретировать как изнасилование малолетней, суд этим и будет руководствоваться. А у следователя есть возможность получить такую экспертизу, какую он захочет. Для этого есть независимые эксперты, за деньги они напишут, что у потерпевшей в половых органах нашли зуб подследственного. И не будет иметь значения, что все его зубы на месте. Они напишут, что потерпевшая запугана, что она защищает подследственного из страха перед ним. И это можно будет подшить к делу. А саму потерпевшую к делу не подошьешь.

– Но так нельзя, – проговорил Евгений Петрович.

– Десять лет так живем, – подтвердил адвокат, – вы просто не сталкивались. А что вы хотите? Государство полуразрушено, идет война на Кавказе. Людей крадут прямо на улице, увозят в рабство. Люди от ужаса сходят с ума. Раньше можно было хоть что-то доказать. Теперь, если по делу есть специальные указания, никакой судья ничего слушать не будет.

– Но я знаю экспертов, они нормальные люди.

– Пусть они напишут заключения, это не помешает. Но их заключения лягут на стол судьи рядом с заключениями, сделанными по заказу следствия. И судья выберет те, которые ему больше понравятся. Это независимый суд, понимаете вы? Это значит, что судья не несет за свои решения никакой ответственности, пока он не перешел дорогу кому-то, у кого в руках реальная власть. Тогда судью сбивают щелабаном и на его место ставят другого. Поэтому судья боится. Очень боится. Независимые судьи сбиваются в стаи, у них вожаки. У вожаков связи на самом верху. Они законная судебная власть. Власть государства. Что вы можете им противопоставить? Логику? Факты? Слюни интеллигентские? Вы спросите вашего друга Владимира. Он вам расскажет много интересного. Вы ищите смысл? Но закон не занимается смыслом. Закон не занимается исправлением зла, восстановлением справедливости. Закон не занимается ущербом, который нанес потерпевшему преступник. Закон вообще не занимается ничем, кроме одного. Он занимается исполнением самого себя. Если в результате исполнения закона потерпевший потеряет вдвое больше, это никому не будет интересно. Даже если потерпевший вообще не перенесет исполнения закона и сдохнет. Да плевать!

– Что, вы хотите сказать. Там нет совсем порядочных людей?

– Есть, конечно, но им очень трудно. И подонкам тоже очень трудно. У всех свои проблемы. Если хотите, я могу отказаться от вашего дела. Могу в этом случае даже вернуть деньги, которые уже заплачены. Я делаю, что могу. Если вас это не устраивает, пожалуйста.

– Что вы предлагаете?

– Я не знаю вообще, предлагать мне что-то или уже не стоит? Я не уверен, что вы мне доверяете. Как хотите. Но я был на вашей стороне все время. Я не предатель.

– После всего, что вы мне сказали, я вам, конечно, доверяю. Честно, вы когда-нибудь говорили так с клиентом?

– Честно? Никогда не говорил!

– Сколько нужно денег?

– Десять миллионов.

– Я вам позвоню вечером, – сказал Гущин.

– Лучше пошлите смс, – невесело улыбнулся адвокат.

Гущин позвонил Грише. Гриша сказал – конечно. Завтра у тебя будут деньги. Гущин послал смс. Адвокат позвонил Котову.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказал Котов. – Ты свяжись завтра.

Повесив трубку, Котов удивленно помотал головой: однако! Все-таки девять с половиной миллионов. Одно к одному. Почему этот мудак Егоров не берет трубку? И не перезванивает. Куда он вообще пропал, на месте его нет. Ему передадут, конечно, что я звонил. Перезвонит, куда он денется!

Судьба же десяти миллионов такова. Гриша упаковал их в сумку и отвез Гущину, вернее, забрал Гущина с работы и они вместе отвезли сумку адвокату. Адвокат отсчитал себе полмиллиона, это было справедливо, так как участие в такой непростой и небезопасной сделке не может быть не оплачено. Остальное повез Котову. В загородную резиденцию.

Но по дороге с ним случилось невероятное странное происшествие. На светофоре у его машины оказалась женщина. Она подошла к передней двери со стороны пассажира. В секунду взломала замок, открыла дверь и села рядом с Михаилом Григорьевичем. Он не мог тронуться с места, так как перед ним летели машины. Не мог сдать назад, там стоял грузовик. Ничего не мог сделать, и никто не пришел ему на помощь, потому что ничего подозрительного со стороны не происходило. Подошла женщина, довольно стройная и ничего из себя, села в машину, ну и что тут такого? Знакомая, конечно. Может – жена. Загорелся зеленый свет. Она сказала: «Ну езжайте, что же вы?» Грузовик сзади посигналил, Михаил Григорьевич поехал и правильно сделал. В руках у женщины был пистолет.

– Езжайте спокойно и внимательно слушайте. Ничего плохого не случится, только не делайте резких движений, у меня бешенная реакция, я все равно успею вас застрелить, что бы вы ни предприняли. Но мне это совершенно не нужно. Как и вам, я полагаю. Не гоните, успокойтесь и внимательно слушайте, что я вам скажу. Котов вас разводит. Вашего клиента будут убивать сегодня вечером в СИЗО. Будет большой шум. Очень большой шум. Вам непременно хочется оказаться в центре этой истории в роли взяточника? Деньги вам, конечно, не вернут. А у друзей Гущина есть возможность вас убедить отдать их, если не выполнено то, за что ими заплачено. Доказательство этого – мое присутствие в вашей машине. Никаких форс-мажоров, это вам не торговля холодильниками. Деньги придется отдать. У вас есть, конечно, десять миллионов. Вам очень хочется лишиться их в возмещение тех, что заберет Котов? Подумайте хорошо, ведь вы же умный опытный человек. Вы следите за моей мыслью? Вижу, что да. Итак. Вы можете позвонить Котову, сказать, что вам не привезли деньги. Перенести встречу на завтра. Он поймет, конечно, что это предлог. Но что он вам сделает? Фактически он находится с вами в состоянии войны. Вы не испортите свои отношения с ним, так как их портить некуда. Убийц к вам он не пришлет. Он тоже не может так злоупотреблять своей властью без ущерба для нее.

Любая власть, даже власть главаря банды, должна быть легитимной в рамках сложившихся в банде отношений. Он отлично это понимает. А деньги для него не критически важны, уверяю вас. Итак, вы отдадите деньги мне. Это мои деньги, фактически я их дала Гущину. Я не могла ему отказать, это другая история, вас она не касается. Пусть он думает, что ситуация под контролем. Пусть он заснет сегодня ночью.

– Извините, можно мне сказать?

– Я вас слушаю.

– Самое главное, как нам спасти мальчика? Я не могу допустить, чтобы его убили.

– Вы хороший человек, насколько позволяет профессия. Гущину повезло с адвокатом. Послушайте меня. Не лезьте в это дело. Близко не подходите. Вы видите, что в этой ситуации много странного. На самом деле, вы вообще понятия не имеете, что происходит. И пусть так и останется. Для вас так лучше. О мальчике не беспокойтесь. Его не дадут в обиду. И последнее. Я сейчас выйду из машины с деньгами. Вы сразу станете думать, что я вас ловко развела, что все это мое вранье, что я профессиональная аферистка и гипнотизерша, что просто у вас забрали деньги и так далее. И будете не правы. Езжайте спокойно домой. Позвоните Котову, держитесь твердо принятой версии. И никто никогда у вас эти деньги не попросит. Уверяю вас. Гущину не звоните. Полмиллиона оставьте себе. В возмещение за ваши нервы. Вот и автовокзал. Здесь я выйду. Надеюсь, мне удалось вас убедить. Обычный грабитель, не пытался бы это сделать. Вы просто получили бы по голове, очнулись без денег, возможно, и без машины. У вас хорошая машина. Да, вот здесь, на остановке. Сегодня у вас счастливый день.

Глава 64

Егоров – начальник тюрьмы

Борис был абсолютно прав, когда решил, что ведут к начальнику СИЗО. Странно, учитывая, что время позднее, тот давно должен быть дома. Но он не дома. Он в своем кабинете. Причем в жопу пьяный и жутко мрачный.

Лампочка светит ярко, как в морге, тихо, как в морге. Как-то очень плохо. Борис подумал о маме, но от этого почему-то не испугался, а, наоборот, взбодрился, как будто мама из него посмотрела на все это его глазами и не одобрила того, что увидела.

– Ну садись, поговорим, – очень мрачным и злым голосом сказал начальник тюрьмы.

Борис сел. Начальник тюрьмы в прошлый раз смотрел на него также набычившись, но был хотя бы трезвый. То есть слышал, был способен понимать.

В этот раз он просто похож на ужас из сна. Потный красный, глаза тоже красные, раскачивается на стуле так, что может с него упасть в любую минуту, но взгляд очень сосредоточенный, как от другого человека, похоже на работу гениальных мультипликаторов – голова от одного человека, а взгляд от другого. Во взгляде ясная холодная ярость – ну, садись давай, поговорим перед твоей смертью. И, кстати, пистолет опять лежит на столе.

И кот, который, конечно, сразу появился тоже на столе, выглядит очень настороженным, спину, конечно, не выгибает, потому что это ребячество, но сидит напротив начальника, перед его лицом так, как будто готов в любую минуту броситься.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Борис.

– Что? – прищурившись переспросил начальник?

– Здравствуйте, – повторил Борис.

– Ни хуя! – ответил начальник немного некстати. И, подумав, добавил. – Ты, блять, отсюда живой не выйдешь, но и я здравствовать ни хуя не буду. Ты понял?

– Что живой не выйду, понял после вашего пояснения, – сказал Борис, – а почему вы не будете здравствовать, честно говоря, нет. Вы больны, вам что-то угрожает?

– Ты о себе беспокойся, что ты обо мне, блять, беспокоишься!

– Вы сами сказали, – также спокойно, но серьезно, без насмешки сказал Борис.

– Ну сказал, – огрызнулся начальник, и разговор на какое-то время иссяк. Было такое впечатление, что начальник отвлекся от Бориса, занялся своими мыслями, и мысли эти какие-то невеселые. Какие-то очень грустные. Борис терпеливо ждал. Наконец начальник вернулся к действительности.

– Ты, сука, думаешь, – начал он, – что я переживаю из-за тебя ссыкуна? Что мне, сука, не хочется тебя мочить, типа ты какой-то не такой и мне страшно, что ты будешь меня потом в загробной, сука, жизни преследовать. И будешь меня пугать по ночам и все такое. Так вот запомни, это все полная, блять, хуйня, нихуя ты меня пугать не будешь. Я уже не одного замочил. И я тебе скажу. Лежите вы, замоченные, смирненько, никого ни хуя не пугаете, ничего плохого не делаете.

– Что же вас тогда беспокоит? – спросил Борис.

– Типа ты не боишься, да? Типа ты смелый.

– Да говорите, наконец, что вы в последний момент разговор в сторону уводите.

– Почему не сказать? – как бы обращаясь и к Борису, и к себе самому пробормотал начальник. – По-любому ты не разболтаешь.

– Ну вы же меня убить собираетесь, – подтвердил Борис.

Начальник СИЗО Егоров посмотрел на Бориса как-то совершенно равнодушно, покивал головой, мол, да, собираюсь. И вдруг сказал.

– Короче, она сучка оказалась, спуталась с каким-то дагестанцем, мало ей моих денег было.

– Кто она? – спросил Борис.

– Какая тебе, блять, разница?! Ты что, знаешь ее?

– Думаю, что нет.

– Ну и молчи сиди!

Начальник и сам замолчал. Потом вдруг почти выкрикнул:

– Я ей стихи писал! Я, Егоров Евгений Матвеевич, подполковник, блять, милиции, писал стихи этой сучке. Потому, что она меня задела за живое, какая она была маленькая и беззащитная, когда я ее натягивал. Губу она закусывала, наверное, ей немного больно было, а сама подставляется, раскорячилась, вот я вся, Евгений Матвеевич, бери меня. А потом смотрит так виновато и улыбается. Я и раскис, мудак. Я обычно с бабами не раскисаю, а тут раскис, прямо взяло меня. Я и бабки давал, и подарки покупал. Я без нее не мог, ездил в этот долбаный Пятигорск чуть ли не каждую неделю. И она ко мне приезжала. Прямо крыша у меня съехала нахуй. Лежу ночью, она спит, а я не сплю, думаю, что делать? Что, блять, делать? Ей восемнадцати еще нет, жениться на ней? Так это и начальство не похвалит и какая из нее жена? Опять детей рожать? Так мои два говнюка еще не выросли, куда мне еще? А без этой тоска, никакой жизни нет, все время о ней думаешь. Среди рабочего дня хер стоит, хоть иди, дрочи. Что делать? Ты не понимаешь. Ты ссыкун еще, только палку кинул и уже в тюрьме. Короче, есть у меня друг в транспортной милиции в Пятигорске. Звонит, говорит, видели твою эту Иришечку в гостинице Машук с одним дагестанцем. Он типа бизнесмен, цветами что ли торгует в Москве. Денег у него, у меня столько нету, хоть я небедный человек. Я говорю, не похоже на нее, ты проверь, пожалуйста. Он звонит потом, не хочу, говорит, тебя расстраивать, но и обманывать не хочу. Я проверил. Все точно. Дагестанца, если хочешь, могу посадить. Я говорю, нахуй мне этот дагестанец? Что мне от этого будет? Он говорит, ну, хоть какое удовлетворение, что он тюрьме. Я говорю, с ней мне что делать? А он говорит, да что хочешь. У тебя тут в Пятигорске не гаврики какие-то, а настоящие друзья. Ты сам решай. Как ты решишь, так и будет. Вот сижу, решаю. Может, ты мне скажешь? Тебе один хрен, ты до завтра не доживешь. Может, ты мне скажешь, чего я не знаю?

– Забыть вам ее надо как можно скорее, – сказал Борис, – что бы вы ни сделали, будет только хуже.

– Почему?

– Сделаете что-то еще, и будете об этом думать. Просто оставьте все, как есть.

– Ты и в прошлый раз говорил, оставьте, как есть. И нихуя хорошего от этого не произошло. Все равно сказали тебя заделать.

– Вот послушайте. В детстве, когда ударишься там ногой об асфальт, например. Очень больно, и кажется, никогда не пройдет. А потом все проходит. Надо только подождать. А если вы ждать не будете, то ничего у вас не пройдет, так и будет болеть. Вы себе скажите – все, отрезано. И сразу пойдет время. И вы удивитесь, как скоро вам станет легче.

– Откуда ты такой умный?

– Ну... вы же сами понимаете, что я не совсем обычный человек.

– Все равно я ей ноги из жопы повыдергиваю.

– Убейте лучше дагестанца. Вы его вспоминать не будете. А ее, если убьете, все время будете вспоминать. Зачем вам? А лучше оставьте их в покое, она сама этому дагестанцу за вас отомстит. А он ей.

– А про тебя я буду вспоминать? – начальник СИЗО Егоров навалился животом на стол и вперил в Бориса свои серые на выкате глаза.

– Я про себя не могу говорить, – Борис смотрел прямо в глаза, но без вызова, а спокойно и немного смущенно.

Желтый свет лампы под потолком, безумное лицо с усами и выпученными глазами, неестественная ничем не нарушаемая тишина. Начальник СИЗО подполковник Егоров молча пялится на Бориса, видно готовится перейти к выполнению решения, принятого окончательно под давлением сверху.

– Нихуя не буду про тебя вспоминать, – ответил на свой же вопрос подполковник Егоров, причем было видно, сам себе не верит, – ладно, пойдем, погуляем.

Нажал кнопку на столе, в кабинет вошел конвойный. Сам Егоров встал, надел ремень с кобурой, сунул в нее пистолет.

– В третий дворик его отведи, – сказал он конвойному, – я сейчас туда приду.

Бориса вывели, Егоров открыл портфель, достал бутылку Джек Дэниэлс, вытащил пробку, допил, закрыл зачем-то пробкой пустую бутылку и, наклонившись, положил в ведро под столом.

Бориса провели по коридору, потом по лестнице, еще по лестнице, но теперь вверх. Потом еще по коридору. Потом лестница вниз на четыре пролета, перед ним открылась дверь, и он оказался в маленьком дворике. Со всех сторон глухие стены. Там ждали минут пять.

Наконец появился начальник СИЗО. Не стесняясь, прикручивал к пистолету глушитель. Открыл ключом дверь, которую Борис сначала не заметил. Достал фонарик, посветил в темноту за дверью. В луче фонарика Борис увидел ступени, идущие вниз. Начальник мотнул головой, приглашая Бориса войти в дверь. Приглашение явно было издевательское.

Борис подумал, что это все было бы очень похоже на кошмарный сон. Если бы рядом с Борисом в дверь не проскользнул Рыжик. Для Бориса это знак, что ничего плохого не случится. В смысле – не случится с Борисом. Ступеньки вели на три пролета вниз, дальше был очень сырой коридор, он кончался выходом в другой коридор, по которому текли какие-то ручейки и бегали крысы. Здесь Борису был послан еще один успокаивающий сигнал. Он заметил под потолком несколько фигурок, перевернутых вниз головой, висящих безжизненно. Борис закрыл на секунду глаза и тут же увидел себя с ракурса потолка и начальника СИЗО, идущего следом, держащего в одной руке фонарь, в другой пистолет.

Он увидел, как тот поднимает пистолет с глушителем, направляет его на Бориса, но раздавшийся выстрел звучит неестественно громко, Борис не понимает, что это у начальника изолятора за странный глушитель такой. Он видит себя стоящим на месте, а начальника СИЗО, отброшенного к стене неестественной силы ударом, и почти разорванного пополам, умершего, когда звук выстрела еще гудел в коридоре.

Борис открыл глаза. Перед ним был дядя Игорь, про которого он знал, что тот живет в деревне, приезжает очень редко, но мама и папа его всегда очень хорошо принимают. Откуда он здесь? Это он стрелял в начальника СИЗО? Раньше, давно он приезжал в милицейской форме, теперь одет в гражданское, сильно постарел. Стал ниже ростом, еще похудел. Но в руках у него пистолет.

– Я пойду первый, а ты не отставай.

И, повернувшись, дядя Игорь довольно быстро пошел по коридору. Борис за ним. У дяди Игоря фонарик. В свете этого фонарика Борис увидел в стене дыру. В нее можно было пролезть ползком.

– Здесь все размыло, держится на честном слове, – сказал дядя Игорь.

Сзади, в начале коридора заскрипела наружная дверь. И раздался дикий полный ужаса крик.

– Лезь быстро, – сказал дядя Игорь, – не бойся.

Времени на страх у Бориса просто не было. Он полез в дыру. Дядя Игорь светил фонариком. Лаз вел вверх, там была деревянная лестница, Борис очутился над дядей Игорем.

– Там слева от тебя кирпичи, – сказал дядя Игорь, – давай их сюда по одному.

Борис передал кирпичи. Ему было видно, как дядя Игорь закладывает лаз, пересыпая кирпичи песком с глиной, такой тут был грунт. Дядя Игорь поднялся чуть выше и аккуратно засыпал за собой лаз. Грунт был липкий, положенные в дыру кирпичи не вывалились наружу, даже не тронулись с места, потому что дядя Игорь закрепил их изнутри досками. Лаз, где можно было только ползти, скоро кончился. Они вылезли в какое-то пространство, где текла под ногами вода, но было ее немного, меньше, чем по щиколотку. Пахло не очень приятно, но можно было стоять во весь рост. Дядя Игорь посветил фонариком, коридор уходил в обе стороны.

Они вылезли из люка в каком-то дворе. Залаяла собака. Дядя Игорь, не обращая внимания на лай, помог Борису вылезти. Там стояла машина серая «шестерка». Дядя Игорь открыл ее ключом, покидал в багажник лопату, лом, еще какие-то инструменты, водворил крышку люка на место. На передние сидения была наброшена строительная пленка.

– Чтоб не мыть потом, а то ж мы грязные оба, – пояснил он.

Борис сел на место рядом с водителем. Машина выехала со двора.

Конвойный, стоял в «третьем дворике» и ждал начальство. Прозвучал неестественно громкий выстрел за дверью. Это удивило его, он хорошо помнил, что у шефа на пистолет был прикручен глушитель. Солдат осторожно приоткрыл дверь и сразу с диким шипением в лицо ему вцепился какой-то бешенный сгусток темноты. На гимнастерку полилась кровь из растерзанного лица, а это что-то продолжало рвать кожу на носу, щеках. Он ничего не видел. Это было настолько страшно, что солдат заорал диким голосом и кинулся бежать из дворика № 3.

Глава 65

Валины биороботы

Когда трое нападавших на Марину Шульман вернулись в помещение под кружком авиамоделирования, человек в белом халате, провел их сразу в большой процедурный кабинет. Там они сняли одежду и по очереди были помещены в прозрачную камеру, немного похожую на хрустальный гроб, в котором спала Белоснежка. Исследование показало, что у одного трещина в локтевом суставе, у другого сильный ушиб правого плеча с повреждением связок, третий имеет травму черепа, и у всех троих сотрясение мозга. Синяки, сильные ушибы, свезенная кожа, разбитое опухшее ухо – это менее значительные обстоятельства, но тоже имеющие влияние на общее состояние обследуемых. Тут же в процедурном кабинете им была оказана медицинская помощь. Заданы вопросы, на которые они дали короткие ясные ответы. Потом им сделали уколы, они пошли в комнату с двухъярусными койками и на этих койках заснули.

Веня проследовал через большой зал, где в прозрачных камерах, таких же как те, в которых обследовали троих вернувшихся с задания, лежали и, наверное, спали еще не меньше тридцати светловолосых горбоносых тел. Он оказался в небольшой комнате, где за столом сидел таинственный друг судьи Котова, который называл себя Валентином. Валентин кивнул ему, и Веня сел напротив.

– Задание не выполнено, – сказал Веня.

– Что ты узнал? – спросил Валя.

– Получается так, что сначала им оказала сопротивление сама «цель», бросала в них кирпичи, потом приехал на машине старик с собакой и бил их палкой очень сильно. Я сам понимаю, что это не все. Но так они запомнили.

– А что было еще?

– Никто не видел. Ты сам сказал, это испытание возможностей новой серии. Они должны были справиться самостоятельно, полностью автономно. Я не сомневался, что справятся. Они очень сильные. Не понимаю, что за старик с собакой. Если он способен побить трех биороботов, это должен быть какой-то очень сильный старик.

– Ситуация изменилась. Теперь это не просто испытание.

– Конечно. Раз наши биороботы не выполнили задачу. Это очень тревожно, не стегирийцы ли в самом деле?

– Или что-то местное, о чем мы не знаем. Поэтому дело не только в биороботах. Я, конечно, узнаю, всегда есть свидетели. Но это не стегирийцы, мы следим за околопланетным пространством, мы бы заметили модуль.

– Тогда что это?

– Я выясню.

Врач помолчал немного и вдруг сказал:

– Представь себе, что пока мы тут разговариваем, кто-то подложил взрывчатку и нас завалило. Шансов выйти нет.

– У нас есть система жизнеобеспечения, можно дождаться помощи.

– А если помощь никогда не придет?

– Тогда мы просто доживем здесь свое время. Это космос, так бывает.

– Но мы не в открытом космосе, это очень красивая планета. Мы будем сидеть здесь как кроты, знать, что в нескольких метрах над нами шумят деревья и не сможем даже подать сигнал, чтобы нас не обнаружили местные.

– Не нужно. Наши координаты известны, помощь придет и без сигнала.

– Мы слишком рискуем, продвигаясь здесь без знания всех факторов.

– У нас есть технологии. У них нет. Они не могут сопротивляться.

– Здесь все разрушено. Осталось только прийти и брать то, что нам нужно. Никого не спрашивая. Мы почему-то не можем этого сделать. Что нам мешает? Здесь давно должен был наступить хаос. Полный хаос.

Когда система становится беззащитной. Но он почему-то не наступает. Мы все время почти у цели. Но никогда не можем в конце концов достигнуть ее. Здесь есть что-то неуловимое, непонятное, нелогичное. Из-за чего наши биороботы дуреют. Может, мы напрасно отбрасываем ту часть сознания, которую они называют Богом? Может, мы не все знаем об этом?

– Мы знаем. Бог – это персонифицированное понятие необходимости. Явление, характерное для группового сознания. Человек воспринимает сознание группы, к которой он принадлежит, как внешнее по отношению к нему. Чужое, на которое он не имеет влияния. Сознание над его сознанием. Это и есть Бог.

– А все-таки, нет ли за этим чего-то реального? Чего-то, имеющего свою собственную волю и цель?

– Это не так. Мы не должны позволять себе одичание.

– Ты мог бы просто взять пистолет и пристрелить того, кого ты хочешь? А, может, нам не нужен глобальный контроль? Столько проблем! Мы могли бы поселиться где-нибудь, где красивые горы или море. Взять местных женщин. Заниматься спокойно своими исследованиями. Влияния и ресурсов у нас достаточно.

– В одном Макс прав, хотя мое отношение к треугольным столам тебе известно. Нам нужна глобальная жесткая доминация. Не чтобы избежать растворения в человеческом океане, как говорит Макс. А для безопасности. А если кто-то уже знает про нас? Мы не можем просто поселиться в красивом месте. Нас найдут рано или поздно.

– Кто может знать про нас?

– Кто-то может узнать. Нам нужна эта страна. Она ключ. А этот город сейчас – ключ к ней. Мы близки к цели, сегодняшняя неудача ничего не меняет. Мы сделаем то, что намечено. Когда мы выведем на улицу биороботов и устроим небольшую показательную резню, а потом провозгласим здесь независимое государство, город будет готов подчиниться. Я найду и уничтожу все, что может помешать. Если нужно будет сойти под землю, я это сделаю. Лучше скажи мне, когда наши биороботы перестанут быть дебилами?

– Я иногда думаю, не является ли их дебилизм повторением некоторых особенностей нашего собственного сознания?

– Мой вопрос носит прикладной, а не философский характер.

– У этих трех сильно поврежден мозг. Возможно, одного из них придется пустить на материалы. Иногда мне кажется, что все это уже не нужно. Нас оставили здесь, у нас нет пути назад. Почему бы нам просто не поселиться на каком-нибудь острове? Зачем я сижу в этом подвале?

– Ты уже говорил. К нам на остров приплывут и перестреляют, как собак. Мы добились власти, теперь должны добиться еще большей власти. Чтобы удержать эту. И так до самого конца. У нас нет выбора. Сиди в подвале и получи результаты как можно скорее.

Глава 66

Валя, друг судьи Котова подводит неутешительные итоги

– Твою мать! Твою мать! У нас в СИЗО порядок! – Валя в своем секретном бункере и Валя голый в парилке судьи Котова не похожи друг на друга, как два разных человека, там – жесткий руководитель, тут свой парень.

– Егоров твой, этот мудак, проверенный человек. Давай, блять, дадим ему еще один шанс. Только какому Егорову? Их теперь у нас два. Тому, у которого есть голова, но нет жопы? Или тому, у которого есть жопа, но нет головы? Ты бы посмотрел на этого твоего Егорова. Верхняя часть – такое большое брюхо, и в нем дыра размером почти во все это брюхо. И торчит кусок позвоночника. А нижняя часть это, как ты догадался, жопа. И тоже торчит кусок позвоночника.

– Где торчит? В жопе, что ли?

– В жопе. Именно! Мы в жопе. Ты в жопе, я в жопе!

– Я тебе говорил, что он оборотень. В смысле, не Егоров, конечно. Какой из Егорова оборотень!

– Ты хочешь сказать, что этот восемнадцатилетний пацан разорвал Егорова пополам, потом искромсал лицо солдату и испарился? Улетучился? Смотри. Там в подвале – тупик. Есть старый канал, для оттока воды, но он завален. Там даже крыса не пролезет. Спрятаться негде. Мы все осмотрели. Солдат говорит, Егоров завел туда заключенного, зашел сам. Больше солдат ничего не помнит. Ты понимаешь? Ты хотел резонансное дело. Как бы дело ни получилось такое резонансное, что ты сам не обрадуешься.

– Да, надо подумать.

– Блять!

– А как у тебя с твоей девушкой, этой потерпевшей?

– У меня с этой девушкой полная жопа. Там были трое нормально подготовленных людей.

– Ну?

– Докладывают – появился какой-то дед с собакой и палкой. Дал им таких пиздюлей, что у одного рука сломана, у другого сотрясение мозга. Деда описали, это Самохин Виктор Петрович. Живет этажом ниже твоего этого подследственного. Пока брать не будем. Понаблюдаем за ним.

– Да, херово. Раз ты семь раз сказал «жопа».

– Разве семь?

– Я считал.

– А разве не жопа? Мы с тобой в этом городе власть. И смотри. Мы вообще ни хера тут не контролируем. Мы же не ставили еще больших задач. Только хотели яркого события.

– А начальник СИЗО – чем тебе не событие?

– А зачем мне это жирное говно?

– Понимаю. Тебе обязательно нужна потерпевшая. А можешь мне сказать, зачем? Чем тебя не устраивает Егоров?

– Егорова никому не жалко. Его, блять, даже его жене не жалко. Как мне сказали. А эту маленькую жидовочку всем бы было жалко!

– Нет, я думаю, не в этом дело. Извини. Давай по-честному. В городе полно молодых девочек. Но ты хотел замочить именно ее. Почему? Что в ней такое есть, что тебе нужна именно она?

– Просто она подходит. И важно, что она от него беременная.

– И что?

– Как что?! Это абсурд, понимаешь? Двое молодых красивых влюбленных. Из известных семей. Это абсурд. Все скажут – кто угодно, только не они. Все придут в ужас. Нам надо, чтобы город привыкал к абсурду.

– К абсурду?

– К абсурду, блять! К тому, что можно прыгать из окон, лечиться козьим говном, ходить в клоунском колпаке и нахер убивать тех, кто тебе не нравится. Не нравятся тебе жиды – убивать их палкой, не нравятся армяне – мочить! Сосед тебе не нравится – пиздани его молотком по голове. И когда они дойдут до ручки, мы спровоцируем беспорядки. Когда все уже будут готовы вцепиться друг другу в глотки. Они толпа, у нас жесткая дисциплина, мы точно знаем, чего хотим. А хотим мы Донскую Демократическую Республику. Независимое государство.

– Думаешь, Москва нас отпустит?

– Москве вообще пиздец! Ты не военный, ты не понимаешь. Ты думаешь, мы одни такие умные? Да все развалится как ебанный карточный домик. Москве одна Московская область останется. Это близкая перспектива. Надо быстро действовать, овладевать ситуацией. Пока мы будем щелкать ебалом, это за нас сделают другие. Посмотри на губернатора, как там его фамилия – Ёж?

– Стриж.

– Один хрен. Ты думаешь, он дурак? Он нихуя не дурак. Он очень умный. Он с удовольствием воспользуется ситуацией, которую мы готовим, и нас же посадит. А нам нужно, чтобы люди вытащили его на улицу и повесили на дереве. И к этому надо людей готовить. У меня на него материала вагон. Когда люди выведены из равновесия, дай им что-то, что их взбесит. И веди смело за собой. Коля! Ты мне нужен. Ты идеальный президент. У тебя все нити в руках. Ты всех знаешь, тебя уважают. Тебя, блять, боятся. Ты пойми, это все очень и очень серьезно.

– Менты его ищут.

– Мы тоже ищем. Но, серьезно, у меня такое впечатление, что надо искать под землей. В пещерах каких-то хрен его знает, что там у них. Надо к этому готовиться. Но не беспокойся, у меня ресурса хватит.

До сегодняшнего дня судья Котов был уверен в том, что его друг если не всемогущ, то почти всемогущ. У него спецсредства, он все подслушивает, все обо всех знает, все контролирует. И тут оказывается, что он не все контролирует. Не все знает и не обо всех. Какие-то пещеры подземные он хочет проверять. Это неприятно удивило судью Котова. И всю эту фигню с важностью внедрения абсурда в сознание народа судья не то, что не понимал, что тут не понять? Но до конца в чудодейственную силу абсурда все-таки не верил. Чтобы так промыть мозги до их полной непригодности, это едва ли получится. Да это и не нужно. Достаточно компромата, громкого скандала, а этого за губернатором более чем достаточно. В городе недовольных – весь город. Кроме небольшой группы близких к губернатору людей. К коей губернатор, конечно, относит и судью Котова. Среди которой, что, конечно, губернатору не до конца понятно, тоже полно недовольных.

Но есть одна вещь уже совершенно не понятная. Чего это обязательно нужно убирать потерпевшую, Шульман ее фамилия? Как-то не до конца верится, что это необходимо для распространения абсурда. Вроде оно и логично звучит, а верится с трудом. Что-то тут не то. Что-то он говорит не все. Абсурда и так много.

У нас в сезон почти все фрукты привозные. Это что, не абсурд? В Ростовской-то области? Жердела из лесополос, и та пропала. Ее на ведра продавали. У нас черешня из Турции. Это не абсурд? Разве мои поля для гольфа – это не абсурд? Нахера мне, в сущности, поля для гольфа? Чтоб ко мне приезжало это кодло, которое я терпеть не могу? Ну держу я их в кулаке, ну приезжают они пожрать, набухаться, париться в бане, быть тут с другими, такими, как они, решать вопросы. А в гольф они послушно играют, тряся своими толстыми животами, чтобы мне показать лояльность. Свои, мол, ребята, для тебя, Николай, все, что хочешь, даже в этот идиотский гольф готовы играть. Высшее, сука, общество. А ведь многие из них и вправду люди талантливые. Выбились сами. Сделали, считай, невозможное. Но любят рассказать старый анекдот, что ты будешь делать? Новая аристократия. А что старая лучше была? Может, аристократия вообще такая? Люди вообще такие? Вот какие высокие мысли приходят тебе в голову, судья Николай Котов.

Что-то в этой Шульман есть, из-за чего мой партнер хочет ее непременно убить. И в Лене было что-то похожее. Лену сбил грузовик. Как-то странно, на Красноармейской, напротив бывшей военной части. Я помню эту историю. Меня тоже мог сбить грузовик. Но она меня тогда позвала помогать передвигать комод. И грузовик меня не сбил, и стал я у советской власти большой человек. Потом советская власть ликвидировалась, а я остался. А Лену никто не позвал двигать комод. Только непонятно, какого хрена грузовик херачил по Красноармейской с такой скоростью? Куда он так спешил?

А Валя как раз наоборот, думал, что на этого местного он может положиться, а на Макса до конца уже не может. Макс теперь сомневается, говорит, что нельзя форсировать события, что все оказалось сложнее и так далее. А этот хочет стать президентом. И нервы у него в порядке, и духа ему хватит. И, как тут говорят, сопли он не распустит. Это очень хорошо, что Валя не умеет читать чужие мысли.

Глава 67

Рассказ Игоря Степановича

Игорь Степанович сидел напротив Гущина. После акции в подземелье СИЗО он отвез Бориса к себе на хутор Усьман, переоделся, взял денег, взял больше патронов к пистолету, забегая вперед нужно сказать, что они, к счастью, не понадобились. И вернулся в город как можно скорее, ночевал у Гущина. Они были одни в квартире, дочку Катю Гущин услал еще днем в Москву к друзьям. Но сам не полетел, как настоятельно просила его по телефону Тома. Игорь ей сказал: «Я с ним пока побуду, посмотрю, что там происходит. Ты не беспокойся, я в случае чего в обиду его не дам».

Вот он сидит, только что выпил стопку водки, закусывает соленым огурцом, Гущина в обиду не дает, хотя пока никто его обижать вроде и не собирается.

Так что можно Игорю Степановичу спокойно выпить. Завтра будет день, надо встретиться с Гришей, старым знакомым, поговорить. Все обсудить. Вообще хорошо бы и Льва Иосифовича позвать, спокойно ему объяснить, успокоить. Вместе все и запланируем, что сможем, конечно. Мы тут остаемся, четверо мужчин, женщинам придется на время уехать. Нечего им тут делать.

Гущин тоже закусывает соленым огурцом. Гостя намеревается положить в комнате Бориса, там все готово еще с прошлого Игоря Степановича приезда.

Гущин потрясен главным событием. К тому, что Бориса, извлеченного из тюрьмы, увидеть пока нельзя, отнесся стоически. Если существует хоть сотая доля вероятности, что Гущин наведет на Борин след милицию, то, конечно, Гущин подождет. А за Игорем Степановичем точно никто не следит, уж он-то заметил бы, значит, Боря в относительной безопасности. И возник сегодня вечером такой естественный тайм-аут. Можно выпить спокойно. А с Игорем Степановичем Гущин давно хотел серьезно поговорить. Игорь Степанович, как объяснила Тома, хорошо знает мир подземных коридоров и пещер. И знает, как понял из предыдущего разговора Гущин, также и о великанах, которые там живут. Которые зачем-то делают невероятную тайну из своего существования. Как будто публика тут наверху серьезно могла бы поверить в их существование. А не могла бы? Да хоть сфотографируй их или сними на видео вместе с их страшными рептилиями, что бы было? Ну попало бы это в интернет. Ну все стали бы кричать – сенсация. Ну покричали бы и забыли. Есть вещи поважнее. Водка вон может подорожать. С акцизами там хрень какая-то новая затевается. А вы про каких-то сказочных великанов. Да перестаньте, кто их видел? Ах, я сам и видел? Ну видел. Или приснилось, точно уже не помню. Не до этого!

Гущин отлично умел отличать сон от яви. Он был также совершенно уверен, что и Игорь Степанович такие вещи не путает. И кроме Томы, это единственный человек, с которым можно поговорить.

– Больше писем не было, – сказал Гущин, – я пробовал задавать вопросы, так как рекомендовали, в письмах самому себе. Но никаких ответов я не получил. Адрес, с которого я получил первое и пока последнее письмо не существует, я проверил.

– Ничего, надо будет, он напишет. Это хороший знак, что он не пишет.

– Почему – хороший знак?

– Значит, еще не вечер. Он напишет, когда будет нож на горле. Он же не писал, чтоб дружбу поддерживать. Ему зачем дружбу поддерживать? У них принцип такой – как мы в троицу верим, так они верят, что с нами контакты не ведут к добру. А что? Разве ведут? Разве они не правы?

– Может, еще по одной?

– А как же? Твое здоровье.

– Твое здоровье.

– Да... восемнадцать лет назад. Было мне тогда очень и очень херово, я понял, что... ну, это не важно... Что мне придется заново привыкать жить в своем доме с моей женой, детьми и что я, может, и не смогу привыкнуть. И мой друг погиб, и вообще... И он в последний день сказал, что я буду теперь вместо него ходить по этим коридорам под землей, вместо него смотреть, чтобы все там было в порядке. Да. Раньше он ходил, а когда погиб, то теперь я вместо него, потому что там должен ходить кто-то живой. И я, помню, шел и шел однажды, и зашел очень далеко. И вспомнил.

Гущин слушал очень внимательно. Сам Гущин оказался под землей всего один раз. Совершенно случайно. Он просто провалился под лед, это было на Севере. Он никогда никому не рассказал о том, что там произошло. Только Томе рассказал, ему разрешили рассказать Томе. Она могла знать, у нее хватило сил знать это и спокойно жить. Она и ему помогла привыкнуть к тому, что он это знает и ничего не должен делать с этим своим знанием. Ни писать про это, ни говорить, вообще пореже думать об этом.

А это было непросто, потому что у Гущина в голове все было неплохо разложено по полочкам, и он не мог просто начать думать, что это была галлюцинация или сон или что-то в этом роде. Отлично понимал, что это была реальность, что это знание может иметь для людей на земле огромное значение, что это ключ к разрешению самых таинственных вопросов человеческой древней истории и вообще антропологии, что это невероятно интересно, что это притягивает, мучает, об этом невозможно не думать. Но думать об этом нельзя. Это не твоя тайна и ты дал слово. Ты дал слово человеку, который был неправдоподобно похож на тебя самого, только рост его около четырех метров. И он сказал, что тебе можно верить. С тех пор одним из важных смыслов твоей жизни стало убеждение, что ты не можешь подвести его, обмануть его. Поэтому даже в твоем компьютере нет об этом ни слова. И письмо, которое ты от него получил, ты удалил, как он просил сделать. Но предварительно ты несколько раз прочитал это письмо и очень хорошо запомнил, что там написано. И сейчас ты услышишь об этом от еще одного человека, видевшего подобное тому, что видел ты. Человека, который, в отличие от тебя, допущен ко всем этим тайнам.

Гущин прекрасно понимает, о чем бывший участковый хотел сказать, но не сказал. Гущин понимает, что этого человека связывает с Тамарой что-то намного более важное, чем просто старое знакомство. Он никогда не спрашивал Тому про это, просто считал, что ему необязательно знать подробности. Что Тома, конечно, все бы ему сказала, но у человека могут быть воспоминания, которыми необязательно делиться даже с самыми близкими. И не стоит создавать ситуацию, в которой человек будет вынужден с тобой этим все-таки поделиться. Потому что не будет же Тома врать и запираться. Вот и не надо ее спрашивать. А что Игорь даже до сих пор чувствует в его, Гущина, присутствии определенную неловкость, и дело совсем не в Гущинской культурности и образованности, и ученых степенях, это Гущин отлично видит и понимает.

Вечер оказался на удивление прохладный, из окна прилетал ветерок, Гущин отодвинул штору, чтобы она не развевалась. Давно надо было вот так сесть вдвоем, выпить водки, открыться друг другу, даже не произнося слов, которые и не нужно произносить. Достаточно просто посмотреть в глаза, все и так будет понятно. Игорь улыбается, неловкость его явно прошла. И слава Богу.

– В общем я шел в темноте, которая уже тогда перестала быть для меня темнотой, потому что я все отлично видел. И шел я в сторону, в которую мне идти вообще было не нужно. Потому, что я ходил нормально по коридорам Кобякова городища. Как раньше это делал Степан, ну я тебе говорил про него. Там разные вещи происходят в этих коридорах, нужно, чтобы кто-то живой за этим приглядывал. Ну... А тут меня понесло от этих мыслей хрен знает куда вокруг озера, там есть подземное озеро. Очень большое. И чего я там искал, я сам не знал. Так накрыло меня, что наверх вообще не хотелось возвращаться, а тут еще появилось такое чувство, что со мной тут что-то такое было, что я забыл. И вспомнить не могу. Это очень неприятно, когда понимаешь, что было что-то, а вспомнить не можешь. И я от этих всех переживаний отпахал, наверное, километров двадцать по камням вдоль берега и так устал, что буквально повалился и заснул. И все мне приснилось. Сначала мне приснился Степан, как будто мы вдвоем идем, и что он мертвый, вообще не важно. Да и не выглядит он как мертвый. Нормально – Степан. Потом мне приснилось, как мы с ним сидим в каменном мешке, откуда выйти не можем, и такое чувство, что там мы и сдохнем, а страха и тоски почему-то нет вообще, сидим, ржем как дураки. Потом мне приснился отец Илларион. Это монах, ты его не знаешь, он тебя знает. Это такой человек, он многих знает. Ну... не могу объяснить, не важно. И он мне говорит, что, говорит, дурья твоя голова, опять полез? Смотри, я тебя выручать не буду, честно предупреждаю. А уже потом мне приснилась каменная стена, как я смотрю за эту стену и вижу огромного человека.

– Как он выглядел?

– Так, на тебя слегка похож, тоже волосы светлые, длинные, тоже бородка. Одет в какую-то рубаху без воротничка. В руке то ли тяпка, то ли что-то в этом роде. И как оглянулся, как увидел меня, сразу стало мне очень страшно. Вот я проснулся, сижу один в темноте. Идти мне никуда не хочется. И на месте сидеть тоже не хочется. Даже мысль такая пришла, а не утопиться ли мне в этом озере? Но там в воду входить нельзя, там всякое разное в этом озере плавает, иногда так страшно становится, что от берега подальше отходишь на всякий случай. Ну и я подумал, теперь или никогда. Пойду дальше, посмотрю, что там. И пошел. Шел долго, но уже не раздумывал: идти – вернуться. Принял, как говорится, решение и вперед. И даже усталости я уже не чувствовал, так меня гнала мысль, чтобы скорее дойти. Ну... смотрю, вот я и на месте. Вот и стена. Свет над ней из какой-то полосы вверху, как из огромной странной лампы. Нашел то место, где можно залезть на стену, взял и перелез через нее. Иду по дороге. По обеим сторонам от меня вроде поле. И на нем растут наши тыквы. Ну большие, конечно, но – нормально. Тыквы вообще большие бывают. Мостик там и под ним ручей, нормальный ручей, ничего гигантского. Иду себе спокойно. Вокруг светло и никого нет. Смотрю, вроде дом, но довольно далеко. Но даже отсюда видно, какой-то он очень большой. И что делать? Бежать? Да поздно уже бежать. Дверь открывается и выходит такой дядя, ну очень большой. И смотрит прямо на меня. И тут я тебе честно скажу, хочешь обижайся, хочешь не обижайся. Подумал я про Тому. И как я про Тому подумал, то желание бежать сразу пропало. И это точно мне жизнь спасло. Если бы я побежал, он бы точно меня убил. А я подумал, раз есть на свете Тома, то бегать мне не приходится, и я спокойно так пошел прямо к нему. Он стоял на пороге и смотрел, как я иду. Долго смотрел. А я иду так, не спеша, как на прогулке, а там идти полкилометра, не меньше. Он все стоит. Подхожу. Дом из камней сложен. Очень аккуратно. Хозяин смотрит на меня, как на предмет, сам вообще не шевелится. Что делать? Сказать «здрасьте» вроде неудобно. Надо по-ихнему, а как по-ихнему «здрасьте» я понятия не имею. Я взял, поклонился, как в телевизоре артисты кланяются. Смотрю, он вроде не злится, с интересом смотрит. Головой мне кивает на дверь, мол, проходи, раз пришел. Я вхожу. Там комната, посредине большой стол и лавки вокруг него. Хозяин кивает, садись, мол. Я сел. Лавка такая, как у нас стол, такой вот высоты. Я сижу, ногами до пола не достаю. Он пошел к другому столу, длинному вдоль стены. На столе лежала половина тыквы, такой, как я видел, на поле растут. Он большим ножом отрезал два куска, положил их на деревянные дощечки, один кусок порезал на меньшие и поставил передо мной на стол. Я сижу, стол мне по грудь. Руками вполне могу взять, что на столе стоит. Хозяин сел напротив меня, свою дощечку с куском тыквы поставил перед собой и стал есть. Ест и смотрит на меня. Я думаю, чего это я сижу как чурбан, неудобно же, раз человек угощает. Взял я кусочек тыквы, откусил, стал жевать. Он посмотрел так вопросительно. Мол, ну как, съедобно? А тыква эта вкусная оказалась, мягкая сладковатая, но не приторная, маслянистая какая-то и холодная. Я киваю, мол, спасибо, вкусно. И тут я почувствовал, как есть хочу. Я с собой еды на такую дорогу ж не взял. С голоду я бы, конечно, не умер, там как-то вообще есть не хочется. Но тут просто такой аппетит появился. Съел я эту тыкву моментально. И спать мне захотелось, аж я зевнул. Он улыбнулся, глядя на это дело, но он же умный, наверное, раз такой большой, а не кидается. Он же понимает, что я далеко шел. Ну встает, кивает мне головой, мол, идем. Заводит в другую комнату, там стол у него, нормально. И лежанка. Матрас на ней. Одеяло. Все как у нас, только большое. Кивает, мол, ложись. Я лег, он шторы на окне задернул, стало так темновато, уютно. И дверь за собой закрыл. Я уснул мгновенно. Проснулся, как заново народился. Такая радость. Что живой, что человек меня накормил и спать уложил. Выхожу из комнаты, смотрю – дверь. По расположению она в маленькую комнату должна вести. Ванная? Открыл дверь, а там, правда, ванна огромная стоит. И такой стул с трубой, снизу подключенной. У стены стоит обычный стул деревянный со спинкой. Я сел, сделал все дела, потянул за ручку, все как у нас почти. Руки помыл под краном. Вытер о штаны. Вышел в комнату, где мы ели – никого. Вышел из дома – никого. Сел на крыльце, стал ждать. Смотрю, выходит хозяин из-за дома, катит перед собой тачку. Нормальная такая тачка на двух колесах. Здоровенная, а ему легко катить, видно – не тяжелая. Или он очень сильный. В тачке трава, я такую траву не знаю. Кивает, залезай. Я залез. Он пошел быстрым шагом. Аж ветерок мне в лицо подул. Мне мягко в траве сидеть. Привез меня к такому месту, где берег озера, а стена видна, но до нее с километр не меньше. А тут у него лодка привязана. Сам садится в лодку. Я тоже сажусь. Достает из сумки кусок тыквы этой своей, дает мне. Сам на весла. Как мы поплыли по этому озеру... он один раз веслами махнет, лодку на два корпуса вперед выбрасывает. Сам смотрит на меня спокойно, молчит, я молчу, ничего нас это молчание не смущает. Чего говорить, все ясно. Доплыли довольно быстро. По прямой ближе намного, чем вокруг по берегу обходить. Пристали. Вылезли оба из лодки. Он в сумку залез, жменю семечек от этой тыквы достал, высыпал мне в карман. Пальцем наверх показал и палец к губам приложил. Сел в лодку и уплыл. Такие дела.

– Он тебя принял как гостя. Это очень древний обычай.

– Если бы я побежал, он бы меня прибил. А так я семечки посадил, из них такие же тыквы выросли. Сладкие и маслянистые. Я и соседям дал семена. Сказал – в Ростове купил. Ни у кого такой тыквы нет, а у нас теперь есть. Так что ты не волнуйся. Они напишут, когда надо будет. Раз решили в это дело вмешаться, сам понимаешь. Они все доводят до конца.

Глава 68

Встреча

Лев Иосифович ходил по городу, не совсем понимая, куда себя деть. Без всякой цели. И в конце концов, опять оказался в том самом дворе на Кировском.

Не очень понятно, как вообще относиться ко всем этим историям про Лену, оказавшуюся инопланетянкой. Про то, что она где-то там есть. Прагматичного Льва Иосифовича это «где-то там есть» сначала просто выводило из себя. Что значит – где-то там? А где? Тамара Борисовна пробовала объяснять, что «где-то там» означает встречу рано или поздно.

Она была бы сумасшедшая, эта Тамара Борисовна, новая родственница, если бы не была такой в своем сумасшествии рассудительной. Марина категорически сказала, что от свекрови никаких секретов нет.

Это было не совсем удобно, но потом Лев Иосифович слегка попривык. Дело в том, что он терпеть не мог всех этих магов, экстрасенсов и чудотворцев, которые лечили мочой, прикладыванием рук, рассуждали про космос, считали, что весть мир состоит из энергии, видя в этом утешение от всех скорбей. Действительно, ну чего париться (Маринино выражение) если все – только энергия? Ну болит у тебя, к примеру, геморрой. Ну, значит энергия туда не доходит. Вот здорово, энергия дойдет и геморрой болеть перестанет. Ах не перестал? Ну значит энергия еще не дошла. В стремительно обнищавшем десять лет назад городе развелось огромное количество этих утешителей. Они неплохо зарабатывали. Чудеса продавались на каждом углу. Хватит быть седым. Двенадцать капель натощак. Паравертебральные подтяжки, вылечи свой позвоночник навсегда. Один еврей, знакомый знакомых, агрессивно кричал, что мочу надо держать на горле двадцать минут каждое утро. Двадцать минут держать! Полоскать горло! Каждое утро! Хрл-хрл-хрл! Двадцать минут! И можете дожить до ста лет.

Это еще был только второй год, когда Лев Иосифоич остался один. Жить до ста лет ему не хотелось и вообще не хотелось. Если бы Марина не спасла его одним своим присутствием, он бы, наверное, и не жил. Просто, чтобы жить человеку, нужны, наверное, другие люди, но не любые другие, а какие-то конкретные. Которые являются условием его существования. В данном случае эту функцию выполняла Марина. Марине было четыре годика, потом пять, Лев Иосифович очень любил таскать ее на руках, она тоже ничего не имела против. Он прижимал ее к себе и поэтому не умер от тоски.

И вот теперь она начинает как-то неожиданно отдаляться. Конечно, ей уже не четыре года, притом довольно давно. Но и не восемнадцать, и не двадцать. Тем не менее, она беременна, собирается рожать, у нее теперь есть свой мужчина и его мама, Тамара Борисовна. Очень странная, но интересная и явно не злая женщина. Она взрослый человек, не молодая, хотя и выглядит сногсшибательно. И, при том, профессор биологии. В университете. Но во все Маринины россказни про другие планеты и про космос верит безоговорочно. Хотя это совершенная дикость.

А как быть самому Льву Иосифовичу? Верить тоже? Как-то многовато сразу получается – ранняя беременность Марины, другие планеты, таинственная свекровь, это было бы похоже на коллективное помутнение рассудка. Но в том-то и проблема, что рассудок функционирует нормально, и все эти необыкновенные вещи воспринимает ясно, и так же ясно понимает всю их невозможность. Именно в силу своей ясности не может эти странные события приспособить к обычному привычному миру, хотя есть простой способ это сделать. Да просто сказать себе – очень странно, конечно, но это бывает, хотя и редко. Не получается это сделать. Потому, что вот именно не бывает. Никогда.

Лев Иосифович хорошо представляет себе принцип действия фотоаппарата. Не может фотоаппарат сфотографировать то, чего в кадре нет. Не может. А снимок лежит на работе в ящике стола в конверте. И Лев Иосифович несколько раз в день берет его в руки и рассматривает. И там ничего не меняется. Лена по-прежнему смотрит ему прямо в глаза и улыбается счастливой улыбкой. И она явно старше, чем была тринадцать лет назад. Прагматичный Лев Иосифович лучше всех понимает, что в привычном мире объяснения этому факту не существует.

Ну чего, спрашивается, они с этой чудной свекровью поехали куда-то? Домой даже не зашла, что за спешка? Смеется в телефон. Папа, ты самый любимый. Я тебе потом все объясню. Ну просто мне нужно уехать, это женские секреты. Нет, со здоровьем все отлично. Ну, пожалуйста, не волнуйся. Я тебя люблю. Ты крутой.

Я крутой?

Вот Жанна крутая. Полностью взяла на себя фирму, слова не сказала, копейки лишней не возьмет, пашет, как лошадь. Везде у нее порядок идеальный. Понимает, что я с этой фотографией в ящике стола работник не ахти.

Лев Иосифович не заметил, как стало темнеть. То есть не то, что не заметил, просто был погружен в себя настолько, что обратил внимание только, когда уже солнце скрылось за деревьями и за крышами, и было уже полдесятого, как выяснилось, двор был совершенно безлюден. Тогда это и случилось.

Просто дверь подъезда открылась, и вышла Лена.

Совершенно реальная, никакая не прозрачная, помахала ему как ни в чем ни бывало и пошла неторопливо к скамейке, на которой он сидел. Лев Иосифович хотел бежать к ней, но почувствовал, что не может встать со скамейки. Она сделала жест рукой, чтобы он сидел, не вставал. Подошла, села рядом.

– Ты понимаешь, – сказала она – во всем этом космосе, а он такой большой, что, как тебе известно, никогда и нигде не кончается, мне нужен только ты.

– Как это возможно?!

– Мама просканировала меня, они приготовили для меня второе тело, это очень сложная технология, я тебе потом объясню, я уверена, ты сможешь понять. И когда меня сбила машина, я смогла подняться очень высоко над поверхностью планеты, потому что знала: там сейчас наши модули, там мои мама и папа, там мое второе тело.

– Что значит – второе тело?

– Я все объясню. Мама тренировала меня. У меня получилось. Тебе тоже придется тренироваться. Но я хороший учитель.

– Ты говоришь невозможные вещи.

Она взяла его руку в свою. Это было вполне реальное ощущение.

– Пока для тебя невозможные. Но очень скоро они станут возможными. Главное, я нашла их тогда. Моих маму и папу. Они были примерно над нашим городом. У меня все получилось. Теперь я буду тренировать тебя, чтобы и ты смог.

– Меня зачем тренировать?

– Тебе понадобится второе тело. Ты очень болен. Я успела как раз вовремя. Когда мальчик тебя сфотографировал на этой скамейке, я подала тебе знак. Так ты оказался готов к тому, что меня опять увидишь. Но сфотографировали тебя не только для этого. Тебя просканировали и начали готовить тебе второе тело. Оно очень сильное и очень долговечное. У нас с тобой будет много времени. Мы еще надоедим друг другу.

Она сдержано улыбнулась. Лев Иосифович смотрел на нее и боялся только одного – проснуться в своей кровати. Но он уже начинал привыкать к тому, что это не сон. И что-то такое связанное с какой-то его болезнью казалось совершенно незначительным теперь, когда она тут, рядом с ним.

– Но как ты тут оказалась? – спросил Лев Иосифович. – Ты прилетела?

– За тобой, – ответила Лена. – Нормально прилетели на модуле с подругой. Она на орбите, я села в челнок и приземлилась. Как это сделала когда-то моя мама. На орбите Земли теперь спокойно, база на обратной стороне Луны, о которой тебе рассказывала Марина, оставлена. Там больше никого нет. Стегирийцы смогли договориться с ее обитателями. Земля находится под особой защитой. Это одна из самых красивых планет в известной нам части пространства.

– Но ты точно не исчезнешь? – спросил Лев Иосифович.

– Я так же трудно переношу твое отсутствие, как ты мое. Я, правда, намного лучше владею собой. Но это было на границе моих возможностей. И, наверное, за границей твоих. Не зря Марина говорит, что ты – крутой. Ты не просто крутой, ты мегакрутой, – она улыбнулась, улыбка, впрочем, быстро исчезла. – Но тебе нужно второе тело. У тебя рак. У нас есть месяца четыре на тренировки, потом надо будет лететь.

– Рак, да. Как лететь? А Марина?

– Марина – жительница Земли. – И у нее будет ребенок.

– Но я тоже землянин, еще больше, чем она.

– Ты будешь в состоянии опять расстаться со мной? Я с тобой точно нет. По-моему, у нас нет выбора. Но мы будем с ней видеться изредка, мы будем обмениваться сообщениями. Она будет знать, что ты живой, что ты со мной, что ты не лежишь в хорошо известном тебе месте на Северном кладбище рядом с тем, что было когда-то моим телом. Так и для нее намного лучше. Представь, в этом дворе уже нет никого, кто бы помнил меня. Мама оставила тут кое-какое оборудование. Я тоже привезла кое-что. Мы все успеем.

– Так этот мальчик и две тетки ненормальные, которые меня педофилом обозвали...

– Биороботы. Обозвали педофилом, чтоб ты вопросы не задавал. Я была еще на орбите.

– Но они выглядят, ведут себя совершенно как живые.

– Мне нужно было заранее подать тебе какой-то знак. Чтоб тебя не хватил инфаркт, когда ты меня увидишь.

Лев Иосифович старался собраться с мыслями, выстроить то, что он услышал, в ясную последовательность. Это было трудно. Но, главное, чудо из чудес, космос вернул ему Лену.

Телефон издал два глухих стука. Смс. Марина? Нет. Это Гущин. Новый родственник.

«Лев Иосифович, очень прошу Вас приехать как можно скорее. Адрес: ул. Большая Садовая, 17, квартира 11. Это важно. Спасибо заранее».

– Тебе надо ехать, – сказала Лена.

– А вдруг я вернусь, а тебя не будет? – спросил Лев Иосифович.

– Тогда я поеду с тобой, – согласилась она.

По дороге она с любопытством разглядывала знакомые улицы. Дверь открыл сам Гущин.

– Знакомьтесь, пожалуйста, это Игорь Степанович Микрюков, Григорий Ефимович Палий. Спасибо, что приехали.

– А это Лебедева Елена Ивановна, моя жена. Знакомьтесь, пожалуйста.

При этом Игорь Степанович Микрюков, не удержался и радостно присвистнул. Вот это да!

Глава 69

Чудны дела Твои, Господи..!

Бог, звонил Женя только что. Сказал, что Томины предчувствия сбылись. Ты помнишь, я как-то говорил тебе про Томины предчувствия? Так вот они оказались правильные, Сильва вернулась. Она не может сейчас прийти ко мне. Но она вернулась. Главное, вернулась из неизвестности. Теперь точно знаю, что жива, ждет встречи со мной, по крайней мере, мне так говорят. Но сейчас еще не может прийти, что-то важное помешало. Бог, это я как раз могу понять. Каждый раз, когда нам очень хочется быть где-то и нам нужно там быть, и мы должны там быть, что-то важное мешает. Ну, может, не каждый раз, но очень часто. Короче, я не в претензии. Но, извини, Бог, сам я тоже не побегу ее искать. Буду сидеть дома, пусть она придет. Я тут ждал ее пять лет. Нет, наверное, смысла в последний момент менять место ожидания. Тем более учитывая всю эту ситуацию.

Женя сказал, там были большие проблемы, он придет и все расскажет не по телефону.

Бог, Тебе, наверное, интересно, что я чувствую. Ничего я не чувствую. Однажды, было дело, я засунул в карман руку, застывшую на морозе. Подумал, неужели в кармане дыра? Просто пальцы от холода потеряли чувствительность, способность осязать. Именно потому ощущение контакта с тканью внутри кармана не возникло. И мне в первый момент показалось, что рука вылезла опять наружу, в пустоту. Бог, теперь у меня очень похожее ощущение, но оно касается всего меня, а не только моей руки. Ощущение пустоты. Возможно, вызванное потерей чувствительности. Просто я отвык. Я, конечно, потом привыкну опять, начну чувствовать то, что все чувствуют, но прямо сейчас я плохо себе представляю, что бы я сделал, если открылась дверь и вошла она. Нет, я бы, конечно, поздоровался. Помог бы снять пальто, это сейчас особенно актуально, на дворе жара за тридцать. Предложил бы чаю. Или кофе. Вообще поесть. Или сначала душ после долгой дороги? Спросил бы, как было? Нет, этого не стоит делать, звучит неоднозначно. Вообще бы ничего не спрашивал. А что бы она сделала? Что бы она сказала?

Такие дела, Бог. Такие дела. Когда она совсем вернется, наши беседы станут более редкими. Если Тебе будет не хватать меня, в чем я сильно сомневаюсь, подай какой-нибудь знак. Сделай это так, чтобы я понял. А то у нас с коммуникацией беда. Я или не принимаю Твоего сигнала, или, наоборот, вижу его там, где его близко нет. И это не только со мной так бывает, с большинством людей происходит то же самое. Отсюда следует, что я не какое-нибудь там исключение, выдающееся в своей тупости, а что я нормальный. И, значит, вина за такое состояние нашей с Тобой коммуникации лежит полностью на Тебе.

Тема общения с Богом на сегодня была в целом исчерпана, поэтому, когда позвонили в дверь, Гриша сразу переключился на предстоящий разговор. Открыв дверь, все-таки удивился, что Сильвы там нет. В глубине души, конечно, надеялся ее увидеть, хотя и отдавал себе отчет, что она достаточно хорошо понимает его теперешнее состояние и не стала бы передавать, что не придет, если б намеревалась все же прийти. Но, кроме Жени, он увидел перед своей дверью старого знакомого, бывшего участкового на хуторе Усьман, Микрюкова Игоря Степановича. Это не заменяло, конечно, появление Сильвы, но было приятной неожиданностью. И вот они сидят в комнате, курить можно прямо здесь, Гриша и сам не выходит курить на балкон. Тем более, что балкон со стороны улицы Энгельса, пардон, Большой Садовой, там очень шумно, а курить нужно в тишине, чтобы ничто не мешало спокойному течению мыслей.

– Ни в какой Усьман я не поеду, – объяснял Гриша, – и не потому, что считаю себя обиженным. Просто слишком много эмоций. Я уверен, Сильва мне все объяснит. Я ей доверяю, я знаю, что она всегда знала и сейчас знает, что делает. Но пусть это все немного уложится в голове. Тем более, раз она даже позвонить не может, лучше мне тоже спокойно сидеть, не проявлять активности, вдруг это как-то ей повредит.

– Она просила передать, – продолжал Женя, – Тома сказала запомнить дословно: Гриша, я все понимаю, и заверяю тебя, ты будешь доволен возмещением нанесенного тебе ущерба. И способ, и величина покажутся тебе вполне удовлетворительными.

– Да, – отозвался, Гриша, – это на нее похоже. Хотя на самом деле она вовсе не так цинична. Куда они собираются ехать?

– Это еще не решено, но подальше отсюда, – сказал Женя. – Тут слишком много непонятного.

– Но мы-то никуда не едем, вот и выясним.

При этих словах молчавший во время всего разговора бывший участковый одобрительно кивнул, но снова не сказал ничего.

Григорий Ефимович под землей никогда не был, но большую рептилию видел своими глазами и отлично запомнил. И некоторые Томины намеки тоже запомнил. И, в конце концов, он прожил пятнадцать лет с Сильвой, причем при ее фундаментальной метаморфозе почти присутствовал. Поэтому рассказ Жени воспринял сразу как самую реальную реальность, без всяких там условностей и компромиссов с самим собой, типа – верю, потому что нелепо. И он свое положение понял так, что продлившееся отсутствие Сильвы – это как бы условие безопасности Бориса и этой девушки, Марины Шульман. Тогда нет вопросов. Готов ждать сколько нужно будет, потому что ясно виден смысл ожидания. А способ и величина возмещения ущерба будут удовлетворительными. Ну-ну. Большой простор для воображения.

А что нам известно о противнике, товарищи офицеры? Что у них волосы светлого цвета. Это уже что-то. Вон по той стороне улицы идет один из них. А если серьезно, то противник уже должен понять, что столкнулся с чем-то необычным, чего он, скорее всего, не мог предвидеть. Он еще не знает, что это, но старается узнать. Об этом Женю предупредили вполне ясно люди, которым следует полностью доверять и на помощь которых можно рассчитывать. Они живут под землей, никогда не выходят на поверхность. Но то, что происходит на поверхности, изучается ими очень пристально. Чтобы отвратить ход событий, им не нужно вступать в войну самим. Они передадут технологии, чтобы страна могла защитить себя. Они передадут знание, но только известной им группе людей исключительно ответственных. Именно Жене и предстоит наладить связь между ними и этой группой.

Они предупредили, что убитый враг становится шпионом в том пространстве, где находятся главные секреты. Сам противник готов убивать, не стесняясь, в любых количествах и даже использовать оружие массового поражения. И на земле, и под землей.

Противник понимает, что ключ к разгадке таинственных для него событий – это Марина Шульман и Борис Гущин. Если они окажутся вне досягаемости, то остаются их близкие, за неимением ничего лучшего. Значит, необходимо вызвать Льва Иосифовича, он должен присутствовать при этом разговоре. Женя написал ему сразу смс, попросил немедленно прибыть. Ну и сам Женя, естественно, тоже попадает в сферу пристального внимания, так как Бориса нет, Томы нет. Катю уже успели выслать в Москву, там Женин друг поселит ее со своей дочкой на генеральской даче, где они будут в безопасности.

В настоящее время именно Ростов-на-Дону выбран местом для нанесения удара. У противника есть все основания для уверенности в успехе. Его ресурсы огромны, он уже продвинулся очень далеко. Он видит свою жертву лежащей, остается только добить ее.

Но противник ничего не знает о людях, живущих под землей. Он также ничего не знает о существовании таких людей как Тома, Сильва, да и Игорь тоже, чего уж там. Именно то, что противник уверен в успехе, делает его более уязвимым. Сталкиваясь с факторами, природу которых он не понимает, чувствуя, как контроль над ситуацией ускользает из рук, противник будет испытывать психологический дискомфорт, тем больший, чем больше была уверенность в успехе. Это вызовет вспышки повышенной агрессивности, естественное следствие сильного желания вернуть ускользающий контроль, восстановить ощущение твердого грунта под ногами. В таком состоянии он будет форсировать наступательные действия, усилит давление. Стараясь переломить ситуацию, бросит в бой все ресурсы. Для восстановления ощущения равновесия ему будет необходим немедленный ощутимый успех. Если успеха не будет, противник испытает сильную психологическую перегрузку, начнет совершать ошибки. Его уязвимость еще более возрастет.

Гриша вспомнил полковника Пальчикова, советского разведчика, и сразу понял, что вспомнил его потому, что говорит его словами. Он-то как раз и поддерживал контакт с Пальчиковым дольше всех, в отличие от Томы. Тома так и не смогла смириться до конца с Пальчиковской идеей использовать Фролова в боевой операции. Она сильнее всех чувствовала, что происходило тогда с Фроловым. Примирило ее с Пальчиковым только его поведение на кладбище у могилы Фролова. То, что обычный человек, а Пальчиков был просто обычным человеком, может из чувства морального долга поставить себя перед лицом такой жуткой опасности, вызвало у Томы очень большое уважение. Гриша знал, что произошло тогда, потому что Сильва ему рассказала. Она там была, а что не видела сама, узнала от Томы. Потом контакт с полковником Пальчиковым у Григория Ефимовича прервался. Что при занятиях полковника неудивительно. Конечно, сейчас совет его очень и очень бы пригодился. Но где его искать, Григорий Ефимович не знал.

Вообще отдельный вопрос, как видит всю эту грозную ситуацию руководство страны. Ни у кого из присутствующих нет контактов на высшем уровне. Последние пятнадцать лет, примерно с 1986 года наблюдается драматический дефицит государственной власти, твердой легитимной власти закона. Это обстоятельство поставило страну на грань разрушения. Можно все-таки предположить, что руководство понимает степень угрозы. Война на Кавказе идет таким образом, что противнику, о котором говорят Женя и Игорь Степанович, это вряд ли может казаться удовлетворительным течением событий. Скорее, должно усиливать психологическую подавленность, о которой Григорий Ефимович уже упоминал. Там у противника были все карты на руках, и он даже с этими картами все равно явно начинает проигрывать.

Заиграл домофон. Это Лев Иосифович. Да, шестой этаж. Лев Иосифович, как оказалось, был не один. Пришедшую с ним женщину он представил как свою жену. Женя хорошо знал, что жена Льва Иосифовича умерла, когда Марина была еще совсем маленькой. Он решил, что Лев Иосифович внезапно женился опять. На очень красивой женщине. И тут какая-то загадка, потому что Игорь Степанович, когда ее увидел, присвистнул очень радостно, и это его поведение нельзя, конечно, объяснить просто красотой вошедшей.

Лена приняла в разговоре живое участие, оказалось, что она в курсе основных событий. Она довольно быстро поняла, что нет никакого смысла скрывать что-то от этих людей, все присутствующие вполне в состоянии воспринять то, что она может сказать. Тогда она представилась уже сама. И сообщила, что флот Стегирии находится недалеко, он вне зоны, которую способны контролировать радары противника, но может оказаться на месте очень быстро. Она сама является представителем, наделенным всеми необходимыми полномочиями. Но средствами воздействия, которыми располагает флот, нет возможности воспользоваться. Средства воздействия слишком не избирательны. Она совершенно согласна с Евгением Петровичем, необходим контакт с негласными политическими структурами государства. Но делать это надо с осторожностью, в этих структурах могут быть люди, завербованные противником. Сама она, конечно, останется здесь и постарается быть полезной. Возможно, еще несколько человек высадится на территории России, она гарантирует их добрые интенции и согласованность их действий с присутствующими здесь, а также доверенными лицами со стороны государства. Если есть обоснованные сомнения в ее собственных интенциях, то эти сомнения может разрешить Лев Иосифович.

Льва Иосифовича не стали спрашивать, обоснованных сомнений по поводу его жены не возникло, необоснованных тем более. Сам Лев Иосифович сидел в кресле подперев подбородок кулаком – это будет похлеще моего рака, думал он. Марина мне ничего не говорила, и про рак тоже. Может, она не знает?

А Игорь Степанович думал – чудны дела Твои, Господи! Всегда нас спасало чудо. Как нас победить, если чудо за нас?

Глава 70

Вампирский спецназ

– Ты хотел ПЗРК, – сказал Валя.

– Нам нужны ПЗРК, – подтвердил Аслан.

– Будет конвой из Урус Мартана в Назрань четвертого августа. Два Урала. Там Игла, одиннадцать штук.

Аслан молчал, он ждал, что Валя попросит взамен. Органы в контейнерах не в счет, Валя давал много долларов, он попросит что-то, что Аслан должен сделать за ПЗРК. До четвертого августа сделать, иначе Валя сделает, что конвой не поедет.

– Понял про ПЗРК? – спросил Валя.

Аслан сам не хотел спрашивать, что взамен. Пусть русский скажет. Поэтому Аслан только кивнул, да, я понял. На самом деле, он как раз перестал понимать, потому что одиннадцать труб с ракетами – это много денег. У Аслана есть деньги, не только от Вали. Зачем Валя хочет подарить Аслану ПЗРК? Другие, кто дает Аслану деньги и помогает еще, это мусульмане. Воины Аллаха приехали из-за границы, чтобы сражаться, стать рядом с нохчи против врага. Чтобы убивать гяуров. Другие мусульмане сами не приехали, но присылают деньги. Но почему деньги дает этот? За органы? Но органы столько не стоят. Он и раньше давал оружие, говорил, кто будет в горах... военные... и что у них можно взять. Аслан их убивал и брал оружие. Но не понимал, русский знает, кто пойдет в горы, отдает своих Аслану. Это бизнес? Или это что? Или он за джихад? Однажды Аслан сказал, давай помолимся Аллаху. Но русский не стал молиться, значит, он не может быть за джихад.

Если мой враг дает мне деньги, значит, он трусливая подлая змея. Надо взять его ПЗРК, но знать, что он рано или поздно ужалит. Да, может, он как раз жалит, и нет никаких ПЗРК, а он хочет подставить Аслана. А как же тогда органы? Органы – это бизнес, тут все понятно. Но, может, не только я посылаю органы? Я его знаю, он хочет убить меня, пока я не убил его. Я бы давно убил его, если бы не деньги. Может, это ловушка.

«Но ПЗРК мне нужны, – думает Аслан. – Хоть бы несколько вертолетов сбить, они перестанут летать на неделю или две. Надо рискнуть, если ловушка, то воля Аллаха».

Валя знал, что Аслан рискнет напасть на конвой. И Валя по причине, непостижимой для Аслана, действительно хотел, чтобы у боевиков появились ПЗРК.

А причина на самом деле такая, что дела на Кавказе у Вали в последнее время шли неважно. А если Кавказ не выстоит? Хотя бы еще несколько месяцев? Если Кавказ падет? Тогда новое Валино независимое государство со столицей в Ростове-на-Дону окажется в клещах с первого дня своего существования. Вопрос с ПЗРК он решил за деньги, причем те, кто организовывали конвой, были уверены, что деньги от «чехов». И все же спокойно взяли эти деньги, а людей в конвое выслали на смерть. Это надежные Валины кадры, во-первых, они продажные, во-вторых, на них есть материал.

Конвой следует по шоссе, впереди БТР, за ним два грузовика. После Алхан-Юрта горы подступают ближе к шоссе. Пастух гонит овец через дорогу, две небольшие собачки носятся вокруг отары, лают. Огромный волкодав идет спокойно по траве, краем глаза видит пастуха, лаять на овец не его обязанность, он вообще атакует тихо, не лает и не рычит. Подгонять овец считает для себя унизительным.

Пастух выходит на дорогу, отара вытекает на асфальт, овцы быстро перебирают копытцами, дорога им не нравится. От дороги тропа идет вверх, между двумя скалами, там свободное пространство сильно сужается, овцы сбиваются в плотную массу.

В кустах орешника сидят шесть человек, и это точно не люди Аслана. У их командира нет темной густой бороды, а только светлый несерьезный пух на подбородке. Зато его светлые волосы висели бы почти до плеч, как у звезды рок-н-ролла, но майор стянул их на затылке резинкой в «лошадиный хвост». Остальные пятеро тоже выглядят не по уставу, да и вооружены они не по уставу. Если бы не погоны, вообще непонятно, кто такие. Автоматы у них короткие, как в американских фильмах.

Майор предполагал, что именно тут готовится нападение на конвой. Тут можно скрытно подойти почти к самой дороге, нависнуть над ней. Старший лейтенант считал, что боевики выйдут на дорогу, чтобы остановить конвой, возможно, будут изображать русский блокпост. Атаковать постараются с более короткой дистанции, лучше всего, по возможности, стреляя в упор. Через полтора километра отсюда есть дорога, по которой конвой можно увести в горы. Здесь единственное место на этом участке, практически гарантирующее успех.

За Асланом следили, расчет по выбору места атаки подтвердился. Теперь нужно дождаться конвоя, Аслан нападет, и это лучший момент, чтобы напасть на Аслана. Именно в этот момент Аслан будет меньше всего ожидать нападения и меньше всего будет готов такое нападение отразить. Для этого трое военнослужащих должны занять позиции в тылу у Аслана. То есть фактически пройти через его позиции. Это можно сделать только по тропе, но тропа отлично просматривается.

Майор и еще два бойца ждут, чтобы отара овец оказалась там, где кончается орешник. Там голая скала. Причем есть место, где карниз нависает над тропой.

Майор и два его солдата сделают то, что сделал Одиссей, чтобы уйти из пещеры циклопа. Вцепятся пальцами в густую овечью шерсть, повиснут под животами овец, те от этого собьются еще плотнее. Проход узкий, с обеих сторон скала. Сверху никто не заметит, что люди прячутся среди отары. Циклоп был слепой, он ощупывал спины овец, Одиссей висел внизу, под животом. Овца не выдала его, она глупое животное и не умеет говорить.

А, может, овца пыталась выдать Одиссея, но Циклоп, которому только что выбили глаз, ослепленный болью, бешенством, да и страхом, – как он будет, слепой?! – не разобрал в ее блеянии важной для себя информации.

Совершенно иначе дело обстоит с Асланом, он не ослеплен ничем, совершенно спокоен, если и волнуется, это волнение охотника, на которого выходит зверь. Несколько выстрелов, по БТР стрелять из РПГ со скалы – это метров сто всего. Убить нескольких на грузовиках, остальные побросают оружие. Водители поедут, куда скажет Аслан. Их не надо убивать, их можно потом хорошо продать.

У конца прохода майор оказывается лицом к лицу с огромной собачей головой. Да, это уже работа волкодава, человек среди стада, он еще опасней волка. Пес опускает голову к земле, он не будет брехать как веселая Жучка, молча вцепится в горло. По счастью, скала тут нависает над тропой, это место сверху не увидеть. Майор становится на колени среди овец, обтекающих его, протягивает руку. Пес дает себя погладить, величественно отходит прочь.

Да вот и конвой, БТР, два Урала, все как Валя говорил. Очень хорошо, давай, Ваха, по БТР. Ваха не стреляет почему-то. У него нож в спине. По самую рукоятку. Вот теперь Аслан в бешенстве, не хуже циклопа. Теперь ему уже не хочется продавать солдат, а хочется отрезать им головы. А выстрелы из автоматов выдали Аслана, и в БТР теперь знают, что он тут в засаде. Тогда вперед, БТР не успеет, нас сорок семь человек, мы у них висим на горле, нас не остановишь, просто при таком расстоянии они не успеют. Вот Асламбек выскочил на дорогу, бросает гранату в БТР, но бросок получается странный, граната падает в нескольких метрах, а сам Асламбек тоже падает на дорогу. Неразбериха какая-то начинается, те из грузовиков повыскакивали, стреляют, несколько уже лежат, БТР стреляет из пулемета, но с такого близкого расстояния им неудобно вести огонь. Но наших много лежит, по нам стреляют те, кто убил Ваху, а мы между ними и солдатами с грузовиков. И БТР до сих пор целый. Надо уходить, а как уходить? Мы не можем оторваться, мы слишком близко. Тогда надо их всех убить или самому умереть. Аллаху Акбар!

От солнца на дорогу заходят три вертушки. Это ловушка, нужно выжить, чтобы найти Валю.

Аслан прячется между камнями, может, не заметят, скоро вечер, в темноте можно уйти. Но рядом с ним оказывается какой-то невозможный человек. Это русский, майор, но почему-то с длинными волосами, как у девушки, и он не орет, не наставляет оружия, а палец кладет себе на губы, знаком дает понять, что нужно тихо. Тихо! А вдруг он хочет помочь Аслану? Может, Аслан ему зачем-то нужен. Был же Аслан раньше нужен Вале, и Аслан тоже до конца не понимал – зачем.

– Кто тебе сказал про конвой? – спрашивает капитан.

– Валя, – тут только Аслан понимает, что ничего не знает, кроме этого имени. Валя всегда сам связывался.

– Ты фамилию хотя бы знаешь?

Не знает Аслан фамилии. Майор не верит, что Аслан не знает. Не верит, но не кричит на Аслана, не пугает его, зачем пугать Аслана. С ним надо поговорить. Может, он что-то вспомнит.

Аслан падает, еще выстрелы, совершенно лишние, Аслан убит первым выстрелом. Солдат таращится на майора, очень странного, с хвостом на затылке, откуда он вообще тут взялся. Майор морщится – вообще-то я с ним поговорить хотел.

Глава 71

Совещание адептов ордена Золотой Иглы

Треугольный стол – это большая редкость. Еще маленький журнальный столик – куда ни шло. Но большой обеденный стол или офисный стол для совещаний, сделанный в форме равнобедренного треугольника, встречается редко. Этот был большой, чтобы сидящие за ним не терлись коленками друг об друга, массивная столешница из красного дерева, отполированная до идеальной гладкости, но не лакированная.

Еще реже, наверное, встречаются треугольные комнаты, в которые такой стол вписан. Комната тоже достаточно большая, чтобы можно было обойти стол по периметру, не мешая сидящим за ним. А сидело за ним трое человек. С каждой стороны по одному – все трое одеты в одинаковые черные гольфы.

По крайней мере, один из них в других обстоятельствах вел себя совершенно по-другому. Голый в парилке у судьи Николая Котова он, конечно, не выглядел так торжественно, вообще не торжественно. Не был собран и сосредоточен, так как сейчас. Там он вел себя развязно, охотно ругался матом, откровенно предлагал кого-то лишить жизни, сам давал подобные обещания. С удовольствием пользовался сексуальными услугами, которые оказывали приглашенные для этой цели девушки.

Сюда не проникал свет дня, звуки дня, впрочем, это могла быть и ночь. Дверь плотно закрыта, а с ней закрыто и надежно отделено от пространства комнаты все остальное пространство мира.

– На острове только взлетно-посадочная полоса, небольшая вышка для управления полетами, гостиница, – информировал присутствующих один из двух не знающих лично судью Котова.

– Базу обслуживает наша частная военная компания. Раз в неделю там садятся истребители: американский, русский, китайский, английский. Иногда по приглашению еще два-три из других стран. Мы принимающая сторона: общество «Золотая Игла», это политика и финансы. За ужином царит непринужденная обстановка, много алкоголя. Нередко он заканчивается дракой. На утро заключается соглашение между всеми участниками процесса. В нем очерчиваются контуры самых острых конфликтов. Обозначаются красные линии. Соглашение действует неделю, иногда – две.

Один говорил, двое внимательно слушали. Они сидели напротив друг друга, но все-таки не совсем напротив. А как бы все трое обращенные к одному центру. К чему-то, что их объединяет. Но так, что взглядам им необязательно встречаться. Другой участник встречи, а это был Макс, подтвердил:

– Да, с американской стороны мне известна группа людей, которая направляет вам посланника.

Тут двое присутствующих повернулись к третьему, именно тому, кто был известен судье Котову как Валентин. Они смотрели вопросительно. Но Валентин молчал. Наконец он сказал следующее:

– Нам понадобится все приобретенное влияние, чтобы добиться самой важной нашей цели. Значительно сократить количество истребителей, которые будут прилетать на тайный совет, организуемый обществом «Золотая игла». Скоро там прекратит появляться русский истребитель. В соответствии с планом мы готовим создание нового государства на территории Юга России. Это сразу отделит от Москвы Кавказ. Что приведет к дальнейшей государственной дезинтеграции. На пространстве до Тихого океана возникнет еще несколько государств. Для них характерным будет высокий взаимный потенциал конфликтности. Мы будем реализовывать этот потенциал по мере надобности. Наш враг теперь слаб. Мы добились этого большими усилиями, я считаю, пришло время воспользоваться их результатом.

– Как будет работать наш план? – спросил третий участник встречи. Валя посмотрел на Макса, Макс молчал.

– Подготовлена большая сеть людей, которые поддержат любые наши действия. Это люди здесь в городе, а также в Москве и в других городах

– Почему вы надеетесь на их верность вам?

– Они привыкли получать деньги.

– Чтобы движение было успешно, оно должно опираться на поддержку большинства населения. Как мы добьемся этой поддержки?

– Под городом Аксаем есть подземелье. Мы приготовили большое событие. Объявим, что там в этом подземелье и под ним открыто огромное месторождение алмазов. Пообещаем всем богатство. Уставшее от бедности и хаоса население поддержит отделение, чтобы все алмазы достались им, а не ушли в центр. Когда выяснится, что алмазов нет, наша цель уже будет достигнута. Фрустрация и агрессия обманутого населения ударят в остатки государственных структур, окончательно расчищая нам дорогу.

– Существующие государственные структуры могут справиться с беспорядками, город критически важен для них.

– Мы применим биороботов. Они пробьют брешь, в нее хлынет толпа. Весь свободный мир выступит в нашу поддержку, окажет политическое давление на Москву.

В этот момент, именно сейчас, совершенно без связи с тем, что он слышал, или, просто не осознавая эту связь, Макс вспомнил, что ему снилось, когда он ехал в поезде. Он вспомнил весь сон и почти увидел перед собой парня, который называл его папой. Более того, он даже увидел то, что мог бы видеть во сне, если бы смотрел в окно поезда. Длинные вытянутые к горизонту поля, отделенные полосами лесонасаждений. Над ними плывет туман. Речка и мелькающие в окне конструкции моста. Увидел ветер и птицу в небе, и траву по боку насыпи. Но самым сильным, самым громким и явным впечатлением, пришедшим из сна, была фраза: «Папа, ты что, дурак?»

Это было озарение. То, что в стране восходящего солнца называют «сатори». То have an apiphany... это уже по-английски. Да, именно, дурак. Со всей своей образованностью, многосторонностью, языками, деньгами и так далее. Все это важно не само по себе, а важно, куда оно тебя заведет. А заведет туда, где нет ничего хорошего. Потому что ты дурак. Дурак – это вовсе не тот, кто знает мало, а тот, кто не понимает главного. А главное то, что твое местоположение в космосе, это и есть твоя судьба. Если хочешь искусственно превратить одно место в другое только потому, что таковы твои амбиции, значит, ты дурак. Космос – огромная живая карта твоей судьбы. Если ты нарисуешь на карте гору и будешь думать, что она от этого появится в действительности там, где ты ее нарисовал, значит ты просто дурак. Оставшиеся после тебя реки боли и крови только воспроизведут масштаб твоей глупости, выразят ее количественно, ничего не изменив в сути.

Собираясь на встречу, Макс планировал задать Вале вопросы по поводу «пробуждения» биороботов, то, что он узнал по этому поводу, было ужасно. Но Макс все-таки хотел задать эти вопросы Вале, когда они останутся вдвоем. Последний шанс спасти миссию. Но не поздно ли задавать вопросы? Если Валя настолько одичал, что тупо хочет ядерной войны, то Макс больше не готов это поддерживать. Миссия не удалась, нужно это признать.

– Нам нужна планета, населенная людьми, – сказал Макс. – Мы привьем ей свою цивилизацию так, как садовник прививает фруктовое дерево. Ствол дерева, на который делается прививка, должен быть живым. Тогда дерево принесет плоды.

– Эта война будет последней, – сказал Валя. – Если мы здесь добьемся поставленной цели, больше никто не окажет нам сопротивления.

Валя и Макс сохраняли торжественное спокойствие. Третий участник встречи, обращаясь к Максу, сказал:

– Призыв к осторожности я слышу от вас впервые. Чем он вызван?

Макс замешкался с ответом, совсем как это иногда свойственно диким аборигенам, населяющим планету Земля. Но он быстро овладел собой и стал отвечать на вопрос.

– Это не призыв к осторожности, – сказал Макс, – это предложение не совершать безумных рискованных поступков. Нам представляется, что мы много знаем. А что, если наши знания недостаточны? На Кавказе мы фактически терпим неудачу. Мы имеем дело со старой государственностью, у них много связей по всему миру. Они не так беззащитны, как это может казаться. Мы создадим кризис, а вдруг они выдержат? Тогда это будет страшный враг, они будут преследовать нас. Они никогда не забудут, что мы хотели их уничтожить, будут искать и преследовать нас до тех пор, пока не почувствуют себя в безопасности. То есть пока не найдут.

Валя молчал. Он внимательно выслушал то, что сказал Макс. Но третий участник дискуссии заметил, что Валя немного побледнел. Реакция тоже скорее свойственная людям этой планеты, чем членам Ордена. Это могло быть признаком сдерживаемых очень сильных эмоций. Тем более сильных, что Валя не мог не сознавать правоты Макса. Валя даже располагал фактами, подтверждающими эту правоту. Но Вале не хотелось этой правоты, он был против нее. У Вали была другая правота и огромное количество реальных подтверждений этой совершенно другой правоты. Макс, конечно, очень хорошо информирован, он вращается в кругах, где не только знают все о международных интригах, но и в первую очередь сами эти интриги создают.

Можно было бы сказать – плетут интриги, так звучало бы естественней на языке этих варваров. А Валя очень хорошо знал их и их язык, отлично чувствовал его. Так вот: плетут интриги в труппе театра музыкальной комедии на улице Станиславского. Валя однажды общался близко с танцовщицей из этого театра и наслушался. А в тех сферах, где вращается Макс интриги очень масштабны, в них задействованы государства и содружества государств, огромные корпорации, армии, конгрегации мировых религий. Такие интриги именно создаются, причем создание их – огромная многолетняя кропотливая работа. И сейчас, когда такая интрига создана и вступает в решительную фазу, когда она приобрела огромную силу инерции, идея задержать ее представляется Вале безумной.

Несмотря на то, что ее высказывает один из главных организаторов. Валя, обычно очень сдержанный, когда это нужно, а в присутствии третьего участника встречи это очень нужно, на этот раз не совсем справляется с эмоциями. Именно сейчас, когда с таким трудом создана наконец прекрасная возможность взять за горло этих голожопых дикарей, сократить их количество примерно так на две трети, отобрать у них опасные игрушки, указать им их место... Чтобы они вставали с этого места и открывали пасть только и исключительно только после того, как им разрешат...

– Мы все равно одержим победу, – говорит Валя, бледность его не проходит, – на длинной дистанции мы сильнее. Потому, что мы разрушаем, а они строят и защищают. Нам нужно меньше ресурсов, разрушать легче, чем строить и защищать.

Третий участник встречи не побледнел ни в малейшей степени. Хотя Валин внутренний монолог был ему хорошо понятен. Третий участник встречи, в силу занимаемого им положения, уже понимал, что Макса мучают сомнения, и это создает опасность для всего плана. Но Макс очень умный, его прежде всего необходимо внимательно выслушать. Итак.

– Сложившееся соотношение пространств, – говорит Макс, – основное условие выживания человеческого рода на планете. Горы, равнины, морские коммуникации. Пространства притягивают друг друга и отталкивают, воюют между собой, как живые существа. Необходим какой-то уровень сбалансированности, пусть и хрупкое, но равновесие. Конфигурация пространств – это опора, на которой держится человеческий мир. Представьте дом, стоящий на четырех столбах. Наши враги живут над одним из этих столбов. Если его извлечь, они провалятся, конечно, но наивно думать, что весь дом при этом не разрушится. А нам нужен именно этот дом. Потому что это теперь наш дом. Природа нашей власти, как и любой другой, не может находиться в системном противоречии с предметом власти. Ваша власть над автомобилем не может заключаться в том, что вы направляете его в дерево. То есть вы можете это сделать, но природа власти состоит не в этом. Уничтожая предмет вашей власти, вы уничтожаете и саму власть. Невозможно властвовать над чем-то, чего уже нет. А основным принципом существования человечества на планете является развитие. Остановив развитие земных рас, мы уничтожим в конце концов предмет нашей власти. И саму власть вместе с ним. И останемся беззащитны перед великим хаосом, который сами создали. Остановив развитие земных рас, мы сделаем нашу власть нелегитимной. Как следствие – непрочной и недолговечной.

– Но мы, – возражает Валя, – можем переформатировать пространство. Разделим его и заставим его части враждовать друг с другом, и так мы получим механизмы контроля. Ведь именно такой был наш план.

– Да, – соглашается Макс, – такой был план. Но как долго нам удастся поддерживать контроль, и что будет, когда мы потеряем его? А мы потеряем его рано или поздно. Потому, что пространство этой страны монолитно по своей природе. Мы считаем, что люди, населяющие его, угрожают нашей власти. Но пространство никуда не денется. Если его заселить другими людьми, они так же будут представлять для нас угрозу. Если мы уничтожим их, и пространство заселит еще кто-то, они так же будут угрозой.

– Значит, нужно сделать это пространство непригодным для жизни, – говорит Валя. – Например, использовав ядерное оружие.

– И последнее, – говорит Макс. – На этой планете существуют какие-то подспудные силы, их источник и природа нам неизвестны. Мы не можем двигаться вперед до тех пор, пока у нас нет этого знания.

– Откуда известно про подспудные силы? – спрашивает третий участник встречи.

Вале понадобилась вся его выдержка, чтобы не выдать себя, ведь именно сейчас он почти готов был согласиться с Максом. А это означало катастрофу, разрушение всего плана, вернее, его смысла. Нет, Валя не позволит убедить себя даже в том, в чем он уже и так убежден, если быть честным с самим собой. Валя сделал выбор. Он сейчас окончательно сделал выбор. Он пойдет вперед, в неизвестное, третий участник встречи ни за что не узнает о мучавших и Валю тоже сомнениях. Слишком выгодно сложившееся уникальное соотношение сил. Второго случая может не представиться. Поэтому Валя готов стать с этим неизвестным лицом к лицу. И сделать неизвестное известным. Да, именно стать лицом к лицу, совсем как это делают аборигены.

Подспудные силы? Никаких конкретных фактов у Макса нет, только обобщения. Он мог бы сказать то, что уже говорил Вале в бункере специалист по выращиванию биороботов. Что тут в этой стране что-то странное происходит, она стоит на краю пропасти, но в пропасть не падает, как будто что-то невидимое ее удерживает. Он мог бы сослаться на тысячелетние традиции поклонения этим силам у местного человечества, но это, конечно, не аргумент. Для Вали и тем более третьего участника встречи это не аргумент.

– В твоих рассуждениях явно прослеживаются традиции, характерные для населения этой планеты, – произносит Валя.

– Ты хочешь сказать, что я одичал? – спрашивает Макс. – Давайте наконец перестанем обманывать друг друга. Мы все одичали, как только прибыли сюда. Как только вдохнули воздух, увидели деревья и облака, сразу одичали. Окончательно и бесповоротно. Поняли, что больше не сможем жить без всего этого. Мы поступаем как тот дикарь, который настолько жаждет обладать женщиной, что готов убить ее, только бы она не досталась другому. Или нам, или никому, мы одичали! Надо перестать этому сопротивляться, перестать пилить сук, на котором сидим. Мы не можем жить на этой планете и быть людьми другой планеты. Возможно, это была ошибка, отказаться от возвращения туда, где наше существование было бы полноценным.

– Полноценным? Что вы имеете в виду?

– Мы принадлежим к поколению, родившемуся на лунной базе. Наши родители никогда не видели своей планеты, они родились в космосе. Но связь с ней сохранялась, их вырастили те, кто сами видели ту планету, дышали ее воздухом. Мы почти не застали тех людей. На нас оборвалась связь. Только здесь мы почувствовали, что обрели жизнь. Мы перестали быть химерами пустоты, из которой пришли. Теперь мы отсюда. Не мы присвоили планету, а планета – нас. А это и есть то одичание, которого мы надеялись избежать. Когда наш оператор убил стегирийца, это было решение, продиктованное эмоциями. Абсурдное, иррациональное, совершенно в стиле аборигенов.

Тут Валя подумал про юношу, который исчез из СИЗО. И понял, что сам никогда до конца не отдавал себе отчета в совершенно иррациональных причинах своего желания убить его. Из-за летучих мышей? Бред! Но теперь после всего, что случилось, Валя понимал, что это не простой юноша, и он действительно мог остановить биоробота. Если он смог пропасть из подвала. А тогда, принимая решение, Валя еще не знал этого. Но были неясные предчувствия, интуиция... короче полная фигня совершенно в духе местных.

– Мы не одичали, – сказал Валя, – только стараемся делать то, что необходимо.

– Ты как раз одичал больше нас всех, – продолжал Макс, – сейчас я расскажу, как вы пробуждаете биороботов.

Глава 72

Порошок вуду

Эту информацию Макс получил от Вадика, третьего резидента форта под авиамодельным кружком. На вопрос, уверен ли Вадик в правдивости переданной информации, тот сказал, что лучше бы ему это приснилось.

Итак, по поводу одичания. Биороботы не хотели просыпаться, даже когда функции их тела, обеспечивающие жизнеспособность, уже работали вполне удовлетворительно. Совершенно так же, как не хотели они просыпаться в лаборатории самого Макса. По мнению Вадика – потому что не испытывали в этом никакой потребности. Тело просыпается, чтобы быть мостом между душой и остальным миром, который ее окружает. А у биороботов нет души. Им незачем было открывать глаза. У них билось сердце, они могли дышать, их мозг, правда, очень маленький, жил. Но несмотря на это биороботы были мертвы. И никак не хотели вставать из мертвых.

И в этом направлении, в направлении оживления мертвецов, Валя и Веня решили действовать. Они знали, что в Африке есть племена, которые умеют пробуждать мертвых. Что если попробовать воспользоваться их способом? Для осуществления этого не пришлось ехать в Африку. В Ростове-на-Дону в общежитии Медицинского института на Пушкинской Валя нашел Африку на месте.

Африку в этом конкретном случае звали Хамза. Он приехал прямо из Ганы, где его отец был мэром небольшого городка и, по совместительству, колдуном. Хамза учился на педиатра, занимаясь параллельно разведением бойцовских петухов. В Ростове-на-Дону в те годы бойцовские петухи неплохо продавались.

Он был маленький, черный, как эбонитовый набалдашник, и всегда улыбался. Он улыбался, когда ел, когда спал, когда занимался сексом, а это последнее многие могли подтвердить, так как Хамза, не смущаясь, занимался сексом на глазах у друзей, сокурсников и просто случайных знакомых, в зависимости от ситуации. Хамза улыбался, когда сдавал экзамены, когда препарировал трупы, когда играл на гитаре, когда его ударили ножом на Мясникова, когда ел халву, которую очень любил. Вообще в Ростове-на-Дону Хамзе страшно понравилось, и он учился в мединституте уже девятый год.

Подружится с Хамзой оказалось легко. Он сразу понял, чего от него хотят и согласился сотрудничать за смехотворно небольшую сумму: пол-литровую банку порошка он оценил всего в две тысячи, но долларов, естественно. В составе порошка толченная шкура морской жабы, сушеный акулий глаз, обычная сода из магазина, так как папа Хамзы считает, что она лучше соли, хоть и дороже. Капли пота гиппопотама, трава Ор, собранная на рассвете ночи второго полнолуния, когда крокодил рожает луну. Сносит ее как яйцо. На стеблях травы иногда бывают красные капли, это родильная кровь крокодила. Такие стебли ценятся больше всего. Порошок, чтобы набрал силу, сутки держат в могиле самого старого мужчины племени. В Ростов-на-Дону порошок доставляется из Москвы, а в Москву попадает в составе грузов дипломатической почты. Чтобы порошок не влиял на приборы в самолете, который перевозит почту, сосуд заворачивают в листья кокосовой пальмы. Они очень хорошо задерживают энергетическое поле. На месте порошок надо усилить. Для этого Хамза поет над ним и играет на гитаре. Предварительно добавив в него толченые человеческие зубы, местные, разумеется, купленные у стоматолога на Горького, недорого. Хамза честный, он поет и играет на гитаре, сколько надо.

Третий участник совещания к великому удивлению Макса еле удерживается, чтобы не рассмеяться. Макса это окончательно выводит из себя. Если это не самое позорное одичание, то – что?

– Тогда, – продолжает Макс, – перед применением порошка Валя и Веня должны раздеться догола, вставить себе в анус орлиные перья, запеть и пустится в ритуальный пляс.

Валя в ответ поднял из-под стола руку, в которой Макс успел заметить пистолет. Выстрел последовал буквально сразу, Макс упал простреленной головой на треугольную символическую столешницу.

Валя положил пистолет так, чтобы третий участник совещания мог легко взять его. Теперь тот третий участник будет судьей в споре Вали и Макса.

– Порошок действует? – спросил третий участник совещания.

– Очень эффективно, – Валя не смотрел на пистолет.

Третий участник помещения потянулся рукой, коснулся пальцами пистолета и подвинул его Вале.

– Мы зашли слишком далеко, – сказал он, – теперь только вперед.

Глава 73

Свидетель

Валя не испытывал досады из-за потери залитой кровью столешницы. Конечно, ее нельзя теперь использовать, но Вале по-прежнему не нравится ее треугольная форма. Но уничтожать ее Валя не будет из уважения к Максу. Макс погиб, не смог вынести напряжения, но успел сделать очень много, и был одним из лучших, о нем будут помнить. Хорошо, что он умер за треугольным столом, в треугольной комнате, в обстановке, которая была ему близка.

Валя не позовет своих шестерок, это было бы унизительно для Макса. Валя все сделает сам. Но ему нужна помощь. Помощь окажет девушка Люда. Она уже едет сюда. Это будет ее приобщение к тайне. Она проверена, она подходит на роль продолжательницы рода, она будет первой земной женщиной, принятой в Орден. Валя объяснит ей, почему столешница имеет треугольную форму. Девушка Люда поймет и родит Валиного ребенка.

Для девушки Люды трудно понять смысл треугольного стола, Валя зря старается ей объяснить. Тем более, что Валя и сам не до конца уверен, что этот смысл до сих пор существует. Валя работал все-таки в основном с мужчинами, он не учитывает изумительную способность женщин понимать только то, что относится непосредственно к ним. Остальное отметать как лишнее.

А самое главное для нее – простреленное тело Макса, в результате чего вместо заграничного рая можно банально оказаться в тюрьме за соучастие. Вот мы и попали в историю. Главное, не паниковать, не потерять голову. Выпутываться будем постепенно, спокойно, сначала узнаем как можно больше. План с выездом за границу закрыт. Очень, конечно, жаль. Макс был бы отличным мужем. Валя когда-нибудь пожалеет, что так с ним обошелся. А, может, это не Валя?

Да, но в настоящее время выбора особо нет, мы тут втроем, то есть Валя, тело Макса и я. Если я отсюда выйду сама, без Валиного разрешения, он может подумать, что я пойду прямо в милицию. И он меня реально живую отсюда не выпустит. Не имеет значения – он убил Макса или нет. А я даже не знаю, кто его убил, меня при этом не было, а Валя не говорит. Если бы и сказал, он может соврать. А в милиции мне все равно будут шить соучастие, потому что объяснить мое появление здесь, когда Макс уже был телом, довольно трудно. Они будут шить мне соучастие, потому что такое их ментовское дело – шить всем все, что только можно.

Все-таки Валя оказался прав в отношении этой девушки, она не устроила истерики, вымыла полы. Все следы помогла уничтожить, а у Вали было для этого все необходимое. Тело Макса они упаковали в специальный очень крепкий мешок. Вдвоем вынесли его и положили в Валину машину.

Никто не заинтересовался, мало ли соседи выносят что-то тяжелое, может, ремонт делают, может, самогон варят, кому какое дело? Никому никакого, меньше знаешь – крепче спишь.

Треугольную столешницу тоже уложили в машину. Поехали за город. В безлюдном месте в балке, где земля была пополам с песком, выкопали большую яму. Валя очень сильный, он быстро копал лопатой, которую привез с собой. Он считал, что это правильно, похоронить Макса с почестями, лично выкопать ему яму, не выбросить его на свалку, как Валя нередко поступал с другими телами. Он быстро копал, Люда помогала ему как могла, она была сильная девушка, копать, конечно, не привыкла, но песчаная почва поддавалась легко.

Космос огромный, но именно здесь в этой его точке закончится путь Макса. Путь этот не был очень протяженным в пространстве, Макс родился на базе на Луне. Но мечтал, что здесь, на этой планете снова создаст условия для выхода в космос, преодоления больших пространств. Макс считал, что, только овладев искусством космической навигации, люди по-настоящему становятся человечеством. Валя позаботится о том, чтобы мечта Макса осуществилась. Но так, как сам «Валя» это понимает.

Тело освободили от мешка, треугольную столешницу поставили в изголовье. У незасыпанной еще ямы Валя произнес слова на непонятном для девушки Люды языке, который она раньше принимала за исландский. Почему именно за исландский – непонятно. Может внешность Макса ассоциировалась с Исландией.

И тут же девушка Люда и сказала Вале, что беременна и что это ребенок Макса. Она сказала это, сама не зная, почему. Но у нее возникло чувство, что именно эта информация, переданная Вале сейчас, сделает ее положение менее опасным. Чтобы Валя не застрелил ее и не закопал в этой же яме. Она очень хорошо понимала, что Валя не ревнив, он не приглашал других девушек и сам предлагал ей не отказывать Максу в том, в чем она не отказывала самому Вале. Вернее, создавал ситуацию, в которой это было совершенно естественно.

И девушка Люда рассказала. Валя выслушал. Он понимал, что девушка Люда не врет. И она по реакции Вали поняла, что не совершила ошибки, сказав об этом сейчас. Засыпая могилу Макса, Валя думал, что это очень хорошо и правильно получается. Первый ребенок Ордена на этой планете – ребенок Макса. Это будет памятник ему взамен того, который Валя пока не может поставить здесь открыто. Памятник, а им будет треугольная столешница, скрыт под землей, не поднимается из нее, находиться в глубине. Как скрыто от сознания людей этой планеты само присутствие Ордена. Треугольная столешница над телом Макса скрыта в земле как знак, как символ, говорящий о том, чья это планета в действительности.

А Макс, освобожденный от плотного тела, стал именно тем свидетелем, появления которого опасались люди, живущие в глубине Земли.

Глава 74

Сильва и Тома снова вместе

Григорий Петрович, муж Сильвы, когда узнал, что она вернулась, сказал что-то вроде:

– Ну и хорошо, что она жива. Я рад. Но вряд ли мы сможем жить вместе. Столько лет прошло. Я привык один. И потом, а вдруг она опять исчезнет?

Сильва, когда ей передала эти слова Тамара Иевлева, прокомментировала их так:

– Он просто не верит своему счастью. Как все удачно складывается. Нам с тобой надо уехать, совершить небольшое путешествие. За это время он освоится с мыслью, что я к нему вернулась.

– Он уже, наверное, едет сюда, – предположила Тома.

– Никуда он не едет, – возразила Сильва, – можешь не сомневаться, сидит у себя в кабинете и читает или пишет. И никуда не едет. Ждет, когда я сама приду.

– А ты придешь?

– Конечно, он того стоит.

– Я того же мнения. А что за путешествие?

– Мы не армия. Поскольку они решительно перешли к боевым действиям, я думаю, мы долго не продержимся.

Нужно срочно увезти куда-нибудь детей и их надежно спрятать. Здесь, конечно, неплохо, природа и все такое. Но до Ростова всего пятьдесят километров. Слишком близко. Я полагаю, нам надо уехать за границу.

– Куда?

– Да хоть в Польшу. Там нет этих белоголовых.

– Кто ты естещ – поляк малы... – задумчиво проговорила Тома, – а как мы туда попадем? В сложившихся обстоятельствах мы вряд ли можем обратиться за визами.

– Да уж. Слишком много народу ищет нас. Граница с пограничниками, милицией, тайными службами и еще неизвестно кем – это тоже не лучшее место. У нас могут перехватить инициативу. Я предлагаю пересечь границу там, где всего этого нет, где мы не привлечем к себе внимания, где будет много деревьев, в основном сосен и дубов, много речных проток, где птицы поют громко, и никто не спрашивает про документы.

– Так ты была в Польше?

– Да. Нашла такое место, тихо и спокойно. Кругом лес. Маленькая деревня, растет одна картошка. Местные продают землю, уезжают. Покупает публика из Варшавы. Строят дачи. Баня, лодка, рыбалка. Люди в основном интеллигентные, земля недорогая. Бандиты и разбогатевшие ближе к Варшаве покупают. Я там познакомилась с одним композитором. Старичок сделал себе гнездо на дереве и там спит. Среди листвы и ветвей, птиц он, правда, распугал. Представляешь, довольно большой дуб, а в кроне старичок. Как в сказке.

– Можно у него пожить?

– Только рад будет. В гнездышко не пустит, а в дом – пожалуйста. Места в доме много. Он композитор-авангардист, денег у него нет. Приехали гости из Варшавы, классический сюжет. Там ко всем гости из Варшавы приезжают.

– Да, хорошо, только все-таки как с границей быть?

– Что-нибудь придумаем. Есть несколько вариантов. Можем просто перейти, как самураи в песне. В эту ночь решили самураи перейти границу у реки. Там как раз река. Можно проплыть на лодке. Тихо, спокойно, желательно ночью.

– А обратно?

– Это вообще легко. Скажете в русском консульстве, что потеряли паспорта. Или, что еще правдоподобнее, у вас украли, в поезде, например. Вам дадут справку с фотографией, вы въедете обратно.

– А почему вы?

– У меня есть легальные польские документы. Меня там на работу взяли. Такой пан Яцек. Он торгует зерном. Я ему переводила на русский и английский. Он, правда, ждал и других услуг, но не дождался. Документы успел сделать. Сфабриковал справку, что у меня польское происхождение, дал кому-то взятку. Теперь я поданная польского короля, Станислава Августа. А расстались мы по-дружески. Уговаривает вернуться.

– Почему именно Польша?

– Понимаешь, мне надо было исчезнуть на какое-то время. Лучший способ – нелегально пересечь границу. А Польша ближе всего. С Турцией морская граница, там это намного сложнее. В Прибалтике много наших, меня могли найти. А тут просто тихое место, я переплыла реку, обсушилась. Угнала машину, приехала в Варшаву. Машину оставила прямо под зданием полиции. Она там и стояла недели три. Так полиция торопилась ее найти. Купила себе одежду, сняла комнату. К языкам у меня способности, ты знаешь. Освоилась я довольно быстро.

– Ты бы не поступила подобным образом без необходимости. Но это было очень тяжело.

– Гриша должен был понимать, что я вернусь.

– Люди пропадают и никогда не возвращаются. Не требуешь ли ты от него слишком многого?

– Зато он жив. Мне сказали – или ты становишься прежней Сильвией Альбертовной, или мы займемся Гришей. Тот человек был сильней меня. А теперь он мне ничем не угрожает. Даже мертвый он мне ничего не сделает.

– Он умер?

– Убили. Но я тут совершенно ни при чем. Это их воровские дела...

– А как ты узнала, что можешь вернуться?

– Из газеты «Вечерний Ростов». Да, не смейся, – хотя Тома и не думала смеяться.

– Мне челноки регулярно привозили ростовские газеты. Я видела статью Кузнецова, где он писал про Борьку и его дело. Там в начале говорилось о двух арестованных ворах в законе. Один из них и был тот самый. Я поняла так, что, если его посадили, я могу вернуться. Будь он такой же сильный, как несколько лет назад, его бы не посадили.

Тома слушала, не перебивая. Но Сильва замолчала. Сидела, смотрела на поля, покрытые светом заходящего солнца. На уходящую к горизонту холмистую степь, на деревенскую улицу... как много здесь произошло перемен за эти девятнадцать лет и как мало в конечном счете все изменилось.

– Мне ты никак не могла дать знать? – спросила наконец Тома.

– Ты с ума сошла, – ответила Сильва, – конечно, нет. Во-первых, ты не выдержала бы и ему сказала. Это могло погубить его. Я бы на твоем месте не выдержала. Ты напрасно думаешь, что я железная. А, во-вторых, ты и так знала. Ты же знала?

– Знала. И ему сказала. Все как по писаному.

– Но в этом варианте твое знание не было фактом. Только твоим чувством, твоим предположением. Я прекрасно понимала, что так будет. Ты сказала, он поверил. Он ждал и дождался. Мы с тобой фактически его спасли, причем нам даже сговариваться не пришлось.

– Ты помнишь Елизавету Петровну?

– Конечно, помню.

– Игорь сказал – умерла год назад.

– Хороший самогон у нее был. Она бы нам посоветовала что-нибудь. Сильная была женщина. На пять метров под землей видела.

– Тебе надо родить ей внучатую племянницу.

– Да. Гриша ведь сын ее сестры. Но ты же знаешь, что это невозможно.

– Я знаю, конечно, у меня хорошая память. Я помню, что сказал отец Илларион. Но почему-то мне кажется...

Сильва молчала.

– У меня такое чувство, что ты родишь.

– Да ну? – Сильва недоверчиво усмехнулась.

К воротам подъехала голубая шестерка. К ней с радостным визгом кинулась небольшая беспородная собака, скакала возле ног мужчины, вышедшего из машины, он потрепал ее, пошел в дом. В доме на диване сидели двое очень молодых людей. Миниатюрная черноволосая девушка и парень лет восемнадцати. Они сидели рядом и молчали. Когда мужчина вошел в комнату, парень встал.

– Ну... – сказал мужчина, – пока в розыск тебя не объявили. Уж больно история странная. Не понимают, куда ты делся. Начальник тюрьмы пропал. Тела не нашли. Такую дают информацию. Наверное, сами и спрятали. У солдата лицо изорвано. Одиннадцать швов. Есть версия, что начальник СИЗО помог заключенному бежать. Что у них интимные отношения.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – улыбнулась девушка.

– Подожди, – отозвался парень. – Игорь Степанович, давайте маме все расскажем.

– И тете Сильве, – девушка тоже встала.

– Я в беседке ужинать соберу, – пожилая женщина, вошла в комнату, сказала, обращаясь к только что приехавшему мужчине.

– Я там в машине оставил, – отозвался мужчина, – масло там, Нина, колбаса, сыр, хлеб, конфеты тебе.

Глава 75

Вечер перед отъездом

Черное небо, усыпанное звездами.

Теплая земля, нагретая солнцем за долгий день.

Интересно, как выглядит солнце оттуда? Со звезд? Может, его вообще не видно? А, может, оно выглядит, как вон та золотая песчинка в двух миллиметрах черноты от другой, такой же. Молодой месяц, как скобка, за которую вынесено мерцание. Очень яркое мерцание.

Сам месяц сияет еще ярче. Выходит, он сиятельство, если так резко обозначается на черноте. У него еще нет острых концов, слишком молодой. Но очерчен очень резко, граница света и темноты отчетливо видна.

Может ли быть светло от самих звезд? Вроде не должно. А все видно. Впереди спуск, поросший травой. В конце этого спуска поблескивает река.

– Ничего особенного, – говорит Марина, – я знала, что с тобой ничего плохого не случится.

– Да, – отвечает Борис, – я знал, что ты знаешь. Это мне очень помогло.

– Но, вообще-то, если честно говорить, то было довольно паршиво, – признается Марина.

– Тому, кто ждет, хуже, – соглашается Борис.

– Какие здесь звезды яркие, – говорит Марина.

– А мне в тюрьме наколку сделали на груди, – улыбается Борис, – «люблю тебя, Маринка». Под левым соском. Хочешь посмотреть?

– Потом посмотрю, – серьезным тоном отвечает Марина, – все посмотрю, все проверю, где у тебя какие наколки.

– Связалась ты с человеком, а у него тюремное прошлое.

– Зато ты не в розыске, – отвечает Марина, – уже легче.

В беседке во дворе со стола уже убрано, только чай в стаканах, печенье, никакого спиртного.

– Я тебе канистру дам, там литров сорок, – говорит Игорь Степанович Сильве. И из бака солью еще литров десять. Тебе, считай, до Харькова хватит.

– У меня еще пол-бака, не меньше, – отзывается Сильва.

– Чтоб пока не заправляться... – продолжает Игорь Степанович.

– Может, хоть за документами заехать? – спрашивает Тамара Иевлева.

– Ни в коем случае, – говорят хором Сильва и Игорь Степанович, но это никого не развлекает.

– У меня в машине большая сумка с документами, – продолжает Сильва, – там около шестидесяти тысяч. Никаких других документов нам не понадобится. Кстати, Игорь Степанович, если вам будут нужны деньги, а это вполне вероятно, возьмите у Гриши.

– Понял. Ты от Харькова бери на Киев, Ковель, Брест. Так, наверное?

– От Киева поеду через Коростень, Мозырь, Пинск. Там ментов поменьше.

– Это правильно, – кивает головой бывший мент.

– А на границе с Украиной паспорта не проверяют? – спрашивает Тамара.

– За сто долларов тебя на руках перенесут через границу, – улыбается Сильва, – не беспокойся, все будет хорошо.

– Мы тут пока все выясним, хорошо поговорили сегодня, есть много разных возможностей. А про вас я Льву Иосифовичу объяснил, что не надо волноваться.

– Спасибо, – говорит Тамара Иевлева, – и вообще... спасибо тебе за все.

– Тома, не благодари. Ты же понимаешь.

– Я понимаю.

Совсем близко, там, где начинается спуск, идущий к реке, показался человек.

– Я тут никого не знаю, – сказал Борис.

– Я тем более, – отозвалась Марина.

Это наверняка был кто-то из местных. Кепка на голове, мятый пиджак, рубашка, брюки, сандалии.

– Что, молодежь, не спится? – спросил он.

– Не спится, – отозвалась Марина как обычно серьезным тоном.

– Я в свое время тоже не спал по ночам, – заговорил опять местный, после короткого молчания, – все ходил, все искал сам не пойми чего. Чего я искал? Не помню уже.

Местный задумался, но не уходил. Присел на корточки, здесь часто так сидят мужики, их тела – худые, привыкшие к движению, складываются, не причиняя никакого неудобства, стоять неохота, носить везде за собой стул это глупость. Можно, так сидя на корточках, пить вино из бутылки или курить. Вполне удобно. Но местный не закурил, вина у него тоже не было.

– Вам удобно так сидеть? – спросила Марина.

– А чего? – ответил мужик. – Нормально, я привык.

– Хотите сигарету? – спросил Борис, доставая пачку.

– Да не... бросил я. Давно еще.

– Бросили? – удивился Борис, местный совершенно не производил впечатления человека, который заботится о своем здоровье.

– Да... – неохотно отозвался местный, – давно еще. Была тут одна история.

– Что за история? – спросила Марина довольно равнодушно.

– Да так, – местный смотрел на реку, видно было, что рассказывать ему не хочется. Молчание длилось какое-то время, прервала его опять Марина.

– Тогда может выпьете чего-нибудь? – проявила она вообще неожиданное и не очень свойственное ей гостеприимство.

– И пить я бросил, – сказал местный как-то грустно, как будто ему стало жалко себя, что ни пить, ни курить ему нельзя.

– Что ж вы так? – спросила Марина, но уже не равнодушно, а вполне участливо. Сама она ни пить, ни курить бросать не собиралась.

Местный медлил с ответом, посмотрел на Марину, отвел глаза.

– Что вы смотрите на эти звезды, – сказал он вдруг, – ничего там такого нет, чего бы тут не было.

– Откуда вы знаете? – Марина поддерживала разговор, Борис совсем замолчал.

– Ничего там такого нет, – подтвердил местный, – если там люди живут, то все у них, как у нас. Ну, может, техника у них получше. А может и похуже у них техника.

Он опять посмотрел на Марину, как будто ждал от нее подтверждения своим словам, Марина в ответ посмотрела на него вопросительно.

– Ты же в курсе дела, – улыбнулся местный.

– Какого дела?

– Да ладно, – местный махнул рукой, – а то не видно. Папа у тебя наш, а мама оттуда.

Местный мотнул головой вверх, в сторону сияющего купола. И, обернувшись к Борису, сказал:

– А ты и не знал. Видишь оно как? Она про тебя тоже много чего не знает.

– Поэтому блондины за тобой гоняются? – спросил Борис, повернувшись к Марине.

– Моя планета Земля, – Марина выпрямилась, откинула голову назад, – а мама по крови чистая стегирийка. Это очень далеко, и блондины точно не оттуда.

После такого диалога они оба повернулись к местному и уставились на него. Местный сидел спокойно на корточках, молчал, глядел куда-то в сторону. Потом сказал, повернувшись к Борису:

– Ты тоже про себя не все знаешь. В свое время узнаешь. Она со звездами связана, – опять мотнул головой вверх, – а ты, наоборот. Ты с нашим небом и с тем, что внизу. С тем, что под землей. Интересное у вас потомство будет.

– Да вы кто такой? – спросила Марина, явно выведенная из равновесия. Уж больно странный этот местный житель, откуда-то знавший про ее наследственность, рассуждающий про звезды, тихий какой-то, чистый, похожий на простого мужика, но в то же время и не похожий.

– С этими блондинами мама твоя разберется, – произнес он наконец, так и не ответив на вопрос Марины, а обращаясь снова к Борису, – она очень умная, на нее можно положиться. Не зря участковый ей служит. Он много под землей ходил. Он понимает, кто она.

– Какой участковый? – спросила опять Марина

– А.... ты ж не знаешь, – ответил на этот раз местный, – Игорь Степанович. Он же у нас на хуторе участковым был. Теперь на пенсии. А раньше с пистолетом ходил. Да он и теперь с пистолетом ходит.

– Да уж... – подтвердил Борис, хорошо запомнивший пистолет. Он в отличие от Марины уже понял, кто этот странный собеседник.

– А на маму твою можно положиться как на каменную гору, – продолжал местный. – Сказала, что тебя вырастит и вырастила. Вон какой парень!

– Я тебе потом все объясню, – сказал Борис, оборачиваясь к Марине.

– Кота это я тебе прислал, – засмеялся местный, – ты его при себе держи, он тебе пригодится еще.

– Спасибо тебе за кота, – вдруг неожиданно перешел на «ты» с почти незнакомым человеком обычно очень вежливый Борис. – Дело даже не в том, верней не только в том, что он спас меня. А еще в том, что я его очень люблю.

– Ты его с собой возьми.

Тут кот появился, но совершенно нормальный, не какой-то там невидимый, а светящийся, почти как звездное небо, пушистый и веселый. Он прыгнул на колени Марине, свернулся там и замурлыкал, а она сразу стала чесать ему за ухом, но делала это автоматически, находясь в величайшем изумлении, так как Борис и этот местный видимо были знакомы, а сначала почему-то повели себя так, как будто видят друг друга в первый раз.

– Ну мне пора, – сказал местный. – Да и вам пора.

– Боря! – раздался мамин голос со стороны дома.

– Иди, иди, – закивал головой местный, – привет ей передай от меня. Обними ее.

– А тебя можно обнять? – спросил Борис.

– Нет, – просто ответил местный, – обнять нельзя. Но приятно, что спросил. Считай, что обнял. Счастливой вам дороги, храни вас Бог.

Серая неприметная семерка, проехав по грунтовке выбралась на асфальт, и Сильва прибавила скорости. Как это только она умеет. По идее семерка не должна развивать такую скорость. Но это машина Сильвы, не совсем обычная семерка. Харьков, Киев... Звезды не так хорошо видны с дороги. Окна закрыты. Кот сидит на коленях у Марины, согревает ее. Тамара Борисовна оборачивается с переднего сидения:

– Спите, дети. Завтра будем в Киеве. Сильвия Альбертовна хороший водитель.

– Не говори под руку, – смеется Сильва.

Вряд ли их кто-то узнает и задержит.

Продолжение следует.