1

Небольшая группа студентов и молодых преподавателей из Петербурга, довольно самонадеянно и опрометчиво называвшая себя спелеологами, решила найти свою собственную пещеру. Искать, по общему мнению группы, мыслящей согласно, как стайка уклеек, то есть практически единым мозгом на всю стайку, следовало в горах, сжимающих Черное море. Гор, присунувшихся к морю тяжелыми, заросшими кизилом и боярышником тушами, было множество. Но отправились они не к безлюдной, загадочной и неизменно пронизанной острым ветром горе Ак-Яр с ее сотнями карстовых пещер, тысячами колодцев и хитрых расщелин. Не к туманной, но светлой от известняков Ак-Яр с неизведанными тропами, а к мрачной и темной, усеянной туристами и шумными отдыхающими горе Башлангыч на границе с маленькой бывшей союзной республикой Макданией.

Им хотелось, чтобы будущая своя пещера была надежно упрятана в складках монолитного базальта горы, такого же древнего, как сама Земля. А карстовые пещеры... Что карстовые пещеры? Несерьезно, ненадежно, недолговечно. Это же все равно как устраиваться жить в дачном фанерном домике, когда есть – есть! – свободные замки с башнями и высокими сводами. Карстовые пещеры – пустяк! Другое дело – Башлангыч, клочок первой, новорожденной суши; древний вулкан. Сквозь его жерло, носящее ныне имя Шайтан-Тишек, древний Бог говорил с Землей, и Земля устремилась Богу навстречу, взрывом извергаясь... Башлангыч, гора, внимавшая Богу, как горы Арарат или Синай.

Арарат недоступен им, как уклейкам недоступно море, но лишь реки, впадающие в него: в Черное, Каспийское, Азовское. Даже Балтийское море не годится уклейке – холодно! Нужна вода домашняя, речная. А Синай – ну, Синай! Где его искать-то, во-первых, а во-вторых, все равно недоступен.

Про диалог Бога с Землей придумала смуглая, как цыганочка, Ирина, а все тотчас согласились и поверили. Ну, метафорически, конечно. В том, что найдут свою пещеру, они не сомневались.

Ирина много придумывала, но мало говорила, предпочитала рассылать эсэмэски или записывать, а после показывать, сжимая длинными пальцами, смартфон с мелкими буквами текста. Они бы не стали читать, напрягаться, разглядывая экран, они бы с готовностью восприняли Ирину как забавную недоделку, «недотелку», если бы не Лиза. Потому что Ирина пришла с Лизой – это раз. Нет, не так! Это Лиза пришла с Ириной. Раз – то, что Ирину привел рыжий Максим. А два в таком случае и не требуется. Что Рыжий, что Лиза – непреложные авторитеты.

Позже, через два-три месяца после знакомства, еще в Питере, до поездки, забрезжило: Ирка-то – да. Понимает, если не – даже! – знает нечто такое, что им пока недоступно. Но уклейки быстро усваивают и присваивают идеи стаи, потому что они все вместе – это они одно. Голов много, но сознание общее.

Что до будущей своей пещеры, ко всему прочему, восхождение на Башлангыч не требовало особенной физической подготовки, дорогого снаряжения и высоких спортивных достижений. Вообще-то туда даже водили экскурсии, и относительно дальние, под присмотром егерей. Если есть у человека удобная обувь, шляпа-панама и пластиковая бутылка с водой, можно слоняться по Башлангычу с утра до вечера. С теми же егерями договорившись. За определенную плату, само собой, – заповедник!

Они и слонялись, сиречь искали. Старались вставать пораньше, выбирались из палаток, разбитых в «диком лагере» на единственном песчаном участке пляжа под мысом Биек, резко и высоко вырастающим из песка. Быстро ныряли в мелкие шипящие волны теплого залива, покуда солнце неспешно выдиралось из моря – далеко, на глубине у хрестоматийного горизонта; проглатывали вчерашнюю подсохшую булку, запивая ее кефиром или соком, и торжественной трусцой возносились к подножию горы.

При двух палатках, на хозяйстве, оставались черненькая Ирина или беленькая Лиза, по очереди. Ирина училась на филфаке, как это принято у барышень. Иногда с Ириной оставался рыжеволосый Максим, его звали Рыжим, чтобы не путать с другим Максимом, Максимом Петровичем, преподавателем философии. Но в экспедиции обходились без отчеств, и оба преподавателя, до сих пор не перешагнувших тридцатилетнего рубежа: Максим Петрович и язвительный Сергей Николаевич, – считали это само собой разумеющимся. Сергей также был философом, настоящим и будущим, и преподавателем университета.

Сергей в принципе неплохо относился к женщинам. Даже три или четыре раза неадекватно вожделел некоторых. И три или четыре раза заводил романы, не всегда с теми, кого вожделел. Женщины были заинтересованы в нем сильнее, а главное, женщины были активнее. Пусть он не красавец, но вполне ничего себе: высокий, подтянутый, с длинными мышцами легкоатлета и темными завитками на висках. Глаза серые, обычные, но брови! Чудесные густые, прихотливо изогнутые брови делали Сергея неотразимым, особенно в сумерках. Все бы у него сложилось с женщинами, если бы не печальное открытие: они, женщины то есть, оказались абсолютно и безоговорочно другими. Другой не то что расой, другим homo, явно не sapiens. Хрупкое очарование не спасало. Могло бы спасти, если бы они молчали. Но они говорили. Много. Студенткам еще можно было извинить алогичность – в юности всякая женщина подобна дикому животному, но в отличие от животного – неразумна. Только ровесницы Сергея, они еще хуже. К алогичности пристегивается апломб, самоуверенность. Одна Лиза, пожалуй, отличалась от своего клана, но Лиза странная.

Рыжий оказался чужим гуманитарному сообществу спелеологов – он был из Политеха, Политехнического института. Но зато «качался» в тренажерном зале вместе с Максимом и Сергеем. Название факультета Рыжего звучало перпендикулярно привычным формулам речи, потому никто толком не знал, какая специальность у их товарища. И никто, кроме Ирины, не знал, что «Рыжий» – это на самом деле его старое имя, немного смешное, но взрослое имя, сменившее детское и официальное «Максим».

Историк на всю компанию был один – Игорь, самый младший из них, двадцати одного года – без недели. А историк – важное лицо в экспедиции!

Беленькая, очень коротко стриженная Лиза не училась нигде, ей это надоело еще полтора года тому назад – ко всеобщему удивлению.

Блондинка Лиза была отличницей с голубыми глазами. По выживанию в том числе. Ее родителям хватило пассионарности перебраться в Питер из Ленобласти, устроиться на завод «Красный треугольник», в сажный цех подготовительного производства, где рабочие выходили после смены с черными от жирной сажи лицами, но могли бесплатно питаться в столовой, если выпадала ночная смена. Кормили в столовой хорошо, не ресторан, чего уж там, но на праздники даже бутерброды с икрой давали, а мороженое – всякую ночь. Родители успели получить лимитную ленинградскую прописку и комнату в общежитии – еще в советские времена. Успели перебраться из сажного цеха в отдел резинотехнических изделий, где было почище. И все. Их пассионарность рассосалась, как некрупная гематома. Но Лиза пошла дальше: на скандально известное реалити-шоу «Двери настежь» столичной, а не заиндевелой, отстающей от жизни питерской телепрограммы. Пошла прямо с третьего курса филфака.

Как отличница она выучила некоторые повсеместно действующие правила, могла сообразить, к чему приведет их соблюдение или нарочитое отрицание, и просчитывала, когда наступает время нарушать нормы; как пассионарка и дочь пассионариев – без страха перла вперед. Правило отличников: повторять по образцу. И Лиза некоторое время держалась этого, помня, что правила не навсегда.

Она твердо знала: в шоу на телевидении главное – картинка; разговоры, болтовня участников – это так, сопутствующий шум. Заявленная цель передачи «Двери настежь» – создавать пары из пробившихся (лучше с уточнением – пробившихся из «глубинки») на шоу участников. В идеале – свадьба, воздушные шарики, крупный денежный приз. Приз волновал, воздушные шарики – нет, отношения пар были, вернее, лежали во главе угла и ежедневно, порой несколько раз в день обсуждались ведущими и всеми участниками до тошноты. Сколько можно изобретать поводы для обсуждения, они одни и те же, одни и те же, где другие-то найти? Лиза рано вставала, чтобы успеть привести в порядок лицо и волосы, постоянно помнила, что в кадре, готова была на камеру принимать душ и переодеваться. Картинка важна!

У нее были длинные вьющиеся светло-русые волосы. Выпрямила и покрасила в холодный платиновый цвет перед кастингом на шоу. Оказавшись внутри передачи, Лиза обнаружила, что блондинок с долгими косами, даже натуральных блондинок, перебор. Но брюнетки, несмотря на меньшинство, успехом не пользовались. Большая часть женского состава телешоу щеголяла роскошными светлыми волосами, как правило, распущенными. Многие вложились в прическу, нарастили необходимую длину, хотя это стоило дорого. Участницы без конца играли своими прядями, оглаживая, пропуская сквозь пальцы, перекидывая на грудь и за спину; от однообразия действий многих это выглядело совсем уж типично, вульгарно. И Лиза остриглась. Очень коротко, чуть не под машинку. И сразу выгодно отделилась от прочих. Стрижка ей шла, делая и так тоненькую, как ореховый прутик, Лизу еще изящнее.

После стрижки на нее клюнули сразу двое участников. Первый был оглушительно хорош собою, и Лиза тотчас уединилась с ним на камеру.

– Тебе было не страшно (имея в виду – не стыдно)? – бестактно спрашивала единственная подруга – Ирка – из далекой обычной и реальной суеты за экраном телешоу.

Лиза полгода до того, как ввязаться, смотрела это реалити-шоу, знала, что участникам положено демонстрировать секс под одеялом, одеяло в таких случаях служило подобием мягкой стыдливой цензуры. Но сексом под тем стыдливым одеялом можно было и не заниматься по-настоящему (это уже оголтелая реальность), можно симулировать – а как иначе, если не хочется?

Первый подвел. Брутальный, холеный, он искал оправу своей неотразимости и отражал все активные натуральные атаки Лизы шепотом в самое ухо:

– Осторожнее, волосы не трогай, только от парикмахера! Перевернись, жопа, ты меня перекрываешь в кадре!

Обнимая Лизу, он смотрел на свои руки, проверял, отчетлив ли бицепс при объятии в таком ракурсе. Мужское достоинство его при объятии, напротив, было неотчетливо, невнятно было, но это Лизу не взволновало, она быстро переметнулась ко второму.

Второй поплоше внешне, но не так самовлюблен. Опрятный порядочный второй, хорошая базовая основа для того, чтобы перекантоваться в «Дверях настежь» не месяц, когда держат «за харчи» без зарплаты, а солидное время. И заработать: начиная с третьей недели платят-то ничего себе. Главное – удержать интерес к себе, к своей паре, но не проштрафиться до санкций, тянуть интригу от недели к неделе: неудачников выгоняют общим голосованием участников и телезрителей под выходные. Лишняя неделя – чуть не полугодовая родительская зарплата.

– Они же обо всем договариваются! Все эти любови-ревности-драки, всё по сценарию, по сговору! И секс по сговору! – предупреждала наблюдательная наивная Ирка. Она, трусиха, никогда бы не пошла публично лицемерить, тем более обнажаться под незримым тщательным и враждебным оком столичного телеканала, хоть и не самого популярного.

Смуглянка Ирка тем и хороша, что трусиха по мелочам. Это помогает и поддерживает в быту, что есть, то есть. Потому как чувствуешь себя много увереннее рядом с такой подругой. Лиза тоже была наивной в свое время, но у Ирки судьба против нее – малина, пусть и без взбитых сливок.

Со вторым поклонником из шоу – пусть второй зовется просто В. – отношения зашли благополучно далеко: их заселили в «семейную» отдельную комнату. После того, как они на камеру симулировали обоюдно счастливый секс на качелях во дворе. У В. даже довольно долго держалась эрекция, что было камерой зафиксировано (под пледом), передано жаждущим у экранов телевизора дамам-сорокопяткам и стало решающим доводом за заселение. Телезрители на сей раз принимали участие в голосовании, и Лиза задним числом порадовалась, что не успела набить рыбку на бедро, татуировки не всегда приветствовались зрителями.

«Ты как?» – Ирка слала эсэмэски.

«Отлично! В. люблю – не могу! (смайлик)». – Лиза надеялась, что Ирка сообразит: администраторы могут прочитать их эсэмэски.

– Лиза, давай активнее шевелись, вам надо с кудрявой Ольгой поскандалить, – шептал «за балдахином» в спальне «семейной» комнаты – вне зоны камеры – В., уже после натурального, к слову сказать качественного, секса. – Видишь же, что Ольга меня домогается! Домогается при прочих участниках, при свидетелях под камеру, что самое главное! – В. целовал ее колени вдумчиво, философски методично.

В «семейной» комнате пахло неважно, сколько ни проветривай. Сыростью, плесенью, отхожим местом из неправильно установленного септика – его труба прямо под окном. Осенью, когда включат отопление, не должно так вонять. Должно просохнуть! Или замерзнуть. Но запах в кадре не ощутим. А если этот запах навсегда?

– Я лучше разденусь на камеру, – смеялась Лиза. – Что твоя Ольга? Кругла, красна лицом она...

В. не отзывался на цитату:

– Лиза! Главное здесь – трендеть, от слова «тренд» – это тренд передачи. – Он злился и помогал своей речи обеими руками, но жестикуляция неточно отображала доносимое. – Хоть истрахайся в прямом эфире, если не умеешь скандалить, не можешь натурально изобразить конфликт – не удержишься. Мы не удержимся! Мы оба, раз объявили себя парой! А пока я буду улыбкой Ольги ободренный, развитым локоном играть иль край одежды целовать – ни с кем из участников не сходись! Ольга – это вариант резиновой женщины, но без реалити-шоу не катит. Полгода, не больше – потерпи ситуацию с Ольгой! Кучу бабла срубим, я сам спровоцирую конфликт, только молчи, лицо делай в нужный момент нужное. Через полгода сыграем конфликт-воссоединение, уже в паре поработаем. Отличный ход! Ты можешь, детка, знаю, что можешь!

Почему-то торговать, пусть условно, собой Лизе казалось нестыдно, а вот своим, пусть условно, мужчиной – как-то нехорошо. В чем разница? Деньги те же!

«Лиза, это ужас! Со стороны видно – вы специально играете любовь, играете драку!» – истерила эсэмэсками Ирка после скандальной сцены: проклюнувшаяся соперница Ольга попыталась вцепиться Лизе в коротко стриженные волосы, доказывая в общей кухне свое право на В. Но Лиза оказалась шустрее, Ольга поскользнулась, упала, ее золотой локон (наращенный, драгоценный) повис на ручке холодильника.

По заявленным правилам передачи после драк в прямом эфире удаляли провинившихся, зачинщиков, тем более участники на общем голосовании высказались против Ольги. Та, обычно рыхлая и невнятная, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне, явила недюжинную энергию движений и колоссальный запас относительно нормативных ругательств. Отыграла конфликт, как мотыльку из кокона вылупиться. Участь Лизы была решена, сработали негласные правила, и Ольгу оставили волевым решением ведущего проект.

– Любви мы цену тем умножим, – шептал В., – когда расстанемся сейчас, соединение отложим... Ты видишь: добрый твой приятель! Ложь не прокатывает здесь. А я прагматик, не мечтатель, и должен выложиться весь. Не мчись, голубка, за периметр, полгода с Ольгой проскриплю, пока проект еще не вымер, пока сочится телевымя, и я тебя теле-люблю.

Лиза внимала правилам с лету: кого ж любить? Кому же верить? Как рано мог он лицемерить? Она проиграла, потому что играла. А в реалити-шоу не играют, торговать следует живым. Или уж быть первоклассным актером. Лиза оказалась не готова, но не жалела о том, она ни о чем не жалела – некогда. Но проиграла она не сейчас – позже, через много-много недель. А пока позвонила Ирке, попросила не слать сообщения, на которые нельзя отвечать честно.

2

За полторы недели под мысом Биек участники экспедиции дочерна загорели, кроме Лизы, та считала, что загар ей ни к чему. Запомнили и узнавали в лицо всех окрестных собак и кошек, и даже большинство разносчиков пахлавы, вареной кукурузы и лимонада. Искупались в каждой из прилегающих к заливу бухточек. Два раза посидели в ближайшем ресторанчике на дастархане и не нашли в том ничего приятного или полезного. Обнаружили место, где продается действительно вкусное вино, и место, где можно пообедать за копейки, не стоя в очереди. Домовитый Рыжий с темноволосой сдержанной Ириной безупречно освоили передвижное и переносное хозяйство и могли за полчаса организовать почти настоящий шашлык на мангале из кирпичей, подобранных на набережной. Игорь нашел какие-то весьма ценные, как он уверял, камешки, невзрачные с виду. Лиза зачем-то начала называть юного Игоря Гариком.

А еще они научились договариваться с горными егерями, выучили график их обходов, когда те отлавливали беспечных туристов, контрабандой или нечаянно забредающих в заповедные зоны. Они обтоптали множество троп Башлангыча, обследовали окрестности разрекламированной пещеры Кара-Тау. Но своей пещеры не нашли. Не было такой пещеры или пещерки, где не встречались бы следы предыдущих посещений, не было.

Вечером экспедиция передвинулась на галечный пляж, где море было чище, без взвеси песка, и сидела на теплых камешках, спиной к Башлангычу, правым плечом к морю. Отчетливо пахло водорослями и маленькими крабами, снующими по гальке боком вперед на ножках, покрытых зеленоватыми доспехами. Большой Краб, то ли низенькая гора, то ли мыс, замыкающий залив с севера, резво наливался фиолетовым цветом, волны несли мятую пену, откатываясь дальше, чем вчера, – в море начинался шторм. У красного вина, купленного в хорошем, правильном месте, прорезался отчетливый кислый вкус, вчера они его не замечали.

– Этот напиток пора переводить из среднего рода в женский: не вино, а вина, – заметил Сергей, играя своими выдающимися бровями. – Адам, давая имена, другим замыслил вкус вина.

– Не умничай! – непонятно с чего рассердилась Лиза. Она поймала краба и палочкой пыталась направить его прямым курсом. Краб тоже сердился, раскрывал крохотные клешни и упорствовал в движении боком.

– Но Адам дал названия только зверям! – наивно возразил юный Игорь-Гарик. – На первом общем языке.

– А кто же назвал все остальное?

Лиза резко повернулась к Игорю, ее незагорелое тело засветилось гневным перламутром под заваливающимся в море солнцем. Ирина быстро схватила малютку краба, переставила подальше от Лизы. Краб, не будь дурак, рванул к морю. Боком. Боком получалось быстрее.

– Общего языка не может существовать в принципе, – занудливо начал Максим, который Петрович. – Даже в переводе не существует единого понятия какого-либо слова. Для англичанина вино – это херес, для португальца – портвейн, француз при слове «вино» представляет бордо или бургундское. – В косых лучах стало заметно, что у Максима наметились залысины, а нос с возрастом наверняка устанет и повиснет, устремляясь к верхней губе. Но это Ирина, разглядывавшая Максима, уже сочиняла, раздражаясь.

– А я думаю, что херес для англичанина – это херес. – Ирина выступила неожиданно для прочих. – И далее по списку!

– Херес для англичанина – это шерри, – уточнила Лиза. Поискала глазами краба, не нашла, переломила хрупкую палочку и отшвырнула обломки.

– Шторм продержится неделю, – глядя на море, уверенно сказал Рыжий. – Еще и дожди зарядят. Так всегда в первую неделю сентября. Как раз, когда непогода закончится, нам и уезжать. – Помолчал и добавил, как будто и так не ясно: – В дождь на гору не полезешь. Осыпи, да... Свернуться недолго. Не нашли мы свою пещеру. – И обернулся к Ирине: – А ты, детка, если берешься спорить, учись аргументировать!

И они поругались на ровном месте, при всех.

Смуглая Ирина, среднего роста, с высокими скулами и серо-зелеными глазами, казалась симпатичной, но заурядной, пока не улыбалась. Улыбка – невероятная, так открыто улыбаются только дети – мгновенно преображала ее в ослепительную красавицу. Но сейчас Ирина поджала губы, длинные вечерние тени падающего в море солнца словно состарили ее, показали, какой она станет позже – если не будет улыбаться.

Максим-философ с Игорем поднялись, не сговариваясь, и отправились в поселковый магазин за булочками к завтраку, днем поленились сходить, ограничившись вином и персиками. Сергей, не выносивший публичных сцен, еще раньше ушел бродить по цивилизованной, уже подсвеченной разноцветными огнями набережной, наблюдать местные нравы, вскидывать брови. Рыжий плавно покачался с носка на пятку, отвернувшись к морю, пожал плечами и пошел куда-то вон.

– Мужчин не следует принимать всерьез. – Лиза хихикнула, покрутила изящной, гладкой, как галька, светлой головкой. – Ты, душа моя, слишком трепетно к Рыжему относишься, смотри, сядет тебе на шею – сломаешься.

Я не стану ругаться еще и с тобой, решила про себя Ирина, а вслух сказала обратное своему решению:

– Оно и видно, что ты не принимаешь всерьез. Удивляюсь только, как сама не сломаешься: говорят же, что Боливар не вынесет двоих. – Ум Ирины определенно был не в ладу с речью, не с сердцем. Какое ей дело до Лизиных отношений с Максимом и юным Игорем, если их устраивает такой треугольник, что соваться? Лучше крабов спасать от прямохождения.

Лиза-Лиса засмеялась, не обиделась:

– Какая ты сегодня правильная! Еще больше, чем обычно. Повздорила с Рыжим – наплевать, бери Сергея, в пандан. Они даже похожи, правда, Рыжий брутальнее, зато Сергей остроумнее. Вот и будет у нас, у каждой, по паре мальчиков: симметрично, позитивненько.

– Ненавижу уменьшительные суффиксы! – отозвалась Ирина. – Тебе не жалко Игоря? Закрутишь его... Он же маленький еще, наверняка страдает. Ладно Максим, у него жена в городе...

– Душа моя безыскусная! – Лиза все же разозлилась, но без огонька, лениво. – Это я, я буду страдать, если сама о себе не позабочусь. А Гарик-Игоречек с Максимом Петровичем радуются. Строго по очереди. Если тебя так все раздражает, посиди-ка завтра на хозяйстве вместо меня, передохни у моря от нас от всех. А я лучше на гору сбегаю, вдруг больше не придется.

Лиза забралась в палатку, сердито уснула и не слышала, как вернулась мужская часть экспедиции, также поцапавшаяся меж собой без причины. И уже не было у них одного ума и одного настроения на всех, как у стайки уклеек, и всякий спал врозь и раздраженный.

3

До Рыжего у Иры жизни почти не было, а были мама и 8 марта – самый страшный день в году. Ира может полгода не покупать булочек в школьном буфете, накопить денег на серьезный букет и подарить маме, и полдня будет все хорошо, и мама будет улыбаться, ставя букет в парадную вазу с гранеными ромбами. Но после обеда мама пойдет в ванную – ненадолго, выйдет с розовыми щеками и спросит:

– Ногти отрастила, как взрослая, а отвечать за себя как взрослая не можешь? Посуду помыть не можешь? К 8 марта посуду помыть не можешь? Я кого спрашиваю?

Ира промолчит. Она вымыла посуду, но мама, наверное, про кастрюлю, в которой еще остался суп, правда, немного. Мама выливает остатки супа в раковину, кидает кастрюлю на пол. Об линолеум это получается негромко, но кусочек эмали все же отскакивает, Ира видит: кастрюля страдает. Мама снова уходит в ванную комнату, на сей раз на полчаса.

– Работаю, как проклятая, и дома покоя нет! Бардак! Всем наплевать! На все! – Мама рыдает, падает на кровать.

Ира включает телевизор – напрасно. Мама выдергивает шнур из сети, опять наведывается в ванную и нетвердыми шагами направляется к кровати. Она будет спать до завтра. Ира знает, что в ванной, под ванной, лежит пустая бутылка (или две) из-под мадеры, но не станет убирать – это еще хуже, мама поймет, что дочь заметила бутылку. Надо дожить, доспать до завтра. Завтра будет плохо: запах валокордина, лихорадочная уборка квартиры, как мама говорит «из-под палки», но будет чуть лучше, чем сегодня.

Через несколько лет после маминой смерти Ира найдет ее дневники и узнает, что как раз 8 марта от мамы ушел муж. Отец Иры – наверное, Ира не знает, мама не написала, кто отец ее ребенка.

Рыжего любили женщины. У него переливчатые глаза зверя: рыси или амурского тигра, а движения тела так же вкрадчиво плавны, как эти переливы желто-коричневого в радужке глаз. Казалось, вот он, рядом, пристально смотрит на тебя своими карими, темными, слушает, склонив голову. Но не успеешь договорить, а Рыжий уже у дверей – скучно ему стало или торопится куда. И за нечеловечески грациозными его скупыми движениями вот-вот поймаешь графику зверя, крадущегося по твердому насту меж невысоких елей – иначе, по затертому паркету университетской аудитории, по проходу, где слева желтенькие столы из ДСП, а справа раскрошившаяся унылой масляной краской стена.

Неудивительно, что Рыжего любили женщины. И он их тоже – до определенных пределов. А пределы отчего-то обозначались скоро и беспощадно.

– В Патрик-паб мы ходить не будем. И ты ходить не будешь. Там Лилька.

– Ну и что?

– Ну и то! Мне неприятно.

Delete.

– Ты свозишь меня на Мальдивы?

– Что так пафосно? Может, на дачу на рыбалку?

– Я дорогая женщина, милый! Шучу, конечно, поехали на дачу!

– Поздно на дачу, дело к ночи.

Delete.

– Ой, какая у тебя симпатичная квартирка! А где ванная? Фу-у, какой дезодорант, здесь родителями пахнет...

Delete.

– Я так тебя люблю, так люблю! Мы вечно будем любить друг друга? Вечно? Вечно?

Delete. Delete. Пробел. Delete.

– Твой кот обоссал мои кроссовки!

Delete.

– Родители нескоро вернутся? Сварю борщ, тебе понравится! В понедельник вернутся? Ну, мы же их вместе встретим?

Delete. Delete.

Первый delete Рыжий отщелкнул, когда учился в выпускном. Конкретной причины не случилось, но барышня из параллельного класса явила себя такой махровой занудой, что даже интим с ней (довольно неуклюжий) не спас ситуацию. Однако Максим счел себя обязанным проводить барышню из подъезда на улицу, чтобы заодно и наверняка освободить свою территорию.

На обратном пути его судьба определилась, но Рыжему об этом пока не сообщила, решила приучать потихоньку. У мусоропровода с заваренной соседом-сварщиком крышкой – от крыс и тараканов, чтобы не лезли, сидела соседка-малолетка. Она истово шмыгала носом – ревет, что ли? – нет! – уставилась на Рыжего сухими сердитыми глазами без намека на обожание. Он-то считал, что девчонка влюблена в него, краснела же, когда встречались на лестнице.

– Отчего же ты плачешь, красавица? Или это мне только чудится?

Девчонка не ответила, но не отвернулась, и Максим-Рыжий пожалел ее, хотя был не расположен к сочувствию.

– Хочешь пирожных? – На кухне остались не съеденные после визита «параллельной» зануды. – Пошли, угощу.

Девчонка встряхнулась, как птичка, встала, подтянула джинсы и пошла за ним, молча. На пороге еще раз встряхнулась, ну очень напоминала смуглую оголодавшую птичку зарянку, и уточнила:

– Это у тебя Jethro Tull играет?

Рыжий малолетку зауважал – Jethro Tull он любил всепоглощающей любовью, но не подал виду, что удивлен ее познаниями. Усадил за стол на кухне, придвинул картонную коробку с эмблемой известной кондитерской «Север»: два круглых буше, облитых коричневой глазурью, и нарядная корзиночка с розочкой и желтыми волнами крема, благоухающими ванилью:

– Угощайся! Все включено.

Девчонка, безусловно, пребывала в отчаянии. Она съела все три пирожных, пальцем подобрала крошки из опустевшей коробки и вознамерилась уйти. Не проронив ни слова. И Рыжий понял, внезапно и целиком, что его маленькая соседка решилась на последний шаг. С их четырнадцатого этажа. А пирожные были вроде последнего нечаянно исполнившегося желания.

– А The Doors ты слышала? Точно – нет! Ну, вам, тинэйджерам, Rammstein подавай! Уже и Nirvana для вас замшелое прошлое, не то что Doors, «Двери».

Рыжий засмеялся, как будто не осознал, что – все, что у нее предел, взял девчонку за руку, отвел в комнату, усадил на диван перед плазмой, как раз посередине между колонками, и врубил Riders on the Storm с шепотом Джима Моррисона на фоне дождя и громовых раскатов. Соседка слушала «Оседлавших шторм» так, как ни одна из знакомых барышень, слушала, слушала, и слезы текли по широким, но изящным скулам. Они прослушали альбом L. A. Woman целиком, а напоследок Рыжий поставил ей какой-то из альбомов Rammstein. Девчонка плакала все сильнее, даже под Rammstein, что было бы смешно, если бы не ее отчаяние, устала от плача и прилегла на диван. Посередине шумной композиции скульптурно-анатомического Линдеманна Рыжий заметил, что она крепко спит. Не было еще и десяти вечера. Оставлять соседку ночевать было бы неправильно, пусть родители и в отъезде. Рыжего посетила шальная идея. Он спустился на этаж, позвонил в Лилькину квартиру.

– Охренел? У меня муж дома, спит после смены, – зашипела Лилька, но Максим-Рыжий уцепился за ее руку, как за стоп-кран, и дернул к себе, не давая захлопнуть дверь.

– Я что, должна с твоими девками разбираться? – Лилька, разглядывая спящую девчонку, все же не кричала, уважая чужой сон. Сон она сильно уважала, муж приучил: работал сутками в порту, за несвоевременную побудку мог и приложить от души. Мудрая была женщина Лилька, быстро разобралась, без слов. Жаль, что старая, жаль, что часто занята, потому что замужем.

– Это же Ирка из квартиры рядом с моей, стенка у нас общая. Мамашка у нее все время орет, аж батареи трясутся. Ну ладно, ладно, не психуй, сейчас решим. Поднимай свою малолетку. Напоил, что ли? Да шучу я, шучу! Ах, беда какая. Сейчас я им, сейчас я мамашке...

Лилька уже звонила в дверь, Ира, похоже, не проснулась как следует, висела у Лильки на руке. Рука у той была крепкая и внушительная.

– Соседка? Ну, здравствуй! Или как – здравствуйте? На лестнице-то не здороваешься, ну да ладно, мы рылом не вышли! Вот ваша девочка, в истерике девочка, обрыдалась, видишь? Видите? А вопли твои постоянные достали уже не только ее, но и меня! Больше терпеть не стану, милицию вызову! И в органы опеки позвоню – девчонка-то несовершеннолетняя, а ты ее изводишь. Психологический шантаж! – с удовольствием по слогам выговорила Лилька.

Рыжий, скрючившийся на площадке этажом выше, улыбнулся – откуда Лилька почерпнула этакую речевую формулу, неясно, но понтирует отлично. Иркина мать напугается, против Лильки нет приема, Лилька-то свое пьянство не прячет – выпячивает. Дело не в том, что скандалистка отменная, энергии у нее – на всю парадную. Хоть и в возрасте: за тридцатник уже. Иркину мать такой энергией сметет, как сухую хлебную крошку.

Родители благосклонно приняли маленькую подругу сына и быстро привыкли к ней, звали на холодец и пироги с капустой в те редкие периоды, когда жили дома, а не мотались по командировкам. Ирка приходила, они с Рыжим слушали музыку, пили чай с родителями. И без родителей. Он рассказывал ей про своих барышень, живописал их, но скорее это была не живопись, а натюрморты, по-русски – мертвая жизнь, не портреты. Лилька тоже подружилась с Иркой, разговаривала на лестничной площадке, ненароком выясняя, как дела, но к себе, понятно, не звала – что ребенку у Лильки делать? Мама Иркина малость притихла – Лильку боялась.

Когда Лильку по пьяному делу сбила машина, Ирка уже подросла, в институте училась. Стала покрепче, могла матери противостоять, а та как раз уже меньше пила и язвила тихо, без огонька. Все вместе, дружно, включая родителей, Лильку, Рыжего и саму Иру, считали, что это ну не совсем соседские отношения, но братско-сестринские, трогательные: взрослый ведь почти мужчинка и девчонка еще почти маленькая. Как и сошлись-то на лестничной площадке с заваренной соседом-сварщиком крышкой мусоропровода – от крыс и тараканов?

– Я ненадолго, – говорила Ирка, и он знал – ненадолго, как воздуха глотнуть, как сигаретой затянуться (для тех, кто не ценит голый воздух). Они слушали Jethro Tull или даже Генриха Шютца, «Немецкие песни и мадригалы», и Ирка убегала вниз к маме, порой сталкивалась с какой-нибудь из подруг Рыжего. Это было ей не больно, они же не влюблены с Максимом-Рыжим. После мамы вовсе ничего не больно. Мама перестала скандалить и кричать, теперь мама неделями не разговаривала, но это легче, много легче. Обычно мама замолкала и объявляла бойкот после того, как Ира убирала бутылки из ванной. А что делать? Мама стареет, забывает убирать сама. А от бутылок вонь на следующий день, к влажным полотенцам запах быстро прилипает. Но и причина поскандалить порой находилась, теперь одна, определенная.

– Где ты была? Где ты шлялась допоздна? Не надо мне лгать, в семь вечера ни один идиот преподаватель не принимает курсовые работы! С кем ты блудила?

– Кто тебе звонил среди ночи? После девяти вечера в приличный дом не звонят! В подоле хочешь принести? Этого хочешь?

– Для кого наряжаешься? Что за проституточьи джинсы? Еще наколку себе набей! На задницу! Любовникам понравится, больше заплатят!

Но прежней злобной силы ругань не имела, порой мама останавливалась посередине скандала, забывала аргументы. Мама старела, делалась беспомощной. Не любить ее становилось труднее.

4

В эту ночь они даже во сне были разобщены и обижались друг на друга. Оттого проспали. Утро складывалось неладно. Зной уже синел и звенел над морем и лагерем. Хотя лагерем свои две палатки они называли в хорошие времена, когда не замечали соседних чужих палаток, разбитых за мысом Биек. Вышли из лагеря, иными словами, выползли из палаток... В общем, вышли и устремились к горе много позже обычного. Лиза забыла шляпу от солнца. Юный Игорь забыл бутылку с водой. У Сергея болела голова и даже брови. Рыжий не выспался. Максим, который Петрович, шел впереди по утоптанной широкой пока еще тропе. Выше она сужалась, выше следов желающих вытаптывать жесткую траву было меньше. Максим угрюмо размышлял о том, что их затея нелепа, так же как их компания, составившаяся случайно: с Сергеем хотя бы работали вместе, с Рыжим занимались в тренажерке, и тот потащил за собой Иру и беленькую Лизу, ну, Лизу ладно. Откуда взялся Игорь, Максим не мог с ходу вспомнить.

Что они, что он сам, Максим Петрович, солидный преподаватель университета, делает в чужих горах? Зачем крадется, как тать ночной, по песчаному пляжу в палатку к перламутровой Лизе каждую вторую ночь? Что за цель, какое такое слово гонит его, бедного, от родного очага и семьи? Ему и вспомнить-то особенно нечего, и вставить в рукопись книги жизни – что? Родился, учился, женился на втором курсе по любви и взаимной склонности к учебе, после учился и работал параллельно, потому что уже дети, двое, сыновья. Младший родился незадолго перед экспедицией. Что Максиму добавить в рукопись жизни своего собственного? Разве слово? Простак, «баклан» – так обычно называют таких, как он. Почему-то эти слова имеют отчетливый привкус пошлости.

Максим вспомнил, как Ирина недавно пылко и неловко объясняла, что единственный способ избежать пошлости – это говорить стихами. И Рыжий, посмеиваясь, немедленно загнал ее в угол, требуя сформулировать отличие стихов от прозы в устной речи, когда не видно членения на строчки. Но смешно для всех, а не только для Рыжего не получилось, море и горы пробивали их на какой-то детский слюнявый пафос. Ирина, впрочем, не обиделась, до вчерашнего вечера она не обижалась на Рыжего.

В море кувыркались синие сутулые бакланы: шторм пригнал рыбу к берегу, сверху, с горной тропы, было отчетливо видно, как резко меняется цвет моря от грязновато-зеленого у берега до грозно-сизого на глубине, словно полосу параллельно берегу провели.

Они долго шли к границе заповедника. Долго не могли сговориться с незнакомым егерем, поджидающим туристов в засаде за большим валуном, заплатили егерю выше обычной таксы. Долго поднимались. Устали и решили сократить дорогу, чтобы не тащиться пыльной белесой тропой серпантином, а перебраться с одного его витка на следующий по крутому склону, но запутались в зарослях боярышника и кизила. Листва, как и сам воздух, тоже пахла пылью. Лиза порвала футболку в колючих кустах и принялась ныть, что у нее сгорело лицо. Насилу вышли на тропу, окаймленную с одной стороны соснами с матовыми серыми стволами и длинными иглами, а с другой стороны – пустотой; оказалось, что тропа не та, по которой шли раньше. Хотя сосны и пустота были совершенно те. На маленьком, внезапно открывшемся за крутым поворотом щебнистой тропки плато их напугал крупный орел-змееяд, рванувший в небо с возмущенным клекотом в нескольких метрах от них. Небо, как серпантин и листва, выглядело пыльным, во всяком случае, изрядно выгоревшим. Орлу в таком небе будет душно и скучно.

Все у них сегодня складывалось, как у распоследних курортников, которые не поднимаются над морем выше уровня набережной и видят, как цветет лаванда или богородицына трава тимьян только в пучках и венках на рынке. Все складывалось, как если бы эти курортники очнулись от ленивой отпускной одури и полезли в гору, но не доползли даже до веселенького полосатого щита с надписью «Заповедник. Вход воспрещен».

Рыжий растерял всю свою дикую грацию, неестественно сутулился и не желал командовать парадом. Максим, который Петрович, взял управление на себя, разрешил привал и первый растянулся на плато, покинутом орлом-змееядом, пряча голову в тени сосны. Его курчавая борода потемнела от пота.

Если бы Константин Левин, тот самый Левин из «Анны Карениной», жил сегодня, он воплотился бы в Максиме Петровиче – это раз. Но два – заделался бы западником. Никто, кроме школьников, вынужденных писать сочинение по роману, не скажет, как выглядел Левин, в памяти осели лишь борода и крепость тела. Мельком взглянув на Максима, никто не опишет его по памяти. Однако же внешность обоих, Максима и Левина, довольно примечательна: хороший рост, крепкие плечи, прямо-таки излучающие надежность, надежны их руки (лопатою), надежны и их ноги, исправно стоящие на земле, шеи их надежны и сильны, как шея быка, а бороды густы и, как правило, слегка пахнут хорошим одеколоном. А более примечательна их основательность, неважно, в почвенничестве или западничестве, трудолюбие, их склонность и талант к семейной жизни (даже в случае курортного романа, что всего лишь дань отпускному времени, увы), отрицание Бога и нелюбовь к приключениям.

Максим Петрович лукавил с собой: не то что ему было нечего вспомнить, было нечто, что хотелось забыть.

Будущая жена Ася оказалась девственницей. Это выяснилось на лестничной клетке, когда она ему отдалась, довольно пылко, хотя неумело. Они праздновали окончание первого курса большой компанией у однокурсника, родители весьма кстати уехали на дачу и оставили тому большую квартиру на Владимирском проспекте в полное распоряжение, то есть практически на разгром. Лестницы в подъезде были шикарные: пологие, широкие, с витражными окнами. Асю он до того почти не замечал – ну, есть такая барышня в группе, и что? – но тут как-то так сложилось, что все пошли курить, а Максим не курил и отправился с Асей выше этажом, как раз где старинный витраж в стиле модерн. И как-то так... Сложилось... Да все бы нормально рассосалось, не начни Ася вещать:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Испугался, что я – девственница. Что проблемы будут. Бегать за тобой начну. А еще – мало ли, не предохранялись ведь, хотя ты и успел выйти – вдруг залет. Проблемы, обязательства – ты же, Максим, обязательный. А впереди еще четыре курса, диплом... Но ты не бойся, я не стану за тобой бегать. Последствий не будет. Я ведь тоже отличница.

Совсем неудивительно, что Ася почти дословно повторила вслух его опасливые подозрения, это же общечеловеческое в такие моменты. Вернее, было почти общечеловеческим в то время. Но главное слово здесь – «почти». Общечеловеческое тоже относительно, скорее – это мысли отличников-отличниц-хороших-правильных мальчиков и девочек. Или полагающих необходимым числить себя такими. Почему Максим испугался? Ему показалось, что это – знак. Что Ася читает его мысли, и это – знак. А чем бояться и рисковать дальнейшими приключениями на свою голову, не проще ли жениться сейчас? На Асе.

Так все и случилось. Ася, между прочим, на лестничной площадке залетела, хотя искренне была уверена – пронесет. Но они ухитрились обойтись без «академки», Ася продолжала учиться в обычном режиме – родители помогли с ребенком. Оба защитились с красным дипломом, и Максим надеялся, что с приключениями – внеплановыми – покончено.

Но сейчас снова и снова спрашивал себя, что делает он на горе, на этом плато. Не дождавшись ответа, скомандовал подъем. Экспедиция продолжалась.

Когда добрались до Шайтан-Тишек, Чертовой Дыры, до этого жерла, падающего к сердцу Земли, сквозь которое говорил Бог – если верить Ирине, солнце уже раскалилось: и солнце, и воздух; магма, застывшая в момент сотворения мира, казалось, снова начала плавиться под ногами. Впадина Чертовой Дыры разделяла два хребта: Карангы и Кара-Тау, Черную Пещеру, их сегодняшнюю цель. Растиражированный буклетами, журналами, сайтами, соцсетями «Мертвый город» с причудливыми фигурами древних окаменевших жителей своих так и остался недостижимым в нагромождении Кара-Тау, по такой жаре нечего думать пробираться туда. Но были иные, доступные им места. Ущелье на южном склоне, с рощицами и маленькими пещерами, ласково выдохнуло им навстречу прохладу и лениво потянулось к седловине.

Юный Игорь, оглушенный солнцем, потому что панаму свою отдал Лизе, а сам обошелся носовым платком с узелками на углах, в стиле ретро, шел за своей королевой след в след в буквальном смысле. Он не умел смотреть на Лизу. Если глядел прямо, то по сторонам все плавилось, текло и переливалось, мучая зрение и вызывая слезы. Если же старался посмотреть вскользь, краем глаза, уставившись, допустим, на тесные заросли кизила или боярышника, листья на кустах окрашивались иначе: зеленая сердцевина казалась обрамленной белой полосой, и эта полоса смотрелась траурной. Почему так, Игорь не знал. Может, всего-навсего блики от солнца? Или предчувствие?

– Гарик! – окликала Лиза, она начала называть его Гариком здесь, на море, когда у них все случилось, а прежде, давным-давно, его уже называли так; и он падал, чувствуя наждак асфальта под щекой, а где здесь в горах взяться асфальту? Смерть окружала Лизу нимбом, но это была его смерть. Игорь сразу, с первого мгновения, едва увидел Лизу в компании спелеологов, еще в Питере, понял – ему не справиться. Не убежать. Он остался. А что было делать?

Сейчас он смотрел на мнимые следы Лизы: неверная щебенка тропы не сохраняла следы – и сцеловывал их своими подошвами. Он был так увлечен этим непростым занятием: шаги Лизы короче его шагов, – что оступился. Ноги опередили Игоря, и тонкие светлые пряди опередили его, они рвались вперед и вниз, подчиняясь силе тяготения к бездне, они неудержимо стремились туда, где угадывалось за зелеными и бурыми нагромождениями плотных кустов каменистое ущелье. Руки сопротивлялись, руки не хотели принять ускорение свободного падения g, оттягивали движение, росли вверх, цеплялись за грунт, чахлые кустики травы – тщетно. Игорь боком проехал по склону довольно далеко вниз и распластался там на животе: загорелой ящерицей.

– Помочь выбраться? – крикнул Максим, который Петрович, но Игорь отчего-то принялся спускаться – уже сам, не увлекаемый земной силой – ниже по опасному крутому откосу. В этом месте до дна ущелья было еще далеко, но щебенка рвалась из-под ног издевательски охотно и обильно. – Игорь, ты что, перегрелся? – уже сердито заорал Максим.

Игорь поднял лицо, счастливое, удивленное – мягко говоря, а точнее – обалдевшее, замахал руками, балансируя на щебенке, и ответил:

– Я – Гарик! Не Игорь! – С этим именем он будто бы получал право на вечную юность.

Так началось.

5

На общем собрании «Дверей настежь», предваряющим уход из передачи одного из участников проекта по голосованию, Ольга заливалась слезами:

– Я знаю, они тайком договорились. В. наверняка обещал Лизе, что перекантуется со мной какое-то время для проектной движухи, чтобы было что обсуждать на собраниях и в комнатах под камеру, после спровоцирует конфликт, бросит меня и опять сойдется с Лизой. Может, и женится на ней! Скажу вам честно, мне важно продержаться хотя бы даже одну лишнюю неделю! Думаете, из-за денег? Из-за того, что мы с мамой живем в Энске, в общежитии, в нищете? Из-за того, что в Энске нет работы, а мясо мы и по праздникам не всегда готовим? Нет, не из-за денег... Мне важно продержаться на программе из-за В. Я влюбилась! Может быть, впервые в жизни! Нет, не влюбилась, я люблю В., и даже если он договорился с Лизой, даже если он обманывает меня, лишняя неделя с ним для меня счастье! – Голос Ольги сорвался, исчерпав возможности отпущенных децибел.

Ведущие сидели в центре и довольно убедительно источали энтузиазм. Опытные участники, давно окопавшиеся на шоу, внимательно слушали и демонстрировали заинтересованность, но подводил недосып: ночью была разыграна классическая полудрака между двумя «старичками» и новеньким участником, не желающим соблюдать правила игры. Участники зевали, не открывая рта, укрываясь шарфом или плечом рядом сидящего. Новенькие, те, что понаивнее, воспринимали действо за чистую монету, ерзали, переживали, однако тоже зевали, не успевая прикрыться, – и проигрывали в кадре. Камера безжалостно выбирала новеньких, фиксировала промахи – они пригодятся при следующем голосовании, кадры повторят на большом экране и обсудят, поговорят о дефиците эмпатии и эгоизме, если к слову придется.

Лизе было жалко рыхлую Ольгу: нелепые накачанные губы-пельмешки, наращенные золотые локоны, приклеенные ресницы, а за всем этим – правда, которую Ольге хватило сообразительности озвучить: город Энск в Тмутаракани, мама с грошовой пенсией, сама Ольга без надежды найти нормальную работу и мужа, мрак и безденежье. И перспектива: продавать себя мужчинам куда противнее В. А В. – противный не слишком, но Ирка права, не приходят на проект нормальные мужики. Ирка пишет:

«Не то отвратительно, что В. под камеру мышцы качает, так и спортсмены делают, пусть хоть что демонстрирует, эксбиционизм, туда-сюда. Если речь о теле – наплевать. Но у вас там эксбиционизм отношений, это полный зарез! Доверчивость души невинной продаете! Разврат, ты знаешь, хладнокровный наукой славился любовной, сам о себе везде трубя и наслаждаясь не любя».

Зарядил дождь. Операторы, невидимые телезрителям, замахали: останавливайте шарманку! Крашеное дерево скамеек, на которых сидели на общем собрании, неприятно скользило под рукой. Зеленая зона на заднем плане, промокнув, обернулась тем, чем была на деле: скудный участок с парой чахлых кустов, жалкие клумбы. Операторы выбирали для съемки ближние планы, потому скупая зеленая зона выглядела в кадре как заманчивый сад. Запахло дождевыми червяками и мокрым асфальтом.

Ольгу опять оставили на проекте. Большинство проголосовало за исключение девушки, похожей на Ольгу и с похожей историей. Но девушка не догадалась красочно описать и преподнести свою правдивую историю, напротив, скрывала проблемы, а это непрофессионально.

Лиза все еще жила в «семейной» комнате с В., но их время кончалось, дело шло к разлуке, выселению Лизы, обновлению пары. Вселение Ольги было не за горами.

– Детка, я улетаю, – шептал В. в Лизин сосок, скрытый ненадежным и экономно скроенным трикотажным полотном. Глаза его подергивались скользкой пеленой, как глаза трупа или сонной птицы. – Еще немножечко разлуки, пока лавэ струится в руки. Успех аршином не измерить, и нам ведущий должен верить! Оттянем на себя эфир, благодаря скандалу, после соединимся, опять заживем в отдельной комнате на проекте. Но я был неправ. Попробуй все-таки завести с кем-нибудь отношения! Я не в претензии – это игра! Не то тебя как одиночку отсеют и поставят точку! Вот Димыч: лох и пустобрех, его ты щелкнешь, как орех! Пришел сюда не за деньгой, а за раскруткой – ага, телезвезда, сейчас. Телезвездец. Его можно динамить не то что два месяца – полгода! Намекни на шанс, он на букеты изойдет, с каждой поллюции – по букету. Ты же не станешь с ним заселяться по-серьезному? Не станешь в интим вступать?

– А Ольга знает, что у вас будут отношения на камеру? – Лиза спросила бестактно, не соблюдая правил игры, и В. рассердился. Справедливо рассердился.

– К чему это, солнце мое? Ты о чем?

Утром он не принес ей кофе в постель, хотя это было его традиционным подкупающим приемом в надежде, что операторы снимают процесс приношения всякий раз, превращая кофе в своеобразную марку идеальных отношений. В. страдал застарелым романтизмом. В отличие от ревматизма тут никакая мазь или народное снадобье не могли помочь.

Лиза плавно догадалась и согласилась: если уж всеведущие ведущие не в курсе задумки В., не в курсе въедливые и подозрительные участники, то Ольга тем паче. Ольга берет ее на пушку, подозревает наверняка, а точно не знает. Лиза не смогла отследить реакции и оценки участников сама: слишком часто закатывала истерику, а это требует сил и предварительной нервической подготовки, не позволяет отвлекаться, наблюдать за другими. Она не актриса, как ни старайся!

Сходиться с кем-либо из участников (с сотрудниками, обслуживающим персоналом и вовсе нельзя – оштрафуют!) в дружбу не хотелось, какая дружба, если игра на деньги, «на вылет». Лизу ожидаемо не любили участники-«коллеги» и симметрично наоборот поддерживали ведущие, Лиза вносила в действие оживление, динамику, она умела скандалить. Если отпустить себя и просто говорить то, что думаешь об окружающих, – это уже скандал. Неоднократно к ней подваливали прочие бузотерки с предложением дружить альфа-девочками. Но у них была игра, а у Лизы скандал от души, и камера видела. Камера все видит. Девочек «увольняли», Лиза оставалась. Лиза вела себя честно. В пределах передачи.

Она начала получать зарплату, а не только бесплатную еду из общего холодильника. Положенная дармовая еда была лишена метки производителя: на пакетах с молоком, крупой, чаем заклеивали торговую марку, чтобы не служила рекламой. Если хотелось большего, не входящего в обычный список продуктов, можно и заказать, хоть готовые блюда из ресторана, хоть продукты из сетевого магазина – за свой счет. Но когда не устраиваешь ужин на всю компанию или романтическое свидание со жратвой и «возлюбленным», заказанные продукты лучше использовать без свидетелей, камера такое игнорирует, как правило. Камера любит действие, выплеск: деликатесы хотя бы. Или экзотику. Обычное стандартное не требуется, ешьте свою простоквашу в одиночку, зрителю та простокваша и дома надоела.

Ольга забросала Лизу эсэмэсками: один из способов пообщаться скрытно от ведущих программы. Если... Если получатель не обнародует сообщение. Или ведущий не попросит смартфон для проверки сообщений на общем собрании (а такое порой случалось и повышало градус искренности), не то приватно, во время интимной беседы с участницей под камерами двух операторов: ближнего и дальнего плана. Лиза не знала, могут ли техники шоу восстановить удаленные из смартфона сообщения, но опасалась этого, на всякий случай.

Ольга, без сомнения, сохраняла переписку. Она настаивала на встрече на нейтральной территории, вне программы. Последняя эсэмэска намекала на беременность Ольги. И Лиза сдалась – согласилась встретиться вне зоны. Ольга плакала (она играла? по-честному?), просила встретиться в сауне. Лиза сообразила – боится смартфона, боится, что включу диктофон. (Ведь слишком часто разговоры принять мы рады за дела, а глупость ветрена и зла, но важным людям важны вздоры.)

Их совместный поход в сауну привлек внимание, спровоцировал маленький сюжет: соперницы пытаются достичь соглашения, – но снимать в парилке сауны невозможно, потому сюжет не показали в основной программе.

– Знаю, что у вас договоренность с В., – начала Ольга.

Лиза не стала возражать с ходу, это уже звучало на разборе, посмотрим, что дальше.

– У меня беременность, одиннадцать недель, любой врач подтвердит. – Ольга сообщила новость в предбаннике деловито, без патетики. – Будет выкидыш. Поняла? Выкидыш будет. Но объявить о беременности я успею на общем собрании.

Соперница держалась отлично, сауна ей шла: Ольга разрумянилась, приобрела соблазнительную томность и многозначительность жестов, а вот Лизе было тяжеловато после получаса в парилке. Лизе хотелось наружу, пусть к камерам, хотелось прохладного душа и освежающего клюквенного морса.

– Это от В.? – Лиза не удержалась все-таки. Она не понимала, когда В. мог успеть, они почти все время были вместе. Или не уследила?

– А ты что, анализ на отцовство собираешься проводить?

– Ты беременна от В.? – Лизе не сообразить, почему так важен ответ, ведь В. не был ей важен. Ольга лежит на верхней полке (они вернулись в парилку после небольшого отдыха), Лиза сидит ниже, заливаясь потом – от жара? От волнения?

Ольга не ответила. Привстала на локтях, лениво протянула руку, подхватила ковш с деревянной ручкой, плеснула воду на камни. От печи полыхнуло новым резким жаром, запечатывая дыхание больничным запахом эвкалипта. И Ольга миролюбиво, с какой-то бабьей интонацией предложила:

– Так что? Поругаемся на ближайшем общем собрании? Было бы отлично, если бы ты мне по морде съездила, а я после объявила бы о беременности. Представляешь, как рейтинг подскочит? Телезрители сайт обрушат! Но, боюсь, не захочешь. Ты же рискуешь вылетом, тем более мы уже дрались. Тогда я могу. Ну, на тебя напасть, типа по морде. По рукам? Без обиды. Больно не ударю, вскользь обозначу. Обе останемся на программе, точно! И эфир на себя оттянем. У тебя рекламные деньги-то появились, нет?

Лиза не выдержала: дышать стало нечем, горячий песок, а не воздух сыпался в ноздри. Выскочила в предбанник, облилась холодной водой, руки-ноги еще дрожали, но внутри малость успокоилось, дурнота прошла. Она поняла – с некоторым опозданием, – что не обязана возвращаться в парилку, и нырнула в бассейн. А еще поняла, уже в освежающей чаше бассейна, что В. надо спасать. Почему-то стало жаль именно его, хотя это несчастная Ольга забеременела и вообще... Накатил приступ тошноты: в чистом бассейне с голубой водой, с косыми солнечными лучами сквозь стеклянную крышу. Такой сильный, что пришлось выскочить наружу, не забегая в душ, одеться, выпить воды в комнате отдыха и – на улицу, ждать Ольгу там, перебивая тошноту сигаретами: одной, второй, десятой. Операторы радостно снимали. После, в передаче для зрителей, сигареты сотрут из кадра – это нельзя, это дурно. Драки, скандалы – общечеловеческое, а курение – нельзя. В кадре останется одна истерика.

Тошнота у Лизы стойко держалась целую неделю: стоило увидеть Ольгу в зоне столовой или в общем холле, Лиза неслась в туалет. Операторам надоело снимать бессмысленное ее бегство, они не могли показать цель и результат. Этот конфликт Лизе не засчитали, рейтинг не вырос. Но Ольге тоже не засчитали конфликт. В. благоразумно не комментировал происходящее.

6

Ирина нервничала, прикидывала, сколько еще можно ждать запропавшую экспедицию, ничего не предпринимая. Не пора ли звать настоящих спасателей, посылать настоящую, а не их игрушечную экспедицию, или кто там разыскивает ушедших в горы и не вернувшихся до темноты? Ну, егеря-то на входе в заповедную зону должны были заметить, что люди остались наверху, или нет? Егеря ушли домой ночевать-ужинать? Ведь пропускали негласно, по договоренности, значит, и не отвечали за «туристов»... Из-за дурацкой вчерашней размолвки она не забрала у Рыжего смартфон – один на двоих, глупая, глупая экономия! – смартфон с местной сим-картой, и не могла созвониться с остальными. Пятнадцать раз искупалась в мутном и неспокойном, но пока еще не штормовом море, двадцать восемь раз сбегала на набережную, бросив палатки и высматривая друзей у их любимой столовой, два раза поднялась на крутой мыс Биек (мне сверху видно все, ты так и знай!).

Поднялся ветер, странный: он неистовствовал сверху, пригибая кусты, чуть не переламывая деревья, так, что вершины их доставали до земли, но внизу на полметра над землей было тихо, некошеная ошпаренная солнцем трава не колыхалась, с удивлением поднимая сухие колоски: что происходит? Заткнулись цикады, птицы умолкли раньше.

Темнота на юге падает быстро; если с друзьями что-то случилось, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, в темноте их могут не найти! Но если они уже вернулись, так и не помирившись, разбрелись по поселку, порознь... Или сидят в кафе, все вместе, наплевав на нее? Ладно Лиза, она может наплевать на все, если отвлечется на личные дела, да и повод обидеться был, лишнего они вчера с Лизой наговорили друг другу. Ладно остальные – они не вполне свои, могли забыть об Ирине. Но Рыжий! Он не станет так ее наказывать! Он помнит, что так нельзя!

Это случилось на последнем курсе, перед защитой диплома. Ира после консультации на факультете – по расписанию – вернулась домой поздно и не смогла открыть дверь, значит, мама заперлась на защелку. Ира хотела было поехать к Лизе переночевать, но почему-то поднялась на этаж выше и позвонила к Рыжему в дверь, хотя могла и по сотовому. Дома оказалась только мама Рыжего. Странно, что его мама сразу обеспокоилась, ведь такие случаи бывали: Ирина часами ждала на лестничной площадке, звонила, стучала – пока не откроют. Время как-то заспешило и уплотнилось.

Ира не помнит, кто приехал раньше – Максим-Рыжий или милиция. Не помнит, почему вызвали милицию, кто вызвал. Почему участковый согласился приехать и вскрыть двери. Помнит, что ее не пустили в ее квартиру: с участковым и свидетелями соседями пошли Максим с его матерью. Она так и не увидела, что там случилось: мать Рыжего не пустила, держала силой, обняла Ирину за плечи, ухватила неженской железной хваткой, геологи, они такие. Синяки остались... Дальше Ирину держал Рыжий, мягче, без синяков, бормотал в ухо невнятное, прижимая ее спиной к дивану, пока укол ставили. Наверное, приезжала скорая помощь, а кто еще мог вколоть успокоительное снадобье? Не участковый же... Ира воспринимала происходящее как из-под толстого слоя воды. Засыпала, просыпалась. На следующий, или через день, или через сколько-то – неважно – дней Рыжий ходил с ней по инстанциям, агента похоронного бюро вызвали не в ее с мамой квартиру, а к Рыжему. Тут Ира согласилась обнаружить, что не первую ночь проводит в квартире Максима, на диванчике в гостиной.

Преувеличивать не стоит, Ирина сразу, едва мама Рыжего усадила ее на жесткий диван, поняла, где она и почему. Но до определенного времени ей это было все равно, она не запоминала, где находится. Помнила лишь, что виновата, что не уследила. На третий день, после визита похоронного агента, Ирина съела наконец блинчики (или кашу?), оставленные на журнальном столике, выпила три чашки чая и спустилась в свою квартиру. После чего и принялась ходить по похоронным инстанциям, следуя за Рыжим.

Если наивно доверять психотерапевтам, Рыжий полюбил ее за все, чем помог, когда Ирина мать повесилась на кухне. Однако следует учесть, что мать Рыжего тоже принимала живейшее участие (живейшее в данном случае не сравнение с повесившейся женщиной) в судьбе маленькой соседки. И Лилька помогла бы, но не успела...

Ира довольно быстро съехала из этой страшной для нее квартиры, поспособствовала опять же мать Рыжего, нашла подходящую квартиру на обмен. Даже вещи собрала-упаковала, частично. А до переезда Ира жила у Лизы, но это было недолго. Ира плохо помнит те месяцы, много времени занимала преддипломная подготовка (и это – счастье!), а еще какие-то заполошные походы с Лизой по ночным клубам, провалы в сон с вечера до вечера плюс Рыжий и прогулки с ним почему-то в Коломне по каналам, рекам и бесчисленным мостам. И не в последнюю очередь группа спелеологов, куда Рыжий затащил ее прямо из Коломны, с очередного моста с фонариками, украшенными чугунными морскими коньками. Коньки стремились в никуда... И еще плюс обустройство в новой, пустой от воспоминаний и потому просторной квартире, хотя Лиза настойчиво предлагала пожить у нее. Лиза в то время снималась в реалити-шоу «Двери настежь», не жила дома: шоу предполагало круглосуточную съемку, и участников расселяли в домиках, специально построенных для передачи на специально отведенной территории недалеко от Москвы. С камерами в каждом углу, с большим штатом операторов.

Ирина очнулась к реальности не так давно, за несколько месяцев до экспедиции. Очнулась и «попала в непонятное». Что делать после защиты диплома? Если выходить замуж за Рыжего или просто жить с ним, съезжаться – все ясно, просто, лучезарно. Небольшая проблема: Рыжий не предлагает. Скорее всего, он любит Лильку. А Лилька умерла. Как Ирина мама.

Но сейчас! Что делать сейчас в пустой палатке? Что сделал бы Рыжий на ее месте – привычно справилась с главным ориентиром Ирина. Экспедиция не вернулась с горы. Уже поздно. Вот-вот окончательно стемнеет. Что сделал бы Рыжий? Что он делает в эту минуту? Он разочаруется, если она растеряется и не найдет выхода. Ругать не станет, но так и будет считать ее недоростком, маленькой девочкой. Безусловно, с Рыжим все в порядке, с ним не может случиться беды, беда – это не о Рыжем! Но подвести, не оправдать ожидания – нельзя, надо действовать! Надо идти куда-то, пусть это игра, это же не как с мамой? Для начала – в милицию-полицию. Или к егерям? Ирина решительно полезла в мужскую четырехместную палатку, чтобы забрать паспорта друзей, в полиции без паспортов никак. И у егерей – еще неизвестно, где их искать, егерей-то – тоже, поди, документы потребуются. Или наоборот? С документами хуже, если платили неофициально?

Как раз когда она копошилась и рыскала по чужим рюкзакам, они вернулись.

Уставшие, пропахшие потом, исцарапанные более обычного, а Лиза со сгоревшим лицом и в лихорадке. Да все они были в лихорадке. И предельно счастливые. Нет, запредельно счастливые.

– Женщина, праздничный ужин, живо! – громко и властно скомандовал Рыжий и пояснил, смягчая приказ: – Мы нашли ее, нашу пещеру!

Они не пошли в ближайшее кафе на набережную и даже не устроились на берегу слушать пенные волны и мелкий лепет песка, остерегаясь случайных взглядов посторонних, пока те брели мимо, мимо. Забились в мужскую палатку, отгородившись ее мягкими тряпочными стенами, отправили Ирину за вином на «правильную точку» и за парадной закуской – не экономь, женщина, пить будем, гулять будем! Сами же растянулись поверх спальников, будто смертельно устали, обещая дождаться ее возвращения, ничего не решая. И ничего не разглядывая.

Ирина не спросила, что им потребовалось решить и что хотелось разглядеть. Не уточнила, что такое «парадная закуска». Она подхватилась и безропотно побежала в частный магазин, рынок к этому времени уже отгомонил. В корзину летели сулугуни и бастурма, душистые пучки пряных трав и запеченные мидии. Стремительность выбора и смуглая красота Ирины произвели впечатление на тучного хозяина лавочки:

– Дочка, у тебя дома праздник? Нежданный? Ой, забыла взять лаваш, бесплатно дарю!

Хозяин хотел продолжить, но Ирина уже летела, не чувствуя тяжести набитых снедью пакетов. Бутыли с вином торжественно постукивали в такт бега.

За двадцать минут ее отсутствия экспедиция успела задремать, а легкий шторм на море – усилиться.

Они разводили красное вино водой, как древние греки, обжившие этот берег давным-давно, пили, пили и не могли напиться, хотя обильная влага выступала у них на висках, а после вина с водой, но прежде чем поглотить ужин, показали Ирине свои находки.

Плитку величиной с раскрытую книгу, стандартного формата: сто сорок на двести десять. Миллиметров, разумеется. Плитка была в два пальца толщиной, плотная, но сравнительно легкая, из черного отливающего шелком неведомого материала, похожего на обсидиан – вулканическое стекло, однако значительно легче и теплая даже на взгляд. Плитку густо – не оставляя свободного пространства на полях – покрывали знаки. Торцы тоже оказались испещрены черточками, кружочками, дугами и крестиками. Иные знаки на плитке напоминали буквы греческого алфавита, другие – клинопись, встречались элементы арабской вязи, латиницы и даже привычная кириллица, а в целом это не походило ни на что, виденное прежде, но выглядело и воспринималось как единое гармоничное письмо.

Плитку единогласно окрестили Скрижалью: опять у них был один ум на всю стайку и одна радость на всех, сумасшедшая.

Помимо плитки-скрижали обретенное в «их» пещере сокровище содержало двадцатисантиметровый вытянутый, отполированный за века ветром и песком, закругленный с одного конца цилиндр также неизвестной геологической породы, цвета запекшейся крови. По форме цилиндр удивительно походил на скалу Чертов Палец, как его видно с моря, если смотреть из лодки, встав точно напротив. И отчасти напоминал «чертовы пальцы», окаменевшие аммониты, во множестве рассыпанные вечностью по низким песчаным берегам внутри излучин Волги, Волхова, Днепра. Его назвали Стержнем.

За ужином спелеологи наперебой расписывали узкий лаз, открывшийся прямо в осыпи на склоне под неверным крупным и пыльным слежавшимся песком, лаз с гладкими дымчато-черными, космическими какими-то стенами, но похожими не на теплую найденную плитку, а на прочное холодное закаленное стекло. Лезть туда было страшно, Максим, который Петрович, еле протиснулся, стенки визжали, когда он скользил плечами (правое вперед) внутрь. Но лаз расширялся почти сразу после перемычки у входа и вел в такую же черно-стеклянную пещеру, круглую, как орех, и гулкую. Они так и нарекли пещеру – Орех и насилу поместились там, хотя не следовало бы лезть и забираться внутрь всем вместе. Они нарушили правила, потому что забыли о безопасности, едва увидели вход.

Неутомимый Игорь – нет, уже Гарик! – принялся ворошить слой мелкого щебня и песка на полу пещеры, страшась найти жестяную пробку от пепси-колы, окурок или иной след пребывания людей. И нашел Скрижаль, еще не понимая, что нашел. А позже, когда они выбирались наружу, задыхаясь в скупом сжатом пространстве хода из пещеры, которое, казалось, сжималось по размеру их тел, и щебень нещадно, предательски-жутко осыпался под ногами, увеличиваясь в объеме, уменьшая пространство для движения и дыхания, Игорь – нет, Гарик! – подобрал миниатюрную копию Чертова Пальца, Стержень.

Благоразумная Ирина заикнулась, что хорошо бы передать находки местным археологам, но не встретила понимания. Экспедиция решила повторить вылазку в пещеру Орех. Это просто. Надо выйти пораньше, еще по темноте до рассвета, и тщательно осмотреть саму пещеру и все вокруг. У них будет время, а значит, ждут приключения и новые открытия.

– Наши находки, дары пещеры, я забираю в девичью! – категорично заявила Лиза. – У нас в палатке все время кто-то есть, мы же на хозяйстве по вашей милости! А вещи – ценные. Мало ли что.

Никто не возразил. Усталость придавила их, расстелила спальные мешки, бросила изнемогшие тела внутрь, не дав застегнуть дверь палатки. Укутала сном, плотным до духоты, до храпа, сопения, задыхания. Вырваться из такого сна невозможно, только ждать, когда рассветет, спать и ждать во сне.

Ирина не могла уснуть. Долго, с завистью, слушала, как посапывает Лиза. Из мужской палатки доносился дружный храп, невнятные стоны. Ходила купаться, хоть и страшновато на берегу вдвоем с неспокойным морем. А в море сколопендры, а в море медузы, а в море всякие морские опасные твари! Сидела, наматывала мокрые пряди волос на палец, глядела на волны, на миллион мелких выгнутых лодочек лунного света, убегающих от берега вглубь, в Турцию, по нестройным водам: то падающим, то вздымающимся невысоко, а то грозящим слизнуть палатки длинным языком с пеной безумия у рта моря.

Ей показалось, что Лиза проснулась и возится в палатке, коротко вскрикивает – это Ирина отчетливо слышала. Лиза пинала мягкие стенки коленями: палатка ходуном ходила. Стонала, словно вершила любовь, а ведь Гарик и Максим, который Петрович, мирно спали в мужской. Почудилось Ирине, какая любовь! Лунный свет неверный, и лунные лодочки не уплывут в Турцию, волна не смоет их лагерь. Когда Ирина пробралась внутрь тесного, как новонайденная пещера, объятого натянутым нейлоном пространства, она убедилась, что подруга крепко спит, хотя дышит быстро и тяжело, словно поднималась в гору, а лоб, шея, плечи у Лизы влажные, и даже расстегнутый до ступней спальник промок от пота. Ирина включила фонарик: Лиза блаженно и немного устало улыбалась во сне, прижав ладони к животу. Под левой ладонью – Стержень.

Ирина осторожно потянула каменный цилиндр из ладони Лизы, чтобы убрать в рюкзак к Скрижали, и вздрогнула от неожиданности: камень оказался горячим.

Утром Ирина проснулась первая, хотя спала меньше, а вот Лизу не смогли добудиться. Лиза бормотала «еще чуть-чуть», «только за рекламное время», переворачивалась на другой бок в своем влажном спальном мешке и вставать не желала. Лизу оставили в лагере на хозяйстве и заодно охранять драгоценные находки. Ирина догадывалась, что подруге снится реалити-шоу: лицо спящей Лизы выглядело растерянным и сердитым.

7

Традиционный плановый разбор полетов мог бы оказаться для Лизы последним.

– Ты условилась с В.! Он сошелся с Ольгой по вашему договорняку! Ты потворствовала их отношениям, сама хотела конфликта и разбора на проекте, чтобы повысить рейтинг или занять эфирное время, это тобой подстроено и спровоцировано. Скажи, так? Ты знала? Вслух скажи, что знала! Признай сговор! – Ведущий напирал. Он был зол всерьез, пусть не на Лизу: у ведущего разболелся зуб, а к стоматологу записан только на послезавтра. Но злость, искренняя, окупит не только визит к дантисту. – И что теперь? Шутки шутками, но Ольга беременна всерьез.

Ведущий окинул собравшихся яростным взором, даже набежавшая слеза не смягчила его исступления. Участники удивились: они же не знали о больном зубе. Операторы удивились и порадовались накалу страстей. Шоу продолжалось. Успешно.

Лиза начинала плакать, почти уже начала. Почти созналась – вслух, как просили, как настаивали. Но заскрипела невдалеке какая-то неизвестная ночная птица: ищщо-ищщо-ищщо, и слезы у Лизы свернулись, она улыбнулась:

– Кого не утомят угрозы, моленья, клятвы, мнимый страх, записки на шести листах, обманы, сплетни, кольца, слезы?

Ей осталось продержаться еще два дня до того времени, как начнут выплачивать гонорар за участие в проекте. Гонорар за неделю равен ее бывшей зарплате за пять месяцев, имело смысл терпеть.

Ведущий поерзал, потолкал языком щеку изнутри, сглотнул, выдохнул зубную боль и перешел к действительно интересному вопросу.

– А теперь отношения пары Эллы и Жени. Мы узнали, ЧТО Элла скрывает от своего любимого! И это доказывает, что она не доверяет Жене, считает их отношения показушными, так сказать, отношениями для проекта. – Ведущий сделал паузу. Большую паузу в прямом эфире, дорогую, почти на целую минуту. И всю эту минуту прислушивался: зуб молчал! Ведущий улыбнулся уже без принуждения и продолжил с энтузиазмом: – У нашей Эллы есть ребенок! Насколько же надо не доверять своему партнеру, чтобы скрывать очаровательного малолетнего сынишку! Прошу видео в студию. – Это уже к операторам, которые всегда рядом, но не в кадре.

На громадном экране появился бледненький кудрявый мальчик, он был отчаянно очарователен, но передвигался как-то неуверенно. Лиза поняла, что с мальчиком проблемы, и не какой-нибудь банальный рахит, но видео тут же свернули. Пару недель назад, как уверял ведущий, якобы случайно выяснилось, что у этой давней участницы проекта есть ребенок, совсем взрослый, такой взрослый – почти шесть лет! – что его воспитывает бабушка, мама Эллы, как своего сына.

«Обычное дело, – подумала Лиза, – похоже, это распространенная практика на шоу “подглядывания”».

На первом же разборе, когда она только-только появилась, обсуждали ситуацию с сыном еще одной участницы, бытующей на проекте не первый год. Дитя обнаружилось точно так же нежданно-негаданно, так же жило с бабушкой в далеком провинциальном городке, давно, безвыездно и без встреч с матерью. Тот (так же) взрослый ребеночек участницы-старожилки (так же) был болен чем-то серьезным, даже неизлечимым. Неужели у нескольких участниц «Дверей настежь» больные дети? Это многое объясняло – в том числе нечеловеческое терпение скрытных мамочек, но статистика все же удивляла.

– Самое странное, – поддержала коллегу вторая ведущая, она работала на контрасте и обычно заступалась, а не нападала, но сегодня решила обострить проблему, – что с ребенком в основном сидят не родители Эллы, не бабушка, а совершенно посторонняя женщина. С кем же на самом деле живет ребенок – больной ребенок, подчеркну! – нашей участницы? Почему? Эллочка, поделись с нами! Если есть проблемы, мы поможем! Мы рядом! Не надо ничего скрывать, тем более лгать! Мы же одна семья!

Ведущая тоже подивилась про себя энтузиазму коллеги, она не успела услышать о его проблемах с зубом. Впрочем, у нее тоже были проблемы: за съемки в другой передаче заплатили меньше, чем обещали, а значит, босоножки Jimmy Choo, что собиралась купить перед отпуском, под вопросом. Ведущая не любила таких накладок и оправданно гневалась на пространство.

Элла бледно улыбнулась, чуть-чуть засмеялась даже, пропустила меж пальцев выпрямленную парикмахерским утюжком платиновую прядь:

– Виновата, да! Как раз сегодня хотела рассказать на общем собрании, но вы опередили. Спасибо программе «Двери настежь» за добрые слова и предложение помощи! Я счастлива, что я с вами! Я очень люблю это место и всех участников! И ведущих, ведущих в первую очередь! Не думайте, я не сомневаюсь в Жене! Женя – моя опора, он моя надежда и мое будущее! Это все моя медлительность виною! Ребенок сейчас у няни, моя мама не может им заниматься, моя мама ищет работу. Но я ей помогаю!

Элла злоупотребляла притяжательным местоимением «мой», но почему-то к ребенку его не применила, что Лиза отметила мгновенно.

– Мы с мамой так условились, перед тем как я пошла сюда на проект. Извините, друзья, что не сразу вам сказала про сына. Но с ним все в порядке. С его диагнозом разбираемся и – уверена – разберемся. Няня очень любит его, как своего, можно сказать. А маме так полегче работу искать, она же еще не получает пенсию по возрасту. Да и я немного отдохну, смогу больше времени уделить Жене и нашим отношениям!

Участники дежурно похлопали искренности Эллы. Им было все равно, на шоу сформировалась устойчивая формула речи: «мне-ему-ей на это все равно», неловкая, но честная.

В. после собрания ночевал в общем корпусе в громадной мужской спальне: он ушел от Лизы в общую из «семейной» комнаты еще до разбора. Лиза как брошенная женщина по правилам игры могла три-четыре дня провести в «семейной» комнате на семейной половине – в комфорте, со своим душем, туалетом и занавесью вокруг постели; занавесь отрезала камеры, можно было не думать, как выглядишь во сне. Эта относительная свобода продлится, пока В. при всех не объявит себя парой с Ольгой и не заселится в их же каморку, отправив Лизу в женскую спальню.

На следующую ночь В. предпочел устроиться не в мужской, а в женской спальне на одноместной постели с Ольгой: для правдоподобия и демонстрации серьезности намерений. Такое дозволялось, и прочие насельницы спальни терпели, они все равно так уставали от игры, что засыпали сразу – если не было весомого повода для ночного конфликта. Впрочем, так и договаривались: он теперь ночует с Ольгой, но Лиза все равно не могла уснуть. Растерянность сосала ее мозг, как болезненный упорный младенец.

К полуночи за стенкой в «семейной» у Эллы и Евгения традиционно принялись скандалить. Евгений кричал, Элла плакала, падали предметы, и еще казалось, что об стенку кидают мягкую грушу или помидор – со всхлипом разрывающейся плоти. На сей раз скандал долго не утихал, и плач Эллы звучал все надрывнее, а после полуночи звуки стали вовсе непонятными, Лиза не могла их расшифровать. Как будто скулит зверек, безостановочно, почти не переводя дыхание. Зверек-подранок.

Лиза терпела плач чуть ли не час, а после вышла из комнаты и постучалась к соседям. Звуки стихли. Дверь не открыли – естественно. Лиза замерла, почти не думая, сексуально ли выглядит ее итальянская пижама, но заметила боковым зрением, что камера в коридоре проснулась, повернулась и сфокусировалась на ней. Из-за двери Эллы и Жени донесся еле слышный стон, как если бы стонали из-под подушки и еще наброшенного сверху одеяла. Камеры фиксировали все, но Лиза решила наплевать на них и ударила босой ногой по двери – напрасно, замков по правилам не ставили: только пальцы ушибла. Двери распахнулись. Настежь, а то!

В комнате – ожидаемо – все было в полном порядке, даже излишне педантичном. Лиза прошла к алькову и отдернула плотную синтетическую занавеску, отделяющую постель от зоны наблюдения. Элла отбросила подушку, но продолжала стонать, скорчившись и закрывая руками лицо, по миниатюрным пальчикам и длинным платиновым волосам текла кровь. Евгений лежал, отвернувшись к стене и не шевелясь.

– Что с тобой? – Лиза старалась говорить тихо, но записывающую аппаратуру не обманешь.

Элла молча покачала головой, сделала слабый жест – уходи! Кровь потекла сильнее. Лиза мельком увидела распухшее лицо Эллы.

– У тебя нос сломан, – сказала Лиза, в общем-то, спокойно, но четко артикулируя – на камеру.

– Да, представь, какая неприятность, – голос Эллы изменился, она невнятно выговаривала слова, глотая кровь, – мы уже спали, я хотела выйти в туалет, поскользнулась, упала, расшиблась о подоконник – здесь, за занавеской. Не хочу Женьку будить, он сегодня так перенервничал на собрании! Расстроился, что я ему не доверяю, что не рассказала про сына! Помоги мне добраться до медпункта. Пожалуйста!

И Лиза очнулась. Если она, благополучная, свободная и ленивая, терпит ради небольшого по телемеркам гонорара (а Лиза – начинающая участница реалити-шоу, всего ничего времени съемок за спиной, ей только начали платить, и рекламного времени еще не дают, до него пахать и пахать), то что говорить об Элле! С большим гонораром. С солидными рекламными предложениями. И с больным ребенком. Без какой бы то ни было поддержки. Судя по разбору на проекте, точно без поддержки, у Эллы еще и мать-пиявка, не желающая сидеть с недужным внуком, значит, мать не в счет плюс, она с противоположным знаком.

– Конечно, Эллочка! Давай поднимайся, тихонечко, чтобы Женю не разбудить. Экая ты, подруга, неловкая! Хотя, к чему нам этот бред. И неуклюжий этикет... Как рано можно лицемерить, таить надежду, ревновать, разуверять, заставить верить, казаться мрачным, изнывать... Надо сказать администраторам, чтобы подоконники облицевали чем-нибудь, а то, честное слово, травматичные подоконники, под самый нос кидаются.

Лиза безостановочно говорила и говорила, чтобы не разрыдаться. Знала, что не может помочь Элле, ни даже спросить ни о чем – камеры пишут, деньги идут. Задергивать полог от камер – а зачем? Надо торопиться в медпункт, пока Элла сознание не потеряла. Не до выяснений, Элла все равно не признается.

А завтра, если подвернется выгодный случай, Элла заложит Лизу – сын-то важнее. И обижаться нельзя: деньги даром не дают. Обычным, не «своим» людям – точно не дают.

Если бы Лиза дышала ровнее и взглянула на камеру, то не увидела бы красной точки: камера благоразумно дремала, не желая снимать подобные сцены.

8

Катя

Кате можно было доверять. Хотя она и сидела на проекте чуть ли не два года. Катя считалась яркой участницей, она три или четыре раза сменила свою «пару», что ей регулярно припоминали на разборах, но уже восемь месяцев оставалась с субтильным непропеченным Артемом, последним выбранным ею вариантом. Катя скандалила с девочками и мальчиками, дралась – с мальчиками и девочками, била казенную посуду, за что у нее вычитали деньги из гонорара, но не всегда, и с той стороны экрана казалась совершенной оторвой. Но не была ею. Не была и для большинства зрителей, стоило им хоть чуточку посмотреть внимательнее.

Лиза-то сразу догадалась, что Артем пляшет под Катину стальную дудку, а если наседает и даже орет, как больной слон, то с согласия и побуждения Кати. Поэтому Катя иногда нервничала (не любила шума), нервничала почти незаметно для прочих: на проекте не приветствовались скандалы по сговору, требовались чистые эмоции и «откровенные» отношения. Разумеется, Катя не дружила с «девочками», дело не в ее роли оторвы, она искренне не доверяла никому на триста шестьдесят градусов вокруг. Именно поэтому – легко повторить – можно было доверять Кате.

А еще Катя не укладывалась в традиционный женский стандарт «Дверей настежь»: стройная активная блондинка-стерва с длинными прямыми волосами. Совпадала с эталоном исключительно по параметрам «активная» и «стерва», последнее под вопросом. Их пара с вялым Артемом была нетипичной.

На проекте постепенно определилась генеральная линия утверждаемых популярных пар. Женщины были худыми или гармонично (как позволительно женщинам) накачанными в тренажерных залах, довольно высокими, с длинными, как правило, светлыми волосами, длинными же конечностями и филлерами из силикона или натурального жира в отдельных частях тела. От увеличения объемов, как ни странно, чаще страдали губы, а не грудь. Соотношение блондинок к брюнеткам составляло восемь к двум.

Мужчины – тут определение западает, потому что участниц можно было именовать женщинами, но участники чаще попадали в классификации под графу «мальчики» – высокие, с гипертрофированными накачанными мышцами, выбритыми затылками, суровыми взглядами. Складывалось впечатление, что в реалити-шоу сегодняшний стереотип женщины смыкается в пару со стереотипом мальчика-мужчины, словно кубики накачанного пресса или глыбы египетских пирамид – в равной степени безжизненно, потому что их сочленение не укрывала живая кожа естественных эмоций или древний цемент традиции под беспощадным солнцем времени.

Катя была шатенкой, не самого интересного, даже тусклого оттенка, с сильно вьющимися волосами по плечи, стройная, но склонная к полноте, невысокая и очень, очень энергичная. Кудри Катя не распрямляла и энергию свою никому под нос не пихала, потому эта энергия, накапливаясь, удерживаясь в Кате, как шампанское в толстостенной бутылке, ощущалась сама по себе, стоило оказаться рядом с Катей. А если уж та энергия выстреливала, то звучно и значительно, и долго еще пузырьки лопались в пространстве, уже и Катя ушла, и свидетели ушли, а камеры проекта все работают, ловят отголоски, последние выдохи пузырьков.

Почему Катя не стала гнобить Лизу, когда та появилась на проекте, – загадка. Может быть, потому что обе были из Питера. Единогородческая поддержка летела от Кати к Лизе слабеньким пунктиром, как азбукой Морзе: «Не путай личное с проектной игрой!» – это после того, как В. выразил Ольге симпатию на общем собрании, но сказано шепотом, по дороге из студии. «Денек-другой пострадай картинно, а после закати истерику!» – это тоже по дороге, тут уж В. высказал Лизе претензии, прилюдно. И много всяких полезных кратких замечаний и советов, все вскользь. Под камеру Катя не секретничала с Лизой. Как и с прочими барышнями. Под камеру Катя язвила и скандалила, улыбаясь тем участницам, что посмышленее: работа такая.

Но не в тюрьме же живем! Лиза нашла возможность в коридоре перед косметическим салоном, разместившемся на общей территории. Это была глухая зона, камеры не видели и не слышали, а Лиза доверилась интуиции: Катя не заложит, не вынесет на обсуждение:

– Помоги спасти Эллу! Всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро весела, как жизнь поэта простодушна, как поцелуй любви мила! Ты наверняка знаешь, что ей нужны деньги для сына. Он же серьезно болен, да? Ведь это Евгений сломал ей нос, а я соврала, поддержала Эллу. Она ни разу не споткнулась, это Женя, скот... Но ей нельзя покинуть проект... Деньги... Катя, я знаю, что ты нормальная, что ты можешь помочь! Что делать? Придумай!

Катя как-то непонятно, более того, неприятно усмехнулась тонкими яркими губами, похлопала Лизу по плечу изящной рукой, но без положенного гламурного маникюра:

– Эх, где мои семнадцать лет! Очнись, подружайка! Женька сколько раз предлагал Эллиньке пожениться и уйти с проекта.

– Чтобы избивать ее уже без свидетелей, с полным комфортом?

– Лиза, ты ведь не наивная дурочка! Включи мозги! Женихи ЗА экраном. Но надежнее женихов – спонсоры бедных девушек! А те у нас – с какой стороны экрана? ЕГЭ сдавала? Сколько вариантов ответа? К чему Элле с ее-то проблемами безработный Евгеша? У нее с ребенком проблем хватает... С ребенком тоже вопрос, не уверена, что это Элкин ребенок, но я злая, ты поняла уже. Знаешь, какие проститутки зарабатывают больше всех? Те, что умеют давить на жалость в правильных точках. Если кого и жаль сейчас, то как раз Женю, похоже, реально влюбился, необеспеченный идиот из славного местечка Кислодрищенска. Однако же вперед, детка, тебя ждет косметолог!

Катя уронила руки, ее «шампанское» не выстрелило, а выдохлось в тесном коридоре, Лизе почудилось, что она увидела, как Катя будет выглядеть лет через десять. Лиза потянулась – обнять, сама от себя не ждала такой реакции, но Катя быстро отступила, рот ее скривился уже не усмешкой, пусть язвительной, но гневом:

– Да! У Евгения нет шансов с Эллой, он это видит, потому и бесится. Но подозреваю, что с эксцессом у них было оговорено и заодно с «первой помощью»: Евгеша оплатит пластическому хирургу ринопластику подруги. Она давно хотела нос подправить. Тебя наверняка ввели в сценарий, знали, что услышишь через стенку и побежишь спасать, жалостливая ты наша. А Жене бонус: еще немного продержится на проектной зарплате как скандально обсуждаемый участник.

Катя опять неприятно засмеялась, как вначале. Ее прекрасное лицо постарело еще больше, кожа обтянула модельные скулы, нос, подбородок – под стильными лампами-чашами с меандрическим узором в коридорчике, отделанном дизайнерами за хорошие деньги, Лиза словно череп увидела.

– Не удержит деньги Женя-дурачок. Все вытянет несчастная Эллинька.

Лиза получила уже второй гонорар, позволявший оплатить ее съемную квартиру на полтора года вперед, и на ближайшем общем собрании сообщила о своем уходе с проекта по семейным причинам. Новенькая ведущая Лера попросила объяснений наедине, провоцировала, подлавливала, сплетничала про Ольгу, обещала поддержку, но Лиза твердила одно: проблемы дома. И ведущая отступилась, за что позже получила нагоняй от редакторов и даже продюсера, потому что любовный треугольник Лизы, Ольги и В. занимал телезрителей, был не вполне типичным, а значит, обещал много соблазнительных экранных конфликтов и внятных пикантных обсуждений впереди.

Редакторы любили четкие, прямолинейные, но не совсем уж тривиальные скандалы: над ними парил продюсер, обожавший эту прямолинейность. Идея продюсера была надменна и проста, как мечта Гумилева: с народом надо разговаривать простым языком! Ясным и доходчивым при любом уровне образования. В скобках печально и округло означивалось: с народом НАДО разговаривать, главное слово – «надо», отсюда проблемы. И чтобы народ не только понимал, но удерживал внимание на теме разговора и запоминал важное по возможности. Эту мысль продюсер мог бы и сам выпродюсировать и уже почти... Но основополагающее содержание простых мыслей, которые следовало народу внедрять, втютюривать, навязывать для запоминания и формирования его, народа, мировоззрения, продюсеру подсказали, за что он был безмерно благодарен подсказчикам, тем паче благодарности вещественной не требовалось, только следуй генеральной линии подсказанной правильности.

Простодушный В. впал в ограниченную панику из-за ее решения покинуть проект, и Лиза отсиделась на женской половине: при свидетелях В. не мог так уж неистовствовать. Лиза надеялась, что В. не пропадет, «спарившись» с Ольгой, искренне переживала за него, но звонить, писать или как-то иначе поддерживать связь не собиралась.

9

Рыжий шел за Ириной, прикрывая веки, чтобы не слепило солнце. В поле зрения попадали икры и щиколотки Ирки, на подъеме в гору «впереди» значило «выше», тонкие-тонкие щиколотки таяли в тени, икры же туго светились: солнце швыряло на них яростные блики. Рыжий не поднимал веки, не видел бёдра и так далее, только каменистую или песчаную тропу и Ирку до колен. С каждым ее шагом под веками пульсировало в такт, словно под веками билось сердце. Отсчитывать шаги сердцу надоело: заныло, и Рыжий почти закрыл глаза. И почти увидел другие ноги: полные икры, незагорелые белые-белые подколенные ямки. Давно. Тогда...

Неделю назад сожгли Лильку. Толстую, вульгарную, крикливую, пошлую Лильку. Лильку-огонек сожгли. Со всей ее нетерпимостью, жизнелюбием, энергией, жадностью к жизни, ко всему. С ямочками под коленями, с пышными ягодицами и безразмерными грудями. В подъезде стало темнее – или казалось?

– Малявка, что не заходишь? Заходи, музыку послушаем, – попросил Максим-Рыжий.

– Макс, – неестественно обратилась к нему Ирка, – извини, мы с Лизой тут...

У Ирки появилась приятельница, наконец-то. Он стал не нужен. И свободен. Это хорошо? Он свободен от ее детского обожания, от невысказанной благодарности за тот далекий день, когда Ирка под Rammstein уснула в слезах на его диване? Это отлично! Он свободен! Но будь проклята эта Лиза! В этот день, когда Лильку отправили в крематорий, нет, уже неделя прошла – будь проклята эта неизвестная Лиза в эту неделю!

Ирка перепрыгнула лужицу мелкого щебня, мелькнула подошвой, интимной частью грубой кроссовки. Оранжевый квадратик вспыхнул почти посередине подошвы, там, где свод стопы. Оранжевый. Рыжий...

Лифт остановился этажом ниже, почему-то. На лестничной площадке у лифта, опершись локтем о перила, вальяжно расположилась тетка, соседка с нижнего этажа – вероятно, она вызвала лифт, чтобы спуститься, потому тот и остановился. Максим, еще просто Максим, ее хорошо помнил, хотя прочих соседей не узнавал – у этой ямочки везде, рыхлая такая, подвижная, смешливая, полу-пожилая: лет за тридцать. Соседка ухмыльнулась:

– Красавчик! Ах, какой красавчик вырос, и надо же – как раз надо мной! Любишь сверху, да?

Максим покраснел, наверное, до коленей. Ему казалось, что даже воротник его косухи, выдубленный и выкрашенный в черный цвет, побагровел вместе с ним.

– Помоги-ка соседке тяжелые сумки донести!

– А где ваши сумки? – по-дурацки спросил он.

– Дома, голубчик, на кухне! Пошли, покажу!

Соседка взяла его за руку, как ребенка, рука у нее была мягкая, пухлая и прохладная, но Максим вздрогнул, как от ожога, и повела – на заклание, пытался он иронизировать про себя. Заклание действительно произошло: на кухне на полу и стремительно. А после еще раз в гостиной (у Максима в квартире это была его комната, совмещенная с общей) и еще раз в спальне соседки (у Максима это была родительская спальня). В спальне получилось уже почти хорошо и даже нестрашно.

– Ну что, можно и познакомиться, – это были первые слова, что услышал Максим от соседки внутри ее квартиры. – Я – Лиля, можно Лилька. А ты Максим, знаю. Но я буду звать тебя – Рыжий. Пушок у тебя такой славный, рыженький – знаешь где? И сам конопатый, ой, да и рыжий, конечно, – ну, почти рыжий!

Так он стал Рыжим. Ему нравилось. Словно простился с детством, поменяв имя.

10

Рыжеватый боярышник колюче щерился: пошли прочь! Сосны стали ниже ростом и не защищали от солнца, хотя было очень и очень рано. Тропа вихляла, осыпаясь и съезжая. Даже орел-змееяд не сел на валун на миниатюрном плато – поприветствовать или обругать их, не прилетел орел. Знакомый пейзаж менялся на глазах, плутал и разочаровывал. Однако к восьми утра они уже были на месте. Ущелье бархатно темнело внизу, падая, пугая.

Они излазили всю тропу над ущельем, обшарили, поскальзываясь, крутые склоны, каждый сантиметр их желто-коричневой неверной тверди, но вход в пещеру, свой заповедный Орех, не нашли. Девять утра, десять утра. Полдень, пекло. Кожа горит, в волосах – песок, на зубах – песок и песок в обуви. Маленькие сухонькие ящерицы замерли на песке, не моргали остановившимися глазами, ленились – греются.

– Вы забыли, перепутали место! – сердилась Ирина, но экспедиция дружно утверждала, что вход – вот здесь вот, должен быть здесь. Вот она, вчерашняя осыпь. Даже следы падения Игоря-Гарика почти сохранились; две широкие полосы на склоне – это его следы, а что еще? И вход. Вчера здесь был.

Искали почти девять часов кряду, безуспешно. Спорили. Возвращались на плато, отдыхали в скудной тени кустов. Пили нагревшуюся воду из пластиковых бутылок. Опять искали. Обратно почти бежали, опасаясь, что спускаться будут дольше, чем поднимались, и упадет темнота. Боярышник шипел, кизил ворчал. Вниз на море они не смотрели, что им море. А начинавшийся было шторм неожиданно успокоился, волны мелко шлепали растянутыми губами по блестящей гальке, втягивали плоские камешки – пососать, как мятный леденец, спасаясь от жары.

На пляжах у поселка было полно народа, в отдельных кафе уже кричала музыка, созывая вечерних гостей. Разочарование не слишком их удручало, находка-то никуда не делась, ждала в палатке. А пещера... Ну, может, все-таки следует сообщить местным археологам... Если завтра не найдут вход. Или послезавтра. У них ведь целая неделя впереди. А шторм отменили.

Ужин Лиза не приготовила. Сидела на корточках перед палатками, глаза с нездоровым блеском светятся – без фонарика в полутьме заметно, щеки запали, даже волосы как будто отросли и потемнели. Видно было, что Лизу бьет лихорадка. Гарик обогнал остальных, сел рядом с Лизой, обнял:

– Да у нее температура сорок, не меньше!

– Я знаю, что там написано, на Скрижали. – Лиза не стала дожидаться, когда все подойдут ближе, и почти кричала: – Это универсальная матрица языка. Не праязык, не язык ангелов, а наши человеческие языки, все языки мира вообще. Ну, по крайней мере английский, французский, немецкий, русский, болгарский я сразу распознала... Но это неважно... Я их все выучила, теперь могу на любом языке говорить, хоть на самом экзотическом! – И затараторила невнятную скороговорку, сплошь из согласных звуков. Капельки пота стекали по ее лицу, торили блестящие дорожки на щеках, словно шел частый дождь. Пахло от Лизы как раз дождем, а не кисленьким потом.

Максим отстранил Гарика, присвистнул:

– Ребята, это похоже на бред! Бред от лихорадки, имею в виду, она заговаривается! – И Лизе: – Давай-ка, детка, в больничку собираться. Так дело не пойдет. Сейчас я тебя отвезу. Сбегаю за машиной, а Ира пока поможет тебе переодеться и вещи собрать на первое время. Что ты выдумала! Болеть в такое время!

– Я тоже... – сопротивляясь, начал Игорь-Гарик, но не договорил.

– Какие дураки! – продолжала кричать Лиза, на виске у нее некрасиво вздулась синяя узловатая жилка. – Вы не слышите, что говорю? Я все поняла. Одну ночь, еще одну ночь надо провести со Скрижалью и Стержнем, и сами сообразите! Какая больничка, я совершенно здорова!

Максим, кратко бросив Гарику: «Успокой!» – уже взбегал по берегу, направляясь в поселок, освещенный терпеливыми фонарями, вспыхнувшими к вечеру.

– Я скоро! Узнаю, куда ее везти, есть ли больница или фельдшерский пункт поблизости. А может, врача сюда доставлю.

Гарик потащил Лизу в девичью палатку, оставшаяся поредевшая часть экспедиции вознамерилась помочь, но Гарик дрожащим голосом спросил:

– Я сам, ладно?

Ирина махнула рукой:

– Ладно, все равно сейчас врач приедет. Или Максим машину пригонит. А вещи я после быстро соберу, что там собирать-то!

Максим вернулся на старенькой, но жизнеспособной «девятке» через четверть часа, оставил машину с водителем у самой кромки спуска и припустил к ним, черный в сумерках песок визжал под его кроссовками. Пахло морем, солью и тревогой. Сергей, Ирина и Рыжий стояли тесно и растерянно смотрели на маленькую пеструю палатку, откуда доносились стоны и всхлипы. Нейлоновая крыша поднималась и опадала бело-синими жабрами, задыхаясь, палатка слабо, но ритмично раскачивалась, только что не скрипела, как старая кровать. Что происходит внутри, было ясно даже рюкзачку, брошенному у скользкого, пусть и не прозрачного выпуклого бока палатки.

– Игорь что, совсем обалдел? – возмутился Максим, шагнул к палатке, но Ирина повисла на нем:

– Подожди! Минутку! Нельзя же врываться сейчас!

– Ну, вы даете! Это что, филиал психбольницы? «Кащенко» на выезде? Но санитары со смирительными рубашками что-то в дефиците нынче! Сергей, ты куда смотрел?! Ты, взрослый человек...

– Ну, – Сергей развел руками, – надо признать, реакция началась стремительно и абсолютно неожиданно для наблюдателей, практически сразу процесс перестал быть управляемым. Что тут сделаешь? Остается только подождать минуту-другую, как предлагает Ирина.

Через ожидаемый промежуток времени из палатки весьма шустро выполз Гарик, испуганно поглядывая на Максима, виновато бормоча что-то вроде:

– Я не хотел, она сама... Да я и не смог бы, но она...

Максим дождался, когда Гарик поднимется на ноги, от души влепил тому затрещину и сам полез в палатку за Лизой. Экспедиция дружно отвернулась и деликатно разглядывала море, пока Лиза не крикнула:

– До завтра!

Старенькая «девятка» заурчала, издевательски фыркнула и поехала в больницу.

– Гарик, – растерянно говорила Ирина, – ну как же так, она же больна, ей же плохо... Не мог подождать, что ли, со своей любовью...

– Да я правда не собирался.

Гарик побледнел, даже нос его побледнел, а щеки запали, как у Лизы в лихорадке, – это отчетливо было видно в лунном свете, лучи фонарей не спускались к дикому пляжу; как все прирученные твари, они держались знакомого: набережной, площадок перед входами в кафе. Казалось, Гарик опешил от своего поступка даже больше, чем прочие, и говорил, с трудом выталкивая слова.

– Черт его знает, как получилось... Она сразу начала... Я растерялся... Ну что такого, в конце концов?

– И впрямь, что такого? – неожиданно поддержал его Рыжий, немного угрожающе наклонив свою круглую «кошачью» голову. – Некоторым, наоборот, на пользу идет.

– А ну вас всех! – Ирина махнула рукой и опять отвернулась к морю.

Смотреть на море было больно, искры дрожащего волшебного света высекали из глаз слезы, а сама Ирина не плакала, не хотела: это все луна. Она вытерла слезы черной прядью волос и попыталась понять, отчего же ей стало так страшно. Из-за болезни Лизы? От немыслимой пошлости ситуации? Не то. Неясное предчувствие тлело острым угольком в солнечном сплетении, но к самому солнцу и даже к свету отношения не имело.

Вернулся Максим, сердитый, чуть ли не с обидой сказал: ничего страшного, нечто вроде местного кишечного вируса, Лизу на всякий случай до утра оставили в больнице, и то лишь потому, что он, Максим, попросил. Через день-второй пройдет без следа. Этот неопасный, но неприятный вирус везде может быть: в воде, во фруктах. В сухом вине – не поверите, да? Везде, в общем.

Ирина не пустила Рыжего к себе ночевать, хотя Лизы не было в палатке: нечего пошлостями сыпать о том, что некоторым идет на пользу! И в целом между ними ничего не решено, может, он из жалости с ней сошелся, из-за того, что чувствует себя спасителем и потому обязанным, а не любит! Толстая Лилька, нахальная соседка, гроза и живая сила их подъезда, чье неожиданное покровительство спасло Иру без всяких метафор – реально спасло... Лилькины неуклюжие разваливающиеся пирожки, но такие вкусные! Немного подгоревшие. Ее внезапная опека. Страх – или стыд? – матери: вдруг Лилька услышит, узнает, как мать кричит на Ирку, и позвонит куда надо, но хуже: сама наскандалит. Будь Лилька жива, разве допустила бы, чтобы Рыжий хороводился с «малолеткой»...

Ира не сразу догадалась об их отношениях и вообще бы не догадалась, если бы не та сцена на подоконнике в подъезде: Лилька и Рыжий не утерпели до квартиры. Ирина не стала подниматься до своей двери, не чтобы не помешать любовникам, а напугалась откровенного действа и смутилась; смотрела вполглаза, стоя на полпролета ниже, не завидовала – училась. Может, тогда и влюбилась, неясно в кого: в Рыжего? В Лильку? В обоих? Но Лилька умерла, как умирали все близкие, любимые или нелюбимые. А с Рыжим сейчас непонятно – любит по-настоящему или так, свысока. После Лильки-то!

Ирина не так уж сердилась на Рыжего, и сердиться-то не за что! За что? Гарика не удержал от близости с больной Лизой? Комедия, честное слово! Ира сама себя накручивала, что-то словно толкало изнутри – не пускай Рыжего ночевать, не пускай в палатку!

Зря не пустила.

В палатке по-особенному просторно. Лизин спальник Ирина подложила под свой, чтобы мягче лежать, – стало совсем уж широко, лягайся не хочу, и до стенки не дотянуться. Вольготно, свободно, не слышно дыхания Лизы, но сопение моря: неритмичное. То долгие вздохи – о-ох – о-ох, то краткие всхлипы – ух-ух-ух. Сокровища их пещеры, Скрижаль и Стержень, Ирина запихнула в карман на стенке палатки, прямо над головой – и оттуда тоже вздохи-всхлипы, как у моря: о-ох, ух-ух. Неуютно. Сходить, что ли, за Рыжим? Обрадуется! А если – нет? Ирина задумалась и сразу уснула.

Сны после пережитых треволнений снились отчаянно-эротические, словно кто-то – кто? – ни лица, ни тела, лишь ощущение тяжелой плотной, как гладкий, теплый и темный камень, но мягкой, но влажной и ласковой упорно стремительной сущности – вне возраста, вне вида, ох, мамочки, – вне пола – кто-то неопределенный, незримый, но хорошо осязаемый проникал в нее до самого рассвета. Лизал ей брови литой тугой волной, нежно сжимал груди и робкие сомкнутые бедра, струился солоноватой сладостью по языку, тонкими чуткими перстами ласкал мочки, обрушивая в ушную раковину: о-ох, ух-ух, дышал прерывисто и страстно, дразнил запахом моря и цветущей магнолии уже дрожащие от возбуждения ноздри и взрывался – о-ох, ух-ух – пенистой волной, золотой влажной пылью, стройной чечеткой неудержимого майского ливня внутри, там, где кончался светлый, песчаный берег разума и была лишь голодная темнота, хаос и жажда.

Ирина слышала свои собственные стоны сквозь сон и проснулась с запекшимися искусанными, распухшими губами и жаром внизу живота. Рыжий тихонько звал через нейлоновую стенку палатки, стеснялся заглянуть внутрь:

– Ирк! У тебя все в порядке?

Пустила. А куда денешься? От выплескивающегося желания. Обняла Рыжего. Шальные волны, запах магнолии, отцветшей весной, давно, золотая влажная пыль намотались на их тела, помечая любовью.

– Навсегда? – О-ох... – Навсегда! – Берег дрожал-плясал под волнами, лунные блики-лодочки плясали сверху, на волнах, улыбалась луна, она абсолютно надо всеми. Навсегда надо всеми: ночью, когда правят жажда и хаос.

Ирина наконец уснула по-настоящему: спокойно, без сновидений, даже не услышала, как Рыжий укутывает ее спальными мешками, пусть воздух уже согрелся, рассветало. Как, удивленно вскрикнув, прячет дары пещеры в карман палатки.

11

Утром Максим, который Петрович, собрался в больницу. Гарика же разбудить не удалось. Ясное дело, заразился, подцепил южный вирус от Лизаветы. Ирина не вставала тоже, устала вчера, испереживалась. Искать пещеру, понеся такие потери в численности состава экспедиции, нечего было и думать, хотя немного распогодилось, шторм отменили, пусть море и волновалось, плюясь волнами. Рыжий с Сергеем искупались, пошатались по пляжу, пиная разноцветные камешки. Разговаривать не хотелось. Промаялись до десяти утра, пока не начало припекать как следует. Рыжий сослался на головную боль и странную слабость, завалился в палатку – спать. Сергей устроился за палаткой в тенечке с книгой, но читать не получалось, супил красивые брови, смотрел на море, на деловитых сутулых бакланов и чаек. Время тянулось, как из ложки расплавленная нить самодельной карамели, лениво и приторно.

Максим вернулся к полудню по прочному зною, оставив Лизу в больнице еще на сутки. Высокая температура у Лизы держалась, не сбиваясь, четко, как строевой шаг, но бред от лихорадки врачи отрицали. Старенький доктор отметил дребезжащим, что твой стакан, голосом, мол, уважает чужие фантазии: география здесь располагает к преувеличениям, но разделять их – увольте! Максима же Лиза напугала, сухой жаркой кистью схватив за плечо и прошептав:

– Я доктору ничего не сказала, но ты знай: то, что вчера говорила, – правда! – И снова завела невнятную скороговорку из сплошных согласных звуков.

Максим малодушно решил оставить все как есть, не закладывая Лизу врачам. Либо само пройдет, либо дома разберутся. Всяко дома лучше.

Двухпалаточный лагерь явил ему сонное царство. Сергей, загорающий в тени большой мужской палатки, угрюмо посмотрел поверх книги:

– Все дрыхнут. Боюсь, тоже заболели. Мы с тобой на очереди. Эх, жалко отпуска! У тебя, кстати, аспирин какой-нибудь есть? Наши общественные фармазапасы подчистили, и аспирин, и анальгин, ни крошки не осталось. Надо сходить в аптеку, запастись. И арбуз купить – болящие проснутся, пить захотят. Спелый арбуз – самое верное дело в таких случаях. Сижу, к себе прислушиваюсь, вроде не лихорадит. У Гарика и Рыжего тоже температура, но не слишком высокая. К Ирине не заглядывал, неудобно.

Максим с Сергеем по очереди сбегали искупаться на место прежней стоянки, где кончался галечный пляж, потому что наконец-то разгулявшиеся волны не давали войти, а особенно выйти из воды, но на песчаном берегу не так страшно, если волна и уронит, песок не оцарапает тебя, как галька. По очереди сходили на набережную выпить кофе, в аптеку в центре поселка и на рынок за арбузом, даже ненадолго страшась оставить заболевших без присмотра.

Ирина проснулась ближе к вечеру в таком же состоянии, как Лиза вчера. Разве что не бредила табличкой-скрижалью, не доказывала им ничего фантастического. Глаза, волосы, даже изящные овальные ноготки потускнели, смуглая кожа обрела русалочий зеленоватый оттенок. Ира внятно выспросила, чем пичкают Лизу, снисходительно улыбнулась и отказалась ехать в больницу. Проснувшиеся недужные друзья, Рыжий с Гариком, налегали на арбуз, но проигнорировали аспирин.

– Не поможет, – кратко объяснила Ирина и стремительно уснула с арбузным соком на щеке.

Рыжий с Гариком переносили болезнь легче, даже прогулялись по берегу, поддерживая друг друга, как чета пенсионеров, но скоро устали и залезли в палатку.

Сергей же с Максимом лежали на песочке в стороне от лагеря, купались без счета и прикидывали, нельзя ли завтра выбраться на Башлангыч на пару, если остальные будут чувствовать себя сносно. Поздно вечером, пока они плавали в успокоившемся внезапно море, Ирина перебралась в большую мужскую палатку. Несущие вирус выступили единым фронтом, объявили большую палатку карантинной зоной, выселив Сергея с Максимом, который Петрович, в бывшую девичью. Рыжий с Гариком выглядели неплохо; Ирина гораздо хуже, но почему-то не захотела ночевать одна – странно, решение совершенно не в ее характере.

В карантине беспрерывно шло оживленное обсуждение, но едва Сергей или Максим приближались, голоса смолкали. Прежде чем лагерь устроился спать, Рыжий объявил от имени карантина, что, во-первых, Лизу следует забрать из больницы завтра же утром, а во-вторых, пещеру Орех искать бессмысленно. «Здоровая часть» экспедиции вольна распоряжаться своим временем и удовольствием, но толку не будет. В завершение Рыжий по-смешному торжественно заявил, что все уже произошло, отсчет пошел.

«Здоровая часть» переглянулась, пожала плечами и послушно полезла в бывшую девичью.

Палатки стояли в десяти шагах друг от друга, и ночью Сергей пару раз подползал к карантину послушать, все ли в порядке. Большей частью из-за Гарика, приходящегося ему младшим братом, хоть и двоюродным. Шипели мелкие волны, нализывая гальку, изредка пронзительно кричала, угрожая неизвестным врагам, неизвестная птица, доносились обрывки мелодии с набережной. В карантинной палатке царила звонкая тишина, как в глубокой пещере. Море пахло привычной солью и незнакомой тревогой, и это мешало Сергею спать. Максим всякий раз встречал его после вылазки вопросом: «Ну как они?» – тоже спал вполглаза.

Утром, ни свет ни заря, Лиза явилась сама. Впрочем, Сергей с Максимом узнали о том позже. Они уснули по-настоящему крепко, когда оранжевые разводы и полосы уже полезли из-под горизонта, предваряя явление узкого солнечного сегмента. Лиза словно бы заранее знала о карантине и в бывшую девичью даже не заглянула. В девять, а солнце уже три с лишком часа как выкатилось и пристроилось пропекать берег, море, асфальт на набережной и все остальное, Лиза объявила, что карантин снят, пожалуйте, господа, на совет.

– Что-то еще случилось? – спросил невыспавшийся Максим, а Сергей промолчал, потому что ясно было без слов: случилось.

Недавние больные выглядели прекрасно, не казались утомленными или растерянными, напротив, были уверены в себе, даже младший Гарик. Ирине еще нездоровилось, она температурила, блестела глазами, но просила не обращать внимания, к следующему утру пройдет, точно. Рыжий обнимал ее за плечи, и было не похоже, чтобы волновался, лишь согласно кивал: пройдет к утру. Лиза же сияла прохладной свежестью перламутра и даже несколько подавляла своей энергией.

Сообща бывшие больные придали своим выводам такую форму: Скрижаль оказалась скрижалью на самом деле.

Сергей с Максимом отказывались принимать язык метафор. Лиза заботливо налила им кофе: карантин успел сварить кофе, а кто-то даже сбегал за сыром и свежими лепешками, и сейчас их масляный дух дразнил обоняние, как травинка, щекочущая ноздрю. Говоря не хором, а выразительно дополняя один другого, словно речь режиссировал некто сверху, друзья изложили свои открытия, похожие на откровения. Но преподнесли их тезисно: о Стержне, хотя он важен, пока говорить не стоит, словами не докажешь, лишь напугаешь. Но проверить легко, было бы желание! Скрижаль же несет на своем шелковисто-каменном теле все знания человеческие, записанные на условном праязыке.

– Не на праязыке, это матрица! – порывисто вмешалась Ирина, дергая прядку на виске, но Рыжий шепнул:

– Притормози, им и так сложно понять.

Ирина улыбнулась своей волшебной сияющей улыбкой и прикрыла глаза, чтобы не видели, что она смеется.

Праязыком Гарик назвал сочетание клинописи, арабской вязи и прочих знаков на табличке. «Владеющий праязыком владел всеми языками равно» – это Гарик произнес на латыни, которой не знал прежде, но Сергей верить не спешил и ерничал от растерянности:

– Сбылась мечта каббалиста! Матрица – раз уж Ирина уронила это слово – всех языков существует, и нашли ее мы. А десять сфирот скрижаль включает в себя? Сколько языков включает матрица? Семьдесят, как считали каббалисты? А наречия? Диалекты? Ими можно овладеть?

Неожиданным порывом ветра взметнуло пыль на далекой набережной, взвизгнула мокрая галька под коленом, хрипло закашляла чайка над головой, хлюпнула волна – пространство глумилось. И Лиза захохотала: сомневаться в том, что можно проверить тотчас! Она сваляла дурака позавчера, надо было не на экзотическом, неизвестном друзьям языке объясняться, а на доступном всем. Какой язык предпочитаете в это время суток, полиглот-самоучка?

Над хобби Сергея друзья порой посмеивались, но с оттенком добродушной зависти и уважения. Он самостоятельно освоил четыре языка к пятому университетскому английскому, но особенно гордился латынью. Сейчас услышал латынь Лизы, Гарика, Рыжего и даже Ирины. Их латинский оказался несравнимо свободнее и богаче, хотя некоторые слова они произносили не так, как принято сейчас. Но это правда, что истинное произношение неизвестно, оно съедено веками неупотребления... За разговорным французским и немецким своих друзей Сергей вовсе не поспевал.

Максим принес из личных запасов припрятанную для особого случая бутылку хорошего коньяка, отхлебнул из горлышка, не предлагая никому, еще и еще раз. Лишь тогда протянул бутылку Сергею (друзьям не предложил, неужели опасался, что диковинный вирус передастся так: «Не будем пить из одного стакана...»?), тот отказался. После коньяка Максиму, судя по вернувшемуся румянцу, стало легче; смог улыбнуться и по обыкновению принялся фиксировать известное:

– Лизонька, этот миф не нов, его пустил в мир Ибн Хазм еще десять веков тому назад. Араб, да. Богоданный язык, объемлющий сущность вещей. Язык Бога, подаренный Адаму, – имя для всякой твари и явления. А дальнейшее умножение наречий – лишь дробление, привнесенное бесчисленными новыми рождающимися и роженицами, в первую очередь, роженицами, участницами и «виновницами» таинства рождения: человека, то есть языка. А если на Земле мало людей – каждый младенец означал новый язык! Не согреши Адам, из-за вашей сестры, между прочим, успел бы впитать науку, сам освоил бы все языки. Но, детка, то, что годилось десять веков тому назад, нынче не убеждает. Атеизм за эти века разгулялся, согласись!

– Макс, давай не теоретизировать, попробуем на практике. – Лиза деликатно промолчала о том, что Максим, за исключением «английского со словарем» – причем словарь в данном заключении брал на себя основную часть утверждения, – не владеет другими языками. – У тебя предки из Пскова? Из Кижей? Помнишь диалект? – Лиза застрекотала дробно, порой даже непонятно, порой со смешными речевыми ошибками, она рассуждала на диалекте о возможности овладения языками любого рода: и музыкальным, и языком флажков и костров, цветов, пантомимы, в конце концов.

Сергей протянул руку, взял коньяк, глотнул, внушительно.

Максим легонько изменился в лице: наконец поверил. Именно так говорила его бабушка, казалось, забыл те словечки, но – нет, не забыл, понимает. Помолчал. Все молчали. Даже море, ветер и знакомая птица. Через тишину взял коньяк у Сергея, еще отхлебнул, осторожно поставил бутылку на гальку, утопив в камешках для устойчивости, и спросил Лизу, значит ли это, что теперь она знает буквально все, ту же высшую математику, к примеру.

– Не до такой степени буквально. Я не способна к точным наукам, ты знаешь. Но за пару часов – меньше – освоила бы твою математику, если надо. Ее язык, по крайней мере. ЛЮБОЙ язык.

– Выдумщица! – Максим не согласился.

– Нет. Уже нет. Не солгу, мне теперь больно лгать, – непонятно ответила Лиза. – Но ты ведь и сам можешь попробовать!

Если их «совет» доселе напоминал разговор стандартных сумасшедших, то дальнейшее безумное обсуждение покатилось прямо-таки в античные глубины хаоса, с непременным Посейдоном, сжимающим гневный трезубец в деснице, усеянной солеными брызгами, расположившимся на гребне призрачной волны. Призрачной, потому что море твердо успокоилось. И явно прислушивалось к речам. А волн не было. Штиль.

Казалось, пропали не только волны, но и цвета сделались приглушенными, и звуки – ни нотки надоевшей музычки не доносилось с набережной, ни женского смеха, ни издевающейся птицы. Пропали и запахи: обыкновенные морские – соли и йода, раздражающие животные и естественные – от следов пребывания человека, даже сочные масляные лепешки утихомирились – наверное, остыли. Галька под локтями, пальцами, икрами утратила фактуру – не гладкая, не шершавая, словно на воздухе лежат. Только вкус остался – не коньяка, а вкус соли на губах и языке, вкус правды.

– Экий романтизм, – успел поразиться Сергей, но не задержался на оценке.

– Скрижаль, – уверяли недавние больные, – сама по себе не обеспечивала знанием, не поддавалась расшифровке несведущему. Знания требовалось инициировать, в первую очередь праязык. Для чего и служил каменный «чертов палец» цвета запекшейся крови. Именно что не палец, нет – молчать, гусары! – молчи ты, Максим, со своим бородатым анекдотом о гусарах и подсвечнике!

Новенький крохотный полупрозрачный краб спасался от Лизиного мизинца по гальке, боком, привычно. Напрасно боялся, Лизе не до него, даже не взглянула.

– Ты прав, Максим, со своей прозорливой растиражированной пошлостью, но все равно молчи! Потому что «чертов палец», Стержень, – один из фаллосов древнего Бога. Один из... Но это не смешно. Это удивительно, странно. Страшно. Но к чему бояться? Это расширяет возможности...

Сергей поморщился, хотя старался не показывать свою реакцию:

– Друзья мои, нельзя же с таким пафосом! Даже об удивительном. Уточним – об условно удивительном.

Максим пустил бутылку коньяка по кругу. Хлебнули по глотку, маленькому. Коньяк обжег губы и нёбо. Первыми включились птицы, закричали резко и буднично. После волны – мелкие, шлепками. После галька под ладонями обрела плоть: прохладную твердую гладкость. Далекая лаванда швырнула с гор свежий и отрезвляюще холодный аромат.

Лиза покраснела, похорошела от этого, чуть ли не смутилась и признала, что первая приняла знание. В себя. В прямом смысле. Это все их находка, их «чертов палец». Но сама для того пальцем не пошевелила – простите за тавтологию... Ирина приняла знание позже, следующей ночью. Так же невольно, во сне, как Лиза. Лиза, пожалуй, виновата – не предупредила. А что толку предупреждать – не поверили бы! Гарик и Рыжий получили знание через них, Лизу, Иру. Если инициация не напрямую, не посредством Стержня, а как у Гарика и Рыжего, инкубационный период короче, знание усваивается легче, быстрее, без лихорадки. Женщинам вечно достается, посетовала Лиза, и зрачки ее мерцали, словно не яростное солнце, а луна и костер освещали их «совет».

– Половым путем, стало быть, идете, товарищи... Как венерическую болезнь, имею в виду... – Максим за один глоток снизил уровень коньяка в бутылке вдвое. – И я могу. Языки, высшую математику, правила вождения на права, породы индийских обезьян... Все то же, что и ты, Лиза. И так просто. А назавтра или через неделю мы можем умереть от этой избыточной мудрости, когда болезнь знания разовьется, так?

– Я не думала об этом, – честно отвечала Лиза. – Не может быть, чтобы от этого умирали! И знания... Наверное, все же есть разница, как пройти инициацию. От человеческого партнера или непосредственно... Но, если не боишься, надо скорее начать, уезжаем ведь: тебе же еще болеть сутки, а в поезде болеть тяжело. И, Сергей! Если ты тоже хочешь попробовать, я могу. Ирка-то наверняка откажет.

Ирина согласно кивнула головой: откажу! Даже не улыбнулась. Они, вчерашние больные, а ныне неофиты, отягощенные знанием веков и знанием сегодняшним, были крайне серьезны, даже суровы.

– Ну что, Макс? Пойдем в палатку уединяться? А! Ведь ты женат. Ну что же, твоей жене эта безграничная мудрость не повредит, и вообще, чем больше нас будет, таких посвященных, тем лучше.

Максим раздумывал на протяжении пары глотков из стремительно пустеющей бутылки коньяка – жена Ася, тонкие скрещенные щиколотки на валике дивана, ее немного скрипучий голос: «Ты надолго? Хлеба купи на обратном пути!»; старший сын, с восторгом открывающий новую компьютерную игру: «Пап, после, мне сейчас некогда!»; младшенький: запах свежих белых грибов от хрупкого затылка, кудряшки над шеей – «кислая шерсть», синие в белую крапинку ползунки...

Встал, подал Лизе руку, и они отправились в палатку. Без стеснения, торжественно, как будто танцевали менуэт на придворном балу. Прочие сидели, обратившись лицом к солнцу, спиной к палаткам, с новыми строгими праздничными лицами, словно охраняя сакральный акт.

Лишь Сергей пробормотал, ломая брови:

– База отдыха имени Шодерло де Лакло.

Ему не стало страшно, но неуютно. Остановить друзей он бы не смог даже силой и не решил главного: стоит ли останавливать. Галька скрежетала под локтем, скрежетала вверху и сбоку птица, стройная коричневатая горлица. Очередной краб бежал вдоль берега, не остановленный ничем, никем. Рыжий, полусонная Ирина и даже Гарик равнодушно-напряженно изучали пылающий горизонт. До обеда еще оставалось достаточно времени.

Довольно скоро Максим вернулся, Лиза лишь выглянула наружу, приподняв дверной клапан:

– Сергей? – Он помотал головой. – Хочешь в мужскую палатку... Или позже? – сообразила Лиза, но он вторично отказался. Не из-за того, что подобный конвейер выглядел пошло: удивительное дело, что пошлости как раз не было, одна внушающая трепет безумная устремленность. Друзья взглянули на него без осуждения, они изумились отказу.

К отъезду все уже было решено и начерно спланировано. Теперь они торопились вернуться, хотя море ласкало их нетерпеливые тела нежно, как никогда, лаванда еще цвела на склонах гор, и соблазнительный запах шашлыков тянулся от набережной к воде прохладными вечерами, дразня, не насыщая. Требовалось срочно переделать мир, изменив его к лучшему, а у них все было для этого.

– Может, вы положите находки в банковскую ячейку? – спрашивал Сергей. Он был благодарен друзьям за то, что его не отторгли как инородное, пусть равно загорелое тело, но в речах стал разграничивать их и себя, «мы» пропало. Находок (Скрижали и Стержня) он опасался, неизвестно, как те проявят себя в городе.

– Я возьму домой, – говорил Максим.

– Подожди, сначала с женой разберись, – возражал Рыжий. – Мы возьмем сакральные предметы. Мы с Иришей сразу, как вернемся, съедемся, будем жить вместе и рожать, сколько получится. – Взглядывал на Ирину, подтягивался, морщил лоб и уточнял: – Поженимся тоже сразу. В прямом смысле сразу! Это же за деньги сейчас просто!

– Нет, – задумчиво уточняла Ирина, – рожать мы не будем. Пока. – Она стала редко улыбаться, но, похоже, кроме Сергея, этого никто не замечал.

Игорь-Гарик молчал. Он жил в комнате в коммуналке, по договоренности с мачехой. Везти туда дары пещеры не стоило: родители пожилые люди, как-никак отцу хорошо за пятьдесят уже. А если мачеха дары найдет невзначай? А если невзначай еще что?

– Я возьму! – уверенно заявляла Лиза. Она знала, что должна это сделать, давнее полудетское откровение, пережитое на берегу Волги, давало ей силы. Но о том мистическом откровении Лиза не рассказывала никому. – Я знаю самый быстрый ход увеличения посвященных: открою салон красоты, это пропасть сколько женщин, это такие перспективы и сразу! Прикиньте, я же за день смогу инициировать по дюжине теток! И мужчинок тоже – вне салона.

– Лиза! Это нужно? Правильно? – Сергей чувствовал, что спрашивает не то. – Тебе не станет противно?

Лиза обхватила его за шею тонкой рукой, показалось, что она готова заплакать, – нет, показалось, это глаза блестят, просто блестят глаза.

– Милый – никогда так не называла! Смешной какой! Слышал, что цель оправдывает средства? Неважно, кто сказал.

Все же она плакала, беззвучно, без слез.

«Не может быть, чтобы не сомневалась, – подумал Сергей. – Надо остановить! Остановиться!»

– Лиза, а ты справишься? А деньги на салон красоты где возьмешь? – громко спросил Гарик, но все дружно засмеялись. – Я помогу! – уверил Гарик.

Дары пещеры, их сакральные предметы, передали Лизе. На первое время. У нее была своя квартира. И не было родственников с потугами на контроль образа жизни: ее родители, выйдя на пенсию, вернулись в свой поселок на границе Псковской и Ленинградской областей.

12

Игорь и Сергей

Игорь не был романтиком. По существу и по обстоятельствам он не мог сделаться романтиком – хватало мачехи-профессора, специализирующейся по классической русской поэзии. Мачеху не ненавидел, просто не выносил ее присутствия, физически: начинал безостановочно чихать. Мать он почти не помнил, смутный плавный овал лица, высокий детский голос: «Гарик (вот откуда тяга к этому имени!), иди, детка, ко мне!» Мать уехала, когда ему исполнилось три года, уехала далеко, за границу, и даже мачеха, при всей язвительности ее, не поминала мать. Отец вечно пропадал на работе, сутками: ремонтировал и строил чужое жилье.

Пока Игорь был маленьким, его оставляли у родственников, всякий раз разных, на день, на выходные, на пару недель, чтобы отец с мачехой могли отдохнуть или съездить «проветриться». Игорь в родственниках путался, кое-кого запоминал, но не всех. Из пестрой ленты дядьев, теток, троюродных бабушек и далее сошелся только с двоюродным братом Сергеем, они даже перезванивались. Если Игорь и испытывал привязанность к кому-либо, то к Сергею, особенно за его ровное, чуть отстраненное отношение: без фамильярной жалости, без высокомерной опеки, без унизительного сострадания, но и без равнодушия.

Когда Игорь подрос, отец с мачехой перестали путешествовать, мачеха потеряла постоянную работу, поскольку часть кафедры сократили, похоже, язык и русская поэзия стали не нужны, и мачеха успела бы привязаться к пасынку, если бы от расстройства вплотную не занялась разведением невской маскарадной. Это разновидность сибирских кошек, похожих по окрасу на сиамских, но пушистых, красивых. От кошек Игорь стал чихать чаще.

Странно, что он легко поступил на бюджетное место в Университете, а до того еще странно, что хорошо учился в школе, разбираясь с домашними заданиями на чужих кухнях. Мачеха так и говорила подругам, полухвастаясь: «Странно, да?» Едва поступил, выяснилось, что у мачехи есть комната в коммуналке на Васильевском острове, туда Игорь и переехал вместе с началом учебного процесса.

Жаль, что Игорь не был романтиком, иначе влюбился бы в Васильевский остров после своего безликого спального района. Параллельные, словно по линеечке, улицы, которые не стали каналами, как задумывал Петр I, но не были и вполне улицами, каждая делилась на две линии с номером вместо названия. Это удваивало число перекрестков, но уменьшало путаницу, когда договариваешься о встрече. Изгибаться дугой позволялось лишь набережным, но они пользовались своим правом деликатно, неявно и сильно отличались от помпезных центральных набережных на другой стороне Невы: Дворцовой, Адмиралтейской, Английской. Крутую дугу натягивала стрелка Васильевского острова, это да. Стрелка – один из петербургских лубочных (или парадных) видов, но лишь в том случае, если смотришь через Неву с тех же Дворцовой, Адмиралтейской... Если ты внутри, на острове, пейзаж приручается, теряет глянец, обретает некоторую потертость, изящное благородство. А ежели белой петербургской ночью пройти под сверкающим белизной зданием Биржи, свернуть на набережную Макарова, затеряться во дворах, подняться-спуститься по съездам к пока незнакомым тебе желтым зданиям – ты пропал. Васильевский остров не отпустит, он заставит выучить свои линии (удивишься: не все нумерованы, есть и с названиями, например, Менделеевская линия), свои квадратные дворы, дома и эркеры, он начнет устраивать сюрпризы вроде пышного одуванчика, расцветшего золотыми монетами за решеткой перед подвальным окном, или вспыхнувшим корицей ароматом кофе из пышечной.

Нет, Игорь решительно не хотел отмечать эти соблазны. Разве пышечную на 1-й линии. Не из-за аромата, которого не встретишь в другом городе, нет. Нет! Потому что дешево. Вот почему. Игорь гордился тем, что не романтик.

Когда Сергей взял его с собой в группу спелеологов, а после и в экспедицию, Игорь двоюродного брата практически полюбил, то есть буквально по словарю Ожегова: испытывал чувство самоотверженной привязанности. Хотя привязанность появилась много раньше, давно: определение страдало неточностью, как любое определение, пытающееся перевести в слова нечто, не являющееся словом, знаком.

Деньги на поездку к Башлангычу Игорь заработал сам, не просил у мачехи. У отца-то и возможности попросить, считай, не было, с отцом они почти не разговаривали – тот не умел разговаривать «без дела», а задать первый в жизни вопрос по делу, сформулировав его как «Не можешь ли ты дать мне денег?», неловко.

В барышень-сокурсниц и прочих барышень Игорь не влюблялся и, соответственно, не любил. Он знал, любовь – это обманка, близкие бросают. Уезжают, как мама. Или предают, меняют на очередных близких, как отец. Хотя барышни обращали на него внимание и кокетничали в силу способностей, хорошенький же мальчик, блондинчик, со своей личной комнатой в центре Питера.

Лиза ничего не обещала, не кокетничала. Обняла, прямо в море, поцеловала, честно предупредила: «Это не любовь, Гарик, это море, юг, это летняя свобода. Иди ко мне, Гарик!» Как мама назвала: Гарик, как в детстве назвала. И он пошел. Она же не обещала, она просто была. Она предупредила, что это не любовь. Но он-то мог чувствовать по-своему, любить ее, пусть хоть сотня Максимов Петровичей сменяла бы его в Лизиной палатке ночь через ночь. У Лизы свои правила, и Максим Петрович у нее тоже не любовь, что облегчало тоску. А в Питере проще, там Максим будет с женой...

В Питере проще не стало. На смену одному Максиму пришли другие многие. Но Гарик усвоил правила.

Он знал: надо завоевать мир, а для этого сейчас есть средство, они нашли его в пещере. Лиза поймет, оценит, если он наберет сторонников, будет способствовать инициациям. И наверняка мать, где бы она сейчас ни жила, тоже узнает, кто стоял у истоков прекрасной революции языка. Это будет революция, да?

Сергей не был романтиком тем более.

Родители Сергея были центром круга, обнимавшего всех родственников матери и отца. В советские времена это создавало неудобства. Мог приехать дядька, один из родных братьев отца, учитель сельской школы. Он приезжал с дюжиной учеников – показать им Ленинград. Утром Сергей пробирался в ванную, переступая через безмятежно спящих вповалку на одеялах в коридоре подростков. А через неделю приезжала родственница из соседней союзной республики с тремя вздорными пекинесами – на собачью выставку. Желтые пекинесы лаяли на Сергея и писали в коридоре на нервной почве и на ботинки. По четвергам питерские – ленинградские, конечно – родственники собирались на преферанс. Мать пекла пироги, часть женской составляющей гостей тоже толклась на кухне весьма причудливой конфигурации: не квадрат, а неправильный пятиугольник, прочие играли в карты в гостиной до закрытия метро. Сергей приучился засыпать под их восклицания «пас!», «вист!», «семь червей!».

Отец приехал из деревни, высаженной под Ярославлем, выучился философии в Университете и стал заведующим кафедрой, сохранив домашнее ярославское «оканье». Мать из семьи потомственных питерских большевиков работала медсестрой. Учитывая семейные корни, что и удивляться числу родственных ростков-побегов. Хотя некоторые листья отрывались от родового древа и улетали даже за границу – о них говорили шепотом. Но позже, когда Советского Союза не стало, а границы открыли, пригодились и оторвавшиеся.

Едва Сергей поступил на философский факультет Университета (с большой буквы начали выписывать СПбГУ, когда многие высшие заведения обрели статус университета – без прописной) по стопам отца, престарелая родственница, заядлая преферансистка, скоропостижно завещала ему квартиру, перед самой своей смертью. Так со второго курса Сергей получил жилье в единоличную собственность, опередив двоюродного Игоря с комнатой в коммуналке. И не приходится удивляться, что в своей малогабаритной квартире Сергей не устраивал студенческих посиделок, не приглашал друзей и барышень. Гости надоели ему с рождения, гостей он воспринимал атрибутом родительского жилья. Но двоюродного брата Игоря привечал – других братьев у Сергея не было. И жили неподалеку, через Тучков мост, пешком недалеко. Но ежели общественным транспортом, то солидно.

Однажды, на последнем курсе Университета, чуть не женился. Они жили вместе – у Сергея – месяца три-четыре. Все было почти хорошо, но к концу общего первого месяца Сергей впервые сообразил, что она (а может, и все женщины) другой породы, и с этим ничего нельзя сделать. И жить с этим тоже нельзя. Еще три месяца потерпел, особо не стараясь подстроиться. Она ушла сама – ты меня не понимаешь! Это было счастьем. Само собой, он не понимал ее, невозможно понять другого. Позже он привык к разности, смирился и утвердился в отрицании: семья не для него. Но в тот наивный невзрослый момент не настаивал бы на расставании, даже женился бы, как заповедовали поступать поколения родственников. Счастье, что сама ушла.

После ее ухода у него обнаружились залысины на лбу, и Сергей понял, что повзрослел окончательно. Ему нравилось заниматься благоустройством маленькой квартиры, выгороженной век назад из большой «господской»; очень, даже чрезмерно нравилась работа. А источником допустимо неуправляемых эмоций служила группа спелеологов – забавное занятие. Менять образ жизни не имело смысла. Жениться придется, рано или поздно, но не сейчас, ни к чему спешить.

Экспедиция с незапланированными находками оказалась хуже нашествия гостей в детстве, хуже подруги другой породы. Экспедиция изменила все. Приспособиться не получится, это он понимал отчетливо. Но принял как данность.

1

Личный событийный ряд со свистом, как лихой байкер, опережал колымагу мирового порядка. Через пару лет после возвращения из Куултык-Чика Лиза владела уже сетью салонов красоты, но число женщин, обращенных ею, было не слишком велико, не более тысячи с небольшим: в их деле требовалась осторожность.

– Лизанька, я слышала, у вас есть о-со-бен-ная процедура, не для всех! Почему же не рассказываете, не предлагаете?

– Марина Игнатьевна, это отчасти опасно. И большой пользы – для внешности имею в виду – не принесет.

– Ну так что же? Жена Сергеева пробовала, да не рассказывает. И я хочу!

– Как скажете, Марина Игнатьевна. Но это крайне, крайне интимная процедура...

– Елизавета, знаю, у вас тут заговор молчания. Клянусь, не расскажу мужу. Но прошу! И мне ту, особенную процедуру.

– Вы расскажете Платону Сергеевичу, вы не сможете не рассказать.

– Деточка, это даже забавно. Я уже пятнадцать лет ничего ему не рассказываю, берегу его нервы для народа. Хотя, боюсь, скоро станет некому рассказывать, очередной поход в гущу носителей языка принес мужу неожиданный результат: трофей девятнадцати лет от роду, весьма вульгарный трофейный экземпляр, справедливо замечу. На деньги вы не жадничаете, но постараюсь соблазнить своими связями! Сделайте же ту, особенную процедуру, не уверена, что в ближайшее время найду настроение к вам выбраться.

– Найдете, Дарья Борисовна! И муж ваш сразу изменится – если вы поддерживаете супружеские отношения.

– Хм. Ладно, поддержу эти отношения, перед приемом у К*, это моя «лига», муж заинтересован. На пари – идет?..

– Елизавета! Лиза! Я слышала... особенная процедура... Вы действительно можете БЫТЬ со мной? Ангел! Вы будете любить меня, пусть недолго? Миг? Мое чудовищное распухшее тело, эти руки старухи... Лиза, я обещаю все. Все, что могу...

– Елизавета Александровна, прошу вас! Та, особенная процедура... Уже все, все-все испытали. А я? Прошу! Вот, кстати, договор на бессрочную аренду помещения, КУГИ не помеха, печать у меня в сумке. Ну?

Максим, который Петрович, вошел в состав городской администрации, все только руками разводили: как исхитрился без связей, без положения, без специальности (неясно, какая должна была быть специальность, но философия точно не подходила), а главное, в таком юном по административным меркам возрасте...

Рыжий успел даже больше, что там администрация, подумаешь! Рыжий возглавил крупное акционерное общество с компаньонами в самых неожиданных странах, благо языковых проблем у него не возникало. Игорь-Гарик еще учился: заканчивал аспирантуру, ему прочили блестящее будущее и лавры академика. Сергей же, как и прежде, тихо преподавал свою античную философию; другого от него, впрочем, не ждали. Одна Ирина сидела дома, не работала, хотя дети у них с Рыжим так и не завелись.

Дочка родилась у Лизы, дочка, привезенная из южного городка, и Лиза честно отвечала: не знает чья; ведь, кроме Гарика и Максима, был еще безымянный черноглазый красавец, встреченный ею в волнах за буйками, как дельфин. Так она отвечала всем, кто спрашивал, вместо того чтобы щурить глаза и молчать или смеяться, как, без сомнения, сделала бы раньше.

К тому моменту уже обнаружилось, что лгать посвященные в принципе могут, но при том некоторые испытывают невыносимую головную боль, и температура резко повышается, как при солнечном ударе, а Лиза себя любила-холила, потому лгать перестала вовсе. Замуж она не собиралась – в обозримом времени, хотя поклонники не переводились, после первого же интимного свидания с Лизой пополняя ряды посвященных.

У Гарика образовалась преданная подруга Даша – барышня с шокирующей прической, у Максима, который Петрович, была жена Ася, все та же, что до поездки, и двое детей, младший родился незадолго до поездки в Куултык-Чик. Ребенок – младший сын – отставал в развитии от Лизиной дочки, хотя был старше чуть больше, чем на год. Но все этого и ожидали, не обижалась даже жена Максима, теперь тоже посвященная. Жена Максима Ася говорила: «Ясное дело, мальчики вначале отстают. Посмотрим, что через десять лет будет».

О том, что будет через десять лет, они не загадывали так уж прямо, они надеялись, что на всех снизойдет некое счастье, это да, но масштаб мог быть разным. И жена Ася надеялась, она приняла как всякая порядочная жена чудесное знание мужа безоговорочно. Так принимают глухие ливни в мае, заморозки в начале июня: почти аномалия, почти! Но были подобные случаи, были, даже на памяти если не мамы-папы, то бабушки-дедушки. Область у нас такая, аномальная. Чудеса случаются!

С новенькими, включая Лизиных поклонников вне салонов красоты, сиречь поклонников-любовников, неутоленных и удивленных быстрым разрывом отношений, большей частью работал Максим, который Петрович. Объяснял, что к чему, чтобы новенькие не пугались своих открывшихся талантов. Частично рассказывал о планах мироустройства (составленных новейшими полиглотами-спелеологами весьма общо) тем, кто заслуживал объяснений, тем перспективным, тем, кого можно было использовать в мирных целях, намеченных полиглотами. Именно о долгосрочных обтекаемых неточных планах, что не так весомо и серьезно, как один четко сформулированный План. Общего Плана – плана с большой буквы – не сложилось. В Куултык-Чике, в палатках у моря, все казалось проще.

Они, включая новеньких, словно ждали неведомого сигнала. Общие собрания «юных» и «старых» посвященных не устраивали – не партия какая-то, не лига, слава богу!

– Какому богу? – довольно мрачно переспрашивала Ирина. Ее чудесная волшебная улыбка пропала совсем, никто не мог сказать, что видел, чтобы Ирина улыбалась сейчас. «Юные» и «старые» посвященные хотели программы, жесткой, ясной. Хотели, чтобы им объяснили, что делать с чудесным даром. Что делать по сути! Или они сами решат. И сами начнут действовать – если «старшие» медлят.

Собирались, и частенько, лишь вшестером первые посвященные: Рыжий, Ирина, Максим, который Петрович, Гарик, Лиза. Без жен, без подруг, но с Сергеем. Теперь они даже радовались, что он не посвященный, а вроде независимого наблюдателя. Впрочем, друг друга они стали называть не посвященными, а полиглотами, пять абсолютных и шестой, Сергей, – относительный. Чаще встречи проходили дома у Лизы на Петроградской стороне, реже у Рыжего и Ирины – добираться до Петергофа, где обосновались друзья, далековато; и никогда в кафе или ресторане. У них выработался особый чайный ритуал, и Лиза завела чашки с их именами: шесть чашек, настоящий сервиз полиглотов. Сергей предпочитал кофе, Лиза – зеленый чай, остальные пили черный, и лишь Рыжий выпендривался, пил мате. Первое время Ирина неловко извинялась за мужа, смущаясь и краснея:

– Это он от любви к Кортасару, у того в романах всегда мате пьют, читали, да?

– Не свисти! – возражал Рыжий. – Все знают, что я не умею читать! – Глаза Рыжего издевательски светились сытым звериным блеском.

Иногда новенькие посвященные шалили. Так, пара юных Лизиных поклонников и сочувствующая барышня в активном комплекте с ними в одну развеселую белую петербургскую ночь нарисовали светящейся краской на разводном Литейном мосту фаллос: обычный мужской, с узнаваемыми анатомическими подробностями, давно канонизированными стремительным заборным письмом, а не тот условный Стержень из даров пещеры. Величественное и неукротимое возрастание священного органа жизнетворения, подымающегося над городом (вместе с половинкой моста), было сфотографировано, считай задокументировано для Интернета, что означает для вечности или пустоты, многочисленными случайными свидетелями и самими участниками и растиражировано в Сети. Вся эта шумиха не к месту, решили полиглоты, и Лизе сделали серьезное внушение. Во-первых, тщательнее отбирать кандидатов, во-вторых, вовсе не пользоваться непосредственно Стержнем из пещеры.

– Ладно! – согласилась Лиза.

Волосы ее отросли, утратили искусственный пепельный цвет. Светло-русые пряди стремились к лопаткам, покрывали плечи целиком и в растерянности вились – надо ли дальше?

– Кто может, пусть сделает лучше! – Лиза предложила Максиму, который Петрович, забрать Стержень, а Максим по вполне понятным причинам отказался.

Но подобные происшествия не слишком их пугали, в силу своей малочисленности. Даже в таком населенном городе, как Петербург, посвященных – спустя два года от начала инициации – оказалось маловато. Им все еще мерещилось, что процесс под контролем, что они знают всех посвященных.

– Мне не нравятся глаза Лизиной дочки! – сказала Ирина Сергею на кухне, громадной, почти тридцатиметровой; на кухне еще не до конца отделанного коттеджа, в краткие сроки выстроенного Рыжим под Петергофом.

Сергей с любопытством оглядывал нагромождение кухонной техники, легкую стильную мебель и неожиданный посреди этого великолепия простой сосновый стол, заново покрытый светлым лаком, переехавший со старой квартиры Рыжего, а вернее, квартиры его родителей. За аркой-входом, сменившей традиционную старомодную дверь, тянулись неоштукатуренные бетонные стены коридора, тут и там лежали коробки с кафельной плиткой, фурнитурой, рулоны обоев.

– Рыжий торопится сюда переехать, как Павел I в Михайловский замок! – хмыкнул Сергей, а Ирина посоветовала:

– Сплюнь!

– Что тебе ее глаза? Ребенок и ребенок, ну, вундеркинд, как положено дочери полиглота. У Максима младший Никитка тоже серьезный не по годам, хоть и непричастный, ну, непосвященный. Он же родился до нашей экспедиции.

– У Лизиной дочки глаза взрослого человека, не просто взрослого, а старого. И беспощадного.

– Брось! Хорошая открытая девочка. Общительная. Разве не слишком веселая. Да что там видно-то в ее возрасте! Тебе показалось.

Даже огромное просторное помещение не вполне достроенной кухни Ирина ухитрилась сделать интимно-уютным, словно насиженную кухоньку в древней хрущевке. Они устроились за старым сосновым столом в небольших легких креслах, одно против другого, на столе – медная турка, прибалтийские керамические чашки советских времен, букетик яростно-оранжевых ноготков в стакане, клетчатые салфетки. Вот на эту салфетку медленно и аккуратно опустила голову Ирина, так же медленно и аккуратно покатились ее слезы. Сергей не стал утешать: арбитру не положено.

– Рыжий хочет детей. А я... Я боюсь. Они не будут нормальными, дети полиглотов. Ты это знаешь! Иначе не отказался бы тогда в Куултык-Чике от предложения и соблазнения Лизы, стал бы посвященным, как мы. Я чувствую, что все это кончится катастрофой. Надо уничтожить – нет, вернуть горе Скрижаль и Стержень, а нас всех, всех посвященных, какие ни на есть, – изолировать от нормальных людей. Пока не поздно... Мы с Рыжим постоянно ругаемся, чуть не каждую минуту... Ему-то я давно все высказала, как только для себя сформулировала, как только поняла про катастрофу. С тех пор ругаемся. И разойтись не можем. Веришь, если бы не боялась за всех нас, давно бы уже с собой покончила. Но мы странно связаны: мне кажется, все, что происходит с любым из нас, отражается на прочих. И еще думаю, что Лизина дочка, она не от полиглотов... Ну, что Игорь-Гарик, или Максим, или еще кто-то – ни при чем, не они способствовали ее появлению... Это ребенок древнего Бога. Помнишь, давным-давно, когда мы еще были нормальными, обычными, я придумала, что через жерло вулкана Шайтан-Тишек на горе Башлангыч Бог говорил с Землей. А теперь Он решил поговорить с нами, с людьми, и выбрал для этого Лизу. Нет, не Лизу. Не так. Он говорит с нами через Лизину дочь. Он выбрал Лизу как средство, как подготовительный материал, почву... А боги, сам знаешь, ты же философ, они не злые, не добрые, они просто беспощадные, они – стихия.

– Понимаю. Ты решила, что Лизина дочка – это вариация Антихриста. Массовая культура со своими страшилками добралась и до тебя. – Сергей подшучивал, но не слишком убедительно. Хуже, что ему и самому-то не то что не было смешно, страшновато было. Ирина вскинула заплаканные глаза; стало совестно, словно врет голодному тигренку о пользе вегетарианства.

– Я не хочу, чтобы мною говорили, – медленно и упорно продолжила Ирина. – И моими будущими детьми говорили – тем более. А это значит, что я не хочу детей – таких, как Лизина дочка. В нашем же случае – семьи из двух посвященных – получается, что никаких не хочу. Но природу не обманешь, у меня руки ноют, локти ноют, так хочется ощутить эту тяжесть: малыша.

– Учи матчасть, голубка! – Выразительно сдвинув брови, Сергей пытался перевести разговор в более легкую весовую категорию. – Когда Бог хочет пообщаться с людьми, то Он говорит с нами языком событий!

Ирина внезапно засмеялась и тотчас перестала.

– Прости! Ты же непосвященный. Не знаешь, что язык событий ни при чем. Дар языков – любых – ни при чем. Внешним, то есть событиями, ОН лишь подготавливает нас к разговору, если не желает говорить через нас непосредственно.

Сергей решил: единственное, что может предпринять, – побеседовать с Рыжим. Но Рыжий, не растекаясь по нюансам, ответствовал, что все бабы от нас отличаются тем, что, во-первых, дуры, а во-вторых, у них попа толстая, но Ирку он любит. Ругаются с Иркой? Ну, у них любовь так выглядит. Вот когда сам женишься, тогда и узнаешь. Пока же нет смысла заморачиваться, а хорошо бы по пиву. Завтра ему лететь ажно в Гренландию по делам, там пива не попьешь, холодно. Или в Перу лететь? В дополнение к черным металлам, их скупке-добыче-продаже, Рыжий планировал заняться экстремальным туризмом, дело для Питера новое, оригинальное, выгодное. Рыжий стремительно осваивал разные отрасли, за ним не успевали даже его кредиты.

Лиза от Рыжего в делах не отставала: по темпам, но не по размаху. У нее завелись китайский и французский салоны, индийский и филиппинский – с обслуживанием на соответствующих языках для желающих, что не представляло сложности для посвященных сотрудников. Впрочем, традиционные, «кондовые», салоны красоты у Лизы тоже имелись.

– Приводи свою пафосную даму ко мне во французский салон на Звенигородской улице, там во дворике парковаться удобно, – предложила она Максиму, который Петрович, когда тот пожаловался друзьям, что есть возможность обратить та-акую даму, такую! из ближайшего окружения губернатора. Но вопрос – где? Не номер же в гостинице снимать! Жена Ася ревнива, не приемлет обряда почти первичного посвящения с мужем в главной роли, придется ее обманывать. Если обманывать, это же болеть потом из-за вранья, и явно болеть, с высокой температурой: обман-то достаточно серьезный. Плюс мигрень на неделю, не меньше. Значительное неудобство с этими приступами мигрени, но все по-честному, даже приятно сознавать, что уникальный дар языков отягощен этакой моралью, сверхчеловечески незамутненной. Солгал – переболел, значит, расплатился и опять свободен. Нормально! Но и тут засада: жена заметит, что он болеет, все одно догадается, что дело нечисто, что муж врет.

– Лиза, а твоя дочка может лгать и не болеть после вранья? – не к месту спросила Ирина.

– Зачем ей лгать? – удивилась Лиза. – Ей же ничего не надо.

Засмеялись. Даже Ирина улыбнулась, сверкнула своей невыносимо светлой улыбкой, и у Рыжего сердце пропустило один удар. О, как убийственно мы любим!

– Лиза, а можно, я свою подругу к тебе пришлю? – Гарик мучительно покраснел, не поднимая глаз, так и не научился смотреть на Лизу. – Дашка, вестимо, посвященная через меня, но раз уж мы решили пожениться, пусть пройдет подлинную инициацию через сакральный Стержень. Как ты...

– Ну, ты педант! – закатился Максим, а Ирина вскрикнула:

– Не делай этого!

Больше она не улыбалась. Лиза, однако, согласилась. Тоже без улыбки.

– Зачем же вам, подобно средневековым эскулапам... – начал Сергей, но махнул рукой и не закончил реплики.

В положенный срок молоденькая барышня Гарика безболезненно, в смысле без лихорадки и температуры, прошла истинную инициацию. Ирина предприняла было расследование об истинно посвященных посетительницах Лизиных салонов, прошедших инициацию Стержнем, но Лиза рассердилась. Это личное дело тех женщин, нечего соваться.

За все это время Скрижаль, хранившуюся в сейфе в одном из Лизиных офисов, украли всего один раз, вместе с выручкой. Это случилось в феврале, и грозу, накрывшую ночью Петербург, зачислили в аномальные явления, показав по всем телеканалам и в новостных сайтах. Скрижаль по неизвестной причине подкинули к дверям офиса уже на следующее утро. Представительный корпулентный охранник долго сокрушался, что не разглядел воришку из-за грозы, о том, чтобы догнать стервеца, речь не шла. Хотя стихия успокоилась, едва шелковистую плитку из камня, похожего на обсидиан, внесли за порог офиса. Выручку все же не вернули, чему Лиза удивилась, полагала, что сакральные предметы – защита сами по себе. Что случилось с вором или ворами – неизвестно. Лиза просмотрела сводку происшествий по Петербургу, но пострадавших – от грозы или по иной причине – оказалось так много за истекшие сутки, что понять, были ли среди них отчаянные и незадачливые похитители, невозможно.

А копия «чертова пальца» – Стержень – так и покоилась в карманчике у массажного стола, на Стержень грабители не посягали.

«Лиза-Лиза-Лизавета, – написал эсэмэску Максим, который Петрович. – Странный случай с этим усмирением стихии грозы! Или у тебя гармония с пространством? Не только с грозой? Не только в Питере? С миром в целом?»

2

Лиза на собственном опыте знала, что такое гармония с миром – пусть недолгая.

Ей было двенадцать, когда родители поехали в отпуск с ней вместе к родственникам, в деревню на Волге. Отпуск оказался ужасен: мать ругалась со своей сестрой, хозяйкой скудного домика, теткой, похожей на мать как две капли воды, отец вовсе не разговаривал ни с кем. Напряжение возникало внутри домика, на веранде со стеклами в форме ромбиков, но не цветными, нарядными, как было принято в 60-х годах. Напряжение искрило на жалком участке с огородом позади построек. Напряжение возникало буквально сразу, как они просыпались и выползали из каморки, где спали все вместе, втроем, на сенном матрасе. Лизу отсылали собирать зеленых добродушных гусениц с кустов красной смородины, этого занятия ей хватало до обеда. Ленивых гусениц она собирала в баночку, подозревала, что дальнейшая их судьба не будет счастливой, но не жалела. Один скандал запомнился особенно: мать срезала белесый толстенький кабачок пожарить к обеду, тетка принялась кричать, что кабачок не созрел. Мать надсаживалась в ответ, что жадность у тетки беспредельна. Обед, по понятным причинам разгоревшегося скандала, запаздывал. Начался дождь. Сперва мелкий сеянец, после сильнее. Еще позже – ливень как из ведра.

Пока дождь шел деликатным намеком, мелкий, пусть и частый, Лиза надела теткин болоньевый плащик с капюшоном и чьи-то сапоги, нашла их в сенях, большие, не по ее размеру, пахнущие плесенью, но не отвратительно, а по-старинному достоверно и загадочно. Она вышла из дома и направилась к Волге. Утрамбованную дорогу из желтенькой глины с обеих сторон сторожили высокие, выше человеческого роста, отвалы, поросшие белым донником и иван-чаем. Лиза шла по дороге, большие сапоги увязали в глине, с отвалов пахло медом, смолой и горечью. Волга виднелась впереди: вспухшая от дождя, серая, сердито бормочущая. Вроде бы близко, но Лиза все шла и шла, а до реки никак не могла дойти. Ласточки-береговушки, самые отважные, чертили небо стремительными зигзагами, несмотря на дождь, чуть ли не перед глазами, Лиза видела их белое беззащитное брюшко, светлую изнанку крыльев.

Отвалы по бокам дороги сгладились незаметно для зрения, Лиза ступила на песчаный берег с редкими пучками высокой жесткой травы. Дождь усилился, заливал лицо под капюшоном, руки и запястья, высовывавшиеся из подвернутых рукавов, что были длинны ей, попадал даже в голенища сапог: она хлюпала, словно шла по болоту. И тут, на песчаном берегу, Лиза увидела большой, отлично сохранившийся «чертов палец». Он был идеальной формы, светло-коричневый, чуть не светился и лежал прямо на ее пути. Она знала, что это привет из далекого прошлого, это окаменевший моллюск. Но предпочитала верить легенде, что черт, сердясь, ломает и разбрасывает свои пальцы по берегу, а если кто найдет – поймает удачу.

Лиза наклонилась поднять «чертов палец», и в ту же секунду дождь стал стеной.

«Это знак», – успела подумать Лиза, и странное чувство смыло ее школьную, привычно реалистическую логику бурными потоками разверзшихся небесных хлябей. Лиза как-то сразу поняла, что дождь – для нее, что вздувшаяся, беременная ливнем Волга – для нее, изящных очертаний «чертов палец» – особенно для нее. Она не смотрела на небо – ливень не позволял, но точно знала, что там, наверху – знак для нее. Выглянуло солнце, в лучах упрямого света густые сплошные струи омывали берег – и Лиза видела, как на берегу, глубоко под песком лежат сотни «чертовых пальцев». Струи ливня пригибали пучки травы – Лиза различала белые ее узловатые корни под землей. Дождь проливался на летящих птиц ласточек – и просвечивал отверстия гнезд и норки в крутом песчаном берегу, с малыми птенцами, сгрудившимися у самого выхода, разевающими полупрозрачные клювы, поросшие у основания мягкой желтой щетинкой, птенцы толкались, норовя ухватить родительское приношение вперед прочих, косили круглым наивным глазом на Лизу: а! ты тоже здесь! ты нам конкурент? Лиза была здесь и ощущала себя внутри берега, ласточкиных гнезд, даже внутри поднявшейся от дождя реки с ее рыбами: лещами, плотвичками, уклейками – и блестящей атласной ряской на поверхности, с крупным желтым песком на дне, она была во всем вокруг и внутри, вместе с дождем – везде.

Много позже Лиза объясняла себе, что такие откровения случались у мистиков в Средние века, не говоря об античных. И даже сейчас случаются, и некоторые верят. Но те откровения вели к новым философиям и учениям, мистики обретали последователей, гонителей, инквизиторов, в конце концов. Ее же единение с пространством не привело ни к чему. Или она ошибается?

Максим, который после вырос в Максима Петровича, с детства согласился, что практика – критерий истины. А иначе какой бы из него российский философ? Откровением послужил случай: на школьном дворе оставили бортовую машину ГАЗ-51. Вероятно, ее угнали, спрятали здесь, но воспользоваться добычей воры почему-то не смогли. Охранники же в те заповедные времена не только у школы, даже у Сбербанка – сберкассы не гнездились. Машина могла стоять вечно, фактически до конца перестройки.

Двое старшеклассников через день-другой сообразили, как соединить проводки в зажигании, и прокатили машину туда-сюда по двору, ухитрившись не въехать в ограждение. Младшие школьники, воодушевленные их примером, освоили борта кузова и обнаружили, что внутри, под хлипкой целлофановой упаковкой беззащитно свален джем-мармелад в тюбиках. На свете счастья нет: не все удалось съесть, далеко не все – выдавить из тюбиков на соучеников, большая часть осталась в упаковках, но что-то забрали с собой и даже раздали сочувствующим. Максим оказался как раз в числе сочувствующих, но, когда во дворе показалась завуч школы, друзья и одноклассники рассосались в придворовом пространстве за кустами и деревьями, а он остался с тюбиками мармелада в обеих руках.

Завуч не оставила эксцесс без последствий. На собрании – Максим сейчас не помнил, то ли пионерском, то ли комсомольском – та и другая фракции приказали долго жить прямо-таки на следующий год, – завуч назвала Максима и прочих сочувствующих вырожденцами. Потому что пионеры-комсомольцы не воруют.

Ему было смешно и немного страшно – а если возникнут проблемы при поступлении в Университет из-за этого дурацкого инцидента? Классная руководительница нервничала, одноклассники на собрании откровенно смеялись, некоторых, отчаянно громких, завуч попросила выйти. Багряная плюшевая скатерть с золотой бахромой на столе, взгроможденном на сцену актового зала, гневно поблескивала под лампами дневного света. Максима еще не Петровича сотоварищи осудили, но из рядов – комсомола? пионерии? – не исключили, лишь поставили на вид.

Смешно по-настоящему стало через пару дней, когда уволили завуча. Детям не объясняли причину, но разве можно утаить что-нибудь в школе? Где учатся дети некоторых учителей. Где уборщицы всегда на стороне детей и готовы поделиться новостями. Где буфетчица, серчая из-за «неправильных» поставок, рассказывает о руководстве школы больше, чем хотела бы на трезвую голову. Завучиху уволили за злоупотребления: приписывала рабочие часы. Она честно приписывала часы не только себе, но подругам тоже. Подруг и директора школы не тронули.

Максим задумался о критерии истины. Припомнил, что родители одноклассника, зачинателя «разграбления» машины с мармеладом, работали начальниками чего-то там большого, и понял, что истина (и ситуация) не относительна. Истина уныло однозначна. Но это не удручало, напротив, успокаивало. Максим еще не Петрович приготовился жить на светлой стороне, он наивно полагал, что для этого достаточно его решения. Удивительно, но довольно долго это ему удавалось, пусть счастья и не приносило.

Счастье пришло с ложью: с Лизой. Он сочинил новую максиму, уверил себя, что по возвращении в Петербург все «баловство» кончится. Но лишь по возвращении понял, насколько они с женой Асей чужие. Дело не в Лизе, он, пожалуй, даже не влюбился – Лиза лишь мечта, несбывшееся, бегущая по волнам. Но связь с Лизой обозначила, что с женой дела – швах. Однако же Максим, плевать на критерии истины, никогда не оставит жену и детей. Любовь – это по определению в семье, а уж если дети – только и исключительно в семье. Не получается? Истина однозначна? Не получается... Терпи! Максим Петрович умеет терпеть, и это должно оправдаться, пускай не рано, а позже, когда дети вырастут. Любовь в любом случае кончается быстрее, чем семья, чем терпение. Быстрее, чем надежда на любовь. А скука пройдет. Экклезиаста все помнят: все пройдет, Лиза! Лиза!

Максим также помнил, что личное счастье – это летучий бегучий векторный знак. У него дважды случалось счастье: в школе, когда мармелад воровали, и казалось, что это – свобода. И на юге, не так давно, у моря под довольно-таки унылым поселком: волны, луна на волнах и умноженная волнами, перламутровая кожа Лизы, грань «нельзя», перечеркнутая лунной лодочкой.

Жена ладно, но дети – безусловное, не вполне личное алогичное счастье, эти крики-приветы под окнами роддома, легкий, опасно-хрупкий конвертик из голубого одеяла на руках... Счастье, несомненно. Одна беда – это ожидаемое счастье. А то, нечаянное, личное, векторное, оно особенное. Незаслуженное и сладкое. Блаженство дарованное. Даром блаженство.

Не надо его! Это не для Максима. Петровича.

3

К исходу третьего года после начала посвящения в стане полиглотов наступила осень. У каждого, кроме Ирины и, пожалуй, Сергея, внешняя жизнь неслась подобно высокоскоростной магистрали, забитая большегрузными делами, стремительными событиями, краткими передышками у редких теперь, но обязательных встреч-светофоров. Не сговариваясь, они хранили в тайне не только саму историю обретения сакральных вещей, но и свои выдающиеся способности. Впрочем, так же поступали и другие обращенные по непонятной тем самим, новым полуполиглотам, причине.

Ирина все чаще хандрила, иногда принималась уговаривать друзей отвезти их странные находки обратно в Куултык-Чик и выбросить в море напротив Башлангыча. Время от времени Сергей поддерживал ее, но предлагал лишь изъять Стержень из обращения, не увеличивать число прямых посвященных.

– Они идут на это добровольно! – терпеливо объясняла Лиза.

– Как же добровольно, если толком не представляют, что это такое. Мы и сами не представляем до сих пор! – Сергей горячился, что было ему не свойственно.

Рыжий особого вреда в посвящениях не видел; но, может, Ирина (точнее, ее депрессия) так на него действовала, что он соглашался с тем, что посвящения следует сократить. Хотя бы сократить.

– Если за три года ничего в мире не изменилось, никакой это не особый путь к общему счастью, не путь к разговору с Богом, – уверял Рыжий. – За такой срок любая мало-мальски заразная болезнь в большом городе превратилась бы в пандемию, перекинулась дальше, перешагнула границы. Народ сейчас не сидит на одном месте, осваивает новые страны, пространства. Да любая болезнь или вирус за полгода бы весь мир обошли, все континенты.

– Ну, ты сравнил! – сказал Максим, который Петрович, а Лиза рассердилась:

– Что значит «болезнь»? Это не болезнь! – Но рассердилась не сильно, видно, что в воспитательных целях.

Максим тоже сбавил обороты, считал, их ошибка в том, что распыляются. Посвящать следует не всех подряд, не тех, кто подвернется, а людей весомых, важных для города, для общества, для страны в целом. Еще Максима Петровича волновало, как скажется посвящение на детях полиглотов; пока его сыновья особых способностей, в том числе к языкам, не проявляли, но гены! «Гены пальцем не раздавишь», – неловко выдавал он заезженную шутку.

– У меня нет генов. – Лиза взяла себя в руки и не удержалась, чтобы не пошутить над Максимом.

– А ты проверялась? – заботливо поинтересовался Рыжий из-за чашки с ароматным мате.

Лиза хихикнула. Лишь ее вера, ее и Гарика, зеленела и цвела по-прежнему пышно и ярко, как тем первым южным странным сентябрем. Посвящать – по вере Лизы и Гарика – следовало всех подходящих, даже случайных, людей, чем больше, тем лучше.

– А кто будет решать: подходящий или нет?

– Я буду. Лично! Не запугаешь своей софистикой!

– А фаллос на Литейном мосту?

– А какой от него вред?

– О! Интрига! Реклама! Движение в массы!

– И прекрасно! Люди подготовлены!

– К чему?

– Да прекратите же вы! – взмолилась Ирина, собрала чашки, составила одну в другую и понесла к раковине все шесть.

– И донесет ведь, не кокнет, – с неудовольствием отметила Лиза, наблюдая за тем, как изящно двигается подруга.

– Пожалуй, – охотно и участливо согласился Рыжий, – если ты не поможешь.

– Давайте возьмем мою Дашу к нам в полиглоты, – в очередной раз попросил Гарик, почувствовав, что общее настроение на Лизиной кухне изменилось, и может быть, сейчас ему не откажут, и Даша сможет участвовать в общих посиделках.

Гарик давно просил включить Дашу, ставшую его женой, в состав полиглотов, но получил отказ без объяснений. Обиделся, чуть не два месяца не общался с друзьями. Ни за эти месяцы, ни вообще не преуспел в количестве посвящений. И Даша, несмотря на свой неукротимый юный азарт, тоже не преуспела. Гарик с женой заключили «открытый брак», дозволяющий супружескую неверность, обещая нежно поддерживать один другого в необходимых для пользы дела изменах. Изменять оказалось нелегко, а именно – невозможно. Но оба надеялись, что со временем приучатся. У Гарика уже был опыт: он изменил Лизе. С женой. То, что Лиза на тот момент с ним рассталась, не имело значения.

В следующий раз просторный обеденный стол на кухне у Лизы приютил семь чашек с именами.

– Прекратите мучить мальчика. Пусть приходит с женой, жалко вам, что ли? Не нарушит она ничего, не разболтает чужим лишнего. Будет сидеть, молча сопеть и смотреть на Гарика!

Но появление Даши все же создало некоторое напряжение, и даже Максим Петрович его чувствовал. Даша, начиная со своего второго присутствия на собрании полиглотов, переключилась на зеленый чай, как Лиза, и регулярно расплескивала свой чай на салфетку, конфузясь от волнения. В остальном же ее поведение соответствовало прогнозу Лизы. Во время перепалок Даша быстро переводила глаза с одного спорящего на другого, как механическая кошечка на часах-ходиках, и держалась за блюдце.

Полиглоты потихоньку начали отучаться понимать друг друга. Не то чтобы между ними выросла стена, нет. Но с общего древа дружбы падали и падали листья, понемногу, незаметно для глаза, еще без особого вреда для пышной кроны, как бывает в начале осени, в сентябре.

«Снаружи» все оставалось как прежде. О них не знали. Ни врачи. Ни филологи. Ни специалисты по всяческим феноменам, ни парапсихологи. Ни родственники или другие друзья-неполиглоты. Даже бабушки на желтой лавочке во дворе дома Гарика не знали о них.

Их отдельное частное сумасшедшее шоссе все разгонялось. Прочая общая жизнь застыла пейзажем, тем самым, сентябрьским, осенним. Изредка выпускала радужную тонюсенькую паутинку ненужных связей или расцветала на ровном газоне бледным безвременником привязанности к чужому знакомцу, не полиглоту. Как ни хотелось другого пейзажа, иного времени, пусть даже снега и холода, как ни пугало это другое, как ни звало, осень длилась.

4

Переменилось в одночасье. Все, без всяких почти. Первым взорвался Интернет, новость о людях с уникальными способностями к языкам, способностями, которые могут передаваться довольно просто, подобно венерическому заболеванию, подхватили сайты, социальные сети, приложения и все средства массовой информации. За ночь новость облетела свет, захватывая Крайний Север и юг, загромождая слух или зрение даже самого нелюбопытного обывателя. Удивительным казалось лишь то, что за почти полных три года со времени находки сакральных предметов и открытия полиглотами дара языков никто из посторонних, кроме новых посвященных, не узнал о чуде, об инициации.

Мир оказался полностью готов к новости как катастрофе. Мир ждал ее напряженно и тихо. И мгновенно всосал подобно круглой, чуть вытянутой к полюсам губке планеты.

Посвященные обнаружились во многих странах европейского континента и обеих Америк, возможно, что и во всех, ведь ряд государств тотчас после объявления «угрозы» перешел на военное положение, иные объявили режим чрезвычайной ситуации, скрывая информацию о своих посвященных жителях. В других, довольно-таки многочисленных, странах посвящение предписывалось как желательная мера наподобие прививки от оспы или вовлечения в социальные сети. В некоторых краях посвященных выискивали и сажали на карантин, чтобы изолировать от обычных граждан. Что делали с посвященными в державах с мгновенно возникшими антиинициационными диктатурами – выяснялось. Как пузырьки в кипящем котле, во множестве возникали пророки, предвещая благоденствие и рай на земле – одни и конец света – другие. Возникали протестные движения и группы поддержки, сочувствующие и устрашившиеся, а также многочисленные неверящие, отрицающие возможность посвящения.

Известный общественный деятель и популярный в недалеком прошлом писатель Э. высказался в духе традиционных пророков.

– Это возвращение Золотого века, друзья мои! – кивал он из мониторов, и, подтверждая, поблескивали его очки в золотой оправе. – Утраченная и счастливо обретенная способность понимать любого любому. Вспомним миф о Вавилонской башне! Если бы люди говорили на одном языке, они бы выстроили башню до неба, до Бога. Стало быть, могли бы сравняться с ним. Сейчас мы можем сравняться, так будем как боги, друзья! Но мы неизмеримо богаче наших мифологических предков, потому что у нас не один язык – множество! Общность культуры – вот что ждет нас! А значит, никаких границ, все государства сольются в одну ассоциацию, умышленно не употребляю слова «союз», дабы не напоминать о печальном опыте русских друзей.

– Посвященный ли Э.? – спрашивали миллионы блогеров, но ответа не получали.

– Дорогие мои! – взволнованно поддерживала прославленная киноактриса Б. – Нас ожидает новая, лучшая формация людей! Подумайте, как это прекрасно – не уметь лгать! Я хочу сказать, как это честно – расплачиваться за ложь настоящей болью!

Вопросов о посвящении киноактрисы Б. на сайтах и форумах не задавали.

Еще один бывший популярный писатель и не менее бывший политический деятель, бодро жестикулируя короткопалыми пухлыми ручками, энергично разъяснял:

– Сомалиец или ливиец не плохи сами по себе, в своей стране. Они плохи в Париже, Лондоне и Москве. Представьте, когда окончательно падут языковые барьеры, вся активная и голодная часть населения планеты ринется в большие города. Что станет с Парижем? Во что превратятся нации без языка? Обладание всеми языками означает утрату своего собственного!

– Ретроград! Расист! Вырожденец! Спаситель! Честный и смелый воин! Подонок! – переругивались меж собой комментаторы, а модераторы сайтов не успевали чистить чаты от ненормативной лексики.

– Мутанты! Нашествие инопланетян! Экспансия! – утверждал романтически настроенный правитель одной не особенно развитой державы на границе с Центральной Европой. – Земле грозит порабощение внеземной цивилизацией, мы превратимся в лучшем случае в резервацию или перевалочную базу для НЛО.

– Нет никакого посвящения, нет дара языков! Вам запудривают мозги. Жителей земли зомбирует мировая закулиса. Включите разум, отрицайте посвящение! – многочисленные противники инициации, рядовые граждане, общественники и известные деятели культуры.

– Гражданином мира отныне может стать любой! Капитал уже не во главе угла! – наивная учительница биологии из областного центра.

– Чудовищный эксперимент американских/российских/китайских ученых! – это хором с неразличимыми в затемненной студии лицами.

– Неизвестный вирус с неизученными последствиями! – еще один хор.

– Гомонойа! Общее братство! Единый народ! – хор номер три, четыре и далее.

– Спасайтесь!

– Приобщайтесь!

– Не верьте!

На фоне общей истерии, неверия и горячечного энтузиазма не проскочило ни одного упоминания о первых, о полиглотах; о Скрижали и Стержне, о том, как начиналось и откуда возникло. Но это был вопрос времени, даже не дней – часов.

– Бежать и пересидеть первую реакцию в тихом уголке, – решил благоразумный Рыжий на полуночной просторной Лизиной кухне, где собрались полиглоты, на сей раз не только с Гариковой Дашей, но и с женой Максима. – Я организую самолет. – И принялся насвистывать начало «Волшебной флейты», где принц Тамино умоляет: «Спасите, спасите!»

– Куда? – спросила Ирина и, упреждая ответ мужа, исправилась: – Зачем?

– По всему миру одно и то же, одна и та же паника и непонимание или, напротив, нервическое воодушевление, не то, отрицание, – согласился с Ириной Максим, который Петрович. – А в Петербурге спокойнее: нас, таких посвященных, большинство. Я вам пока не говорил, но в административных и управленческих кругах...

– Надо как следует спрятать Скрижаль и Стержень, – перебила Лиза. – Может, осталось недолго...

Ее дочка, несмотря на поздний час, сидела на миниатюрном диванчике у окна и внимательно слушала, опустив руки на колени ладонями кверху. За окном, пользуясь темнотой, юркая речка Карповка пыталась смыться от Невы. Но как бы быстро, почти не петляя, ни бежала из Большой Невки, шмыгая рукавом, тут же была уловлена ее сестрой, Невкой Малой, и слита в залив, где и потерялась в толпе сестер, как Чернавка.

Ася, жена Максима Петровича, устроившаяся не вместе со всеми за столом, а чуть позади мужа, как бы во втором ряду и под его защитой, со злостью посмотрела на девочку, после на Лизу:

– Раньше надо было думать!

Ася единственная одета нарядно: длинная шелковая юбка, кружевная блузка с глубоким вырезом, так наряжаются в театр, на концерт или в ресторан. Ася – гостья. Или зритель.

– Ася, мы договорились кое о чем, – спокойно напомнил Максим, который Петрович, и жена подавила вспышку ревности (или страха?), извинилась, виновато улыбнулась, выглянув из-за мужа. Все-таки Лизина дочь на Максима совсем не походила, хоть это хорошо.

Гарик высказал, пусть довольно сумбурно, явно давно выношенную идею о создании комитета по распространению посвящения – Корпуса КРП, о пунктах инициации. Гарику казалось: стоит организовать такой комитет, возглавить его, и в дальнейшем все решится, все устроится к лучшему само собой, главное – основать базу. Даша сияла глазами, всей собою, возбужденно подпрыгивала в креслице, но держала язык за зубами, только кивала головой с многоцветной прической, выражая полное согласие. Полиглоты затихли, приготовившись возражать Максиму, который Петрович, тот не иначе как не утерпит, спросит, зачем нужен такой Корпус задним числом, когда все уже случилось. Полиглоты опекали Гарика, переживали за него: а вдруг да оплошает перед детским лицом жены Даши – и недооценили Максима: тот промолчал.

– Друзья, поехали в Куултык-Чик! – попросил Сергей. – Вернем горе Башлангыч ее вещи, Ирина давно уж предлагала. Может, в головах прояснится, в наших, имею в виду. Рыжий самолет обещает, на этом самолете и... Дурь, конечно. Но не знаю я, что делать.

Около двух часов ночи в Сети появились сообщения о первой «пограничной стене»: маленькое северное государство закрыло границы, дабы отгородиться от посвященных. Выезд остался разрешен, но въезд запретили кому бы то ни было. Даже самим гражданам северного государства, по несчастью, оказавшимся за границей этой ночью.

– Инициированных по всей России все-таки меньше, чем в отдельно взятом Питере, так мне кажется, – непонятно к чему заметил Максим Петрович. – Опять же эта вечная оглядка на Москву.

– Как они будут вычислять посвященных? – сообразила Лиза, и Ася не к месту засмеялась, а речка Карповка, убегая, всхлипнула в открытое окно. – На лбу ведь не написано. Ты, Сергей, полагаешь, если мы вернем горе, как выразился, ее «вещи» – все вернется на круги своя? Тебе-то проще, у тебя до сих пор есть выбор, ты, строго говоря, не наш, не истинный полиглот.

– Нет, – ответил Сергей, наклонившись к Лизе. – Уже нет. Уже да, если точнее. Полиглот.

Рыжий нашел силы рассмеяться:

– Угораздило, вот как? Студентка? Хорошенькая, надеюсь?

– Хуже, друзья, много хуже. – Сергей наморщил брови. – Сам по себе обратился, причем без лихорадки и недомогания, как было у вас. Утром проснулся, и – здравствуйте-пожалуйста! – учебник греческого на столе подсказал, что понимаю язык. Видимо, это стало передаваться воздушно-капельным путем, как грипп. А ведь даже из одного стакана – не будем пить из одного стакана – ни с кем из вас не пил, давно уже.

Ирина вскочила, метнулась к Сергею, обняла за шею и тотчас выбежала с отчаянным вскриком или всхлипом, не поймешь.

– Стало быть, все в порядке – все там будем! – Рыжий глядел неисправимым, но осторожным оптимистом. Он счел своим долгом сгладить странную реакцию жены.

– Помогут им в таком случае пограничные стены, жди! – Жена Максима побледнела от волнения или злости, кто ее знает.

Максим Петрович полуобернулся, взял ее за руку, поцеловал запястье, изнутри, где тонкие вены, отодвинул свой стул дальше от стола, ближе к Асе, жене.

– Вы не с той стороны ждете беды. – Сергей говорил хрипло и невнятно, словно все языки и наречия проснулись у него одновременно и теснились, мешая друг другу в узкой гортани. – Скоро на земле практически не останется нормальных обычных людей!

– Это еще почему? – удивился Рыжий.

Ирина тихонечко вернулась на свое место, к своей нетронутой именной чашке. Футболка ее была мокрой на груди – умывалась торопясь, неаккуратно. Веки распухли от непролившихся слез.

– Ну как же, язык – это сознание! Начнешь говорить на другом и думать будешь иначе, вы ведь все через это прошли. Но истинных полиглотов, нас, все же мало – пока, мы успели подготовиться, ограничить себя... Как может нормальный человек удержать столько языков, или «сознаний», в голове? Это уже ненормальность, это шизофрения. Но шизофрения – цветочки, болезнь для неподготовленных. Еще страшнее ложное чувство понимания всего. Эффект вседоступности: будем как боги. Вспомните ваш первый год посвящения! А если все люди такими же способностями обладают? Это, в свою очередь, рождает ложный тормоз: если все доступно, то и стремиться не к чему. Вот в чем опасность «будем как боги»! Вот что заведет нас в тупик, в этом – крах человеческой цивилизации.

– У тебя, Сергей, горе от ума и синдром умной Эльзы, – солидно, по-взрослому возразил старшему брату Гарик. Но изъяснялся заемными словами. – Из нас-то еще никто не рехнулся. А что касается идеи Рыжего сбежать... Пожалуй, мы с Дашей не сбежали бы, а лишь перебрались в Штаты, там проще делом заниматься, продвигать посвящение: там развитое гражданское общество, технологии... И наш Корпус КРП можно сделать всемирным, ага. Мы с Дашей за Америку. Уговорили – летим! – Но смотрел Гарик не на жену Дашу, а на Лизу.

Лиза же намазывала квадратики популярного недорогого печенья арахисовым маслом – для дочери и казалась полностью поглощенной этим занятием, как будто ужинать в третьем часу ночи было обычным делом для ребенка.

– Да, мой принц! – воскликнула Даша.

Она взирала на Гарика с обыкновенным воодушевлением, переходящим в обожание, прочие же смотрели раздумчиво. Максим-старший, который Петрович, сидел ровно, как на заседании в городской администрации, на брюках стрелочки, галстук, хотя и веселенькой расцветки, не ослаблен, стрижка со следами невесомых прикосновений хорошего парикмахера не растрепана; впечатление такое, что Максим Петрович вот-вот поднимется, в одной руке дипломат, во второй тоже что-нибудь официально-представительское, и произнесет толстым голосом: «Заседание окончено. Всем спасибо, все свободны». Но произнес Максим другое:

– Большие перемены к худшему возможны для маленьких стран. Хотя нет, не маленьких, скорее неразвитых. Такие страны примутся закрывать границы, противостоять «заразе». Ограничат в том числе доступ к Интернету, настроят свои сети. Другие, пожалуй, начнут делиться внутри себя, станут разграничивать коренных посвященных жителей – бывших «правильно говорящих» – и прибылых, мигрантов. Еще и смешанные браки запретят между коренными и мигрантами. Тут до межнациональных войн недалеко. Но развитые государства объединятся, выдержим. Большого кризиса, имею в виду – экономического, не разразится. Кризисы мегаполисов возможны, ну, удешевление рабочей силы, перенаселение, кварталы мигрантов и рост напряженности, периодические бунты нижестоящих на социальной лестнице против вышестоящих...

– Навострился излагать! – Лиза засмеялась, потянулась и дернула Максима за умеренно веселенький галстук. Ася, жена Максима, вспыхнула, явив богатство физиогномической палитры от тревожно-белого до гневно-розового. – Так понимаю, что вы с Асей остаетесь в Питере поддерживать родную экономику на местах и мировое сообщество разума в целом?

Максим Лизе улыбнулся и подмигнул, одновременно приобняв надувшуюся жену:

– Нет, детка, мы с вами! Если вы всерьез решили лететь. И с нашим принцем Гарри, а то! Хотя зачем ему эта пошлая Америка? Полетим не спасаться – просто развеяться, я ведь третий год без отпуска, Аська сердится. Давайте не станем называть это бегством, какое бегство, еще ничего не ясно. Имею в виду, ясно, что ничего страшного не произойдет. В администрации полно посвященных, я же говорил... Давайте съездим все вместе, как когда-то, на море, расслабимся, позагораем. Вот в Австралию – и далеко, и увлекательно, и посвященных там нет, если верить новостям. Я ведь еще не был ни разу, надо же! – Максим сам себе удивился – надо же, в Австралии не был! – Границы поначалу действительно могут закрыть. Скоро опомнятся, поймут, что это бессмысленно, но трудности, боюсь, возникнут. Так что имеет смысл не затягивать с Австралией.

– Ребята, летим в Испанию! – не согласился Рыжий. – Там у меня, по крайней мере, есть где жить, прикупил пару-тройку домиков на побережье. После – сами решите. Вы недооцениваете серьезности момента. Выяснят, с кого началось, ну и... Познавать народный гнев на собственной шкуре больно. О таком лучше в новостях читать. Не хочу никого пугать, но вполне может статься, что уже завтра вылететь будет невозможно. Нынче ночью и летим. Пары часов на сборы хватит?

Лизина дочь, тихонько рисовавшая что-то непонятное в планшете и, казалось, уже не слушавшая взрослых, протяжно рассмеялась:

– Смешные! – Аж слезы потекли по тугим щечкам. – Язык у вас общий, а договориться не можете! Не бойтесь, ничего вам не будет!

– Лиза, тебе не кажется, что маленькой девочке в это время положено спать? – почти умоляя, спросила Ася из-за плеча мужа, и бестактно вскрикнула Ирина:

– А если у меня родится такой же ребенок?

– Это же счастье! – снисходительно заметила всезнающая юная Даша. – У нас именно такой и родится!

– Я остаюсь. Мы с дочерью никуда не едем, – тихо ответила Лиза. Во взгляде ее, обращенном на девочку, мешались нежность и отчаяние.

Сергей вздохнул, налил себе полную рюмку водки, выпил, еще вздохнул, потер лицо ладонями, сдвинул брови, покрутил головой, оглядел друзей – по очереди. Буднично заметил:

– И я тоже. Остаюсь.

– Дурак! – закричал Рыжий, вскакивая и переливаясь к хозяйке, как всегда неуловимым движением. Встал у Лизы за спиной, схватил ее за плечи, крепко, даже жестко. – Мы уговорим ее! Уговорим Лизу! Что ты задумал?!

– Пока не знаю, – буднично ответил Сергей и отвернулся к окну: на месте ли речка Карповка.

– У них что, роман с Лизой? – отчетливым шепотом спросила Ася, и муж Максим Петрович не сдержался:

– Ты о чем-нибудь другом можешь думать, мать твою? Хоть изредка? Какой роман, идиотка?

– Нового года хочется! – тоскливо посетовала Ирина, обводя друзей жалким взором. – Елки с блестящими хрупкими шарами, мандаринов, салата оливье...

– В Новый год легче верится в то, – поддержал жену Рыжий, – что мы любим вареную морковку до запредельно высокого градуса. Иначе зачем бы добавлять ее в освященные благодарной памятью желудков оливье и заливное?

Лиза поднялась прикрыть окно, игнорируя темные жалобы Карповки, стремящейся на свободу из Невы, и все обнаружили, что Лизиной дочки уже нет на диванчике, ушла незаметно. На кухне посвежело, словно дождик прошел и швырнул в приоткрытое было окно прохладой, запахом мокрой травы. Ирина, мимоходом прикоснувшись к мужу, принялась разливать чай, у Лизы она распоряжалась, как дома. Ася в своем парадном одеянии подхватилась собирать грязные тарелки, взглядывая на хозяйку, которая и не думала помогать. Даша вовсе не заметила суеты вокруг стола, была занята Гариком. Трагическое настроение быстро сдавало позиции в пространстве данной кухни, утекало в просторную раковину, пока посудомойка разбиралась с тарелками и вилочками.

О дарах пещеры вспомнили напоследок. Максим, подтягивая бессовестно распустившийся узел галстука, традиционно привел старое предложение Сергея поместить дары в банковскую ячейку и выслушал традиционное возражение: неизвестно, как те поведут себя в «чужом» сейфе. Но сакральные вещи следует защищать надежнее, потому договорились впредь о Скрижали молчать, словно ее и не было. Со Стержнем, к сожалению, знакомы некоторые из новых посвященных, о нем условились говорить, что, дескать, пропал. Не украли, не потерян, а без затей пропал-рассосался. Как не было. И – когда их, первых посвященных, вычислят (если вычислят) – можно сказать, что получили дар языков, оттого что выкупались в труднодоступной особенной бухте и «заразились» даром в ее воде.

Последнее предложение, выдвинутое Асей, заставило рассмеяться даже Ирину, и поэтому Рыжий включил рокабилли во всю мощность своего смартфона, а кухня приплясывала.

Дары же остались на месте, другими словами – у Лизы.

Ася, вернувшись с мужем домой чуть ли не под утро, разбудила флегматичную няню, остававшуюся с детьми, вызвала ей такси, хотя та и не думала уезжать. Аккуратно разделась в просторной и нарядной ванной комнате, повертела в руках свою парадную кружевную блузку, приложила к щеке, выдохнула и разодрала кружева в клочья ногтями и зубами. Залезла под душ, тщательно отрегулировала воду до приятной температуры. Плакать она не умела даже в детстве.

Полиглоты никуда не уехали и не улетели. Словно поволновавшись и поспорив ночью на элегантной Лизиной кухне, оформленной в зеленых тонах надежды, отвели беду. Это было не только странно, но нелогично. Решение проблемы ускользало серебристой уклейкой. И жаловалась, плакала маленькая речка Карповка за окном у Лизы.

5

Простодушный прогноз Максима Петровича оправдался. Границы закрывались отдельными государствами, но число посвященных продолжало расти, пока не достигло некоторого естественного предела. Неохваченными остались труднодоступные области земли, где новые люди вовсе не появлялись. Процветала фармакология, производство и продажа обезболивающих и жаропонижающих средств достигли небывалого размаха: без определенной доли лжи прожить оказалось невозможно, и новые посвященные учились усмирять головную боль, верную спутницу даже небольшого вранья.

Поначалу на окраинах государств возникали колонии энтузиастов-переселенцев, противников дара языков, но не удержались и они. Буквально за два-три месяца после обнародования в Интернете новости о волшебных свойствах посвящения ситуация в мире изменилась. Заговор молчания уже посвященных пал с ожидаемым фейерверком последствий. Отрицающих не осталось, поверили все.

Границы не обеспечивали безопасности развитым благополучным державам от нескончаемого притока мигрантов. Оголодавшие страны «третьего – сто десятого ранга» пустели, даже диктатуры, самые жесткие и суровые, сворачивались. Крупные города успешных стран раздувались от прибывающих переселенцев, любая работа в мегаполисах ценилась на вес золота, зарплаты падали, кризис набирал силу, но до полного смятения было еще далеко. Мигранты случались и раньше, к ним начинали привыкать, прежние механизмы защиты худо-бедно работали.

А Земля не менялась, дыбилась континентами, кашляла ураганами, краснела засухами. И море оставалось прежним, главным, неверным и сулящим надежду.

– Мы не доплывем на этой лодчонке!

– Это катер!

– Мы не доплывем на этом катере, море сожрет его, как две предыдущие посудины!

– Молчи, жена! Или ты считаешь, что лучше медленно сдохнуть от голода здесь? Друг моего дяди заплатил за посвящение шлюхе-полукровке столько, сколько стоит половина перевозки по морю на катере. Столько, сколько стоит наш дом, дома наших родителей и дома всех твоих братьев вместе! Благодаря другу моего дяди теперь мы все владеем даром языков, нам нечего бояться! Не успеем приехать, сразу найдем работу; у нас будут деньги, еда, дом, безопасность. Дети научатся новым языкам сами, если же нет, посвятим их, когда придут в возраст. Денег в нашей деревне не заработать – или не знаешь? Еды нет. Дом... Жилья тоже уже нет. Так лучше погибнуть вместе, всей семьей! Но в море и сразу, а не под бомбами, не загадывая, кого заденет этот налет, а кого пощадит. Сколько можно трястись от страха, думать, когда же война докатится до деревни?

Как хороша была его жена! Даже после третьих родов стройна, горяча. Белки ее глаз отливали голубым, смуглые пальцы с продолговатыми ногтями – нежны и ловки. По утрам угольные волосы ее душно пахли медом, а по вечерам – солнцем. Своих детей он любил до странного сосущего тока в сердце, но – если что – они с женой родили бы еще. Они не пресытились за годы брака: были знакомы почти с рождения и не мыслили себя врозь.

Его откачали итальянские спасатели, он почти утонул, ныряя за женой и детьми. Не надо было менять цели, суетиться, надо было нырять за женой. Только за ней. Но пятилетняя дочка – ее копия. А нырял он плохо. Он и плавал-то не ахти.

Его спасли. Италия приняла беженцев. Некоторое время пришлось пожить в лагере для переселенцев вместе с дюжиной соотечественников, прибывших на том же катере и выловленных спасателями, и с двумя-тремя сотнями других, уже обосновавшихся в лагере. Работу он нашел быстро, хотя все говорили, что с работой плохо; незаметно сошелся с соседкой из своей деревни, у той вместе с проклятым катером утонули муж и свекор. Счастье, что она еще не рожала: дети не погибли... Уговаривал себя, что сошелся с этой женщиной временно, чтобы не сойти с ума от вины: жена ведь предупреждала, что не доплывет, а у жены тетка по матери – колдунья, дар предвидения передается по женской линии, все знают. Может, лучше было бы умереть от голода в своей деревне? Ведь не умерли бы, как-нибудь бы устроились. Это он хотел лучшего для семьи...

Итальянцев не любил сильно: зачем спасли его одного? Мутные люди, без понятия. Нет-нет, он плохо спрашивает, надо не «зачем спасли его одного», надо проще: зачем спасли? Ему же еще долго дожидаться смерти, лет сорок, а то и пятьдесят, если работа будет, деньги будут...

Проблемы с переселенцами обсуждались всесторонне и постоянно, журналисты, политики, общественные организации старались вовсю. Но толерантность сдавала позиции, сочувствие выдыхалось под давлением коренного населения, столкнувшегося с дефицитом работы, грабежами и поджогами. Жгли машины и коттеджи не свеженькие мигранты, а дети мигрантов предыдущей волны, уже обустроившиеся, также недовольные внезапно возникшей конкуренцией на рынке работы и благотворительности, а еще и разочарованные своим социальным положением, но разбираться с ходу жители мегаполисов не умели.

В некоторых странах ввели QR-коды, отдельные пошли даже на то, что решались чипировать своих граждан, пока лишь в перспективе. Межнациональные конфликты как рядовое явление некоторое время опережали эпидемии гриппа по опасности, но до войн отчего-то недотягивали, больше опасений внушали конфликты религиозные и социальные. Некоторые религиозные фанатики призывали уничтожать посвященных, в Сети появилось видео показательной казни шести инициированных, но эксперты уверили разволновавшийся мир, что это фейк. Повсеместно заводили спецподразделения по урегулированию беспорядков, увеличились численностью внутренние войска.

Отличить мигранта в стране без введенных QR-кодов от коренного жителя можно было лишь внешне. Новоявленные специалисты рассуждали о разрезе глаз, ширине лба, фактуре волос, свойственных тем или другим народам, национальностям. Но как отличить пакистанца, давно живущего в Лондоне, от только прибывшего? Даже фонологи не могли отличить коренного носителя языка от нового посвященного носителя. Демократическая Европа противилась нацистским методам определения принадлежности граждан к той или иной группе. Да, испанки и португалки в Латинской Америке перестали брить ноги, чтобы их не путали с гладкокожими мексиканками. Да, повсеместно вошли в моду ультракороткие стрижки унисекс, чтобы подчеркнуть форму черепа, ушей, носа.

Но люди упорно ждали перемен к лучшему, настроение большинства, несмотря на кризис, граничило с воодушевлением; земля словно бы застыла в ожидании счастья, а оно медлило.

Рождаемость в городах увеличивалась за счет мигрантов, условия жизни ухудшались, но тоже как-то медленно и плавно. Можно сказать, ничего особенного не происходило. Идея посвящения перестала волновать умы, у журналистов появились новые сенсации. Да и что такое общий язык, в конце концов, это меньшее достижение, чем тот же Интернет – для общей коммуникации. Что касается выдающихся способностей посвященных и тотального овладения знаниями, это не подтверждалось в массовом порядке. Допустим, стали вдруг все лучше считать или чертить, а дальше? Ведь знание языка математики не гарантировало способностей к математике, тех серьезных способностей, что обеспечивали открытия или хотя бы высокооплачиваемую работу в этой области. Многие страны взялись сокращать общеобразовательную программу, кое-где образование признавалось излишним для основной массы населения в принципе. Потеряли работу почти все переводчики и часть программистов. Но после первоначальных серьезных подвижек ничего, как казалось большинству, не менялось.

Удивительно неактивными были и поиски, откуда взялось само посвящение, от кого изначально пошла инициация овладения чужими языками. Благо ли это, счастье для всех или искушение? Кто был первым? Кто он?

Но и столь вялое расследование увенчалось успехом.

Первых посвященных, то есть группу полиглотов, вычислили. Не для того, чтобы растерзать – хотя были и такие желающие, – основой служил всего лишь информационный повод, день-два горячих сообщений и обсуждений для братии журналистов и взыскующих «свеженького» пожирателей новостей. Все же сделанного не воротишь, от способностей, если уж прошел инициацию, хотя бы и невольно, «без предупреждения», не избавишься. А тема ответственности за содеянное как нельзя лучше подходила для псевдонаивного морализаторства, позволяла ставить вопросы, ответы на которые лежали на поверхности, как дождевые черви на дороге после сильного ливня. Хорошие приемы, беспроигрышные даже для начинающих блогеров и журналистов.

6

Это стало последним совместным временем для полиглотов. Хотя не так давно они собирались у Лизы, планируя общее бегство, что не стало именно общим. И все уже было сказано, распланировано начерно. Но не исполнено.

– Я предупреждала! – впадала в истерику Ася, уже не нарядно одетая, а в джинсах, как все. Лишь Максим Петрович все так же существовал в строгом официальном костюме. – Нам надо спасаться! Знаешь, Лиза, по большому счету – это твоя вина и твоя первоначальная инициация. Ты должна обеспечить нам новую внешность, небось сама-то просчитала заранее, не зря вложила деньги и получила долю в клинике пластической хирургии, ты у нас нынче богатенькая дамочка! Надо успеть с пластической операцией – всем! Чтобы получить новые биометрические паспорта с уже иной внешностью!

– Милая моя, лучше бы ты плакала! У тебя паническая атака и... – начал Максим Петрович, но не закончил, жена перебила:

– Развод, да?

– Мы перебьемся, – быстро взглянув на Ирину, отвечал Рыжий. – Не глупи, Ася! Какие такие пластические операции? Я привязан к своему носу. Но если дело в принципе, могу уши поменять. Ирка, мне пойдут оттопыренные уши?

– Ася, думай, что говоришь-то, – встрял Гарик. – Не смей цепляться к Лизе! Никогда!

Всем невольным свидетелям очередного завуалированного признания в любви стало неловко, лишь наивная Даша продолжила:

– А мы не собираемся менять внешность! Ася, если хочешь бояться – вперед, но в одиночку! Это вообще дурь какая-то!

Сергей промолчал, он почти физически чувствовал, что общее время кончается.

– Ладно, исусики, дело ваше, – жестко заключила Ася, чудесным образом обрезав свою истерику. – Но мы с Максимом предпочитаем безопасность. У нас двое детей, в конце концов! А когда «обновимся», оформим документы и переедем куда подальше – извините, общение только в Сети! Если Интернет будет работать к тому времени.

Тем завершилась последняя совместная встреча. Уходя, Максим, который был Петровичем, оглянулся:

– Друзья, простите и прощайте, меня забирают. Муж должен отвечать за выбор.

Лиза усмехнулась, уточнила:

– За забор? – но так печально скаламбурила, что никто не поддержал ее хотя бы улыбкой, не то что смешком.

Гарри, запрокинув голову под таким неестественным углом, словно нес реальную и неудобную корону, вышел на балкон покурить. Даша подскочила – за ним, но Рыжий мягко удержал ее:

– Дашута, нынче особый вечер, пусть побудет один. Так надо.

Даша не согласилась, что так надо, но отчего-то послушалась, сидела, смотрела на оставшихся полиглотов, на Лизу. Боялась, что увидит лишнее, то, что ей не нужно, – это был иррациональный страх. И в конце концов, глядя уже на одну Лизу и только на нее, увидела, но предпочла не понять. Так было правильно, так было нужно и полезно. Так она спасала их с Гариком семью и отдельно – свою любовь.

Что-то у них с ее Гарри было не так с самого начала, что-то она угадывала неправильное. Но он был ее первым мужчиной, в смысле первым, с которым она получила удовольствие. И это не самое важное. Рядом с ним Даша чувствовала свою принадлежность общей истории. Но и это не важное. Она была нужна ему – вот важное. Потому что всю остальную случившуюся жизнь, жизнь до Гарри, происходило наоборот. Нужны были Даше: мама, папа, бабушка. Учителя-репетиторы, пусть даже Даша так не считала, на деле оказались нужными. Она была светом в окне для родителей, она была заводилой у подружек, но для ощущения света необходимо окно и солнце снаружи, для заводилы требуется хоровод согласных. Уедет Даша – у родителей останутся они сами друг для друга, у подружек появится новый кумир. А Гарри не проживет без нее, пусть он и не понимает, почему не проживет. О-о! Даша нашла слово: она опора ему. Слабая юная опора, зеленая, как Лизина кухня.

В Куултык-Чике, с этими, он был уже Гарри, а не Игорем или (тьфу!) Игорьком. Пусть предпочитает форму «Гарик», но это глупо и по-детски, она отучит мужа. Имя Гарри дала ему Лиза. Но он еще не был Принцем: короновала-то Даша – так Даша считала.

Чудо – взрослое, полноценное, а не сказочное дошкольное, – нашедшее их на горе Башлангыч, подарило иллюзию всемогущества. В начале сумасшедшей, волшебной экспедиции, изменившей не только его судьбу, но мир (а иначе было бы неправильно для чуда), Игорь растерялся, когда Лиза открыла ему объятия своих рук и коленей – зачем это она? От скуки? Из высокомерия? Да еще в соперниках занудливый прямоугольный Максим, который по жизни Петрович, а не Ромуальдович или Артурович; Петрович – самое занудно-простецкое отчество. К завершению экспедиции, к отъезду с обретенными дарами пещеры Гарик уверовал: если возможны подобные чудеса, что и сомневаться в Лизиной любви. Сразу по возвращении они поженятся (чтобы Лиза уже никуда от него не делась – но эта мысль ютилась в подсознании, хоть ютилась оглушительно ясно). Но по возвращении Лиза пропала: не отвечала на звонки, не приходила на общие собрания полиглотов. Сергей все же находил возможность повидаться с Лизой, но сколько Гарик ни просил двоюродного брата, тот не помог ему встретиться с ней.

Гарик запустил учебу, чуть не завалил сессию. Спасло чудо – не абстрактное, а их общее реальное, их общая ответственность за дары пещеры, их, полиглотов, ответственность. В разлуке с Лизой ему все стало безразлично (кроме чуда и Лизы), так безразлично, что он перестал стесняться (или бояться?) девушек. Гарик не забывал о долге полиглота, он мечтал отличиться перед друзьями, хотел увеличить число посвященных. А путь один – найти барышню и... посвятить. Он ходил, через силу, на вечеринки, на студенческие собрания, даже в ночные клубы. Но девушки не клевали на Гарика. Лишь на выпускном вечере сложилось. Барышня была «не своя», не с их курса, не из постоянных посетительниц клуба: беленькая, худенькая – похожа на Лизу, в общем. Но без Лизиной энергии и без Лизиной огненной тайны. Все же она понравилась Гарику, и почти сразу после полуночи они отправились в его комнатенку на Васильевском острове. Могли бы и не добраться: мосты разводят!

Вмешалась судьба: успели – чудом – до разведения мостов. На той – их – стороне застрял не успевший проскочить через мост продуктовый фургон, от него одуряюще вкусно пахло свежим черным хлебом.

– Хлеба хочется, – сказала барышня, и Гарик солидно обронил:

– Сейчас договорюсь, куплю.

Но хозяин фургона не взял денег, дал горячую буханку с твердой корочкой просто так. Они отломили по краюхе, ели удивительный ароматный хлеб, и Нева согласно поблескивала, мигала, гладила ладонью волны гранитные стенки набережной. Водитель наблюдал за ними из кабины, и Гарик знал, что тот улыбается.

Дома чудом не оказалось соседей: скоропостижно уехали на дачу. И чудом все сложилось после. Наверное, потому что Гарик не думал ни о чем. Наверное, потому что барышня выпила непривычно много шампанского. Потому что они ели горячий, какой не купишь в магазине, хлеб над Невой. Наверное, потому что в свете уходящей белой ночи девушка была так похожа на Лизу – на подушке Гарика. В эту ночь она называла его «мой принц».

Наутро барышня Даша не испугалась чудесного дара языков, попросила:

– Возьмете меня в полиглоты?

И Гарри – ох, как давно это было! – решил объявить на ближайшем собрании (а вдруг Лиза там появится!), что женится. Лиза не появилась, а он таки женился. И почти ни разу не пожалел. Если бы не Даша – не факт, что решился бы бороться за увеличение посвященных, не смог бы придумать их Корпус КРП.

Он полюбил свою девочку-жену как друга в первую очередь, ближе ее не было никого, никто не мог так разъяснить и сформулировать Гарику его собственные движения души. И во вторую очередь – а его не предупреждали, что бывает и вторая очередь – это удивительное открытие почти примирило Гарика с отцом и любовью того к мачехе, той же вариации второй очереди, – во вторую очередь полюбил жену как жену, в смысле женщину. Им было по-настоящему хорошо в постели. Вопрос-червоточинка порой точил его наивную Адамову физиологию: может, со всеми женщинами так? Даша была его второй женщиной – после Лизы. Но проверять с другими пока не тянуло. Жена была готова к весомым доказательствам любви двадцать четыре часа в сутки. Жаль только, что она выкрасила волосы в розовый с зеленым и перестала быть блондинкой. Это она сделала сразу после знакомства с Лизой.

Но сегодня на Лизином балконе Гарри прощался с первой судьбой. С морем у Куултык-Чика, с горой Башлангыч и перламутром Лизиной кожи, с резкими всхлипами чаек над палатками по утрам, с опытными нежными руками, с лихорадкой открытия, с любовью и экспедиционным братством. Прошлое уходило в песок, в гальку южного пляжа. Лиза никогда не будет принадлежать ему, сколько бы он ни хотел принадлежать ей. Они все, полиглоты, уже не могут быть едины, как раньше, когда, если кто-то и отсутствовал на встрече, пазл складывался. Рассыпалось неделимое. Но если так, он свободен. Надо пережить эту боль, зато они с Дашей – в ней-то он уверен – смогут заняться Корпусом. Полиглоты не поддерживали его идеи, похоже, посмеивались над ними про себя. Но полиглоты разошлись. Сегодня. Все кончено. Начинается иное все. Но где же Даша?

Словно отвечая на его немой вопрос, взъерошенная жена выскочила за ним на балкон:

– Асютища, ее превосходительство, свинтили вместе с комнатным лакеем Максимом. Асютища в ближайшее время делает себе новую морду у твоей Лизы, и они с Максимом сваливают, не говорят куда, но думаю – в Англию. Максима она точно перезагрузит с мордой лица. Рыжий с Иркой и Сергеем еще сидят. Но нам пора. Там полный тухляк. Рыжий, кстати, честно поступил, дал кредитку на двадцатку. Штук евро, а не рублей – для нашего Корпуса. Давайте, принц, нас ждут великие дела! Давайте скорее!

Но Даша, похоже, не была в нем уверена окончательно, потому перемахнула через низкие перильца балкона и легко спрыгнула, сползла по плетям девичьего винограда со второго этажа вниз – к независимости от друзей.

– Мы не уедем! – отчаянно бросил Гарри в тягучий воздух гостиной.

Лиза – она что, все это время стояла за его спиной? Она все слышала? – обняла его, но не страстно, а обидно по-родственному:

– Прощай, малыш! Дашу не обижай, ладно? Беги за ней быстрее! Если что, звони Рыжему! Кто бы мог предположить, что Рыжий станет нашей надежей-государем? – это последнее, полувопросительное, уже отвернувшись, обращаясь к Сергею и прочим. Стоп! Разве остались прочие, кроме Сергея, брата? Рыжий. Да, они, Рыжий с Ириной, все еще торчат на кухне, значит, у Лизы нет особых отношений с Сергеем. Но и это неважно!

Гарик сообразил бесповоротно: Лиза с ним не будет никогда. Надо бежать за Дашей. Надо держаться своей идеи и жены.

Прыгая мимо плетей девичьего винограда прямо на асфальт под окнами, услышал, или показалось, как Сергей вздохнул:

– Ты его погубила!

Гарик не знал, куда побежала Даша. На метро он явно опаздывал, «Петроградская» вот-вот закроется на ночь. Увидел выворачивающую из-за угла квартала маршрутку и рванул на остановку к ней – успеть бы! Жесткие листья куста у дороги хлестнули по лицу, на бегу показалось, как когда-то в другой жизни на юге: края у листьев белые – такой вот вид траура. Края белые, а середка изумрудная. И тотчас перед глазами явилась Лиза, розовая от южной жары, соблазнительно томная, сокрушительно прекрасная, грозная красотой своей, как полки под знаменами.

Лиза закрыла дверь балкона за Гариком, улыбнулась, провела ладонью перед лицом туда-сюда: дескать, все кончилось, господа! Финита ля комедия! Было чудесно, но вернемся к нашим тяготам!

– Вы преувеличиваете нашу местечковую значимость первооткрывателей для прогресса, а соответственно, и опасность, – нарушил драматическую заминку Сергей, и Рыжий согласился:

– Отчасти. Но мы уедем не потому. Ириша не рвется к светской жизни, а я хочу маленького отдельного, локального рая для нас, для семьи. Вы с Лизой всегда сможете к нам приехать, от друзей не прячемся. Не то поехали с нами? Я занялся новым, похоже, прибыльным делом, работаю над принципиально иной системой связи вне Интернета. Подозреваю, с Интернетом скоро могут возникнуть сложности. Найду и вам занятие – там конь не валялся, в этой системе связи, есть работа, будут деньги.

– Рыжий, у меня аллергия на коней, – засмеялась Лиза. – Как брошу свое? Знаешь ведь, у меня тут бизнес, а бизнес, он как велосипед, если остановится, то упадет. Останусь в Питере, бог не выдаст, свинья не съест.

– Любил бы деньги, да не знаю, как тратить, – поддержал Сергей. – Университет пока не закрывают, хотя программы сократили. Пусть мои студенты и аспиранты – а многие из них посвященные, да почти все, у них это быстро – стремительно усваивают язык философии и ее основные постулаты, но мыслить самостоятельно у них пока не получается. Вот, натаскиваю.

– Веришь, что твоим деткам философия пригодится? – изумился Рыжий, но это была эмоция на скромную публику, играл.

– Что возьмешь, душа моя, с собой? – обняла Ирину Лиза. – Какой вес самолет поднимет?

– Кошку. Ноутбук с фотографиями. Безделушки, дюжину древних виниловых пластинок и старых книг. Бабушкин плюшевый коврик и картину с пейзанкой. Чашку с жуткими розочками, тоже бабушкину, но бабушки Рыжего. У нас же нет ничего такого, старосемейного. Килограммов десять багажа максимум, вместе с кошкой. Остальное купим на новом месте, а книги и альбомы скачаем. Тебя бы взяла, хоть на плечах, как Эней, унесла бы. Но ты не захочешь...

Лиза фыркнула, напомнила, что только ее бронзовые Гермесы, скульптуры начала ХХ века, расщеперившиеся в холле центральной клиники, весят под двести кэгэ, а без Гермесов ей жизнь не мила, и подтолкнула Ирину к дверям: долгие проводы – лишние слезы.

– Лиза, Ирка, давайте без драматизма, – вмешался Рыжий, попутно давая жене подзатыльник: – Переигрываешь, милая моя! Не верю! – Обернулся к Лизе: – Она шутит. Любой вес. Любой. Ну?

Но все же они, Рыжий с Ириной, ушли. Довольно скоро. И пылко расцеловались, обнялись с Лизой и Сергеем на прощание.

– Им же ничего реально не грозит, – укорил Сергей, тщательно осматривая свою пустую именную чашку: не появился ли вдруг в ней кофе. Лиза сидела напротив, плакала, и он не мог оставить ее так.

– Им лично – нет, не грозит. Но деньгам Рыжего – еще как угрожает. Уходи, или я начну поступать неразумно.

Очень вовремя сбежал свежий кофе, забытый на плите. Запахло горечью и сажей. Лиза засуетилась, убирая. Сергей вышел вон, хотя знал, что правильнее было бы остаться. Но сил не хватило. С обретением даров время окрасилось дискретностью и потому регулярно кончалось в том или ином привычном виде.

Еще в Лизином подъезде он вызвонил такси, водитель приехал из несомненных посвященных, внешне напоминающий сомалийского пирата, даже бандана на лбу присутствовала, и долго развлекал своего пассажира беседами на философские темы. Сергея тошнило от философии.

7

Тем временем Даша бежала по бульвару – а не быстро ли я бегу, как говорилось в бородатом анекдоте, – но муж не захотел догнать ее. Он поджидал дома, предпочел метро или автобус, Даше хватило ума не выяснять почему.

– Вот мы и остались одни, без полиглотов, – сказал Гарри, едва она открыла дверь, потная и запыхавшаяся.

– Любимый, не будем нагнетать!

Даша на ходу выпила воды из-под крана, оставив одну кроссовку в прихожей, а другую на коммунальной кухне, и пошлепала в комнату, где в книжном шкафу за светло-коричневым собранием сочинений Салтыкова-Щедрина хранилась бутылка аварийного шампанского – муж любил шампанское.

– Вы с друзьями не расстались, лишь разъехались на время. Это не проблема, все скоро успокоится. Между прочим, формально меня так и не взяли в полиглоты! Терпят из вежливости! – Даша помолчала, но муж не отозвался на ее давнюю обиду.

– Зато мы, заметь, с одобрения полиглотов, можем вплотную заняться Корпусом. Рыжий намекнул, что будет пополнять счет, на эту же кредитку подбрасывать. Но мы и сами наберем денег, уже сейчас много сторонников, а то ли еще будет!

Даша, так же как муж, искренне считала, что надо лишь снять помещение для офиса, завести сайт, и дела пойдут. Они устроят пункты инициации, что-то типа маленьких хостелов, по всему миру. Деньги, безусловно, найдутся, соратников будет много, много и пожертвований. И совсем скоро на земле не останется жителей, не охваченных даром языков, ну разве в каких-нибудь медвежьих углах, в пустынях там. А когда все станут посвященными, мир сразу изменится к лучшему, ведь люди научатся понимать друг друга. Не будет войн, нищеты, воровства. Через какое-то время исчезнет наркомания, потому что – зачем, если все хорошо?

После шампанского в полутемной комнате розово-зеленые Дашины прядки незаметны: жена казалась совершенной блондинкой, и Гарри был счастлив. До четырех утра. А после подушка принялась терзать жесткой наволочкой его щеку и протерла до слез. Даша тихо спала рядом, не услышала, как муж встал и устроился у окна смотреть на листья кустов во внутреннем дворике. Те были не зеленые с белым траурным краем, а серые в сгустившейся перед рассветом темноте: фонарь во дворе не работал.

– Я сегодня ездила к нашему ветеринару за паспортом для кошки, прямо домой к нему поехала, чтобы побыстрее, чтобы в очереди в клинике не стоять, – похвасталась Ирина.

Рыжий, развалившись в кресле, деловито уточнил:

– За загранпаспортом? – Пестрая кошка резво прыгнула ему на колени, потопталась, урча, и затеяла бодаться, прищурив переливчатые глаза, почти такие же, как у хозяина. – Думаешь, без паспорта кошку не выпустят?

– Мы же не знаем, какие в Испании ветеринары, что они требуют? Пусть все будет по правилам, пусть паспорт со справками о прививках. Да ты ехидничаешь! – сообразила Ирина. Кошка фыркнула, подтверждая ее подозрение, и улеглась на груди хозяина клубочком, таращась на Ирину. – А наш ветеринар с тараканами! Мадагаскарскими. Это такие большущие тараканы, сантиметров шести. Он их разводит на корм своей игуане, ящерице. Она тоже большущая, серая в крапинку, с гребнем по всей спине, красивая по-своему. Тараканов жаль, особенно шестисантиметровых: согласись, чем тварь крупнее, тем более мы склонны наделять ее разумом. Эти тараканы размером с мышь, считай, не насекомые, а звери настоящие! Но дело в том, что они у ветеринара содержатся на вольном выпасе, в туалете. Когда ему надо задать корма игуане, идет в туалет, резко включает свет и собирает их, бедных, в контейнер, сколько надо. Представляешь, заходишь в туалет, а по кафельным стенам без конца цок-цок, как копытца! Я слышала и видела.

– Изобретатель! – восхитился Рыжий, и кошка мяукнула, подтверждая. – А соседи разделяют его энтузиазм? Они-то наверняка знают, что их молодой сосед с тараканами. Зачем же ты ездила, могла попросить его привезти паспорт к нам домой!

– Захотелось. Я в городе редко бываю. Специально поехала закоулками. Через Поцелуев мост, мимо Новой Голландии. Она сейчас совершенно новая, там все перестроили, а мы с тобой так и не видели этого. Васильевский остров чуть не по периметру объехала – прощалась. Вдруг навсегда? – Ирина оглядела знакомую обстановку, задержалась на кошке.

– Лампочка моя! Навсегда у тебя лишь моя кроткая любовь, прочее – временно и зависит от твоего желания. – Рыжий потянулся к жене, не выпуская кошку, придерживал зверька другой рукой.

– Ты опять шутишь! – Ирина отвернулась, и муж не ответил. – Помнишь, у нас все начиналось с дверей, с The Doors? А после были Лизины «Двери настежь»...

– Они и сейчас настежь, передача идет, имеет отличный рейтинг, массу рекламного времени. «Лизины» двери нынче настежь в Европу и не только, реалити-шоу покупается другими странами, как ни странно в наше сложное время. Просто ты не смотришь...

Кошка укоризненно взглянула на Ирину, широко зевнула, показав розовое нёбо, острые белые клыки, и наладилась спать на хозяине.

– Мне кажется, что сейчас двери закрываются. Наши двери сюда.

Ирина говорила спокойно, но Рыжий почувствовал опасный надрыв.

– Давным-давно, может, в пятом или четвертом классе, я где-то вычитала, что наша Земля погибнет, потому что климат изменится, и люди не смогут жить в новых условиях. Это случится нескоро, несколько тысячелетий пройдет... А Солнце погаснет через четыре миллиарда лет, но людей к тому времени уже не будет. Я напугалась. Ужасно! До бессонницы! Понимаешь... Нас, нас с тобой, наших родственников, внуков и правнуков уже не будет, наверное, через тысячелетие, но то, что люди не выживут из-за климатической катастрофы, пусть и через много лет, а Солнце еще будет светить, – это нестерпимо. Даже не то страшно, что там, среди погибших, могут быть наши потомки в десятом колене... Люди должны оставаться, остаться! Должны жить! Здесь! Но этот страх конца света – он только в юности пугает, особенно когда ночью в августе на звезды смотришь, когда видишь, что ты такой маленький, а вокруг темно. Лежишь или стоишь на полянке перед игрушечным дачным домиком, собранным из обрезков досок, наблюдаешь звездопад, понимаешь неожиданно, что наша Земля может быть ровно такой же осыпавшейся звездой... И то, что она «осыплется» через тысячи лет, все равно больно, страшно, невыносимо! Невыносимо, что для Вселенной это будет маленькое, почти незаметное событие. После, повзрослев, замечаешь, что думать об этом уже легче. А страх вовсе пропадает. Почему? Почему нам, не бог весть как повзрослевшим – по вселенскому времени это совсем-совсем немного, – делается неважно, что будет через тысячу-другую лет? Мы уже не гуманисты? Поэтому мы и не впадаем в истерику сейчас – взрослые уже? Сейчас нам лишь бы себя спасти? Свою шкуру и кошкину шкурку?

– Ирка! – позвал Рыжий, и голос его был странно невыразителен. – Ты беременна. Почему мне не сказала? Мы срочно улетаем. Никаких «еще недельку-другую».

Он аккуратно снял пеструю кошку с живота и переместил на пол. Взял жену на руки, понес в спальню – спать. Ирина подумала, что Лилька наверняка одобрительно улыбается ему сверху, а муж шептал ей на ухо что-то шутливое, почти как кошке, и гладил по голове. Как кошку.

Через два дня они улетели в Испанию, в свой новый незнакомый дом на берегу незнакомого еще моря, вместе с кошкой. «Паспорт домашнего животного» Ирина забыла на журнальном столике в гостиной. Рыжему пришлось возвращаться за ним, но ворчать он не стал.

– Максим, ты сейчас думаешь, что я делю все только на черное и белое! Но если подробно озвучу, что думаю я, ответишь, что не надо думать за других, дескать, ты можешь думать иначе. Хотя я-то знаю, именно так думаешь! Плевать! Пусть у меня все черное-белое! Пусть так думаю! Нам надо уезжать!

– Милая моя, ты злоупотребляешь использованием одного и того же глагола! Думать надо реже. – Максим, который Петрович, посмотрел жене в глаза, что нечасто случалось в последнее время. Но взгляд его был недружелюбен и неласков.

Ася поняла: другой возможности у нее не будет, а еще вспомнила, что была же у них любовь. Или нет? Она хотела сказать, что любит его, что у них сын-подросток со сложным характером и еще маленький ребенок, сыночек, обоим мальчикам нужен отец, а ей – муж. Она даже разомкнула губы и набрала воздуха в легкие, но осознание, что сейчас это не аргумент, запечатало рот. И Ася заплакала, ведь воздух из легких надо было куда-то девать, а говорить смысла не имело, муж не услышал бы. Плакать было тяжело и непривычно, но слезы странным образом приносили облегчение – словно гной выходил из нарывающего пальца. Ася вздохнула еще, чуть помедлила, послушала себя и заплакала уже от души, в полные легкие, навзрыд.

Максим растерялся: жена плакала при нем впервые. Нет-нет, женщины порой проливают слезы, он не запомнил таких эксцессов из своей жизни, но наверняка ведь уже случались. За дверью комнаты старшего сына включился и ритмично забубнил, качая кровь, какой-то рэпер, значит, Иван слышал их с Асей ругань и доступными средствами выражает протест. Ладони загорелись, словно Максим целый день что-то мастерил руками. Выскочил на лоджию, нашарил на полочке пересохшие сигареты, припасенные для гостей, которых не было уже много лет. Неловко закурил, вспоминая, как это – курить. Табак обжег горло. В незатворенную дверь лоджии сунулся проснувшийся не к месту Никитка в футболке с гномиками, удивился:

– Папа! Ты куришь? Ты знаешь, что от этого умирают?

И это оказалось уже чересчур.

Максим знал, что жена могла приврать, приукрасить, надавить – в свою пользу. Она всегда давила, это ее обычай – показать силу, подмять любым путем, камуфлируя силовое движение под женскую слабость, но после восторжествовать, оправдаться – ТЫ был неправ. Сейчас она плакала искренно. Ася открылась, явила свою истинную боязливую суть, свой страх перед грядущим и перед ним, мужем. Она боится его? Все Асины подначки с Лизой – не от вредности и мелкой злобы, а из страха потерять? Неважно: его лично или свое положение замужней женщины... Это слабость? Это слабость. А значит, выход один: нужно быть мужем, мужчиной. Если Ася хочет уехать, надо уезжать, искать варианты. Он в ответе за нее. И за Никитку с Ванькой.

У Аси давно обозначилась серьезная проблема с семьей: Максим практически идеальный муж. Честный (лучше бы не настолько, лучше бы умалчивал кое о чем), образованный, трудолюбивый. Энергичный – довольно часто (но, если Ася просит его сделать что-нибудь, энергия куда-то сдувается), он рассчитывает лишь на себя (добьется или купит). В Бога не верит, но живет по христианским правилам, точно как Левин у Льва Толстого. Жену любит в принципе, потому что – жена. И это все – внутри семьи, и в этом проблема. Потому что едва речь заходит о ситуации вне, правила Максима захлебываются чужими правилами и желаниями.

Ася была беременна Ванечкой на третьем месяце, когда началось кровотечение, не то чтобы страшное струйное, но капало. Скорая все не приезжала, не отвечала на звонки. Они с Максимом собрались на автобус – ехать всего три остановки, и муж, вежливо пропуская женщин (даже моложе Аси!), не сумел втиснуться в салон перед отправлением автобуса. Ася сама, без паспорта (со скандалом, дело обыденное) зарегистрировалась в больнице, определилась в палату. Максим привез паспорт, халат и зубную щетку через сорок минут на следующем автобусе. Но ей было смертно тоскливо и страшно одной в толчее предыдущего маршрута, и этот страх забыть не получалось, сколько бы лет ни прошло, ни наслоилось сверх той травматической поездки.

Позже – да хоть встречи с мужниными полиглотами взять – Максим нейтрально отстранялся от Аси. Нет, он соблюдал ее интересы и интересы семьи, но всегда, всегда, если не вслух, то взглядом, жестом сигнализировал: «Простите, друзья, жена-то у меня – ну, сами видите – не комильфотная».

На первых порах неправой и неправильной, по оценкам Максима, была она, Ася. После – когда родилась Лизина девочка – Максим начал намекать, опять же в компании своих полиглотов, что Никитка, сынок, отстает по развитию. Неправ стал уже сын. Никита не отставал, на самом деле он опережал сверстников. Но Максим смотрел вне семьи. Свои – семья – были виноваты-неправы-недоразвиты по определению «свои». Искаженная – без веры в Бога – христианская мораль принуждала Максима разделять неведомую вину своих родных с ним. Но, невесомая для него, эта вина и ее оценка мужем мешали Асе дышать и провоцировали на странные действия, порой на скандалы. А Максим убеждался в своей правоте: скандалит, значит, неправа. Тупик. И Ася научилась жить в тупике, характер ее испортился, но они оставались вместе, это важнее. Пусть перестали разговаривать, но Ася строго придерживалась правила: общий обед и ужин. Хотя бы два раза в сутки вместе – за трапезой.

Ася перед отъездом в Англию собиралась недолго, по меркам Аси. Меньше чем через месяц они отчалили, вот как Ася торопилась.

Полиглоты разъехались кто куда, но начали общаться чаще, чем раньше, пусть не вживую, словно их общее время боялось именно личных встреч. Они завели чат, защищенный даже чрезмерно, на том настоял Максим, который был Петровичем. Хотя сам Максим почти не участвовал в совместных беседах. Изумляло и настораживало все увеличивающееся благосостояние Рыжего. Вопросов не задавали. Но стоило вспомнить тягучую, льющуюся его повадку – чистый уссурийский тигр, каких в природе почти не осталось, – удивление покорно виляло хвостиком и сбавляло обороты.

За короткий срок Рыжий помог раскрутиться Асе, утащившей Максима, как и предполагалось, в Англию заниматься фармакологией. Ася, встав на ноги, благоразумно прервала общение с полиглотами. С тех пор Максим, который был Петровичем, и стал пропускать «сеансы»: общие совещания-посиделки в чате, как бы Лиза ни взывала к его дружеским чувствам. Рыжий помог и Лизе – уже не с салонами красоты, а с акциями клиники пластической хирургии. Но Лиза вернула долг с процентами, Рыжий осерчал. А что сердиться на Лизу – все равно что на питерскую погоду. Помирились. Рыжий – ну честное слово, чистый Савва Морозов, правда, без интереса к жене опекаемого – регулярно поддерживал Корпус Гарика, подбрасывая деньги на счет. Он же помог Гарику с Дашей перебраться в Америку, честно предупредив, что не видит для Корпуса перспектив за океаном. Но перспектив по эту сторону тоже не было, Корпус КРП являлся декоративной общественной организацией без деятельности, что понимали все, кроме руководителя и участников Корпуса.

Лишь с Сергеем у Рыжего не вышло, Сергею чем поможешь, если избрал жизнь скромную, тихую – ему это было весело.

8

Мир в задымлении привычных уже межнациональных распрей и выяснений, туземец или прошедший инициацию мигрант очередной гражданин страны, в потоке религиозных конфликтов и пожаре террористических угроз не заметил второй волны переселения – принципиальной. Специалисты, независимо от национальности и места рождения, принялись съезжаться, образовывать города-колонии по профессиональному признаку. Столицы государств не рассматривались, столицы поделили меж собой политики (местные и посвященные, затесавшиеся в местные) и не самые выдающиеся экономисты (талантливые экономисты обособились в своем городе).

Так, физики обосновались на севере Франции, биологи – в дебрях Амазонки: а кто бы сомневался? Профгорода стремительно обросли инфраструктурой, и чужие, даже посвященные, там не ходили. Как-то так складывалось, что вся обслуга городов: строители, учителя, медики, торговцы и прочие – была связана с основателями-специалистами либо родственными, либо дружескими связями. Город программистов быстрее всех стал мегаполисом, чуть ли не за полгода, но и прочие не отставали. Случались странные поселения: град астрологов, например. Но это был совсем маленький городишко, скорее пригород, придаток города астрономов. Одним из последних профпоселений явился новехонький городок гипнотизеров, он возник почему-то в Америке, во Флориде.

– Асья! – таращила ореховые глаза Мегги, управляющая аптекой. Ее узкое, клинышком, лицо казалось взволнованным более обычного. – Вы подпишете петицию против 5G-вышек? Я скинула ссылку на вашу почту. Они управляют нами посредством этих вышек, они нас программируют! У людей падает иммунитет, ухудшается здоровье, поднимается давление – от воздействия электромагнитного импульса на нейроны головного мозга! Все, кто в зоне действия вышек, начинают испытывать кислородное голодание, словно в микроволновке находятся! Гибнут пчелы и птицы! А в России тоже присутствует вредное излучение 5G-вышек?

– Кто эти загадочные «они»? – Ася смотрела на свою управляющую с оторопью, ей казалось, что в образованной Англии не бывает суеверных страхов.

– Тайный синдикат, мировые правители, – охотно поделилась Мегги, подняла ухоженный, но не накрашенный указательный палец, указывая на потолок. – Им-то не страшно излучение, они давно себе подземные города понастроили!

Ася подавила улыбку:

– Послушайте, дорогая! Об излучении микроволновой печи... Вы же не боитесь своей микроволновки?

– Но я же в нее голову не сую, – резонно возразила Мегги, энергично тряся каштановыми кудрями.

Ася не продолжила беседу, у нее свои печали, помимо бизнеса и суеверий: английский старшего сына оказался не так хорош, как она надеялась. Иван – непосвященный (еще чего не хватало! сущий ребенок ведь по разуму!), а языковая свобода родителей Ваньку раздражала, потому он дома принципиально общался только на русском, не заботясь о будущем в новой стране. В колледже над ним посмеивались, он злился, и Ася беспокоилась, сумеет ли Иван завести достойных друзей.

Городок гипнотизеров растревожил Мегги сильнее, чем 5G-вышки. Она пыталась уверить свою непонятливую русскую работодательницу, совершенно, к слову сказать, не умеющую одеться, с точки зрения Мегги (серьги с бриллиантами с утра, подумать только! Утром бриллианты уместны разве в помолвочном кольце), пыталась уверить в опасности гипнотизеров.

Те, по словам Мегги, действовали в интересах мирового правительства и наводили гипноз, который действовал эффективнее 5G-излучения. Не зря же в одном месте собрались: усилить воздействие на умы. Начнут с Америки, после научатся гипнотизировать через океан, и все, прости-прощай свобода и демократия, все население станет рабами или еще хуже: роботами, а может, вовсе недозародышами-недолюдьми, как в фильме «Матрица». И никакого чипирования не нужно! А ведь еще есть угроза терроризма. Террористы могут затесаться к гипнотизерам, сейчас выучить язык не проблема, значит, язык гипноза – тоже, вот они туда затешутся и устроят ядерный взрыв такой направленности, чтобы осталась только их страна, и они будут владыками мира. Не секрет, при всей толерантности Мегги, к слову сказать, что в некоторых странах оседают маргиналы, те страны как специально для этого созданы. Почему? Потому что язык у них такой. Ведь образ мыслей и человеческие качества зависят от языка, об этом еще Умберто Эко писал. Мегги знает, об Умберто Эко и его философии часто и подробно рассказывают на каналах, посвященных культуре. А Мегги «повышает свое самообразование», регулярно смотрит и слушает образовательные программы! Так вот! Порядочные люди уезжают из стран с преобладающе маргинальным населением или их, порядочных, убивают там местные власти. Такие страны надо обносить пограничной стеной и никого не выпускать наружу – при всей толерантности Мегги! А террористы-гипнотизеры очень даже воспользуются ситуацией, своего не упустят.

Ася не смогла разубедить свою управляющую. Хуже того, некоторые мысли Мегги показались ей здравыми, но посоветоваться не с кем: с мужем они почти не разговаривали, а с его полиглотами Асе не по пути.

Некстати вспомнилась история известного ученого из такой вот «дурной», по выражению Мегги, страны: он пытался переехать в город по специальности, его ожидаемо не выпустили. Неделю-две об этом ученом ничего не было слышно, журналисты, в том числе независимые, уже намекали о расстреле или удушении и готовили некрологи. Но через краткое время ученый объявился. Не где-нибудь, а в составе Совета министров страны, обвиняемой прочими в пропаганде терроризма и подготовке боевиков. Он сам не стал террористом, разумеется! Но с воодушевлением принял и взялся продвигать политику своего государства. Большинство мировых коллег-ученых отреклось от него, но были и такие, что пытались оправдать и поддержать. С некоторыми он продолжал переписываться, но даже отсталый почтовый сервер понимал, что письма читает не один получатель, а, по крайней мере, дюжина проверяющих.

Чтобы не думать об этом и не расстраиваться, Ася еще активнее занялась делами, подчас забывая даже о детях. Жизнь в Англии оказалась не такой комфортной, как мнилось из дома в Петербурге, но потихоньку налаживалась.

В этом Ася была не одинока.

Жизнь почти налаживалась – повсеместно. Почти становилась обычной. Свойство любого живого организма – приспосабливаться. И люди приспособились к инициации, никаких последствий при ней больше не возникало: ни повышения температуры, ни даже легкого недомогания. Исчезла головная боль, сопровождавшая ложь, лгать стали свободно, как прежде. Дар языков мутировал, как вирус, не мучая новых своих носителей в стремлении расселиться шире. Мир переварил чудо, не слишком изменившись, быстро привыкнув к нему и фактически занеся в ряд достижений научно-технического прогресса.

Ну какое чудо, скажите на милость! Электронный переводчик существовал до этого, его изобрели много раньше. Не чудо, а своеобразная языковая вакцина, всего и делов! Какая разница, кто стоял у истоков дара языков? О первооткрывателях вечно врут, каждая страна норовит объявить первооткрывателем своего гражданина. Так было с «чудом» радио и телевидения, с «чудом» летательных и прочих аппаратов, этих чудес у человечества вагон и маленькая тележка, с каждым годом все чаще и чаще чудеса случаются.

Посвященные переставали считаться опасными даже в государствах со строгим укладом, границы открывались, общий Интернет возвращался к покрытию всей земли без локальных сетей страны А. и объединенных государств Б. Переводчики «отдыхали», туда им и дорога, чтобы не воображали особенно.

Чудо усвоилось миром, переварилось и рассосалось.

1

Катя

Катя выглядела странно. Если бы не необычные прозрачные глаза, возможно, Лиза и не узнала бы ее. От стильной «стервы» остались лишь глаза, которые и в стародавние времена мешали образу. Катя обрезала чудесные натуральные рыжевато-русые тугие локоны – как и Лиза свои белокурые. Не в том дело. Куда девалась ухоженность, матовая кожа, аккуратный маникюр, брендовая одежка? Худая женщина неопределенного возраста, без королевской осанки, невзрачная, невнятно одетая, но с воспаленным горящим взором стояла в холле. Кристина, главный менеджер салона, извиняясь, лепетала:

– Лиза, эта дама сослалась на ваше давнее знакомство, никаких сил не было ее остановить, простите!

Лиза, едва увидела Катю, тотчас поняла, что никаких сил действительно не хватило бы. У Кристины, во всяком случае. Катя пылала, ее жар плыл в жидком воздухе холла, пожирая скудное прохладное, обдуваемое кондиционером, пространство.

– Какими судьбами? Рада тебя видеть! – и уже менеджеру: – Нам чай-кофе в приемную!

– Коньяку! – не попросила, а просто сказала посетительница.

Лиза усмехнулась, Кристина побежала исполнять.

– Ушла все-таки с реалити-шоу, – не тратя времени на вступительные речи, констатировала Лиза. – Неужели устала? Знаешь, не перестаю удивляться, что шоу продолжается, несмотря на все пертурбации. Недавно специально поинтересовалась: идет, как и раньше, с теми же темами и обсуждениями, словно ничего в мире не изменилось. Нет, транслируется не как раньше, сейчас у них много больше эфирного времени. Вот уж реально, оплот незыблемый – это шоу! Удивительно, что другие страны купили нашу передачу... Ко мне зачем? По делу или так? Хотя что это я, конечно, по делу. Не обижайся, я нежно к тебе отношусь, но давай сразу определимся.

– Лиза, а ты ведь так ничего и не поняла с «Дверями настежь», – скривила рот гостья. – Хотя неглупая, и азарт у тебя был. Кстати, В. пытался уйти за тобой...

– Знаю, – перебила Лиза. – Но ведущие не дали, а у В. решительности не хватило. Он слал эсэмэски, умолял меня вернуться, гарантировал, что деньги обещают, что надо потерпеть. Но гарантия и обещание – дистанции огромного размера. Не мои это варианты. Забанила В. в соцсетях почти сразу, как ушла из передачи, и внесла его номер в черный список в смартфоне после очередного нелепого сообщения.

– О том и говорю, что ты не поняла сути. Ведущие провоцируют участников не от ума или злости, их направляют редакторы. А редакторов – продюсеры. Неужели не помнишь, что ведущие всегда с гарнитурой в ухе? Чтобы слышать подсказки, чтобы знать, куда тему направлять и что говорить на общих разборах, что спрашивать у нас. Ведущие тоже люди подневольные. Они травят участников, а их, ведущих, в хвост и гриву – вышестоящие. Треплют так, что тебе и не снилось.

– Катя, давай не на уровне учебников, ладно? Зачем пришла-то? Неужели о якобы онлайн-трансляциях поговорить?

– Не рада ты мне, не рада. Даже о своих подругах не спрашиваешь.

Катя провокационно замолчала, но Лиза не поддалась, сидела, словно воды в рот набрала. Соленой морской воды, омывающей гору Башлангыч. Ждала, равнодушно помешивая ложечкой в чашке с кофе, куда так и не положила сахар. Переговорное устройство бодро заиграло фокстрот из «Дживса и Вустера», Лиза сняла трубку, попросила:

– Кристина, я занята, думаю, на полчаса. Пока не соединяй ни с кем, если не срочно.

Катя словно не услышала, продолжила свое.

– Ты не смотрела программу после своего ухода, – опять не спрашивала, утверждала. – Остались в основном «актеры», которые навострились играть свою жизнь, как роль: сходятся, женятся внутри роли. Даже детей рожают: за это хорошо платят. И все планируют выбиться в люди в вымечтанном ими шоу-бизнесе. Вот к людям в людскую их и отправляют. А со мной случилась беда. Смеяться будешь – влюбилась, с Артемом из-за этого разошлась, хотя он был терпеливым «актером» и умел подыгрывать. Спросишь, в кого? – Помолчала, но Лиза не заинтересовалась, и Катя продолжила: – Ты его видела – Владимир из Макдании.

– Он же по-русски с акцентом говорил, правда, это еще в те времена, до посвящения... – начала было снобствовать Лиза, но тотчас все поняла.

Владимира из телешоу она помнила прекрасно, слишком он напоминал персонажа из полудетской жизни. На третьем курсе Лиза вместе с сокурсниками отправилась «по желанию», без которого было не получить зачет по практике, в поездку по Ленинградской и Псковской областям. Они ездили по деревням собирать фольклор у носителей языка – по-человечески это значило записывать за старушками частушки и прибаутки, большей частью известные или перелицованные из классических, но порой встречались подлинные, настоящие, с внедрением в язык. Это была хорошая работа, интересная и веселая. Увы, для зачета требовалось еще налаживание контактов с местными творческими самодеятельными коллективами и школами. Опять же, если по-человечески – посещение местных литературных объединений при библиотеках и домах культуры (как ни странно, кое-где такие сохранились) и беседы с детьми на уроках литературы.

Лизину группу привезли на допотопном автобусе в очередной поселок рано утром, к первому уроку в местной школе. Ночевали в том же автобусе, скрючившись на сиденьях, не снимая даже обувь, умывались кое-как, завтракали в той же школе: пшенная каша с куском хлеба, молочный коржик и чай. Детей Лиза боялась и не знала, как с ними разговаривать, с детьми не работали те законы общения, к которым она привыкла. «Творческий» урок Лиза провела с грехом пополам, большая часть пришлась именно на грех, так как она все время срывалась и вещала не по делу. Дети не скучали, они откровенно забавлялись над будущей учительницей. Часто это было остроумно, дети думали быстрее, чем она. Как раз тогда Лиза поняла, что избрала не ту специальность и надо кончать с этим балаганом. Но в тот момент выхода не было, следовало отрабатывать получение зачета. Урок кончился, Лиза помчалась в туалет пить воду из-под крана и выпила почти всю.

После школы их группу незамедлительно потащили в поселковую библиотеку, пешком, за четыре километра. Лиза мечтала о прохладной ванне с душистым мылом или хотя бы о сносном душе. Но в библиотеке их ожидало ЛИТО, областное литературное объединение. Участники ЛИТО принялись читать свои стихи и рассказы, взялись за дело основательно и надолго. Один симпатичный человек обнаружился сразу: он все время молчал. И в пол глядел вдохновенно (после он подарил Лизе рукописную подборку стихотворений). Самого же активного местного интеллигента в камуфляжке, вероятно главного поэта или прозаика ЛИТО, Лиза испугалась так, что почувствовала внутри себя неудержимое стремление к свободе всей воды, выпитой ею в школьном туалете. Главный литератор яростно ударял кулаком в ладонь другой руки и в такт ударам уверял, что в литературу надо пробиваться самому. Рассказал, не хвастаясь, между делом, для справки гостям, как прорвался к известному университетскому профессору с мировым именем, причем ясно было, что профессор у него в этом самом кулаке, и заставил того отредактировать поэму. На месте профессора Лиза бы не только отредактировала, но и издала опус камуфляжника за свой счет. И премию бы от себя вручила. Страшно потому что.

Вот этот вот камуфляжник и напомнил ей Владимира из Макдании. Или наоборот? С активными членами сообществ проблема: не сообразишь, кто кого напоминает... Но ощущение беды, даже катастрофы пред лицом камуфляжника отпечаталось тогда в ее душе четко, как оттиск на податливом сургуче под властной бронзой.

После библиотеки и ЛИТО их повлекли в местный краеведческий музей. А Лиза с группой еще не была в гостинице после ночевки в автобусе, так с вещами и таскалась. Директриса музея, ужасающая дама в розовом костюме, лет шестидесяти пяти на вид, принялась окучивать Лизу, вероятно, приняв ее за главную. Зажатая в угол между прялкой и чучелом граммофона, Лиза сдалась и сообщила ей номер своего телефона.

– Вы должны мне сказать, – заявила директриса, – стоит ли мне писать дальше. – И вручила свой сборник стихов, не рукописный, а изданный за счет музея типографским способом.

И началась метель. И случилась пурга. А дальше – счастье и свобода, их перебросили в Тихвин, где работы с местными «творческими» не нашлось. Все хорошо было в Тихвине, и все занимались своим делом. Прекрасный город!

Все поняла Лиза:

– Тебе нужна инициация для Владимира? Нет проблем, в любом моем салоне пройдет, даже скидку сделаю! Будет на всех языках болтать без акцента.

К тому, что произошло затем, Лиза оказалась совершенно не готова. Катя, самоуверенная, самодостаточная некогда, сильно исхудавшая Катя выпала из офисного кресла на пол, поползла к ней по ламинату хрупкими коленками, обтянутыми сильно поношенными джинсами:

– Нет! Не Владимиру! Но помоги!

Лиза растерялась до тошноты. Катя тем временем проползла на коленях разделяющие их полтора метра и цепко обхватила ее за щиколотки, клонясь стриженой головой к ламинату с фактурой небеленого дуба.

– Не дури! – взмолилась Лиза. – Что за страсти! Сядь немедленно в кресло!

Катины речи ей не понравились, Катины речи были сбивчивы и провокационны – ну, этот накал они на реалити-шоу проходили, – но порядок слов, сочетание звуков и даже паузы рождали смысл, который был откровенно опасен, много опаснее тех конфликтов, выстроенных по законам и правилам телеигры.

Выяснилось, что Катя, а это значит, и другие, знала об инициации и Стержне больше, чем Лизе хотелось бы. Катя хотела больше, чем Лиза согласна была дать. Катя просила об особой инициации. Не для себя (это Лиза могла бы понять) и не для своего любовника. Она просила для брата своего любовника.

2

Отношения у Лизы с памятью своеобразные. Хорошо помнила: она плачет от души и от безысходности, а кудрявая Катя заваривает ей чай на общей кухне (под камерами шоу «подглядывания»); мимолетные поглаживания по плечу, незаметные камерам, а она опять плачет; плачет, а Катя смеется на камеру:

– Эмоции и скандалы приветствуют, но дополнительно не оплачивают!

Помнила хорошо, как Катя молчала на общем разборе, не топила, не закапывала, но все же проголосовала против нее – это воспоминание куталось в особые кавычки, денежные. Ясно, всяк за себя, за неплохой доход – без обид.

Катя, гордая, на коленях? С невероятной историей о неземной любви к партнеру по проекту? Нет, не бывает. Но бывшая приятельница настаивала, наслаивала подробности. Умоляла – это неприятнее всего. Лиза собралась с духом: выгнать просительницу! Настолько странным и отвратительным казалось ей Катино нелепое поведение, а вежливости Лиза давно отучилась. Но Катя пробилась-таки, достучалась безотказным способом.

– Мой Володя инициирован, и я тоже – давно уже. Полагаю, доказывать нет смысла. Но его брат, Глеб... Он гений. Клянусь тебе! Его же на реалити-шоу взяли вне конкурса. Он должен пройти инициацию в максимальной близости к истоку. Через меня, через Володю не получится – это все испорченный телефон, через десятые руки, не так сильно подействует. Помоги ТЫ! Ведь ты первая... Глеб глухонемой от рождения. Свой макданский язык по губам считывает, все понимает, и не догадаешься, что глухой. Но у них в семье – неспособность к языкам... А Глебу особенно трудно с его инвалидностью!

Получалось нехорошо, совсем скверно получалось. То ли Катерина прослышала о сакральных вещах – откуда? – то ли на пушку брала и хотела инициации от Лизы. Откуда узнала, что Лиза – первая? В любом случае нехорошо.

Рамка дверного проема изящно заключила в себя оторопевшую Кристину с подносиком, уставленным чашечками, розетками с лимоном и медом и двумя рюмками коньяка. Фарфор задребезжал, но Кристина справилась с удивлением, удержала поднос и нейтрально спросила, не глядя на Катю на полу:

– Что-нибудь еще принести?

Лиза очнулась, пересела на кресло к кофейному столику, попросила не беспокоить их и не беспокоиться. Кристина вышла, демонстрируя стройной шеей и чуть напряженной спиной полное понимание ситуации: ничего особенного, встретились старые подруги. Но все же заметила, исчезая за дверью:

– Я в холле.

Лиза улыбнулась, похлопала рукой по соседнему креслу, словно подзывая домашнего питомца:

– Располагайся, Катя!

Катерина выпила коньяк в два глотка. Лиза тянула кофе и не спешила с вопросами. Сегодняшняя Катя была слабее и хитрее той, в «Дверях настежь». Сегодняшняя Катя не выдержала паузы:

– Лиза, ты знаешь, что Ольга вышла замуж за В. и родила от него? Сейчас они на проекте всей семьей и уходить не планируют: зарплата-то на семью, включая ребеночка, чуть не пол-лимона! В. уже дважды лежал в больничке с нервами, ты бы его точно не узнала: трясется, а как растолстел, прямо-таки дабл вэ. Наша бедная Эллинька нашла покровителя, богатенького, с пожилой женой. Тот купил Элле квартиру в Москве и обеспечивает их с ребенком. У ребенка няня. Хотя я до сих пор не уверена, что это ребенок Эллы, а не ее сестры или другой родственницы... Эллинька месяц через месяц на море летает, в Москве ей холодно. Евгений после Эллы ни с кем не сошелся; едва не загнулся от передоза: он сильно съехал и подсел на тяжелые наркотики, когда его выгнали с реалити-шоу за драки. Редакторов на программе сменили, и новые редакторы драки не одобряли, стало потише, поблагостнее: зрители возмущались потасовками. Но поначалу стало меньше денег, без драк эфир проседает, интерес упал. Нынче Евгений подле обеспеченных старух отирается, но подолгу не задерживается ни у одной, из-за наркоты. Сейчас у продюсера иные требования, особенно в цене актерское мастерство, умение разыграть скандал или романтическую сценку, говорила уже. Нет тех искренних истерик, народ к шоу относится профессиональнее, как к нормальной работе. Состав, считай, весь поменялся, даже операторы, не то что участники. Но мы, старенькие, поддерживаем контакты уже вне проекта. Глеб-то на проекте остался, а мы с Володей в Питере осели, я бухгалтером на двух...

– В чем гениальность брата твоего бойфренда? Глеба, правильно? – перебила Лиза.

– Он пророк, – машинально ответила Катя. – Что? Имею в виду, что мы его дома так называем, и не сказать, что в шутку. Он реально будущее предвидит. Если бы не его особенность – никогда не назову это увечьем! – был бы выдающимся политиком. Но у нас глухонемому трудно пробиться.

Катя заблестела глазами, выпрямилась в кресле, а голос ее, напротив, съежился, стал глуше и с какими-то механическими модуляциями.

Лиза с веселым изумлением уставилась на приятельницу:

– Ты в кого влюбилась-то? Во Владимира или все-таки в Глеба?

Катя снова сникла, сжала колени, руки, помолчала.

– Мы просто живем вместе, в смысле вместе квартиру снимаем, семья же. В смысле Глеб приезжает к нам, когда отпускают на шоу. Лиза, давай я вас познакомлю? Позволь, хотя бы с Володей к тебе приду. Пожалуйста! Он скоро уедет далеко и надолго, а когда все устроится и наши планы воплотятся, мы тебя не забудем, слово даю! К делу привлечем. Отблагодарим. Ты не будешь разочарована.

Лиза не спросила, зачем приходить к ней с Володей, что именно устроится, чем ее отблагодарят. Вид Катерины, ее речь и неестественные манеры вызывали тревогу, даже страх. Лиза обещала позвонить и, сославшись на дела, выпроводила давнюю знакомую. Тревога не отпускала, раскручиваясь, звенела и бежала по позвоночнику. Что-то было не так, помимо того, что Катя намекала на особую инициацию.

Бедная Элла отыскалась в соцсетях с первого клика, вот она как раз не изменилась: такая же маленькая, худенькая, несчастная и хорошенькая, рука тянется погладить по голове, невыносимо хочется подбодрить и утешить бедняжку. Только одета Элла значительно лучше, чем во времена условно прямых эфиров.

На сообщение во «ВКонтакте» Элла откликнулась немедленно, перезвонила, доложила с жалостными интонациями, что сейчас зависла на Бали и погода у них там, как и следовало ожидать, ужасная: на Бали такое случается в сезон дождей. Заняться нечем, кроме составления обеденного меню, скучно ужасно, по ребенку ужасно тоскует: как он там с няней, не родная мать все же! А друг Эллы, тот, что ей «помогает», вечно ужас как занят, она не жалуется, не хнычет и терпит, но друг не уделяет ей достаточного внимания. Все неважно, одним словом, ведь деньги для Эллы – не главное. Но поговорить с Лизой она все-таки рада. Инициация, да, изменила жизнь, но ждали большего, особого счастья новые знания Элле не принесли. Реалити-шоу «Двери настежь» вспоминает часто: ужасно было тяжело, особенно с Евгением в паре, но зато интересно! А сейчас что? Тоска, безысходность, бездеятельность.

Четверть часа Лиза терпела перечень Эллиного ужасного и поддакивала, расслабившись: ни одного вопроса о ее делах Элла не задала. Когда же зашла речь о «доблестях, о подвигах, о славе», Лиза упомянула, что виделась с Катей, и та сильно изменилась. Известие Эллу не заинтересовало, она лениво ответила, что шоу всех меняет и большинство не в лучшую сторону. Так что и общаться-то, кроме как в клубах, с бывшими коллегами, они же пищевые конкуренты, незачем, но большинство причастных все же общается, дурачки. Некоторые выбывшие участники даже жилье вместе снимают до сих пор. Ее зовут в гости, в клубы... Эта тема не казалась слишком интересной Элле, она норовила углубиться в живописание ужасов обслуживания апартаментов на Бали, но Лиза успела вставить вопрос о Катином друге.

– Володя? – жалобно мяукнула Элла. – Ах, Володя! – Она неожиданно приободрилась. – Гипнотизер, да. Он такое умел, такое заставлял испытать в койке, закачаешься! Одним гипнозом, никакой физики, клянусь! То есть никакой особенной физики-техники. Он же себе целый гарем завел на шоу, и Катя не пикнула, с ее-то гонором! Но случилась мутная история с ведущей Лерой, помнишь Леру? Он пытался ту загипнотизировать, что ли, с бонусами для себя, а ведущие ведь себе не хозяева, вот продюсеры его и вычистили. Катя за ним ушла из проекта, хотя он не больно-то горел к ней. Ведущую вскоре уволили, прокололась на чем-то, но я не вдавалась, у меня вечно своих проблем выше крыши. Наши говорят, Катерина Володю и содержит сейчас. Брат Володи? Глеб? Не знаю про брата, разве всех упомнишь. У них там, на юге, много родни.

Лиза вспомнила давний разговор с Ириной, ленивый разговор, противоречащий нынешним сведениям.

– Знаешь, почему ты ушла из «Дверей настежь»? – Ирина сидела на полу, прислонившись к дивану, привычно теребя смоляную прядь. Она в последний раз была у Лизы на съемной квартире, но тогда они об этом еще не знали. И Лиза не догадывалась, что вместо уютной, хоть и чужой, тесной квартирки скоро обретет свою, просторную. И привнести уют в этот новый объемный и холодный воздух окажется сложнее, чем обустроить скромную студию.

– Конечно, знаю, – засмеялась Лиза. – Или у тебя своя теория?

Оплывали свечи на журнальном столике, недопитый кофе остыл в маленькой чашке. Лиза понимала, что Ирина ускользает, что все-таки Рыжий, а не она, Лиза, главное для Ирки, но это жизнь, и пусть детка будет счастлива. У Лизы пока не получалось.

– Это не теория, это правда. – Ирина оживилась. – Противно, да, потому что врут, потому что играют в чувства. Но это не всё!

Лиза перекатилась на бок на низком диване, протянула тонкую руку, взяла чашку с холодным кофе, выпила без всякого желания. Опять легла глазами в потолок.

– А что «всё»?

– Ты поняла, почему на шоу принята такая примитивная речь?

– Такая уж и примитивная! А в жизни мы все больше высоким стилем изъясняемся!

– Нет! На шоу говорят подчеркнуто примитивно, это закладывается вашей администрацией или не знаю уж кем. – Ирина начала горячиться, дергала прядь сильнее, словно хотела вырвать ее. – Потому что вызвать отклик у аудитории можно только так! Примитивной речью!

– Не то чтобы у тебя случился приступ высокомерия? – Лиза даже удивилась, привстала на локтях, оглядела подругу.

– Только так! – упрямо повторила Ирина. – Политика продюсеров телеканала предполагает запрет на сложное, нельзя ударяться в интеллектуальные рассуждения! Все ваши разборки с чувствами, отношениями – это отвлечение! А на самом деле примитивным изложением, усеченной речью с запиканной звукооператором нецензурщиной, понятной большинству именно по умолчанию, можно проводить всякие мысли, идеи, которые закладывают администраторам проекта спонсоры. А спонсоры зависят от идей свыше, от внутренней политики. Так формируется «глас народа», так происходит оболванивание, и вот это действительно беда.

Лиза не решила для себя, чьи это мысли: Рыжего или все же Ирины, – но на всякий случай промолчала, допила кофе из второй чашечки, тоже остывший. Теорий на свете пруд пруди, а близкая подруга у нее одна, не спорить же с ней из-за неважных вещей! Немножечко жаль, что уже не Лиза – гуру для Ирки... Но что-то есть в этой ее по-детски нахальной теории.

3

Ася врывалась, как сухой ветер: сметало бумажные счета со столов, домработницу и няню в голубом передничке прибивало к стене гостиной, пятнистых длинноухих собак задувало под кресла и диваны. Асины краснокирпичные льняные широкие брюки, казалось, вспыхивали во всех комнатах одновременно. Лишь маленький Никитка бесстрашно бежал навстречу, нагнув голову, словно бодая этот ветер. Ася подхватывала сына на руки, быстро целовала, оборачиваясь:

– Договор на поставку в детскую больницу оформлен? Не подпишу без предоплаты!

Неслась дальше. Секретарь и управляющий ее новенькой, но уже крупной фирмы по разработке и производству обезболивающих препаратов замирали на пороге веранды. Дальше – сад, дальше запретная территория. У чахлых, несмотря на старания садовника, кустов форзиции с длинными ломкими ветвями Ася тормозила, переступая с ноги на ногу, фыркала:

– Так и чухаешься с утра?

В плетеном гамаке под скупой неверной тенью кустов – Максим, бывший Петрович. Борода, отросший животик, избыточно темный загар и выгоревшие шорты, несколько скомканных пивных жестянок на земле.

– Милая моя, ты закрываешь мне солнце.

– Диоген фигов! – плевалась Ася, но – время, время! – мчалась назад через анфиладу комнат и дальше, к работе, к жизни и прибыли, а Никитка спрашивал няню:

– Что такое диоген?

– Не знаю, козленок, – отвечала улыбчивая няня – по рождению филиппинка, – что-то из ваших русских сказок, наверное. Братик Иван приедет на каникулы из колледжа, спросишь у него. Только отца не беспокой, а то нам от хозяйки попадет.

Никитка смеялся и шел прямиком к отцу. Максим ненадолго пробуждался для сына, выпрастывал ноги из частой сетки гамака, опирался о землю, но няня уже забирала мальчика обедать или купаться в бассейне. Режим у Никитки был весьма строгим.

Расчетливое английское солнце выдавало Максиму, бывшему в России Петровичем, кредит последними вечерними лучами, полируя его трудоемкий ежедневный загар. Кольца креплений гамака скрипели то яростно, то лениво.

Дом под красной и остренькой крышей стоял у самой воды. Его белые стены так охотно впитывали солнце, что на них было тяжело смотреть: слепило глаза. Море звенело мелкими ракушками на берегу, сверкало и тоже утомляло взгляд. Узкая полоска светлого песка с мелкими плоскими, а еще длинными, закрученными спиралью ракушками между домом и морем раскалялась: не ступишь босой ногой. Разве под огромным зеленым зонтом, отбрасывающим нежную тень на плетеное кресло из ротанга и столик с ноутбуком. Солнце в Испании грешило расточительностью, а дождей не было вовсе.

– Максим Петрович опять вне сети, – пожаловалась вслух Ирина. – Ни с кем не хочет разговаривать. Наверное, вместе с официальным костюмом избавился и от себя прежнего. Надо было Максиму с нашим Гариком в Америку ехать: был бы ему и кабинет, и галстук. Бункер у Максима, да, вне сомнения! Интересно, бункер в Англии безопаснее бункера в Америке? Или в Австралии? Ладно, не слушай меня – глупости болтаю. С Гариком нынче тоже не поговоришь – занят по уши. Корпус посвященных у него, заседают, спорят, о чем только? Нет, правда, зря Максим откололся, что-то с ним не так... Не понимаю уже – что там у Гарри с Дашей: секта или всемирно-народное ополчение. Вроде бы собирались из Америки в Москву перебраться... Или уже переехали? Движения, передвижения...

Маленький буро-зеленый краб бежал по дуге тени от зонта, не переходя ее границу, у краба тоже были дела, он спешил. Важное бессмысленное дело: бежать по дуге, внутри тени, не выходя на свет. Ирина заметила краба, засмеялась, вытолкнула его ногой наружу, и краб так же деловито пополз к воде боком, осчастливленный новой целью.

– Сергей меня не замечает, как истинный философ, не удивлюсь, если не помнит, как зовут... С Асей-Дашей общаться и вовсе гиблое дело! Не любят меня жены!

Ирина посмотрелась в темный экран смартфона, как в зеркало: губы потрескались от соленого ветра, под глазами легкие тени, посеченные пряди волос заправлены за уши, а в целом потери невелики, не так уж она плохо выглядит, «сойдет для сельской местности», как они говорили давно, в иной, понятной, жизни.

– Рыжего никогда нет дома: деньги зарабатывает. В особо крупных размерах. Одна Лиза-Лиса у меня осталась. Не лиса уже, другой какой-то зверь. Подопытный, вероятно. Я теперь тоже подопытный зверек... Извини, маленький, это очень дурацкая шутка!

Ирина погладила себя по выпуклому животу круговым движением: посолонь – по солнцу.

– Лиза дочку оттуда привезла, из Куултык-Чика. Ася до сих пор ревнует, сомневается, не Максимова ли дочка. Дурочка Ася, она же видела эту девочку... Гарик наш как-то ляпнул при всех, как мысли мои подслушал, – это дочка древнего Бога. А Лиза его отбрила, дескать, боишься, что на алименты подам? Дашку аж перекосило, хотя она не ревнивая. У них с Гариком не получается ребенка завести, не беременеет Дашка... Ася третьим ребенком тоже не обзавелась, первые-то два у них появились до посвящения... Но двое сыновей, наверное, достаточно для семьи... Наверное, они не хотят больше... А у нас все будет хорошо, правда, малыш?

Знаешь, давным-давно у людей, говорят, был один язык. И понимали все друг друга лучше, чем сейчас. Так хорошо понимали, что взялись сообща за одно дело: башню строить. До неба почти достроили, но тут Бог вмешался: «О чем говорите? Одинаково говорите – одинаково думаете?» И всякому сунул в рот свой язык или наречие. И говорить стали всякий по-своему, и думать тоже. Вот так и кончилась дружба. Как у нас... Или рухнула у них башня, потому что неправильно рассчитали конструкцию, кто знает. Сейчас вон стены строят, но не сообща, а одни против других. Как думаешь, стены долго простоят? В древние же времена, когда общая башня обрушилась, люди не растерялись. Стали объединяться по схожим языкам-наречиям, появились у любой группы свои обряды, свои отличия и свои поэты. И границы свои. А нынче куда-то поэты пропали, нынче стихов не пишут. Странно, да? Вроде бы – пиши не хочу, на любом языке! Нет, им, оказывается, свой единственный был нужен, поэтам этим! На любом им неинтересно. Или не получается – на любом? Потребен свой собственный, уникальный? Это что же, значит, когда строили башню, поэтов еще не было? Появились лишь с разделением языков? А как же Библию написали? После башни? По памяти, через века? Если отбросить разницу языков, различаемся мы – так большей частью получается – внутри наций, даже рас, только обрядами. Если их помнят, обряды свои помнят. А хотя бы и не внутри расы, неужели так важен цвет кожи? Но в первую голову не обряды – границы. Вот, для Рыжего границы – ничто, вот, построил нам дом, свою границу начертил. Зашатались границы после посвящения...

Кажется, что мы так давно здесь живем: вторую вечность. У нас ничего не происходит, каждое утро море, птицы и солнце. Думаю, что и упрямый краб по утрам приходит один и тот же. Ты, маленький, не только наш с Рыжим сынок, но и моря, и солнца, и даже этого зелененького краба. Ты ведь, когда родишься, будешь любить нас... и все вокруг, правда? Когда подрастешь и научишься говорить, расскажешь, как нас любишь, и мы будем жить дальше, все вместе, с тобой, морем и солнцем. И с друзьями, они же будут с нами, наши друзья?

Ирина сползала из легкого плетеного кресла, ложилась на бок, лицом к морю, прижималась горячим животом к белому песку пляжа, не успевшему сильно нагреться под щедрой тенью зеленого зонта, слушала.

Оживал смартфон, кричал Рыжий:

– Ирка, опять на песке валяешься! Долго под солнцем сидела? Тебе с моря не дует? Почему шляпу не надела? Снова мои девайсы для внутренней связи не взяла, растяпища, дозвониться не могу! Иди в дом, готовься мужа встречать, через час буду. У нас целых три часа, чтобы наобщаться. На следующей неделе, обещаю, пару дней выкрою для вас.

Ирина слизывала со щек соленые капли и тихонечко признавалась:

– Мне тяжело!

– Не слышу, что ты там бормочешь, – отзывался Рыжий. – Море выключи, раз новую связь игнорируешь. Море заглушает! А не то мороженого не привезу!

А еще кричали синие носатые птицы, падая в море прямо из раскаленного солнца, и как всегда, пахло магнолией, цветущей не здесь и не в этом месяце. Песок ласково бежал под рукой, целуя пальцы, но не так нежно, как это делал муж. Зато белый морской песок был с ней каждый день в любое время.

4

Лиза созвала экстренное совещание по внутреннему, засекреченному чату полиглотов, по новой системе связи, с новыми девайсами. Рыжий прислал друзьям все необходимое оборудование с подробнейшей инструкцией, как пользоваться техникой, и длинным утомительным обоснованием, зачем нужна изобретенная им связь, не зависящая от Интернета. Полиглоты откликнулись охотно: давно не общались, успели соскучиться. Ну и Рыжему приятное сделать – опробовать его революционную связь вне Мировой паутины.

Гарри напомнил, что Дашу приняли в сообщество, и она имеет полное право присутствовать на закрытом совещании. Сергей начал набирать сообщение двоюродному брату, мол, не стоит каждый раз напоминать о своих правах, это сигнализирует о неуверенности, но стер, не закончив; сообразил, что лишь усугубит ту неуверенность. Ответил кратко: «Конечно, все помнят! Ждем Дашу тоже».

Максим Петрович, единственный, появился на мониторах у полиглотов с опозданием. Честно объяснил, что искал повод уединиться в оранжерее – от жены. Ася давно решила, что их общие с полиглотами дела окончены, жить надо своей семьей и не распыляться на дружеские связи, если того не требует бизнес. Фоном Максиму Петровичу служили дивно разросшиеся папоротники, мелколиственные деревца в стильных горшках, выглядевших как деревянные бочки, за густой зеленью угадывались прозрачные стены оранжереи.

– Ух ты! – восхитилась Ирина и наивно спросила: – А зачем тебе оранжерея, если у вас и так есть садик? – Они с Рыжим сидели в полосатых шезлонгах на открытой терраске, довольно-таки скромно обставленной, их море было слышно, но не видно в экранчике.

Гарик с Дашей расположились на обтянутом неокрашенным льном диване, слишком большом и для них двоих, и для миниатюрной квартиры-студии, по виду еще необжитой. Сергей не сменил обстановку: та же примитивная мебель из «Икеи», минимум предметов, но оценить это мог только Гарик, никто другой не бывал у Сергея дома.

Новаторская связь Рыжего работала, картинка была отличная, звук выше похвал. Друзья разглядывали зеленую Лизину кухню, заново оформленную отчаянным дизайнером. Лиза единственная «принимала» их на кухне, как в былые времена, и даже поставила на стол чашки полиглотов с их именами, в том порядке, как сидели когда-то, – иллюзия общего чаепития. Пока обменивались приветствиями, бытовыми новостями, просто разглядывали друг друга, Лиза разлила чай по чашкам, отпила из своей. После первых изъявлений радости и удивления общий разговор забуксовал, от Лизы ждали объяснений – зачем позвала. Она рассказала о визите Кати, стараясь обойтись без эмоций, одними фактами. Упомянула и о намеке Кати взять ее «в дело», если Лиза согласится посвятить Катиного протеже. Рыжий при этом бестактно засмеялся, Максим Петрович уточнил, что за «дело», но не дождался ответа.

– Меняются лишь герои истории, но не люди вообще, – многозначительно высказался Гарик.

Как всякий очень молодой человек, он был серьезен, если не знал, что сказать, или, напротив, хотел сказать много. Ровно так же был серьезен с посторонними или теми, с кем давно не виделся. А еще он боялся, что друзья начнут расспрашивать об Америке – почему вернулся, да как дела с Корпусом, но надеялся, что Сергей уже рассказал за него и не придется объяснять. С Корпусом не получилось. Но это в Америке не получилось, а что может там получиться, честное слово!

Лиза, спиной к камере предусмотрительно размещенного посредине стола девайса, уцепилась обеими руками за изящную фарфоровую мойку салатового цвета. Вода из опрокинувшейся чашки стремительно утекала, скручиваясь рыхлой струей, в воронку-измельчитель.

«Измельчитель времени», – подумала Лиза.

– Чем тебя напугал Вова-гипнотизер – кстати, сомнительно, что настоящий гипнотизер? Чем напугал его бессловесный брат? Или Катя, травмированная реалити-шоу, нагнала страху? – начал Максим Петрович с участием, но зачем-то свысока. – Боишься, что они отправятся в городок гипнотизеров в Штатах и начнут наводить массовые галлюцинации? На всех на нас? Не то чтобы это было нечто из сценария «Дверей настежь» или, скорее, фильма катастроф. Может, у тебя предвидение? Откровение, как у пророков?

Кружевные вайи типичных для Англии папоротников в оранжерее за его спиной служили отличной иллюстрацией, создавая настроение готического ужастика викторианских времен.

– Вспомните пушкинского «Пророка», – предложила Лиза. – Ключевые слова: и вырвал грешный мой язык... и жало мудрыя змеи... вложил десницею кровавой. Пророк, могущественный – он безъязыкий. Немой. Как Глеб, брат Владимира. Жалом змеи говорить невозможно, только жалить. Почему у Пушкина змея? – Шепотом добавила: – А вам-то не страшно, вы не видите связи? – Но стояла спиной, шепота полиглоты не услышали. Однако Ирина помрачнела, подняла руку – ухватить прядку привычным жестом. Не получилось, волосы забраны под шляпу с полями.

– Аполлоний Тианский! – закричал Гарик, обрадованный тем, что нашел, что сказать. – Это же четкая аналогия! Был такой чувак, младший современник Христа, шлялся по Греции со своим удавом дефис змеей под мышкой и уверял, что удав его – пророчествует.

Даша приосанилась, гордясь мужем, пробежалась взглядом от Максима к Сергею и обратно, не включив в зону обзора Рыжего с женой. Свысока смотреть на Рыжего ей было неловко, он помог с деньгами для Корпуса, деньги пропали в этой проклятой Америке... Как теперь и общаться-то на равных?

– Ага-ага, великий чревовещатель эллинов, цирк на конной тяге, виноват, удавьей. – Максим, который был Петровичем, на слове «тяга» сделал характерное движение, словно удушал нечто неведомое, но, безусловно, живое.

Даша фыркнула, выражая неудовольствие, положила руку мужу на колено и все-таки посмотрела на Рыжего. Тот молчал, но и не улыбался.

– Но Аполлоний Тианский реально творил чудеса, это запротоколировано летописями. – Гарри, не заметив Дашиной поддержки, возмущенно вскочил, защищая свою креатуру, но тотчас сел обратно: горячиться нельзя, это равносильно признанию слабости аргументов.

– Образ Яхве связан со змеей, – робко включилась Ирина. – А еще помните, как Моисей бросил посох и тот обернулся змеей?

Она сняла соломенную шляпу и добралась наконец до черной, вьющейся, как змейка, прядки. Невидимое море согласно вздохнуло и шлепнуло волной по песчаному пляжу, аплодируя.

– Со змеей связан образ дьявола, – преподавательски веско бросил Максим.

Рыжий обнял жену за плечи, разжал ее пальцы, освободил перекрученную прядку волос:

– Кем связан?

Ирина опустила руки на колени, держать их так оказалось тяжело.

– Уроборос! – чуть не взвизгнула Даша, вспомнив образ и страшась, что ее опередят с этой идеей. – Вот откуда идет, что змея – символ мудрости!

– Не сторож я змее брата своего, – признал Рыжий, Даша хихикнула:

– Не груби! У каждого должна быть своя змея!

– Смысл не в жале змеи, – вступил Сергей, – не в языке как речевом аппарате, а в том, что человек должен быть пересоздан, чтобы стать пророком. Пересоздан! Помните: моих зениц коснулся он, моих ушей коснулся он, грудь рассек мечом – все органы восприятия действительности заменены.

– Особенно сердце! – фыркнул Гарри, и Даша, сообразив, фыркнула на полсекунды позже, можно считать, что одновременно.

– Ну и что? – Сергей потер лицо ладонями, словно хотел отмыться от занятного, но бесполезного обсуждения. – Чем наши ассоциации и обрывки информации из Википедии помогут Лизе? Она перестанет бояться? Согласится, что ее предчувствия ложны? Что это у нее от усталости, недосыпания или магнитные бури шалят?

– И вырвал грешный мой язык, – повторила Лиза то, с чего начала. – Значит, без языка герой стихотворения становится ангелом. Или дьяволом. Или пророком ангела или дьявола. Вспомним матчасть, «реакционные» идеи: число философов-то у нас достаточное на площадь одной питерской кухни. Язык – это источник откровения. Так? Так, если мы договоримся, что язык – прямая связь между Богом (дьяволом) и человеком. А серафим у Пушкина лишает пророка (еще не Пророка с большой буквы) этой иллюзии, вырвав язык.

Они сидели по своим норкам, в разных странах, но опять были вместе. С увлечением спорили, попутно разглядывая интерьер за спиной собеседника, чтобы понять, как тот живет, счастлив ли, доволен ли жизнью. Они беспокоились друг о друге, пусть не всегда спрашивали напрямую. Уже не были стайкой прозрачных уклеек с просвечивающей основой позвоночника, уже не мыслили совокупно, но любовь и привязанность сохраняли. Пусть мир менялся, пусть лихорадило земное пространство: в их сообществе связь была надежна. И вдобавок обеспечена, гарантирована, подтверждена изобретением Рыжего.

– Лиза, – неожиданно мягко и терпеливо переспросил Максим Петрович, осознав эту связь из своей далекой английской экзотической оранжереи, – еще раз: чем напугали тебя дурак гипнотизер и его загадочный безмолвный брат? К чему наши дебаты о пророке? Твои подозрения немножко надуманны, нет?

Откинулся в кресле, и тень папоротников скрыла его лицо. Рыжий, обнимая жену, напротив, наклонился вперед, продолжая свое объятие на всех участников. Сергей неловко опрокинул органайзер на столе, и все удивились, что кто-то еще пользуется органайзером дома. Гарик попытался вскочить с дивана, но Даша удержала его за ремень.

– Мы избавим тебя от Катиного общества, – заторопился Гарри, освобождаясь от Дашиной хватки. – Я избавлю! – И юная его жена судорожно уцепилась пальцами за спинку дивана, словно ветер недавно родившейся зоркой ревности мог унести ее прочь от мужа, от их нового дома в Москве, от их счастья.

Лиза вернулась к столу, машинально поправила именные чашки: каждая против пустого стула, но каждая с чаем...

– Вы и вправду не угадываете связи с пророком? А я ведь старалась! Показывала, что язык – это иллюзия связи с Богом. Потому мы и получили дар языков как испытание. Глухонемой просит инициации... Нет, не в этом дело. Что-то странное в реакции Катерины. Может, этот Глеб – дьявол? И еще: он из Макдании, он родился и жил рядом с горой Башлангыч...

– Лиза, ты устала, – решительно сказал Максим Петрович, выдвинул кресло из тени оранжерейных растений, опрокинул горшок с неведомым цветком. – Нет никакого дьявола! Взрослая ведь девочка!

Лиза промолчала. Она собрала чашки со стола в своей дизайнерской кухне, вылила чай из заварочного чайника в раковину, сделанную по индивидуальному заказу, аккуратно загрузила чашки в посудомойку. Но Даша – почему-то Даша – возразила, оставив ревнивую бледность и пламенея скулами:

– Мы же признаем, что сакральные вещи принадлежат Богу. Значит, мы признаем, что Бог есть. Логика-то должна быть! Теза – антитеза, свет – тень, добро – зло. Нет разве? И о географии не забывайте! Немой родился рядом с Башлангычем, это что-то да значит.

Даша искала рукой мужа, а Гарик отодвинулся на другой конец дивана, не специально, в волнении ему требовалось движение, хотя бы и по горизонтали.

– Так! – веско произнес Рыжий, и это прозвучало как команда. – Так! Завтра летишь к нам с Иркой в Испанию.

– Ох, Рыжий, боюсь, семейная жизнь превращает тебя в зануду, как только Ирка терпит! Ты это уже дважды предлагал, и не так давно, забыл, что ли? – Лиза держалась. – И если забыл, напомню, раз уж мы всё дублируем: у меня здесь бизнес.

– Ничего, оставишь управляющего, будешь руководить удаленно. В семь утра за тобой заедет машина. Собери вещи... хотя какие вещи, чего нет – купишь. – Рыжий задумался, продолжая обнимать жену, наклонился влево, вправо – будто ртуть перелилась. – Да что там, прямо сейчас машина заедет, помогут собраться, администратор мой у тебя переночует. А утречком прилетишь с дочкой, и сразу после завтрака вы с Иркой на море, волны слушать, а я, несчастный, деньги зарабатывать.

Ирина тихонько выбирала прядь волос, заправленную за ухо, пользуясь тем, что Рыжий отвлекся. Они все увидели, как налетевший ветер подхватил Иркину соломенную шляпу с подлокотника шезлонга и повлек ее за кадр. Море радостно и шумно всхрапнуло, примеряя обновку.

Лиза, ожидаемо и уже сердясь, отказалась от дежурного предложения Рыжего.

Полиглоты прощались с дурным предчувствием, нелогичным и устойчивым. Лизина дочка вышла из спальни, заглянула в глазок камеры: проводить гостей; стояла, маленькая, в зеленой, под цвет общему тону кухни, пижамке с Микки-Маусами, смотрела без улыбки, руки по швам, как солдатик.

Максим встрепенулся напоследок:

– Лиза, у меня жена не ангел, сама видела, но может, к нам в Англию? Я найду тебе квартиру или коттедж буквально за пару дней, а пока у нас перекантуешься.

Гарик обиделся:

– Мы тоже... У нас лучше...

И Даша согласно подтвердила, что в Москве будет спокойнее. Всем ведь известно, что в Питере хуже, чем в какой-нибудь провинции, в Питере такое засилье чиновников – беда и кошмар, что если не в Москву, то лучше в самую глухую дыру. Это если Лизе покажется, что их с Гариком квартира недостаточно удобна. Даша то бледнела, то краснела, но не лицемерила, приглашая, и жадно смотрела на Лизину дочь. Лиза взяла дочь за руку, демонстративно помахала ее ладошкой перед камерой: пока-пока. Девочка смотрела на Лизу снисходительно и не сопротивлялась.

Сергей не отключался, оставался в чате. Посетовал, что его не пригласили к Лизе «физически»: ехать-то недалеко, в одном городе живут. Дождался, пока Лиза выключит посудомойку, оставаясь на кухне помогать виртуально. Вода уже не шумела в микрофон, не закручивалась-кручинилась, рассекаемая воронкой.

– Рыжий узнает, что там такое с загадочным Глебом, с твоим якобы пророком, проскочившим на передачу мимо продюсеров. У Рыжего проросли возможности без ограничений. Но поверь, все это не стоит переживаний. – Сергей говорил и одновременно показывал девочке карточный фокус в мониторе. Значит, заранее приготовил колоду для пасьянсов, рассчитывал, что воспользуется ею. Лизина дочка терпеливо, с едва уловимой ноткой высокомерия тыкала пальчиком в экран, загадывая карту, но смеялась и не уходила.

– Дурачок, – ответила Лиза, – мимо продюсеров «Дверей настежь» ничто не проскочит, даже неродившаяся идея. Самое большое и волшебное чудо – оказаться с продюсерами в доле. Но это чудо и в жизни не встречается.

И была ночь. А на следующий день Рыжий написал в общем чате:

«Действительно есть такой Глеб, действительно из Макдании. Он относительно новый участник скандально-популярной передачи, брат бывшего участника шоу Владимира. Легко проверите, если посмотрите передачу. Судя по комментариям на сайте самого шоу и слухам в соцсетях, Глеб – гипнотизер и телепат с незаурядными способностями. На самом деле (об источнике информации умолчу) он не глухонемой: прекрасно слышит, что тщательно скрывает, но говорить не может, факт. Его взяли на шоу, потому что у продюсера случился припадок толерантности, не иначе. Недавно Глеб прошел инициацию через стародавнюю Лизину подругу, принявшую посвящение непосредственно от сакрального предмета, от Стержня. Друзья, ерунда это все, не надо бояться!»

Последнее предложение, совсем не в стиле Рыжего, да и все написанное с повторами и разжевыванием убедили полиглотов, что Лиза боялась не напрасно...

5

Лиза

Под утро, когда приходят самые счастливые и пестрые сны, Лизе снилось море: болтливые волны с пупырчато-пенистыми языками, голубые, выпуклые, как гриб, нежные прозрачные медузы, стремительные прыжки дельфинов за буйками и апельсиновое, в легкой дымке, солнце, выползающее из-за горизонта лениво и почему-то опасливо.

– Посмотри новости, – ласково-тревожно попросило восходящее во сне солнце. – Срочно посмотри новости!

Лиза неохотно открыла глаза. Дочь в зеленой пижаме с измятыми черноухими Микки-Маусами стояла подле кровати, протягивала планшет:

– Швейцария, вот!

– Что Швейцария?

Лиза спросонок невнятно выговаривала слова. Уставилась, промахиваясь взглядом, смаргивая и напрягаясь, в маленький экран. Попыталась сосредоточиться. Планшет доносил свои новости с паузами, сжирающими часть текста, ему мешало уютное пуховое одеяло:

– ...под угрозой... Вся мировая банковская система переживает безусловный... Самоубийства расследует...

Экран планшета вспыхнул ярче обычного, изображение покрылось апельсиновой дымкой, как коркой. Лизе показалось, что в спальне запахло морем и кедром, – экран мигнул и погас.

– Одиннадцать швейцарских банкиров покончили с собой нынче ночью, – вежливо пояснила дочь и поковыряла тонким пальчиком пододеяльник. – Причины пока не определили. На бирже паника. Доллар и евро падают, юань растет. Не бойся, он временно растет. Скоро упадет все. Помнишь, как раздували самоубийства китов и леммингов? С банкирами проще, это разовая акция, если он не сошел с ума не в свою пользу. Леммингов намного жальче, их же не остановить. И китов тоже. А со словами проблемы начнутся вне сомнения.

Лиза знала, что просить у дочери уточнений и объяснений бесполезно. Она встала, неохотно залезла под душ: вода пахла хлоркой и коагулянтом, словно море постирали дешевым порошком с отбеливателем, – надела махровый халат, не торопясь полила цветы на всех подоконниках, сварила овсянку без сахара, накормила дочь, расчесала ее тонкие светло-русые волосы, заплела косички.

– А теперь сделай подборку французских мультфильмов шестидесятых годов на полчасика, не больше. Если встретятся больше трех неизвестных мне мультфильмов – исполню твое желание.

Избавиться от желания позвонить Рыжему не получалось, сколько бы ни уговаривала себя, что разберется сама. Но звонить ему – значит признать свою слабость, разве не так?

Лизу удивило в свое время, что Ира неохотно рассказывает о Рыжем. Подруга была откровенно влюблена и, изнемогая от общения со своим «предметом», иной раз спасалась у Лизы. Ирина могла бы быть красавицей, если бы не кажущаяся неуверенность в себе. Даже Лиза, высоко оценивающая собственную проницательность, не сразу разглядела: никакая это не неуверенность и не замкнутость. Ирине настолько неважно было мнение других людей, что она не хотела им нравиться, предпочитала, чтобы ее просто не замечали. С таким характером нечего рассчитывать на популярность в компании, на многочисленных друзей. Разве на близкую подругу, если повезет. С таким характером не обрастешь френдами в социальных сетях, где в ходу откровенные манипуляции: от псевдосетований на жизнь до интимных подробностей быта.

Лиза впервые увидела Рыжего на собрании группы спелеологов. Он понравился ей своей звериной грацией, но тут же пришла мысль, что с подобным мужчиной так же надежно, как с тигром: мурлычет и ластится, но того и жди ударит тяжелой лапой. К тому же выглядел Рыжий человеком глубоко поверхностным. Лиза уже знала, что Рыжий учился в Архитектурно-строительном институте, а попал к спелеологам, потому что «качался» с Сергеем и Максимом Петровичем в одном тренажерном зале. Она знала этот тип мужчин по реалити-шоу: подобные простодушные мужички считали, что их должны любить просто так, без ненужной суеты с их стороны. Те, кто похитрее, все же совершали минимальные движения, а стратеги как раз не суетились, те вынуждали любить себя, равно как манипуляторы в соцсетях. Очевидно, что Рыжий нравится женщинам, Ирке от него светят одни проблемы и сердечная боль, Ирку следовало спасать.

Но с Рыжим Лизина проницательность допустила сбой, как и в случае с самой Ириной.

В Куултык-Чике, передавая Рыжему бутыль с сухим вином, Лиза сварливо спросила у прочих участников экспедиции, словно его здесь не было:

– Не разольет?

– Если бы я мог на это надеяться! – засмеялся Рыжий, и бутыль, как заговоренная, опрокинулась на мелкую гальку.

Их отправили за новой бутылкой: решили, что оба виноваты. На набережной из каждого бара-ресторана гремела музыка, месяц, хоть и скособочась, плотно сидел на ветви платана, редкие на окраине фонари выскакивали навстречу неожиданно, как милицейский патруль.

Лиза, кренясь к Рыжему под легким градусом, прикинула, что имеет смысл испытать Рыжего на вшивость. Чтобы Ирка не страдала после. Сейчас вот прямо проверить его, спровоцировать, а там видно будет. Она ухватила спутника за талию, остановилась, потянулась к нему губами.

– Лиза-Лиса, это не телеэфир. – Рыжий усмехнулся, но прозвучало и выглядело это не обидно; отстранился, поцеловал ей руку и принялся рассказывать анекдот, чуть-чуть неловко.

Он никогда не расспрашивал Лизу о «Дверях настежь». Максим, который Петрович, – да, с любопытством и праведным возмущением, Гарик интересовался изредка, по-детски стесняясь и ревниво. Лиза предполагала, что Рыжий вовсе не знает о такой передаче. Оказалось – знал.

Как ни странно, а может, напротив, закономерно, после этого случая их отношения с Рыжим стали проще и теплее. Лиза понимала, что дело не в провокации, не в том, что Рыжий прошел проверку. Она ошибалась, и ей деликатно указали на это. Рыжий мог быть и коварным соблазнителем, и порядочным мужчинкой, но проверять – не ей. Это не реалити-шоу – реалити-жизнь. Ирине не рассказала, но та поделилась, что было нетипично, через день-другой:

– Рыжий сказал, что у всех участников шоу, любого реалити-шоу, профессиональная деформация. Что они уже не могут жить порознь, постоянно общаются в реале после шоу, даже вместе снимают жилье. И сохраняют поведенческие привычки из передачи. – Ирина задумчиво разглядывала ноготь на указательном (указующем?) пальце. – Я думала, что он никогда не ошибается. Но умозаключениями Рыжего тоже играют стереотипы: у тебя-то нет деформации поведения.

Лиза хотела ответить, что Рыжий не так уж ошибается, но это было бы и опасно, и бесперспективно. И сомнения оставались: не мог же обычный мужчина, каким она числила Рыжего до инцидента на набережной, разглядеть в Ирке то, что увидела она сама. А Ирка – не лукавит ли (Рыжий мог поделиться историей несостоявшегося соблазнения), не устраивает ли в свою очередь проверку Лизе?

Но она еще не знала Рыжего. А сейчас что? Если нужна помощь – к нему. На юге казалось, что их основная крепость – Максим, который Петрович, пусть он простоват, но крепок, он – опора. Он принимал значимые решения, он отвозил Лизу в больницу, по возвращении в Петербург он привлекал важных для посвящения людей. Жена Ася сожрала его силу? Но зачем позволил!

Лиза заставила себя сделать зарядку, хотя бы по укороченной получасовой программе, и лишь после этого позвонила:

– Ты написал в чате, что моя подруга инициировала Глеба. Что за подруга? И к слову, откуда дровишки? От Кати? Разве вы знакомы?

Рыжий не задавал лишних вопросов, понял сразу... Похоже, ему некогда было болтать: за спиной в кадре смартфона маленький самолетик, явно частный аэродром.

– Понимаю, что вы с Катей часто общаетесь, чуть ли не каждый год, но ее не спрашивай! Катя сейчас – практически зомби. А дровишки свежие, не сомневайся. Глеб, брат Катиного чудо-любовничка, личность поистине неординарная. Инициировала его, со слов не навязываемого моим друзьям источника, некая Лера Беленькая, ты должна ее помнить.

Лиза помнила Леру Беленькую, но предпочитала думать, что забыла. Она размышляла параллельно разговору и пила утренний кофе, по несчастливой формулировке классика, без всякого удовольствия. Потому что не только отказала себе в темном шоколаде, но даже и сахар в кофе не положила. Лиза позавидовала скорости, какую Рыжий умел придать движению новостей от своих информаторов.

– Ты «Двери настежь», подозреваю, больше не смотришь? Смеяться будешь: твоя Катя вернулась-таки на шоу. Но нынче она полувместе с Глебом, а не с Владимиром, рассосавшимся бывшим любовником. В соцсетях есть такой расхожий статус: не одинок, не замужем-женат, не в отношениях или в поиске, а многозначительное, как содержание выеденного яйца (шутка не моя, это Николай Гумилев сострил век тому назад), «все сложно». У Кати с Глебом «все сложно». Я уже говорил в нашем чате о пароксизме толерантности: на разговорное шоу взять немого! Класс! Типичное «все сложно!»

Рыжему не хватало обычной энергии, он говорил, как по бумажке реплики зачитывал, и шутил несмешно. Лиза насторожилась. Из спальни выглянула дочь, демонстративно покачала планшетом со светящимся экраном:

– Презентация мультфильмов готова!

Лиза улыбнулась, слыша, но не слушая ее, вернулась к разговору.

– О ситуации в Швейцарии. Ведь ты из-за этого позвонила? Самоубийства одиннадцати банкиров. О твоих предчувствиях, над которыми мы так бестактно посмеялись... О том, что это лишь начало...

Рыжий оглянулся, фокус камеры сместился, и Лиза увидела, что рядом с маленьким аэродромом врастает в берег, как крепкий гриб, домик с остренькой красной крышей, построенный Рыжим для Ирки у самого моря. Не Рыжий с красной крышей, а Грей с алыми парусами безупречного галеона «Секрет»! Оголтелая романтика! Да вот только у капитана Грея и даже у юнги Грея не было до младой Ассоль щедрой и мудрой возлюбленной по прозвищу Лилька Огонек, погибшей на пике их романа; не требовалось одухотворенному моряку менять жаркую любовницу на девочку, нуждающуюся в опеке. Неужели это ревность? Лиза засмеялась – себе. Не ревность, лишь зависть, движущая сила прогресса.

– Лиза! – Оклик Рыжего, не сказать чтобы ласковый, вернул ее к реальности. – Слышишь, что говорю? Не проснулась еще, что ли? Кофе не действует? Что-то происходит со словами... Счастье, что я успел с разработкой!

– Ты о чем? – машинально спросила Лиза, выбираясь из зеленой ряски зависти.

– О моей новаторской, ё-моё, системе связи!

Рыжий сердился, и Лиза сосредоточилась, потому что сердился он редко.

– Вовремя подключил вас, полиглотов, к чату вне мировой Сети! Новый код связи вовремя изобрел, счастье, что не обнародовал! Интернет сегодня шалит, перебои случаются все чаще: буквенные пароли не работают, при наборе текста выпадают отдельные знаки. Даже цифры, что арабские, что римские, не всегда работают. Только рисунки. Что с буквами, что со словами? Ты еще не в курсе проблемы, не успела заметить – дрыхла, поди. Началось нынче ночью, началось нечто странное. Может, в самом деле реакция космоса на посвящение? На дар языков? Может, мы таким образом начинаем расплачиваться за нечаянный дар? Нечаянные дары, они самые дорогие и опасные, бойся данайцев, дары приносящих... А если и самоубийства банкиров с этим связаны? Я не мистик, не поверю так легко в инфернальную составляющую экономики. Пока не понимаю, в чем дело, даже идей не возникает... Ты в свою бухгалтерию не залезала? Нет, наверное, нет. У нас же два часа разницы с московским временем. Предупреждаю, тебя ждут неприятные открытия. И, Лиза, повторюсь: это повсеместно. Это мировая проблема.

Рыжий отключился, не дожидаясь ее ответа. Лиза не успела усомниться или ужаснуться.

Почти сразу ей позвонили бухгалтер, главный менеджер и управляющий, обнаружившие сбои в системе. Лиза внеурочно вызвала няню дочери, дождалась ее, нетерпеливо переминаясь у двери под французские мультфильмы, пока девочка не выключила планшет, не сказала с сочувствием:

– Ладно, в другой раз посмотришь!

Подхватилась и рванула в головной офис.

6

Сергей после четырех часов лекций и ненормированных консультаций возвращался из Университета домой по Среднему проспекту Васильевского острова, удивляясь толпам людей солидного возраста, идущим к метро «Василеостровская» по широким тротуарам проспекта, захватывая проезжую часть, чуть ли не демонстрацией. Он и сам-то не выглядел молодо, не тянул даже на свой возраст из-за брюк, купленных хоть и не в секонд-хенде, но на вещевой ярмарке, из-за невзрачной куртки из плащовки, строго сохраняющей мягкую усредненную полукруглую форму плеч и спины, чуть вылинявшего черного внесезонного беретика тех же полукруглых очертаний и сильно разношенных кожаных туфель. Он не слушал и не читал последние новости, потому что: а) некогда; б) неинтересно, так как читал новости вчера и был уверен, что за сутки ничего радикально нового в новостях не появится. Сергей вчера вечером и даже нынче утром готовился к занятиям со студентами, просматривал конспекты лекций, презентации и сейчас не понимал, что происходит на улицах. Он отметил, что студенты на занятиях были на удивление невнимательны, постоянно отвлекались на свои смартфоны и строчили сообщения, но особого значения этому не придал. Так, примета времени.

Струйки людей, состоявшие в основном из благообразных пенсионеров, одетых почти так же, как Сергей, выпрыскивались из дворов домов Кадетской и 1-й линий, сливались с такими же, пока еще неуверенными струйками 2-й и 3-й линий. К станции метро «Василеостровская» по Среднему проспекту, блокируя движение маршруток, троллейбусов и автобусов, но сохраняя лояльность к петербургским красным трамваям и не перекрывая их узенькие рельсы, устремлялся уже изрядно плотный поток пенсионеров. У памятника конке с парой немыслимо стройных бетонно-пластиковых лошадей, запряженных в вагончик-трамвай, перед станцией метро образовалась волнующаяся взволнованная масса. По периметру волнений, принявшему форму почти правильного прямоугольника, толпу контролировала энергичная линия полицейских: молодость служителей правопорядка била в глаза по сравнению с возрастом митингующих.

Сергей удивился: обычно митингующие или протестующие (разница все же есть, но она никогда не учитывается), короче, обычно участники «сходки» много моложе правоохранителей-практиков, благо рядом Университет и множество студентов с избытком тестостерона. В любом случае ему представлялось, что группа протеста в основной массе должна быть если не моложе, то хотя бы ровесниками полицейских. Он пропустил нечто важное.

На миниатюрной площади у «Василеостровской» громогласный седовласый оратор, устроившийся на фанерном кубе перед памятником конке, у головы слегка позеленевшей от дождей лошадки, той, что с опущенной головой и ближе к метро, вскидывал руки, словно хотел вырвать поводья у зеленоватого же вожатого. Лошадка с изящно выпуклыми боками смотрела на оратора недружелюбно, вагоновожатый с пышными усами и бородкой, как у последнего русского царя, и вовсе отвернулся, но поводья держал крепко. Ясно было, что у вагоновожатого с лошадками полное взаимопонимание, и кондуктор внутри вагончика всегда поддержит. А сейчас он готовится объяснить своим недвижимым сотоварищам по извозу, голодным лошадкам, что волноваться не надо, что все пройдет, даже этот странный митинг.

Как правило, перед конкой выступали уличные музыканты, и толпе, собиравшейся их послушать, места вполне хватало, даже когда выступали индейцы-мексиканцы в национальных нарядах. Но сегодня все иначе: народ теснился, толпа распухала, поднимаясь по ступеням к павильону метро, как седая пена.

Оратор говорил гладко, однако понять, о чем именно, с ходу не получалось, что часто бывает на публичных выступлениях. Сергей сосредоточился и призвал на помощь опыт работы на конференциях и семинарах, опыт присутствия на заседаниях кафедры. Если опустить дежурные формулы речи и приемы патологического моторного говорения, призванного повлиять на аудиторию и отвлечь внимание от смысла речи, оставляя в памяти слушателя лишь энтузиазм и желание следовать за выступающим, содержание выступления громкоголосого сводилось к двум тезисам. Первый очевиден: пресловутое посвящение, навязанное народу, – зло. Оно было специально разработано в лабораториях Вашингтона, чтобы ослабить другие страны, но американские ученые не уследили, и вся планета заразилась. Второй тезис – следствие: сейчас мы расплачиваемся за посвящение и дар языков потерей языка вообще. Потому пропадают слова и цифры в Интернете, а скоро будут пропадать и пенсии.

Из речи следовало, что потворствовал распространению посвящения мировой заговор, в коем участвует, среди прочих, верхушка нашего правительства. Мелкие и средние чиновники – лишь исполнители, они подчинялись, не ведая, что творили, пытаясь отличиться и выслужиться перед начальством в расчете на перспективу. Оратор призывал: пусть сгинет Интернет, это только на пользу, жили же без него, типа пусть сдохнет мировая буржуазия, масоны, розенкрейцеры, солдатики Билла Гейтса:

– Наш народ, истинный наш народ, должен принять расплату, чтобы очиститься. И наоборот: очиститься, а затем расплатиться. Мы должны выгнать всех инородцев, маскирующихся под нас, должны отказаться от иноземных языков и Интернета, забыть посвящение. Время такое, что любые меры и действия история оправдает!

ОМОН не прислали, посчитали, что опасность невысока. Рядовые полицейские не совсем славянской внешности переглядывались, посмеиваясь. Они не чувствовали угрозы от стариков. И успели удивиться, когда толпа вспухла и выплеснулась, топя линеечку периметра.

Сергей, прижавшись спиной к двери кондитерского магазина напротив памятника, видел, как полдюжины крепких стариков опрокинули двух молоденьких полицейских, вырвали резиновые дубинки из их рук, бессмысленно защищенных черными перчатками, повалили стражей на асфальт. Видел, как сухонькая серо-белая старушка в кружевной шапочке, облегающей ее опрятную голову, подобрала дубинку, неумело замахнулась. Как подбежала старушка покрепче, вполне крестьянского вида и телосложения, подхватила из слабых и нежных рук товарки орудие возмездия и, замахнувшись, как при рубке капусты, опустила дубинку на уже лежавшее на асфальте без движения мускулистое молодое тело.

Сергей чувствовал сродство с деревянным массивом двери кондитерской, подпирающим его спину: он так же не мог двинуться. Бурлящая масса успокоилась внезапно. Малая часть сгрудившихся на площади осталась лежать – это были юные, облаченные в черные, словно траурные, одежды полицейские; большая часть, разбиваясь на первоначальные струйки, просачивалась в проходные дворы, утекала по Среднему проспекту.

Запоздавшие старушки, аккуратно переступая, чтобы не вляпаться в бурые лужицы крови на брусчатке 5-й линии, стремящиеся к люкам ливневой канализации на Среднем, чинно понесли свои хрупкие тельца на другие линии – «полуулицы» Васильевского острова. Старушки дружно полушепотом гудели: «Валенки, валенки, не подшиты стареньки». Завыли, зарыдали сирены, прибывало полицейское подкрепление. В автобусы с автозаками забрали полсотни бодрых старичков, они гомонили и снимали происходящее на смартфоны. Оратор успел уйти, он незаметно исчез сразу после выступления.

Старушек полицейские не трогали, кто их знает, чья старушка: специальная или просто прохожая.

Сергей очнулся наконец-то, и ему повезло: метнулся в соседний двор, домофон на воротах, запирающих вход под арку, оказался сломан.

Дома, отдышавшись на икеевском диванчике и справившись с первым ужасом, Сергей написал о происшествии в общем чате. Отозвался один Максим, который Петрович, прочие явно не прочли сообщения.

«Что ты хочешь! – писал Максим. – Люди в растерянности, толком не знают, кого винить. Но предъявлять претензии к городской администрации генетическая память не позволяет, они боятся. Нападают на других, инаких».

«Считаешь, это начало? – тут же набрал Сергей, несколько раз промахнувшись мимо нужной клавиши. – Продолжение следует?»

«Продолжения у нас не бывает, у нас...» – появилось в чате, но Максим не дописал сообщение, возможно, связь прервалась, хотя Рыжий обещал бесперебойную.

Официальные новостные сайты дружно промолчали о нелепом митинге.

В этот день в Петербурге закрылась небольшая часть магазинов и мелких кафе. Но город не заметил потери, на переучет чаще и больше заведений закрывается. Гуляли усталые туристы по набережной Невы, сновали курьеры, развозя пиццу, мелкие стройтовары и прочее необходимое для жизнеобеспечения горожан и предприятий. Подметали тротуары дворники, некоторые даже исправно. Бестрепетно гуляли собаки, одни – так, другие – с хозяевами. У метро «Василеостровская», после того как уехали дежурные наряды, собак без хозяев насчитывалось больше обычного: они лизали канавки меж камней брусчатки, их манил запах крови. Но быстро убегали, чуть топнешь, – городские собаки осторожные.

7

Лиза

Главный управляющий Лизы вызвал помощников как на пожар. Пожар и был, виртуальный. Горели сведения, буквы и цифры, без разбора. Горели абзацы договоров, пробелы и знаки пунктуации исчезали без дыма в чистом холодном огне небытия. Команда всей сети Лизиных салонов и даже довольно-таки самостоятельной клиники пластической хирургии дружно пыталась восстановить данные бухгалтерии, картотеку и общую базу. К счастью, компьютер одного из управляющих преклонного возраста и специалиста высшего класса, за что и держали, оказался не подключенным к Сети. Иначе данные клиентской базы, а также часть бухгалтерии было бы невозможно спасти. Виновник избавления, высокий корпулентный старик в классических круглых очках в серебряной оправе, пятнадцать раз повторил, что ему, рабочему человеку, некогда по митингам шляться. Лиза не поняла, на что тот намекал, но немедля выписала избавителю солидную премию.

Не шла из головы обмолвка дочери: «Если он не сошел с ума». Кто он? Что начинается? Оставив управляющего и бухгалтерию разбираться с делами, Лиза поспешила домой. Хотелось проверить информацию Рыжего. Хотелось разобраться самой. Понять, чего бояться. Потому что бояться было пора.

История с немым «пророком», родившимся неподалеку от их пещеры с дарами, устрашила ее, но это были еще цветочки. Лиза увидела давно присланное нервное, если не сказать паническое, сообщение Сергея о стычке толпы стариков с полицией на Васильевском острове: странно и дико. Но зато стало понятно, о каких митингах говорил ее дедок-управляющий в круглых очочках. Нынешние события, сбой Интернета, выход системы учета из строя сулят беду ее бизнесу, лично ей, а не абстрактному человечеству. Поступать нелогично в условиях кризиса – не самый плохой вариант, парадоксальные решения порой спасают. Лиза побегала по своему просторному протяженному коридору и решила позвонить Лере Беленькой, на которую сослался Рыжий. Если уж бояться, хорошо для начала выяснить, что там с этим новоявленным «пророком». Лиза связывала с ним нынешние проблемы. Нелогично, суеверно, глупо. Но интуитивно чувствуя, что права, пыталась ухватить кончик нити, ведущий к проблемам.

Почти сразу после знакомства на проекте «Двери настежь» Лиза занесла Леру, работницу нижнего звена администрации, в разряд простодушных стерв, а значит, получить информацию от нее не слишком сложно: слушай да поддакивай. Простодушные стервы – отличные управляемые сообщницы.

Лера Беленькая, миниатюрная брюнетка, от рождения сохранившая порочно-детское личико, женщина с угловатыми жестами подростка, была одной из ведущих на реалити-шоу в те времена, когда Лиза там появилась, но недолго продержалась на проекте. Связи, однако, сохранила и регулярно появлялась на передачах, посвященных шоу, что обеспечивало ей гонорар не роскошный, но позволяющий не голодать и даже оплачивать съемную квартиру в Москве. Ее лишили доступа к постоянной кормушке, засыпанной зерном по бортики, но не доверия и разовых выплат. По суровому заключению продюсеров, Лера на шоу не вытягивала эфиры, несмотря на подсказки редактора – напрямую, в наушник, спрятанный под ее распушенной стрижкой «рваный боб». Зато она не сливала лишнее в цветные интервью таблоидов и, владея закрытой информацией, оставалась верна корпоративной этике «Дверей». А это сегодня редкость.

В салон к Лизе Лера пришла два года назад, если не раньше, с просьбой об инициации и довольно приблизительной информацией об особой процедуре, но с четкими желаниями – Лиза не удивилась, Беленькая умела докопаться до сути. Лиза устроила посвящение своей бывшей ведущей из «первых рук» Стержня с обязательством хранить тайну.

Ведущие «Дверей настежь» отличались въедливостью и профессиональной деформацией: искренней агрессией и наигранной субъективностью. Ведущие умели провоцировать, раскручивать на эмоции, создавать ложную репутацию и приписывать участникам то, чего не было на деле, но считалось интересным для передачи и поднимало рейтинг. Самые талантливые, но не Лера, могли сочинить участнику новую биографию так, что через некоторое время тот сам уверялся в ее истинности. Такие ведущие творили человека, как Адама, из грязи и глины, вкладывая ему свой язык.

Придя к Лизе за посвящением, Лера не прятала глаза, говорила честно и открыто, но честно по законам телепередачи, с провокацией и перелицовывая реальность под себя:

– Я старалась, чтобы ты ушла, не задержалась на шоу, для тебя – тебе же лучше!

– А деньги? – засмеялась Лиза. – Ты-то сама получаешь. Ты-то за деньги на шоу, а мне не нужны, что ли? Ведь ты самая злобная была из ведущих. Что на общих разборах полетов выделывала, как нас подставляла! До сих пор мороз по коже.

– Я твою душу спасала! – искренне веря себе, отвечала Лера. – Знаешь, какое у нас профессиональное выгорание? Даже наивные и доверчивые уже через неделю, если не уходят с проекта, дичают и мясо рвут у конкурентов, как пестрые гиены.

Лера относилась к ведущим второго плана, не общалась с продюсерами непосредственно и потому так стремилась укрепиться в стервозности. Ее выбрали в ведущие из участников шоу, но свой шанс Лера использовать на сто процентов так и не сумела. Чуть не стыдясь, подняла на Лизу круглые смородиновые глаза:

– Прости! Ты меня раздражала. Вроде бы артистически играла, как все смышленые, способные участники, но при этом смотрела свысока, давала понять – ведущим, а не зрителям, конечно, – что играешь, а не на самом деле. Так нельзя! Ты можешь меня послать куда подальше, пойму, без обид. Но если призна́ю, что была дерьмом, – поможешь?

И Лиза помогла. Смешно стало от Лериной просчитанной наивности, а счеты сводить – дело неперспективное.

Лера отозвалась так же стремительно, как недавно бедная Элла, и обрадовалась Лизиному звонку много больше. Лиза, близко стоящая к посвящению, для нее авторитет не плоше руководителей «Дверей настежь», но деньги капают все же от реалити-шоу.

– Лиза, в наших «Дверях» полная жопа! – энергично высказалась Лера, не замечая выпуклого комизма изречения и немедля переходя к сути вопроса после кратких ахов «как долго не общались!». – Помнишь Катю? Это же звезда программы! Она три года была в брендах, рекламного времени чуть ли не больше всех имела! Квартиру на деньги «Дверей» купила, машину, ох как зарабатывала! Могла со своим Артемом – помнишь его, тухлый такой, при тебе был участником – еще хоть пять лет валандаться. Черт ее дернул связаться с Володей из Макдании. Двух слов ведь не мог связать, она за него и говорила, и действовала. Чем он ее взял – не понимала! А реально взял! И гарем Вовин терпела, всех этих блондинок-неделек, и всякие его закидоны! А когда Вовика в конце-то концов вычистили из шоу – ушла вслед за ним. Никто же не ожидал, что она уйдет, его наши специально подставили, чтобы Кате свободу дать. После предлагали Вове реабилитацию – черт с ним, пусть оба вернутся, главное, чтобы Катя работала, как прежде. То есть жила на проекте, как прежде. У нее же артистизм двести процентов, а энергии – триста! Ан нет, тогда не вернулась. И я вскоре ушла, так все надоело, так устала, что и никаких денег не надо!

Лиза слышала от Эллы другую версию Лериного ухода, но не стала уточнять.

– Спасибо тебе, что не отказала с инициацией, а могла бы, я тебя все же доставала на проекте! Крутая ты, Лиза! Катерина почти сразу, как я стала посвященной, нарисовалась и упросила, чтобы я ее Володьку инициировала, за деньги, само собой. Странно, почему к тебе не обратилась, вы же вроде друг дружке симпатизировали, хоть и скрывали ото всех. У нас на проекте положено скрывать истинные симпатии. Противно, да, это я про посвящение Володьки, но деньги-то нужны. Ведь когда меня «попросили» из ведущих, ой как расстроилась, в буквальном смысле слова на бобах осталась. Столько сил шоу отдала!

Лера проговорилась о своем увольнении, тотчас поняла это, но почти не запнулась и профессионально продолжила с той же горячностью:

– И тут Катька опять нарисовалась. Опять с деньгами. На сей раз с очень большими. Инициируй, дескать, еще и Вовкиного брата. Ну я и... Но вот что скажу! С Вовкой-то не все в порядке было. Катька, думаю, потому в него и влюбилась. Глаз у него черный, дурной. У хороших, правильных людей глаза серые или голубые. На худой конец – зеленые. А прочие – не наши, не со славянскими корнями. Но с общим всемирным посвящением сейчас не поймешь, кто каких корней, без акцента же шпарят, где бы ни родились... Точно тебе говорю, из колдунов Вовка! Еще на проекте заметила – почему девчонки в него влюблялись пачками? Ни кожи, ни рожи, сам из отсталой Макдании, больше того, ни денег, ни квартиры, а девки льнут, как хмелем их опоили! Когда инициировала его, сама-то чувствую, что еще чуть-чуть – и побегу, как собачка, квартиру свою, потом-кровью на проекте нажитую, к его ногам положу. Хорошо, Катька вовремя влезла: спасибо, говорит, Лера, ванная у нас справа по коридору, чистое полотенце на крючке. Но это с Вовкой. А с Глебом – тьма и тьма! Мужичище страшный, думаю, как же буду его инициировать, хоть и за такие деньги! Не проститутка, чай! Но деньги – да, бешеные! И – вдруг! мать честная! – посмотрел на меня, а я уже и потекла, чуть не в штаны к нему лезу! Так хочу, что мочи нет! Сладили дело. Но лишь из постели, чувствую отвращение! Катька расплатилась, честь по чести. Но такое мерзкое послевкусие!

Колдуны они оба, и Владимир, и Глеб! Как есть тебе говорю! Заморочили! Болела по женской части после Вовкиной инициации чуть не месяц! И после Глеба те же симптомы, даже хуже. Еще и косноязычие прорезалось, а с моей работой надо легко говорить. Точно колдуны! А ты меня прости за все причиненные обиды на проекте! Не хотела, но сама знаешь, работа такая. И вот что странно! Ни с кем не могла поделиться историей об этих братьях – тебе первой! Правда! Пыталась подружкам рассказать сколько раз! Но слова не складывались, терялись! Ой, спасибо, Лиза, прямо-таки легче стало, как выговорилась!

Лиза ласково распрощалась и задумалась. Смеяться или тревожиться? История беспокоила ее все больше.

Позвонил Сергей с какими-то нелепыми догадками о митинге на Васильевском острове, с прогнозом, что эта вспышка агрессии повторится, что по лицам митингующих видно – не случайность. Лиза пропустила мимо ушей, услышала лишь то, что он захотел поделиться именно с ней. Позвала в гости, будет возможность рассказать ему о странных братьях Владимире и Глебе лично. Сергей станет фыркать и вздыхать за чашкой кофе, пока она пьет чай с коньяком, и станет легче. Утомившись ждать Сергея, набрала Рыжего – любимой Ирке нельзя звонить. В ее положении нервничать вредно. Да и не решит Ирка ничего, не посоветует, она не по той части, нынче, по крайней мере.

Пересказала Рыжему, что узнала от бывших сопроектниц, лишь факты, без оценок. Дочь сидела рядом, пока Лиза болтала, улыбалась, грустно как-то. По-взрослому нервно дергала пальцы.

– Ты что, детка? – забеспокоилась Лиза.

– Вы начали понимать, – ответил ребенок. – Вы уже теряете слова и знаки, пусть только в Интернете. Но ведь это всего лишь завязка!

– Маленькая моя, – ответила Лиза, – ты говоришь не от себя. Давай останемся вдвоем, без твоих страшноватых откровений. Посмотри на меня! Не хочу знать ничего больше. Через тебя не хочу знать!

– Мамочка, – капризно протянула девочка, натянула рукава пестрой толстовки на пальцы, – хочу овсяного печенья с молоком и шоколадом!

– Нет, моя дорогая! – твердо возразила Лиза. – Сперва овощной суп и котлета с пюре, а после печенье. Дети мною командовать не будут! – засмеялась, но тревожно ей было, как обычно.

И, как обычно, дочь смирилась, протянула к ней ручки с обкусанными ногтями:

– Мамочка, не сердись! Обнимемся?

8

Жены

Ася сидела в своем домашнем рабочем кресле с колесиками (от офисного оно отличалось лишь яростно-вишневым цветом кожаной обивки) и, как загипнотизированная, не могла оторваться от громадного экрана на белой стене кабинета: показывали дурацкое реалити-шоу, оно шло почти без перерыва с утра до вечера онлайн. Кучка молодых и молодящихся бездельников беспрерывно выясняла отношения, они скандалили, дрались или целовались, подставляли врагов и друзей и с удовольствием играли в искренность для зрителей. Неоправданное расточительство времени: смотреть на них, когда навалилось столько животрепещущих, как пойманные уклейки, проблем! Но Ася извиняла себя тем, что от тех проблем, жаждущих немедленного решения, отвлекается и так отдыхает.

Они почти перестали разговаривать с мужем, встречались только за обедом и изредка в постели. Младший сынок Никитка так явно предпочитал няню-филиппинку и отца, что, будь у Аси характер послабее, поплакала бы. Старший Иван приезжал домой из колледжа лишь на каникулы и был равно холоден к обоим родителям. Вспоминать родную семью: детство-отрочество, своих родителей – Ася отучилась, время для воспоминаний придет позже. Она отдохнет, позже. Сейчас надо обустраиваться уже своей, независимой от родителей семьей, на новом, не имеющем отношения к ее месту рождения, месте. И надо обеспечивать эту ее семью, создавать для детей начальный капитал. Ее-то родители не озаботились по этой части. Она их не винит. Но твердо помнит, что родители не озаботились.

Новости Ася не смотрела, не читала, так, изредка, не больше четверти часа в день, под настроение. Ей казалось, что в мире ничего не меняется в целом именно из-за обилия мелких событий, хотя многочисленные стычки на религиозной и национальной почве совсем уж к мелким событиям не отнесешь, равно как и лихорадку на бирже. Но все как-то устраивалось: повоевали здесь, повзрывали там, лишь бы на валютном курсе в целом не сказывалось. А курс этот начал скакать, и советы финансовых консультантов не спасали, хотя она платила за те советы. Ася понимала, что фармацевтический бизнес в его нынешнем виде подходит к концу, пора менять профиль. Знала же, что нет ничего постоянного, зачем уперлась именно в обезболивающие препараты? Посвященные, а таких теперь – большинство, наконец-то перестали страдать от головной боли и могли привирать сколько душе угодно. Ложь вернулась к людям, это было удобно и правильно, но спрос на обезболивающие упал. И это еще только первая беда!

То, что с позавчерашней ночи творилось с документацией, со счетами, отчетами и так далее, могло разрушить – и уже разрушало – любой бизнес, даже не такой специфический и невеликий, как у Аси. Товароведы вынуждены были порой составлять прайсы для оптовиков от руки, бухгалтеры вручную сводили свои таблицы: буквы и знаки в файлах пропадали даже при сканировании документов, не только при наборе. И пусть эти перебои не длились долго, но предугадать, когда случится очередной, – невозможно.

Ася потребовала у мужа, чтобы тот приспособил вместо Интернета для ее бизнеса новую систему связи от Рыжего, как-то надо выживать. Но Максим сказал, что система Рыжего еще в разработке и не потянет большую нагрузку. Ася поверила. Не потому, что муж не врал ей «по опыту», а он на самом деле не врал. Если бы Рыжий действительно изобрел нечто выдающееся, уже ходил бы в миллиардерах. А так – Ася видит и понимает – Рыжий пытается свой бизнес спасти, не до помощи другим, это она раскусила, как плоскую и скользкую тыквенную семечку.

Дела у прочих друзей мужа тоже шли неблестяще, но разве у них настоящие дела? Смех один! Ася следила украдкой, так, между делом. Главное, что Лиза не раскручивалась в последний год, было бы неприятно, если бы Лиза преуспевала, хватит ей уже от этой жучки неприятностей! А до остальных Асе нет дела. Ну, Игорь-Гарик с женой съездили в Штаты, но не задержались там, дела не пошли. Наивные детки, решили, что посвящение – это вход в идеальное мироустройство, портал успеха. Решили, что без языковых барьеров все вопросы решатся, все со всеми договорятся... Даже деньги не могут снять все вопросы, а уж без денег, с их общественной затеей, отдающей профсоюзом, – так называемым Корпусом, с неясными целями и декоративными функциями... Вернулись детки. Правда, обосновались не в Питере – в Москве. Наверняка Даша настояла, с Лизой, бывшей любовницей Гарика, в одном городе ей неловко и трудно дышать. А кто бы сомневался?

После треклятой поездки мужа в Куултык-Чик Ася возненавидела его друзей по так называемой экспедиции, а других у него и не осталось. Отпустила в поездку по-хорошему, засев в четырех стенах с новорожденным Никиткой у груди, с маленьким Ванечкой на руках, с редкой и неохотной помощью пожилых родителей. Вошла в положение мужа, говорится. Знать бы, где упасть, да соломки подстелить. Но более прочих Ася терпеть не могла Лизу, с нее все и началось!

Пусть бы у них с мужем было все, как прежде, до этой бесовской инициации, пусть бы и без особого достатка. Прожили бы! В России, как все, в Питере-городе. А если приспичило бы, что вряд ли, уехали бы из России сами по себе, эка сложность!

Но больше ненависти – отчетливый страх перед дочерью Лизы. Лучше бы уж эта странная девочка оказалась дочерью мужа, как ни больно признать. Ася плакала и скандалила с Максимом, узнав о Лизиной беременности, сразу сообразила, каким ветром могло надуть, то есть чьим... Еще до того, как муж признался и рассказал о посвящении. Зря плакала, внебрачного ребенка мужа легче было бы пережить, чем мутанта-пифию в близком кругу. Дочь Лизы пугала Асю одним своим присутствием на общих сборищах: от ребенка веяло потусторонним, девочка не выглядела человеческим детенышем, только пронизывающий прозрачный внеземной взгляд чего стоил. А ее недетские речи! Ася пыталась поделиться страхом с Максимом, жаловалась, что эта странная девочка наверняка читает мысли, и общение с ней может повредить им и детям; даже в одной комнате находиться, даже по зуму видеть – опасно. Муж посмеялся, после рассердился:

– Мы это больше не обсуждаем!

А сейчас еще и с делами, с аптечным бизнесом беда. Как тяжело, что они с мужем так отдалились, что все разладилось. Что делать с его нелюбовью? Ася все еще любит, скучает по их общему времени. Всегда любила... Показать не умела... Тяжелее – с его неблагодарностью. Она устроила переезд в Лондон, она ведет бизнес, занимается детьми. Максим должен оценить, а пока не оценит по достоинству, бессмысленно валяясь в своем провисшем гамаке, нельзя идти на уступки, нельзя себя терять! Мужчины – такие, какую цену себе назначишь, ту и будут считать истинной. Если бы не продешевила тогда, на лестнице, при первой близости, муж любил бы больше. Но сделанного не воротишь, надо сейчас попытаться подвигнуть мужа на адекватную переоценку их отношений. Белье купить, что ли, сексуальное, провокационное? Нет, это дешевые штучки, пусть будет по-настоящему, без провокаций.

На большом, в полстены, мониторе все крутилась неизвестно кем включенная передача «Двери настежь». Там болезненная девица с глубокими тенями под глазами нервно стрекотала о проблемах с партнером и все водила и водила перед собой некрасивыми худыми руками. Рядом сидел угрюмый, именно что громоздкий, а не грузный чернявый участник, вероятно, партнер девицы. Он молчал, не двигался и, кажется, даже не моргал, неотрывно глядел в камеру, получалось прямо на Асю. Это было неприятно. Ася собралась крикнуть домработницу, чтобы та выключила передачу, но из-за расстройства, что ли, не смогла сразу вспомнить, как зовут домработницу.

«Допереживалась, имена стала забывать», – досадливо подумала Ася, хотела встать, пойти поискать няню и сынишку, но, словно пригвоздили, продолжала безвольно сидеть и смотреть на экран, слушая весь этот бред, пока няня сама не позвала ее, а не дозвавшись, пришла и увлекла домашними делами.

Даша рыдала на диване, перегораживающем их квартирку-студию пополам, рыдала неудержимо, безостановочно. Монитор ноутбука на маленьком столике в немодном уже стиле хай-тек напротив дивана показывал невнятное бессмысленное реалити-шоу, включенное наугад, лишь бы отвлечься. Мир летел в тартарары, дело их – Корпус – летело туда же, но главное, Гарик, муж, ее любимый, улетал от Даши со сверхзвуковой скоростью непонимания. Что мир с его спорадическими войнами, мир, не оценивший волшебный подарок посвящения! Что дело – вымечтанный Корпус, не сумевший довести до прочих важность инициации, не сплотивший людей вокруг важной цели! Что неискренние соратники, не следующие за ними, за Гариком, который единственный знает, как надо! Важно лишь то, что Гарик перестал слышать Дашу, они перестали обсуждать проблемы, да что там, почти перестали разговаривать!

Неужели беда в том, что ей так и не удается забеременеть? Или Лиза? Дело в этом? Он до сих пор любит Лизу? Поэтому ничего не получается? Поэтому облом с обустройством в Штатах, а не из-за денег. Поэтому возвращение сюда, что стопудово по-дурацки, когда рубль то и дело падает, а доллар знай себе растет. Хорошо, что Даша уговорила Гарика на Москву, пусть жаль Васильевского острова, их первого жилья. Но как тяжело! Даже технически. Невозможно переписываться с друзьями! Эти сбои в Сети... Выпадение части текста, важного, программного! Только по особой сети Рыжего удается нормально переписываться и звонить. Но Гарик запретил привлекать девайсы Рыжего для их Корпуса. А дело-то, Корпус, – важнее старых друзей!

Лиза! Она первопричина, она инициировала Гарика, давным-давно, в Куултык-Чике, и у Даши нет шансов сравняться с ней. Если бы у них с Гариком родился ребенок, похожий на Лизину дочку, вот было бы счастье, вот тогда бы и сравнялись. Не получается. Не получается! А мир гибнет и погибнет, если они не смогут предпринять меры в самом скором времени. И останется им лишь их московский дворик у метро «Савеловская», маленький, квадратный, с невысокими четырехэтажными домами. Наверняка дворик останется, даже если весь мир схлопнется.

Даша с Гариком порой, в хорошие времена, месяц назад, как есть давно, выходили ночью подышать в этот дворик, как заядлые курильщики выходят покурить. Они шли семь-восемь метров до ограды, останавливались, озирая свои «угодья», здоровались с соседями, выгуливающими маленьких собачек, ночью внеурочные выгулы собак случались довольно часто. Осязали собой московскую ночь, так не похожую на питерскую, иначе пахнущую, иначе звучащую. Целовались. Обнявшись, возвращались по широкой лестнице к своему – своему собственному – дому.

Деньги кончились. Как-то быстро кончаются деньги. Тут и премии волонтерам, привлекающих новеньких, и зарплата операторам, записывающим обращения, и реклама Корпуса. Опять у Рыжего денег просить... Надо так попросить, чтобы Гарик не знал об этом, ему будет неловко, что они не набирают достаточно пожертвований. И Максим, сука, Петрович бестактно спрашивает, чем же занимается Корпус. Где эффект, какие результаты... Допустим, волонтеры вправду себя не оправдывают... Каламбур получился... Но из-за таких вот Максимов дело и не идет.

Что за муть там в ноуте, на столике? Почему-то силы кончились, нет сил поднять руку, найти другой канал, да просто выключить ноутбук. Докатилась: реалити-шоу смотрит. Великовозрастные, большей частью старше Даши, несимпатичные глянцевые соотечественники тире соотечественницы по России (а они с Гариком уже не только «по России», они граждане мира, но сейчас временно в Москве) вещают на все страны, закупившие эту передачу, о своих дурацких интимных проблемах. Как будто есть интимные проблемы... Глупость. Проблема их разобщения с Гариком – проблема не интимная, а мировая! Без преувеличений, ведь от их разобщения страдает Корпус. Ладно, еще глоточек вишневого ликера, чуть-чуть, чтобы не опьянеть, чтобы Гарик, если рано вернется с очередного напрасного, пустого от людей заседания, не заметил. Он оставляет Дашу дома, потому что не хочет, чтобы видела: никто не приходит, никто не поддерживает их Корпус. Никому это не нужно. Когда у людей свои проблемы...

Тощая, пожилая (лет около тридцати) брюнетка с бурыми подглазинами, будто неделю пила и не высыпалась, верещит о полигамности мужчин, об их утомляемости от постоянства. Стерва драная! Рядом с ней мрачный мужик, речь, похоже, как раз о его утомленности и полигамности. Да кто с ним захочет полигамничать-то? Вылитый Франкенштейн, громоздкий, неуклюжий, вперился в камеру – не объяснили ему, что ли, что нельзя в камеру смотреть? Зрелище так отвратительно, что даже стильно! Выключить... Зачем? Засыпаю... Сил нет уйти от монитора...

Ирина тоже освоила часть этого выпуска передачи «Двери настежь», потому что позвонила Лиза и попросила:

– Посмотри на моего «черного пророка». Недолго! Долго тебе, душа моя, нельзя.

Долго Ирина и не смогла бы. Не успела высидеть и пяти минут, как затошнило, не метафорически. К этому она почти привыкла за последний месяц, всякий раз бормоча:

– Хорошо, малыш, я не сержусь, но считаю. Много не спрошу, ты должен мне лишь двадцать восьмое желание, по числу приступов! Когда родишься, сочтемся!

Ирина отключила ноутбук, не досмотрев передачи, не отчитавшись Лизе-Лисе, посидела, отдышалась и отправилась на террасу пить сок, сегодня захотелось томатного с солью. Чайки кричали, сутулые бакланы ныряли, волны переворачивали монетки гальки – все было, как обычно, мирно, суетливо и шумно. А что там в передаче случилось с «черным пророком», Ирина не поняла, но надеялась, что Лиза не обидится на нее и расскажет, что к чему, если потребуется.

Ирина вернулась в дом с красной остренькой крышей, по которой проблемы должны были стекать в песок, и не увидела, как над морем столкнулись, вздоря без причины, две белые птицы. Быстрые рыбки, осмелев, высовывались из волны, жадно дышали и радовались, что охота на них сегодня отменяется. К двум дерущимся птицам присоединились три других, после еще и еще, и скоро кипящее облако перьев заклубилось над морем. Рыбки дружно клевали выпавшие перья, плывущие по воде. Море ли охлаждало рыбьи страсти, не давая увлечься чужой дракой, или это мудрая древняя остывшая от времени кровь обеспечивала божественное равнодушие и целесообразность поведения...

9

Ася гнала машину и молилась, сама не зная кому:

– Пожалуйста, пожалуйста! Помоги мне! Пусть все обойдется! – И сетовала по классическому канону: – Будь проклят тот день, когда я отвезла ребенка в эту школку!

Никитка вполне счастливо проводил время дома, большей частью с няней, и с отцом чаще, чем с матерью. Но Ася не в самый удачный для себя день решила: ребенку нужна социализация в новой стране, нужны постоянные контакты с другими детьми, не только на прогулке. А значит, ребенка необходимо пристроить в детский садик, так это называлось во времена Асиного детства в России. Пристроила, ох! Всего-то несколько дней тому назад: в известную и дорогую частную школу для маленьких. А сейчас выясняется, что она ошиблась с этой дурацкой жаждой социализации. Сама-то Ася ни в какой детсад не ходила, няня с ней сидела. Водила всюду, пока Ася не перешла в четвертый класс школы, и родители решили, что девочка доросла до самостоятельности, а няню можно уволить.

Полчаса назад из школки позвонили – констебль? Школьный охранник? Ася не поняла кто, не переспросила, услышала только, что произошло убийство. Убили воспитателя! Или кого-то еще? Звонивший полицейский явно был неадекватен, он что-то перепутал. На ходу в машине Ася включила новости, но каналы молчали о происшествии, без конца обсуждая лишь проблемы с Интернетом: «выпадение знаков», «болезнь слов» – журналисты упражнялись в изобретении оригинальных образов. Если в новостях нет, значит, ничего страшного не случилось, значит, звонил какой-то псих или телефонный хулиган. Все обойдется!

Ася резко затормозила у ворот, где стояла полицейская машина, на территорию школы не пускали ни пешего, ни конного. В глубине двора, у самого здания была видна еще одна пестрая машина с надписью «Полиция», желтые и голубые квадратики на ней весело перекликались с квадратиками покрытия уличной игровой площадки.

Констебль, симпатичный и молодой настолько, что не внушал доверия, проверил документы Аси, просил подождать в машине. Ася попыталась прорваться за ворота – не получилось, на помощь юному коллеге пришла женщина-сержант с таким выражением лица, что Ася спасовала после короткой битвы со своим, порядком уже сдувшимся, куражом. Она вышла из машины и, наплевав на новый светлый плащ Burberry, села на обочине дороги, в обычное время ведущей к школе, но нынче ставшей зоной проверки.

Симпатичная, слегка растрепанная азиатка выскочила из припарковавшегося неподалеку маленького автомобильчика небесно-голубого цвета, помахала рукой. Раньше Ася подумала бы, прежде чем заговорить. Она не националистка, нет, боже упаси, но все же подумала бы – вдруг эта азиатка не из числа родителей, посещающих элитарную школу, больно невзыскательно одета. Раньше Ася решила бы, что это женщина из обслуги, но сейчас ей было неважно.

– Вам, конечно, не сообщили подробностей? В холле работал телевизор. Подумайте, какой анахронизм! Надо еще разобраться, кто его включил! Ребяткам – телевизор, вот прям ужас-то! Шла ужасная передача, которую мы за каким-то чертом купили у России, нашли у кого покупать, правда же? Та самая передача, по которой зомбируют людей – ну вы ж в курсе? – зачастила азиатка. – А что ребяткам делать? У них же нет выбора, на них гипноз действует в первую очередь. Ну, и двадцать ребят на полтора воспитателя! Я всегда говорила, что это прям перебор, нельзя столько детей набирать в группу! Это даже непрофессионально! Чего хотело руководство школы? Почему за нянечками не следят? Может, нянечкам и порнофильмы разрешить включать при ребятках? Вот, прям, дождались! А ребятки ни при чем! Еще бы они с ребяток спрашивали! Адвокат у вас есть? Адвоката вызывайте, мало ли! В нынешних обстоятельствах могут и на возраст не посмотреть! Я уже вызвала адвоката, жду. В любом случае школа должна отвечать, мы должны составить коллективный иск! Такая травма для ребяток! Это сколько же времени у психотерапевта придется наблюдаться!

Далеко не сразу Ася разобралась, что произошло. Разобравшись, ужаснулась. В здание школы – искать Никитку – ее так и не пустили. К счастью, сына нашли во дворике, одного – грубейшее нарушение правил! Никитка не был в холле вместе со всеми, не участвовал в трагедии, даже не заметил происшествия, хотя слышал полицейскую сирену. Он увлекся бетонной натуралистической копией слоненка, кормил того одуванчиками и листьями подорожника, набирая зелень с наружной стороны ограды, просовывая руки за решетку. Трава снаружи, на взгляд Никиты, была вкуснее. Ася еще раз помолилась, не зная кому:

– Спасибо тебе! Спасибо, спасибо! – благодарила за то, что сына забыли на улице.

Воспитатель, вернее, воспитательница, худенькая шатенка лет двадцати пяти, была жива. Прежде чем ее увезла карета скорой помощи, призналась, что, когда напарница отлучилась ненадолго, только в кафе за свежими круассанами и обратно, она включила телевизор в холле. Как раз шло реалити-шоу «Двери настежь». Детям все равно, они смотрят только мультфильмы и сказки, а ей интересно было узнать последние новости о проблемах с Интернетом, а смартфон неожиданно сдох. Вот, нечаянно увлеклась передачей, там был такой живописный громадный черноглазый русский! Небольшой грех, ну, по-честному? Всего-то минутку хотела посмотреть на этих странных русских, понять, есть ли изменения в составе участников передачи. Почему-то дети накинулись на нее, облепили со всех сторон. У одного из них оказались ножницы... Это очень странно, ведь ножницы дают детям только под присмотром, где они их взяли – затрудняется ответить. Кто-то из детей нечаянно ткнул ее раскрытыми ножницами в живот. Она успела позвонить в службу спасения. Дальше не помнит, потеряла сознание.

Отчеты дежурного наряда полиции впечатляли недостоверностью, показания свидетелей плавали, расходились, как льдинки на воде, и напоминали фантастический рассказ с элементами ужастика. Но корпулентный школьный охранник с ножницами, воткнутыми в шею, и разбитой головой – разбил, когда падал? а покрытие мягкое... – скончавшийся от травм посредине веселенького желтого коврика в холле школки, свидетельствовал сам за себя. Раздвинутые колечки ножниц, обтянутые гладким цветным пластиком, словно цветок, вырастали из залитой кровью плоти.

Асю отпустили вместе с сыном лишь через час, хотя она скандалила, доказывала, что сын не мог ничего видеть, угрожала, что еще разберется с руководством школы, подаст в суд за то, что ребенка оставили на улице одного. Она осторожно расспрашивала Никитку, что же произошло, что он видел своими глазами, но тот говорил лишь про бетонного слоненка:

– Представляешь! Он съел два листа подорожника! Я на самом деле видел! Своими глазами! Не целиком съел, он же еще маленький, но оба листа надкусил.

– Вас водили на прогулку, ты пошел кормить слоника, я поняла. А ты разговаривал с воспитательницей после прогулки? – настаивала Ася.

Она боялась, что сын все же был в холле во время страшного инцидента, но не признаётся. Что он сбежал во двор позже, испугавшись агрессии других детей, и значит, психологическая травма неизбежна.

– Ты видел, что показывали по телевизору в холле? Видел, какую передачу смотрела воспитательница?

– Я сразу понял! – кричал Никитка. Он подпрыгивал перед машиной и пинал переднее колесо маленькой красной кроссовкой. За это ему обычно доставалось от Аси, но не сегодня. – Сразу понял, что одуванчики слоненку не нравятся! Но подорожников у нас во дворе мало, пришлось к ограде идти. Если на живот лечь, можно рукой далеко достать и нарвать хороших толстых подорожников. А у нас внутри все скошено, нет, ну ты подумай! Зачем они газон-то подстригли? Подумай, кто подстриг-то? Ножницами, что ли?

Последний вопрос Асе не понравился, но она не стала рассуждать, схватила ребенка, запихнула в машину и отчалила.

Даша любила свадьбы. Никогда бы не призналась в этом Гарику, но ах как любила.

Белое платье в пол, юбка с кринолином, нежные кружева, длинная прозрачная фата – ах! Ничего этого у Даши не было, она сама так и сказала будущему мужу – ничего этого нам не надо. Но как же красиво! У других невест – красиво, а она не собиралась тратить деньги, пускать деньги на ветер над Невой, женились-то они в Питере. Гарику сказала, что не собирается транжирить, лучше пустить рублики на что-нибудь полезное, а он и согласился. Дурак!

Ничего не было... В районном ЗАГСе расписались, платье у Даши было все-таки белое, но без юбки с кринолином, без прозрачной фаты в комплекте. Такое платье после можно просто так носить, летом, да. Никто не догадается, что бывшее свадебное. Даша платье не носила – спрятала в шкаф.

В Москве свадьбы отмечали более пышно, судя по торжествам друзей и подруг по Корпусу. Платья невест невозможно было спрятать в шкаф на будущее лето, эти платья кричали о своем исключительном предназначении белоснежным дорогим гипюром, непрактичным декольте, шлейфом, ах, таким длинным изысканным шлейфом!

Даша не пропускала ни одной свадьбы, куда приглашали, даже если Гарик не мог пойти. Вот и сегодня, пусть не самые близкие знакомые позвали, поехала. Невесту Даша знала еще до отъезда в Америку, а жених появился в Корпусе недавно. Их роман развивался стремительно и через каких-нибудь два месяца разрешился свадьбой.

Отмечали не в самой Москве, а в Красногорске, где собирались жить молодые после свадьбы. Поставили шатры на полянке, занавесили проемы присборенным тюлем, чтобы осы не залетали на сладкое дыхание шампанского. Гости уже расселись по местам, ждали молодых – те должны были заехать с шампанским и бокалами, которые разобьют на счастье, на обязательную площадку в музее-усадьбе «Архангельское», где отмечаются все молодожены. Фотосессия без «Архангельского» считалась недействительной.

Друзей жениха насчитывалось больше, чем подруг у невесты, и это был определенно хороший знак, Даша не одобряла избыток женской энергии. Друзья – основной частью из ближнего круга Гарика, из разных слоев их Корпуса – уже поднимали бокалы-рюмочки, провозглашали тосты за скорейшее прибытие молодых. Подъехал невзрачный фургончик, Даша не поняла, что за фургончик, чей. Думала, закуску привезли. Тюль раздувался ветром наподобие парусов корабля, отчаливающего в счастье, пахло аджикой и шашлыками, особо нахальные стройные осы все же залетали в шатры, но их было немного. Барышни исправно визжали, когда стреляли пробки шампанского, пожилые родственники мужеского пола крякали и выпивали – это ли не причина выпить, раз барышни визжат, провоцируя память молодости? Дородные супружницы этих родственников вздыхали, иные тихонько взругивали мужей, но следом дружно опрокидывали рюмки и разглаживали выходные платья на коленях, вытирая ладони, влажные от жары, от волнения, от растрогавшей их умилительной хрупкой красоты свадебных шатров с тюлем, подхваченным пышными бантами.

Из прибывшего фургончика вылинявшей желто-зеленой масти посыпались не родственники, не друзья и не официанты. Незваные гости кричали на ходу:

– Горько сторонникам посвящения! Долой инициаторов! Разогнать Корпус!

Гости если и походили на военных, то скорее на военных отставников. Лица их были скрыты новенькими балаклавами, все прочее: от фургончика до разномастного обмундирования – выглядело солидно потрепанным и дачно-домашним.

То, что молодые задерживались, оказалось как нельзя кстати, что подтвердили друзья жениха, доставая оружие. Где они прятали свои пистолеты, пистолеты-то ладно, но крупное оружие, даже автомат присутствовал, – где? Внутри бантов, опоясывающих тюлевые занавески свадебного шатра? Почему тащили оружие на свадебный пир с такой готовностью? Предполагали нападение? Неужели знали об угрозе? Но почему Даша не в курсе? Ладно Даша, но Гарик должен бы...

Еще одно счастье, так же кстати, как опоздание молодых, – отсутствие Гарика. Несомненно, он не знал о возможном нападении, иначе ни за что не остался бы в стороне. Даше снились дурные сны всю последнюю неделю, она просыпалась в поту, а муж отворачивался и бормотал:

– Не толкайся!

Во сне она отчетливо слышала храп, но Гарик не храпел, и она тоже, коли уж просыпалась. Прерывистый храп в маленькой квартирке-студии походил на пуканье выстрелов по рыхлой мишени: как во вскопанную землю.

«Откуда оружие? Зачем оно на свадьбе? Для чего гранаты?» Даша лежала на траве, покрытой яркой разноцветной дорожкой, врастая плечом в ненадежную ткань шатра, слушала, как трещат и стихают выстрелы, как кричат гости, как газует, срываясь с места, фургончик, как пытаются завести свои машины друзья, но завести не получается ни у кого. Значит, постарался кто-то из присутствующих гостей, повредил машины.

Даша пыталась понять, что происходит, кто напал на свадьбу. Противники посвящения и Корпуса? Но почему сейчас? Посвящение давно прижилось, ему даже не удивляются. Откуда взялись эти противники? Почему гости на свадьбе припасли оружие? Значит, эта перестрелка запланирована? А как же Гарик, почему не знал? Ведь он – главный! Он!

Даша добралась домой в свой квадратный дворик неподалеку от «Савеловской» на перекладных, с большими потерями по части экипировки. Каблуки итальянских туфелек не подвели, но польское, якобы шифоновое, платье не пережило грубого знакомства с российской суглинистой почвой. Сергей как-то приводил известную шутку, что в маленькой стране не может быть великого поэта, почему именно, Даша забыла. Так в этих маленьких странах не только поэта быть не может, но и качественных шмоток! Хотя был же в Польше поэт Мицкевич, не к месту вспомнилось ей.

Даша так плакала, раздирая перепачканное пострадавшее платьице до логического его завершения в лоскуты, что Гарик мало что понял из ее объяснений, похожих на синопсис приключенческого романа. Незадолго до этого он сообразил, что забыл включить смартфон после записи очередного обращения, включил его, и тут же посыпались звонки и сообщения. Соратники торопились доложить о нападении противников Корпуса. Гарик немедля ринулся ехать в офис разбираться. Но его машину эвакуировали на штрафстоянку, что оказалось новостью: припарковался не во дворе, практически по правилам. Пока объяснялся с гаишниками, пока заказывал и тут же отменял такси до Красногорска – на нервах же! – приехала жена. Растрепанная, истерически рыдающая, гневная – Гарик не умел справиться с ней такой.

– Если бы это случилось с Лизой, ты бы прискакал спасать сразу же! – нелогично упрекала жена и молотила острыми кулачками по коленям.

– Я не знал. Поздно узнал. Я не успел, – оправдывался Гарик.

Потом, сидя на неудобном, но стильном диване, перегораживающем их студию ровно посередине, с бамбуковым подносом, уставленным пиалушками с зеленым чаем, фарфоровыми стопочками, полными теплого и быстро остывающего саке, хлебными палочками и палочками для суши, хотя суши не было, Гарик смотрел не на Дашу, не в смартфон, даже не внутрь себя: в никуда.

Враг родился, подрос, окреп и шагал по земле широко и бессистемно. Но кто враг – пока было неясно. Противник посвящения? Почему же раньше не проявился? Почему так резко обнаружился на свадьбе друзей, как раз когда Гарика не было? Ладно, с врагом разберемся. Важно – не попасть нелепо под раздачу, важно – продолжить дело Корпуса.

Утром в новостях промелькнуло сообщение – на местном канале и не в прайм-тайм: на свадьбе в Подмосковье случился инцидент со стрельбой, гости перебрали с пиротехникой, к счастью, обошлось без жертв. Местные новости шли по двум каналам, четыре раза в сутки по полчаса, включая рекламу. Но сообщение о происшествии в Красногорске передали один раз рано утром и больше не повторили. Реалити-шоу «Двери настежь» транслировалось по трем каналам, причем по одному, самому популярному, всероссийскому, натурально без перерыва с утра до ночи.

10

Общее собрание по внутренней сети внезапно запросил Максим, который Петрович. Полиглоты с удивлением обнаружили, что Максим сбрил бороду, облачился в светлую рубашку-поло и даже сменил мятые безразмерные шорты на слаксы: не костюм тройка с галстуком, но внушительно по сравнению с предыдущим нарядом островитянина, типа Робинзона, третий год проживающего вне общества в сомнительном предвкушении появления Пятницы.

Максим начал с претензии к Лизе, чему удивилась даже Лиза. Признал, что «предчувствия ее не обманули», но ей следовало более внятно донести свои опасения и предположения, в том числе о «черном пророке», родившемся неподалеку от Башлангыча. Пусть предположения Лизы выглядели сомнительно, но рациональное – или иррациональное, что точнее отражает суть проблемы, – зерно в них было. Полиглоты опрометчиво упустили момент, лишь напугали жен друг друга и своих тоже.

– Моя Ася, например, – укорил Максим, – впала в невменяемое состояние от страха, и как из этого состояния ее выводить – непонятно.

Да еще чудовищное происшествие в лондонской школе для маленьких, где учился сын Максима и Аси: убийство детьми охранника. Полиция классифицировала эпизод как несчастный случай, но Ася другого мнения. Откуда эти неожиданные приступы агрессии по всему миру, даже среди детей? Что провоцирует агрессию?

Неожиданно Максима поддержал Гарик – Даша тоже не в себе, после того как посмотрела пару выпусков «Дверей настежь» с участием темного Глеба. С чего бы вдруг? Это что, гипноз с экрана? Такого не бывает! Но Лиза сама начала страшилку про Глеба, а он почти постоянно в кадре. Значит, Максим прав, есть в этом что-то! В этом «черном пророке». Но массовый гипноз невозможен, вы же шутите, да? Шутите?

Максим обидно перебил Гарика, пусть тот и вступился за него, попросил не теоретизировать, а рассказать об инциденте с пиротехникой в Красногорске. Откуда и узнал-то в своем Лондоне? Гарик сморщил лицо, словно собирался чихнуть, посмотрел за диван, покрутил плечами. Вскочил, прошелся вдоль дивана и обратно.

– Подначиваешь? Дело не в пиротехнике. Это было реальное нападение неизвестных старперов, бывших военных, судя по всему. Свадьба им не понравилась, видите ли! Женились мои соратники по Корпусу, Дашка ездила поздравлять. Кто конкретно напал, мы выясняем, раз уж полиции наплевать. Ясно, что это противники посвящения. Глеб ваш ни при чем, это наша дежурная война, мы разберемся. Но если и это связано с учащающимися случаями повсеместной агрессии? Вне Глеба?

– А прежде случались нападения на участников Корпуса? – навязчиво продолжал допытываться Максим. Но, похоже, настолько не принимал Гарика и его Корпус всерьез, что тотчас отвлекся: крохотная филиппинка с янтарной кожей принесла ему на блюде высокий бокал с напитком яростно-зеленого цвета.

Лиза знала не слишком много фактически полезного, больше полагаясь на интуицию. Но с интуицией и догадками друзья просили подождать, сначала – конкретное. Лиза знала – смотрела же иногда передачу после разговора с Лерой Беленькой, – что Глеба взяли в «штат», он полноправный, пусть безмолвный, участник шоу, в паре с Катей. А куда делся Владимир, брат Глеба, роковая любовь и предыдущий жребий Кати, – неизвестно. Друзей неожиданно заинтересовала эта игрушечная телешелуха, при том что возникали реальные проблемы: «американские горки» на бирже, вспышки национальных и религиозных конфликтов, а сейчас еще и необъяснимые искажения и исчезновения слов, знаков в Интернете, что угрожает любому бизнесу. В довесок чудовищные выплески немотивированной агрессии, засвидетельствованные уже в близком кругу.

Полиглоты тоже почувствовали нечто враждебное и опасное, а ведь смеялись над Лизой поначалу.

Сергей не верил в гипноз с экрана и сказочную инфернальность Глеба, но поделился шокирующим воспоминанием о митинге у метро «Василеостровская», о хрупких старушках, ковыляющих по лужам крови в советских еще ботиках, о мертвых молодых полицейских, впечатавшихся крепкими телами в брусчатку, так похожую на древнюю дореволюционную. О немоте журналистов всех мастей на эту тему. Эта немота не связана с пропажей слов в Сети? Или связана? Почему в новостях не обсуждают странный митинг старичков? Даже на независимых каналах.

Полиглоты попытались сосредоточиться на проблеме улетучивающихся знаков, убегающих слов и чисел, но – вот странность – вопросы формулировались легко, а догадки и хоть какие-нибудь, пусть плохонькие, теории – нет. Кроме сакраментального «да уж», им было нечего сказать, словно кто-то запирал не только слова, но и мысли.

Сергей потер лицо сомкнутыми ладонями, словно умывался, повздыхал и заговорил в противоречие ранее сказанному о массовых галлюцинациях. Мол, считается, что бывают, есть такое дело. Немного занудно перечислил классические примеры. О снятии осады Орлеана Жанной д’Арк, когда и французы, и удерживающие город англичане видели в небе войско Михаила Архангела со сверкающими, как невыносимый человеческому глазу огонь, яростными мечами. Это призрачное светлое небесное войско помогло Жанне победить, ибо сражалось на стороне французов. Напомнил об известном фокусе индийских факиров с закрепленным «в небесах» пеньковым канатом, по которому забирается мальчик-помощник и сам факир следом, а после оба они выскакивают из соседних кустов.

Рыжий засмеялся, переливаясь в кресле, и, вытянув крепкую руку, захлопнул дверь за спиной. Наверное, чтобы Ирина не услышала.

– В гипнотизеров надо верить! Доказательства в кармане не скомкаешь, в фикус, как плохой кофе, не сольешь. Одна моя подруга рассказывала, как ее отец в последний год существования СССР собрался в городе Гадяче сотоварищи выпить самогону. Без причины тогда пили только неправильные нехорошие люди. Потому товарищи отправились чинить забор соседке – эта заслуга служила им причиной, поводом и оправданием перед судом – скажем, верхнего пространства. Заранее они поставили трехлитровую банку самогона перед телевизором под Костеровского, популярного в тот год экстрасенса, заряжающего воду для жаждущих прямо с экрана. Вода заряжалась «под укрепление здоровья». Мужики правят деревянный забор на участке, соседка щедро лепит вареники и нарезает сало толстыми ломтями, телевизор пашет в пустой комнате: Костеровский заряжает банку. И что вы думаете? Самогон проскочил на ура. Но они не зарядили вторую трехлитровку! Вот! Здесь оно, доказательство! Со второй банки их тошнило, хотя самогон был той же перегонки. Незаряженная была потому что, банка эта вторая. А ведь закусывали: и сало, и молодая картошка в мундире, и огурчики малосольные с укропом, и арбуз. Про вареники упоминал?

Максим Петрович сухо заметил: если уж говорить о наведении массовых галлюцинаций, инфернальный Глеб должен бы обосноваться в Штатах, в городке гипнотизеров – для усиления воздействия коллективно. И оттуда попытаться править миром, а не сидеть, как лох и бездельник, пуча глаза с экрана, на шоу «подглядывания». Максим ревновал не к обаянию Рыжего, он ревновал к логике.

– Кстати! – некстати второй раз встрял Рыжий. – Банкиры-самоубийцы оставили странное завещание, все одиннадцать на одного и того же человека. В новостях как-то раз проскочило, но не раздувалось. Даже мои источники пересохли, не выпрыскивают имя наследника.

Гарик, послушав друзей, мгновенно поменял точку зрения, он всегда любил верить полиглотам, а Сергею особенно. Гарик тут же объяснил (себе в первую очередь), что Глебу прочие гипнотизеры не нужны, он «сам с усам», а нужно ему мировое господство, и для этого Глеб сидит в телешоу, гипнотизирует народ с экрана, запирает слова, рушит Интернет и мировую экономику. Гипнотизирует своих и чужих железных продюсеров. Потому «Двери настежь» закупили многие страны, потому у передачи эфирное время круглые сутки.

– Будет пугать-то, – вмешался Сергей, но неохотно, словно по обязанности. – Пошлость хорошо продается, это известный факт. Потому и передача пользуется спросом, реалити-шоу – тот же товар.

Гарик не согласился, продолжал настаивать на своем: это гипноз! Массовое оболванивание! Ясно, что швейцарские банкиры переписали свои триллионы на Глеба. И проблема решается, в общем-то, легко. Надо ликвидировать Глеба, и все будет хорошо.

Никто больше Гарику не возразил, никто, как водится, не принял его всерьез. Разве Рыжий усомнился в том, что самоубийцы завещали свое добро Глебу, но Гарик решительно возразил: Рыжий не может знать содержания завещаний, сам признался! А счета легко перенаправить куда угодно и анонимно, хотя сейчас из-за перебоев в Сети проблема с траншами.

– Счета, транши... Не совсем так, как ты себе представляешь, – туманно ответил Рыжий, но его перебила эсэмэска Ирины. Она не вышла в чат онлайн, но прислала сообщение, наверняка из комнаты, отделенной от Рыжего лишь притворенной дверью.

«Что, если все наше приключение: находки – священные предметы, посвящение, – было лишь для того, чтобы в итоге уничтожить слова, а не обрести общий язык?»

Гарик забегал по своей квартирке со стенами, перегруженными постерами – рекламой Корпуса, изображение не поспевало за ним, рассыпалось на квадратики, догоняя. Полиглоты заметили, что Даша таки присутствовала на переговорах, не то чтобы пряталась, но сидела за диваном так, что камера ее не сразу ухватывала.

Полиглоты уже привыкли к его пробежкам: Гарику требуется движение, когда нервничает или старается понять что-то, идущее вразрез с его представлениями.

– Да что же это? Как Ира может сомневаться? Ну ты-то, Рыжий, ты, Сергей, ну скажите ей, что она ошибается! Посвящение – это наше будущее! Да почти все уже посвящены!

– К чему тогда ваш Корпус? – буркнул Максим, но тихо, Гарик не услыхал.

– Лиза, ты скажи! – бормотал он быстро и невнятно.

Даша что-то ответила на это, но Гарик перебежал в другой угол, и Даша пропала из монитора.

Рыжий отвернулся, шагнул к двери, приоткрыл ее и помахал рукой: звал жену поучаствовать в разговоре, но та не шла, решила, что сообщения достаточно. Лениво потянулся, вроде бы только что у двери стоял, а оказался опять у стола, вплотную к камере. Немного виновато, как будто извиняясь за их, собеседников, непонятливость, расшифровал послание:

– Ирка считает, что без посвящения Глеб не смог бы развернуться так широко.

Кратко изложил гипотезу жены, мол, для гипноза необходимо владеть языком внушаемого или внушаемых. А Глеб до сей поры знал лишь свой макданский, с языками у него проблема.

– Это правда? Он же в принципе немой, – перебила Лиза.

Рыжий пожал плечами и продолжил, неявно укоряя Лизу, что Ирина сейчас излишне впечатлительна из-за беременности, вот и поверила в инфернальную природу Глеба, в то, что он гипнотизирует толпы, наводит массовые галлюцинации. И все это делает не ради денег или власти, мировое господство его не интересует. Глеб как «черный пророк» послан нам для уничтожения языка. Начал с отдельных слов и знаков, пока лишь в Интернете, но Ирина считает – это пролог для «пророка». А посвящение, дар языков, обретенный большей частью жителей земли, потребовалось лишь для того, чтобы эту возможность дать и безъязыкому Глебу.

– Это же неправда! – опять вмешался Гарик, и Рыжий еще раз пожал впечатляюще накачанными красивыми плечами, а Максим Петрович не слишком уверенно засмеялся:

– Поглядим! Хотелось бы также знать, кем нам послан Глеб? Ириша не скажет?

Полиглоты расстались ни с чем, словно собирались лишь посетовать и обменяться страхами. Не похоже на них, но так это и выглядело. Общая беседа завершилась, но почти сразу на экране вспыхнули три окошечка: вернулись Лиза, Рыжий и Максим.

– Это не протест против посвящения. – Лиза уперлась локтями в стол, утопив изящный треугольный подбородок в ладонях. Рыжий отметил, что она не стала соблюдать ритуал, не поставила их именные чашки в знак присутствия, пусть виртуального. Максим отметил другое: Сергей не вернулся в чат.

– Это нечто новое. – Максим нахмурился. – Вы же не думаете, что Глеб пытается уничтожить наших сторонников посвящения? Да не наших уже, чуть ли не большую часть населения. Зачем ему? И взаправду верите в гипноз с экрана?

– Думаю, Глеб высвобождает агрессию, заложенную в каждом человеке. В случаях, рассказанных Сергеем и Гариком, – это агрессия против посвящения. В случае сына Максима, Никитки, – агрессия против взрослых. Мы же не знаем о других случаях! Нет, не так! Все смотрят новости, отмечают некое общее бурление в большинстве стран, но как разобраться: мотивированы конфликты или алогичны? Чистая животная агрессия или спровоцирована ситуацией? Нет статистики и быть сейчас не может. О причинах остается догадываться, а это – большая погрешность! – Рыжий собрался, как кот перед прыжком.

– Банкиры туда же? – уточнил Максим. – Агрессия, направленная против индивидуума им самим, но с выгодой для наследника?

– Мы не знаем, кто наследник, – возразил Рыжий. – Мне кажется, вся эта история с гипнозом, с проявлениями агрессии – фокус, где требуется отвлечь внимание от правой руки иллюзиониста-престидижитатора. Не зря нынче Сергей вспоминал индийских факиров. Мультипликационный черный Глеб ни при чем, он бумажный цветок в левой руке фокусника. Боюсь, скоро все прояснится, и правда нам не понравится.

Максим, который опять стал Петровичем, стремительно вернув отчество вместе со слаксами и рубашкой-поло, завел шарманку о вертикали власти и невозможности сюрпризов, ссылаясь на свой опыт службы в городской администрации и близость к кругам той самой вертикали. «Круги вертикали» звучало и завораживающе, и внушительно. Максим Петрович сыпал сводками имен олигархов, а те отскакивали от возражений Рыжего, как нелущеные семечки от глухой чугунной ограды.

Лиза вышла из чата, не прощаясь. Ей пора кормить дочь ужином и укладывать ее спать. Даже для такой особенной девочки второй час ночи – это перебор.

Два Максима далеко не сразу заметили, что ведут всего лишь диалог. Не отдавая себе отчета, они старались для третьего безмолвного собеседника.

– Ничё так штанцы, веселенькие! – дружелюбно попрощался Рыжий.

– Ты же меня по пояс видишь! – удивился Максим Петрович, но экран уже погас.

11

Лиза и Сергей

Лиза улеглась, но долго не могла заснуть. Чтобы успокоиться, подробно вспоминала, как недавно они с девочкой ездили к Сергею на дачу, недалеко от Рощина. Конец апреля выдался необычайно жарким, они даже заночевали в летнем домике, хотя и хорошенько протопили на ночь, что было излишним. Днем дочка играла с соседскими детьми, они бегали по узеньким грунтовым дорожкам меж участками, заскакивали на веранду за пряником или сушками, прятались за вылинявшим от дождей сарайчиком, копались в куче песка у незакрывающейся калитки. Дочка бегала со всеми вместе, кажется, даже изъясняться стала проще, как все дети, и наконец-то обрела общий язык со сверстниками.

Сергей жаловался, что среди соседей на дачах все меньше старых знакомых. Участки выкупают приезжие, сносят старые деревянные садовые домики, строят внушительные хоромы из кирпича и пенобетона. Новые насельники держатся своих мини-диаспор: перед сосновым лесом целый квартал переселенцев из южного городка – скучают, поди, по своей жаркой родине. Прямо в центре садоводства – приехавшие из Средней Азии, ближе к речке Рощинке – «северные» люди. Не так давно южане и азиаты повздорили, причина, как всегда, оказалась ничтожна: кто-то не там припарковался. Нарушителю прокололи колесо старенького автомобиля, а дальше пошло-поехало, вплоть до поджога одного, недостроенного еще, дома.

– Неуютно стало. – Сергей потер ладони, словно озяб. Но на веранде щитового домика было уютно, хотя мебель, еще бабушкина, расшатанная и побитая, выглядела не ахти. Подсвистывали припозднившиеся незнакомые Лизе пичуги; дочка, набегавшись, спала у теплой стенки за печкой. Они с Сергеем пили чай с маковыми сушками и почти не разговаривали, незачем.

Пропахший сосновыми иглами и влажной землей воздух обертывал их легким прозрачным коконом, из канавы доносилось низкое рокотание лягушек: «Рру-рру-рру». Вода вокруг бурлит и пенится. Раздувается белое горло, рождаются волны и икра. Иные лягушки темно-коричневые, они успели загореть; иные чуть ли не желтые, только-только из-под камня, едва отогрелись, едва ожили для любви и жизни. Часть сидит у отложенных кладок с икрой, темные треугольные головки торчат над водой: сообразили, что самки придут именно сюда; их терпение скоро вознаграждается. Другие плавают взад-вперед от избытка эмоций и проснувшихся под солнцем лягушачьих сил. Некоторые обнимаются, независимо от пола, выстраиваясь по три, как звездочки над стихом. А двое отплыли от кладки на другую сторону канавы, ясно, что самки туда не явятся, но им не важно. Сидят – глаза в глаза и поют, кто громче: «Рру-рру-рру». Это поэты...

У лягушек общий язык, им не требуется посвящение. У лягушек логичные и внятные «человеческие» конфликты. Гармония.

Лизе казалось, что она слышит, о чем Сергей хочет спросить, когда тот изредка взглядывал на нее поверх стакана с остывшим чаем в почерневшем мельхиоровом подстаканнике. Она испугалась, что согласится. Лиза не знала, правда ли то, что она чувствует сейчас, здесь, на неухоженной, но такой славной даче с полуночными соблазняющими слух птицами, кричащей в темноте белым цветом ветреницей и соснами за тонкими дощатыми стенами. С чужими враждующими соседями, которых, в отличие от птиц и лягушек, не было слышно этим вечером. С напуганным миром за границами участка и погружающегося в весенний сон садоводства.

Лиза встала, обхватив себя за плечи, словно озябла, и натужно весело сказала, что все было замечательно, что надо чаще вывозить девчонку на природу. Сказала, как странно и приятно, что вместе выбрались, что они обе страшно благодарны за приглашение, за приют. Это совсем не то, что надоевшие пансионаты, глянцевые отели и курорты, – ее голос звучал диссонансом вечеру.

– Пей чай, – посоветовал Сергей, – остыл уже. Когда еще так посидим.

О друзьях, о делах, о новостях они не говорили, вслух то есть. Речь оказалась не нужна, и знание языков ни к чему. Но слова, не сказанные ими, не пропадали, они сохранялись в сердце надежнее, чем в Сети или на бумаге.

Утром Лиза и девочка рано встали, спешно, словно их гнали, собрались, погрузились в машину и уехали, толком не простившись с хозяином. По дороге Лиза не вспоминала вчерашние посиделки на веранде, не стоило, сейчас не время. Она в очередной раз прокручивала в голове последний разговор с полиглотами, эсэмэска Ирины не давала покоя. Дочка гоняла пухлых розовых червячков на своем планшетике – удивительно, до этого Лиза вообще не видела, чтобы та интересовалась играми.

1

Мир устойчиво ждал катастрофы, а она все не наступала. Интернет-трафик не выдерживал, люди сидели на новостных сайтах с утра до вечера, читать становилось все сложнее, перебои частили: слова, отдельные буквы и знаки исчезали, искажая смысл. Многие сейчас предпочитали слушать и смотреть, а не читать. Но апокалипсические новости не спешили, хотя журналисты старались вовсю, нагнетая ужас, пользуясь счастливым случаем. Когда еще подвернется такая значительная, интересующая всех и каждого тема! Журналисты радовались, в душе они не верили, что тема продержится долго, потребителям новостей приедается все, а проблему ну да, решат. Трудности с испаряющимся текстом возбуждали журналистов, заставляя мобилизоваться, мыслить не по шаблону, искать новые пути. Блоги в «Инстаграме» множились, как мухи-дрозофилы, но на каждый блог находился свой посетитель. Обидно, что лайки как знаки пропадали тоже, но это – мелочь против многократно увеличившейся аудитории и числа посещений.

Каким-то чудом в большинстве стран держалась крупная промышленность, да что там, даже банковская система держалась, а уж, казалось бы, с этими перебоями... Мелкий и средний бизнес отступал, но медленно: иные отрасли скукожились, зато расцвели другие, большей частью развлекательные. Зачем-то, как во времена первой реакции на посвящение, многие ввели пропуска для поездок, неважно, в другую страну или город. Это была формальность того же рода, как обязательная страховка к авиационному или железнодорожному билету, но бесплатная: пропуска выдавались вместе с билетом – по паспорту, по водительскому удостоверению.

Максим Петрович окончательно проснулся. Он не только сменил вылинявшие шорты на слаксы, но целиком вышел из гамака, висевшего в садике за домом. Максим подхватил падающий в невесомость банкротства фармацевтический бизнес жены, подправил его, «отрихтовал», нашел нового толкового управляющего и в готовом виде, «под ключ», вернул бизнес Асе. Сам же, бодрый и похудевший, избавленный от бороды, по несколько часов в день консультировался с Рыжим и даже развернул какой-то внесемейный бизнес, в нынешние-то времена.

Остальные полиглоты, так им казалось, не меняли образа жизни по сравнению с другими людьми. Лиза звонила Рыжему и Максиму Петровичу, предлагала искать выходы на продюсеров передачи, на директоров телеканалов, повлиять на них, чтобы убрали Глеба из «Дверей настежь», но сама понимала бессмысленность затеи. Никто не согласится, если верить в теорию гипноза. И без гипноза: кто же зарежет курицу, несущую золотые яйца рейтинга. Капризные рекламодатели предпочитали шоу всем прочим программам.

Сергей продолжал вести занятия в Университете, но писал лекции от руки, как в юности. Так же поступали студенты, не доверяя ноутбукам. Как-то раз он отправился на перенаселенное покойниками петербургское Южное кладбище проведать могилу родителей. Те успели умереть за это время, тихо, ненавязчиво и почти одновременно. Он зашел в административный корпус договориться о новом фундаменте для памятника. Бригадиром могильщиков нужного кладбищенского квартала, сравнимого с городским по площади, но более счастливого кустами и деревьями, оказался его одноклассник.

Сергей помнил, что одноклассник занимался поставками импортного оборудования и не бедствовал, потому удивился, увидев того на кладбище. Одноклассник посетовал, кривя рот и стряхивая наземь пепел приятно пахнувшей сигареты с длинным фильтром, что эта его сегодняшняя работа – счастье, купить такое место стоило остатков бизнеса. Бизнес и так просел после посвящения (заказчики кинулись договариваться с производителями напрямую), а уж с проблемами логистики, резко обострившимися из-за перебоев со знаками в Сети и неумением менеджеров сохранять и передавать данные, вовсе дышал на ладан. А тут служба верная, гарантированная: рано или поздно всякий обратится за услугой. Не так часто, как в гастроном сходить, но зато подороже. И не торгуются на кладбище, как правило. Смерть – дело надежное, жить можно.

Они неторопливо шли по грунтовой дорожке между могил, вдыхая горьковатый запах увядающих цветов и невидимой сирени, цветущей за этим квадратным кварталом с романтическим названием «8-й Яблоневый». Время посещения Южного кладбища кончилось, других людей не видно. Начинало смеркаться, медленно, почти незаметно, как смеркается в Петербурге в период белых ночей в ненастную погоду. Дождь только что прошел, освежив надгробия и венки, вытемнив ветви берез и ракитника, сбежавшихся к углу квартала... На мягкой дорожке в изобилии обнаружились дождевые червяки, крупные, блестящие. Сергей, наблюдая резвых червяков, повернулся к однокласснику-бригадиру:

– Леша, а тебе после дождя здесь вечером не боязно?

– Не понял?

– А если покойники после дождя, ну, как эти червяки, тоже на поверхность?!.

Одноклассник слов не нашел, слова пропали, хотя они с Сергеем разговаривали вживую, а не переписывались в чате.

Лиза по дороге домой заехала в маленькую кондитерскую рядом, где продавали вкуснейшие пирожные и свежую, еще горячую выпечку. Магазинчик был закрыт. Консьержка в подъезде, печально кривясь, подтвердила: закрыт надолго, если не навсегда, похоже, обанкротились, аренду за два месяца не отбили. Теперь только в сетевые магазины, время-то нынче – охо-хо!

Время «охо-хо!» ползло по городу и неспешно меняло привычный порядок.

Реалити-шоу «Двери настежь» шло почти безостановочно не только в России. У мрачного безмолвного Глеба появилась чертова туча поклонников, ему заводили сайты и блоги, одни исчезали почти сразу, иные держались. Сам он в Сети не появлялся и обратной связи не давал. Множились слухи о его потусторонней природе, что еще более привлекало зрителей и блогеров. Они отслеживали все записи о Глебе и копировали у себя. Основной блог вела Катя, туда писали массу комментариев, просили совета в конкретных делах и прогнозов на будущее. На комментарии отвечала тоже Катя. Глеб молчал. Возможно, поэтому слова на сайтах, посвященных «черному пророку», исчезали реже.

Складывалось впечатление, что в эпоху пока еще незначительных перемен, по сравнению с посвящением, большинство людей на планете интересуется не собственной жизнью, а общими новостями либо онлайн-трансляциями ток- и реалити-шоу. Или и тем и другим. Даже жители Петербурга и Флоренции, в другое время ставящие свои городские новости выше международных, сделались как все. В Петербурге упала посещаемость погодных сайтов, что почти невероятно.

2

Напрасно Максим Петрович в разговоре с полиглотами упомянул американский городок гипнотизеров, сглазил, не иначе. С Америки все и началось, оттуда пришла новая беда.

Начиналось не сказать чтобы из ряда вон, случай распространенный: полицейские при задержании магазинного воришки нечаянно того придушили. Но придушили неловко. Так неловко, что насмерть. После журналисты раскопали, что, может, он и не воровал, может, полицейским, видеокамерам и охранникам в магазине это показалось. Но не смерть задержанного, пару раз судимого прежде, спровоцировала беспорядки.

Задушенный был, как положено сейчас говорить, афроамериканского происхождения. Чернокожим. На следующий же день в городе, где произошел инцидент, стремительно развернулась настоящая расовая война. Дар языков – обретение всех сущих – обернулась для некоторых групп потерей языка группы, потерей самоидентификации. Четким безусловным различием оставалась лишь расовая принадлежность, даже не религия. О социальном же различии стыдливо умалчивали, и в первую очередь взлетевшие к высшим структурам представители некогда угнетенной расы. Посвящение наконец выстрелило, пережив краткий начальный шок, несколько лет холодного удивления и установившейся привычки к незначительным выступлениям на межнациональной и религиозной основе.

Поджогом полицейского участка, где служили копы-убийцы, протестующие не ограничились, затеяли бить витрины магазинов и лавочек, выносить товары, которые плохо лежали. Плохо лежали обычно те, что подороже. Впрочем, среди протестующих были не только афроамериканцы, хотя все участники настаивали на расовом конфликте как причине войны. Недовольные с гипертрофированно активной жизненной позицией прибывали, спешно подтягиваясь из других городов и даже штатов, пока не сообразили, что ехать в такую даль необязательно: то же самое можно делать у себя дома, экономя бензин для поджогов.

Власти штата, пострадавшего в первую очередь, пошли на крайние меры. Они скрупулезно выявили грешных, включив в их число не только непосредственно виновных в смерти задержанного полицейских. Примерно наказали причастных. Провели серию увольнений. Устроили демонстрацию покаяния и церемонию целования сапог представителей протестующих в знак признания вины белой расы – это было чересчур, но участники возмущений все равно сочли действо недостаточным. Церемония целования сапог прижилась и распространилась, как пресловутые шоу.

Что бы ни делала администрация, на какие бы уступки ни шла, разумные или нелогичные, война лишь расцветала, оплетая Америку и пуская побеги в Мексику, пока ей не стало тесно на континенте. За пару дней война преодолела океан, поднялась по лестнице Ламарка, повысив и усложнив свою растительную суть до животной, и отложила яйца в Европе. Первые проклюнулись во Франции, скоро поддались Испания и Португалия. Почва оказалась хороша, среда питательна, гнезда уютны. Война развивалась прилежно.

Владельцы магазинов и жители домов в кварталах, охваченных жадной до дармовой жратвы молодой войной, научились объединяться. Они дежурили по ночам, когда война росла особенно быстро, посменно патрулировали территорию с оружием. Как всякий смышленый хищник, даже холоднокровный, война сообразила, что живые, особенно теплокровные, могут дать отпор. А это неприятно. Провела ночь в раздумьях, пользуясь передышкой, чтобы отложить самые крупные кладки яиц. Днем согрелась под солнцем, активизировав ярость, подтянула молодые силы, взбодрила заскучавших старых бойцов и двинула увеличившиеся резервы на неживых. На памятники. Те сопротивляться не умели. Они, что городские, что возвышающиеся в чистом поле, были самой доступной дармовой жратвой войне.

Ее адепты, жрецы и солдаты, портили, ломали и опрокидывали памятники тем, кого сочли причастным к расовой дискриминации. А по сути – памятники родителям войны. Война-подросток переживала традиционный и трудный переходный возраст ненависти к близким. Не устоял даже позеленевший бронзой (от времени) старик Колумб. Его статую обрушили, исковеркав и раскрасив ржавью из баллончиков, за нетолерантное шестивековой давности отношение к коренному населению Америки, индейцам.

Выпадали ошибки, протестующим случалось изуродовать защитника прав небелой расы. Но беда невелика, защитники – памятники им, во всяком случае, – как на подбор свидетельствовали о «неправильной» принадлежности, они не были памятниками афроамериканцам. «Белые» памятники должны ответить за обиду, сколько бы ни позеленели, сколько бы ни проржавели!

Сергей, меланхолично внимая новостям, подумал, что для молодых полицейских Васильевского острова сегодня самым логичным действием было бы разломать памятник конке как протест против агрессии питерских старичков, устроивших побоище перед станцией метро. Ведь в России всё по-своему, тут именно полицейские должны стать пострадавшими. Но легко протянув побеги из Америки в Европу, усложнившись и поднявшись по бескомпромиссной вертикали развития, война не добежала до России. То ли опасалась регресса на новом месте, то ли находилась более плодородная для укоренения и безопасная для яйцекладок почва.

Российские новости, на девять десятых посвященные проблемам на бирже, перебоям с передачей информации и чужой межрасовой войне – журналисты по-прежнему старались и спешили напугать, пребывая в затянувшейся международной эйфории от злободневности этих тем, – все же выдавали и другое. Отрешенно: о таянии льдов и климатической катастрофе; назидательно: о вреде сахара; жалостливо: о редких исчезающих животных и проплаченно: о панацее от высокого давления. О случаях проявления внезапной агрессии, кроме войны в Европе и Америке, даже о любимых публикой убийствах на бытовой почве почти не говорили. Бытовая почва истощилась, ее удобрения надежно устарели. Но случались внеплановые известия, вбросы под девизом «Цензор спит».

Так проскочила информация о террористическом акте в Москве. Террористы избрали своей целью съемочную площадку некоего популярного реалити-шоу. Есть жертвы. Среди нападавших. Участники шоу, кроме одного, съемочная группа и охранники территории, где живут участники и обслуживающий передачу персонал, не пострадали.

Сергей, не в силах отвести взгляда от монитора, следил, как бежит к мощным воротам, к высокому бетонному забору небольшая, жалкая даже группа людей в черных шапочках с прорезями для глаз – какое-то у этих шапочек специальное название... Как летят в ворота из профильного настила бутылки с зажигательной смесью. Бутылки с «коктейлем Молотова» взрываются, ворота стоят. Неужели нападающие рассчитывают пробить ворота самодельными гранатами? Бред какой-то. Глупая детская акция протеста. Бессмысленная. Опасная. Зачем так бездарно рисковать! Они же не хотели, чтобы кто-то пострадал на самом деле, нет! Они хотели, чтобы шоу... Что? Закрылось? Занимало меньше эфирного времени? Не зомбировало зрителей?

Сергей, блокируя болезненную догадку, не позволял себе додумать до конца, хотя с первых кадров понял, кто стоит за нападением. Оставалось лишь смотреть, как взрываются бесполезные гранаты-бутылки, как дружно и неумолимо летят к маленькому агрессивному отряду безумцев несущие на щитах государственную кару охранники в высоких шнурованных ботинках. Как стреляют нападающие и охранники: друг в друга, без монтажа, в реальном времени. Насмерть.

Экран делится надвое, на его второй половине одна из камер, установленных внутри, показывает съемочную площадку реалити-шоу, практически пустую. Лишь громоздкий, как цирковой шкаф-гардероб, участник стоит ровно в центре кадра и смотрит черными глазами, что твоя кукла, не моргая, на высокий крашеный забор, за которым идет перестрелка и взрываются самодельные устройства.

Сергей тянется за смартфоном, продолжая смотреть в монитор, смахивает с журнального столика кружку с горячим чаем, обжигается, обливает смартфон. Кружка падает на пол, чай пропитывает джинсы, течет по ноге – уже не такой обжигающий, как в первый момент. Сергей не проверяет, что там со смартфоном, трет ногу через мокрые джинсы, почти не чувствуя боли от ожога, смотрит и смотрит.

Кадр больше не делится, даже амеба может рано или поздно заявить естествоиспытателю: а вот фиг тебе, не поделюсь. Глеб исчез, на экране схватка у ворот. На асфальте подъезда к распашным створкам ворот, асфальте подъезда, похожем на взлетную полосу, потому что оператор взял его крупно, снимая под неожиданным углом для выразительности, пули (наверное, пули) оставляют борозды и мелкие воронки. Камера поднимает внимательный круглый нос, фиксирует, как падают черноголовые балаклавы, падает тоненький нападающий, бегущий в первом ряду, во главе. Черная шапочка не сползает с головы, скрывает лицо, как ей и предназначено, но Сергей узнает раненого: Игорь, Гарик, брат. Крови не видно, не течет кровь ручьем по асфальту, не слышно стонов – только стрельба. Двое или трое нападавших, оставшихся на ногах, разворачиваются, бегут прочь. Далеко им не убежать, некуда. Гарик лежит неподвижно, подогнув длинные ноги, как лягушонок на теплом камне, никто не торопится к нему. Ранен? Убит?? В кадре высокий, крашенный коричневым забор как финальные титры.

Новость не повторили, так же как в случае известия о самоубийстве одиннадцати банкиров, решили, что одного раза достаточно понимающему. Может, даже многовато – одного раза.

Даша, маленькая жена брата, не отвечала на звонки ни по их внутренней связи, ни по обычной. Сергей собрался ехать в Москву.

Даша стояла на балконе над своим любимым квадратным двориком у «Савеловской». Опрятный такой дворик, изящный, гармоничный, как площадь Вогезов в Париже, где Даша с мужем так и не побывали, а Даша хотела! Их с Гариком квартира на третьем этаже, балкон тоже на третьем, что естественно. Это слишком низко для ее цели, хотя дом старый и потолки высокие. Вдруг получится? Жаль, что они такую квартиру сняли, можно было еще поискать, не торопиться так уж решительно. Это она настояла, а Гарик послушался, он вечно слушается, когда не надо.

Даша не чувствовала опьянения, хотя выпила почти целую бутылку коньяка. Ее даже не тошнило. Вот бы Гарик удивился! Ох! Вот удивится... На ветке березы, справа от балкона и много выше (счастливая ветка!), обнимались два эльфа: сам эльф и его подруга, маленькие такие, не больше голубя. В подступающих сумерках еще отчетливо было видно, как развевается на московском, пронизывающем всю страну ветру прозрачный плащ эльфийской принцессы; руки сплетались в объятиях, лиц не различить, но само собой разумелось, что эльфы целуются. Даша понимала, что это оптическая иллюзия, еще днем видела: на старой березе висит порванный целлофановый пакет, раздуваемый ветром. Соседи сверху выбросили. Откуда взялась манера выкидывать тряпки и пакеты из окна на деревья и чтобы непременно повисли на ветвях?

Даша очень хорошо и четко соображала, несмотря на выпитый коньяк, прекрасно знала, чего хочет и что необходимо сделать прямо сейчас. Подвели ноги, отказывались преодолеть ограду балкончика и шагнуть наружу. Но если не перелезать через перила, а нырнуть, как в воду, вниз головой, шансы только увеличатся! В этом что-то есть. Голова перестанет трещать, по крайней мере. Что же так трещит-то, если Даша не пьяна? Может, слуховые иллюзии начались?

Даша не успела нырнуть: тот, кто выбил дверь, шагнул на балкон, обхватил ее поперек туловища и втащил в комнату, назад. Даша услышала, как кто-то заплакал, но даже с открытыми глазами не сумела увидеть кто.

А эльфы все целовались, прозрачный плащ развевался – не снаружи, у Даши под веками.

3

Ни Рыжий, ни Максим опять Петрович даже по своим надежным важным каналам не смогли узнать подробности, хотя бы выяснить, жив ли Гарик. Словно не было никакого нападения на площадку «Дверей настежь», и самой передачи в день нападения не было. До Даши дозвониться не получалось. Сергей не стал ждать очередных сомнительных новостей, а отправился на Московский вокзал, на площадь Восстания. В Москву, в Москву.

К поездам дальнего следования открытым оказался только вход с площади Восстания, через арку. Сергей потерял время, пытаясь пройти из метро через аккуратный вокзальный двор, мимо пригородных касс. Перед входом в арку, на скупом сегменте площади Восстания волновалась толпа, сужаясь и оборачиваясь многослойной очередью перед формальной преградой из стен здания самого вокзала с полукруглым условным потолком над входом в пространство, относящееся к территории Московского вокзала непосредственно. Даже дворники там, внутри этой железнодорожной земли, на любой, самый ненаблюдательный взгляд, были иного ведомства: шустрее, но притом вальяжнее городских.

До нейтральной «чистой» территории вокзала предстояло стоять и стоять в нервной широкой очереди, принадлежащей еще Питеру, а не железной дороге. Изуродованная рядом советских архитекторов площадь Восстания безучастно занималась уличными делами: шумела троллейбусами, звенела трамваями, изредка гудела автомобилями и перегоняла толпы людей через Невский и Лиговский проспекты. Она много повидала за свою жизнь, очередью ее не удивить.

Сергей слышал, что в толпе обсуждают, как получить пропуск на выезд, полагающийся сейчас к железнодорожному билету. Очередь делилась дорогими знаниями, кого не пропустят точно, а у кого есть шансы, но он не придал значения досужим разговорам: ему было о чем волноваться по-настоящему. Такое скопление народа перед вокзалом его удивило, похоже, что-то он все же пропустил, но не насторожило.

Бледная молодая барышня, прижатая к нему толпой, тихо плакала и вытирала слезы тыльной стороной кисти. Сергей дал ей бумажный носовой платок: взяла, не глядя, кивнула. Платка хватило ненадолго. Пузатый мужичок с одышкой, в черном мятом пиджаке и легкомысленной бейсболке с надписью «Я люблю Нью-Йорк» и длинным козырьком сообщал всем и каждому, что едет на похороны, должны же его пустить без справки о смерти, люди же. Нет у него справки, ему по телефону сообщили о похоронах, откуда взять справку? Должны же дать пропуск! Или же?..

– Куда едешь-то, голубчик? – спросила старушка-божий одуванчик, глухо облаченная в темную ткань с ног до головы. Сергей изумился, как она выдерживает эту вынужденную вахту в толпе на жаре. – Ежели в Москву едешь, то не пустят, не рассчитывай. – Старушка пожевала губу, сперва нижнюю, после верхнюю, соболезнуя, но с определенным удовлетворением.

– А что случилось-то? – Сергей наконец сообразил поинтересоваться у мятого мужичка в бейсболке.

– Брат у меня умер. – Мужичок закашлялся, отхаркивая печаль. – Двоюродный, да. Но ведь брат же, родная кровь! По отцу.

– Нет, я не о том... Почему не пускают в Москву? Что там случилось? Обычно пропуск дают вместе с билетом, без вопросов.

– Что-то, видать, случилось, да мы не узнаем, да. С обеда эта катавасия затеялась. С обеда строгости. Но людям-то сейчас ехать надо! В аэропорту еще хуже. – Мужичок посмотрел на Сергея неодобрительно, но они уже подобрались к «горлышку» арки, и толпа, переливаясь в однослойную очередь, развела их.

Полицейский патруль, перегородивший легким временным заборчиком проход внутри арки, проверял документы и спрашивал о маршруте следования.

– В Ярославль, – ответил Сергей по наитию, и его пропустили.

В кассах также была очередь, Сергей не понимал, почему все эти люди не заказали билеты на сайте. Ладно, он не заказал – в Москву поезда отправляются безостановочно. На вокзале в день отправления проще и дешевле купить. Но прочие желающие – почему? Или из-за проблем с исчезновением слов на сайте уже ничего нельзя заказать? Может, билеты вовсе от руки выписывают? Или как в стародавние времена дают плотные картонные прямоугольнички с датой, выбитой дырочками на коричневом билете?

Билет ему не продали, потому что пропуск в Москву не оформляли никому. А без пропуска не купить билет, к пропуску начали относиться не формально, а, напротив, с пристрастием. Попытался взять билет до Твери, оттуда легко добраться в столицу на электричках. Увы, после заявки на Москву не продали и в Тверь. Сергей решил вернуться домой и связаться с соратниками Гарика и Даши по Корпусу. Почему эта простая и здравая мысль не пришла в голову раньше, еще дома?

Сергей не объявил общий сбор в чате, чтобы не тревожить Лизу, пока неизвестна судьба Даши и Гарика. Он надеялся, что Лиза не видела новости о нападении на съемочную площадку «Дверей настежь» в Москве. Лиза так занята, могла и пропустить.

Сергей связался с Рыжим, хотя интуитивно не доверял ему. Тот как-то постепенно, но все равно неожиданно стал «главнокомандующим» в стане полиглотов, а Сергей предпочел бы Максима свет Петровича в этой роли. Максим был логичен и предсказуем, а Рыжий – нет. И еще Лиза постоянно апеллировала к мнению Рыжего, что утомительно.

– Похоже, начинается кульминация, но еще не развязка, – непонятно, как всегда в последнее время, предположил Рыжий. Эти непонятки Рыжего Сергей особенно не любил. – С Дашей все в порядке, насколько это сейчас возможно. Не звони, она разбила смартфон. Сейчас с Дарьей друзья, она у них, в Москве, но я попробую забрать ее к нам с Иркой. О Гарике узнать не сумел, боюсь, хороших вестей не будет. В Москве, разумеется, проще докопаться до истины, чем у нас в Питере, но тоже стало, знаешь ли... Стало как во всем мире. Пока еще могу прислать самолетик, может, и вы с Лизой соберетесь в Испанию? У нас на побережье тихо, беспорядки до моря не докатились. Живем себе в изоляции.

– Паникер! – отозвался Сергей. – Что ты называешь кульминацией? – А про себя отметил, что Рыжий упомянул Лизу в паре с ним. Это хорошо или плохо? Было у Рыжего с Лизой в Куултык-Чике или нет? Ох, какая глупость!

– Тебя не удивляет, что мир так буднично воспринял чудо посвящения, что этот дар почти не повлиял на общее устройство? Последствия-то не так серьезны, как мы ожидали, революции не случилось даже в сознании людей. Но то, что творится сейчас, – это катастрофа. Пока найдут способ сохранять информацию, передавать данные, рухнет не только экономика, но и весь уклад жизни. Плюс необъяснимые вспышки агрессии, повсеместно – как вирус какой-то. Еще эта война межрасовая, почти в полпланеты, как следствие агрессии... Жутковато. Именно сейчас от страха и беспомощности примутся искать виновных. Догадываешься, что мы как инициаторы посвящения тоже можем войти в список? Повторю: именно сейчас.

– Выход найдут довольно скоро, – не согласился Сергей, он нервничал после очереди на Московском вокзале, а еще казалось, что Лиза подсматривает из зеркала сбоку. Потому Сергей задерживался с ответом. – Межрасовые волнения случались всегда и всегда разрешались. Как-то так. Что до информации... Не успели с тобой доругаться в Куултык-Чике. Существовало же человечество столько веков без Интернета, без типографий... Без единого мирового языка... Мировая литература, канон, что проповедовал Гете, романы и эссе, был написан на французском, немецком, английском, итальянском языках вместо предыдущего единого канона на латыни для избранных. Да, Гете не все поддерживали! Многое сохранилось, и древняя латынь тоже. Разные языки – разные! – служили распространению национальных идей, объединяли культуры за рамками государств. Если не государственности. Современные или классические культуры – неважно. В конце концов, человечество обходилось даже без письменности! И сейчас справится: изобретут особую систему знаков, особый язык...

– Сложно возражать, когда ты излагаешь как по писаному, а я – не ученый, не филолог. Не стану ерничать, давай так: любой язык, абсолютно любой, хоть язык цветов, будет доступен посвященному. Любой язык можно «запереть», оборвать лепестки ромашек. Счастье, что нашему макданскому демону не хватает силы, он лишь пробивает дыры то там, то тут, пробует себя. Не то уже услышали бы, кто у нас владыка мира и царь ночи. Глебу не хватает силы, значит, он попытается раздробить мир, стравить между собой не отдельных людей, а разные сообщества, постарается разредить население – пусть люди умирают по любым причинам, завести в тупик экономику, уменьшить число игроков... Пожирать мир частями проще и логичнее.

– Ты сочиняешь компьютерную игру! – Сергей даже испугался за рассудок Рыжего, но предпочел считать, что тот перебрал с текилой на нервной почве. Точно! Он повторяется, как всякий сильно выпивший человек.

В ночных новостях кратко упомянули о конфликте на съемочной площадке, но о вооруженном нападении речи уже не шло. Также сообщили о смерти одного из участников передачи «Двери настежь» – от инфаркта, выразив дежурное соболезнование родным и друзьям.

Реалити-шоу продолжали транслировать и в прямом эфире, и в записи, с повторами (чего прежде не допускали). В кадре с постановочной регулярностью появлялась рыдающая Катя. Она говорила о своей невосполнимой потере и рухнувших надеждах на счастливое будущее. Навязчиво повторяла именно эту формулу:

– У меня больше нет счастливого будущего. – Хотя логичнее было бы высказываться короче, например «у меня больше нет будущего», все же понимают, что это гипербола, а лишний эпитет «счастливое», приложенный к будущему, провоцирует странное недоверие.

Ведущие и прочие участники программы трогательно утешали несчастную. Казалось странным, что выглядела Катя получше, чем за день до того: тени под глазами посветлели, она как будто округлилась, и ее бледность уже не смотрелась болезненной. Но руками Катя водила по-прежнему нервно и смотрела прямо в камеру, словно кого-то искала за экраном, словно ждала одобрения.

Сергей дважды посмотрел сцену с Катей, прежде чем переключить программу на новости. В новостях ожидаемо ничего нового не сообщили.

– Сереженька, все кончилось! – Лиза позвонила в половине седьмого утра. – Гарика нашего убили... Как же Даша-то теперь? Как это пережить... Но Глеб! Глеб умер от разрыва сердца, прямо на съемках – так написали на сайте передачи. Невероятно! Здоровущий такой... Чернуха кончилась. Все кончилось!

И все началось.

4

Лиза попросила всех о встрече онлайн. И полиглоты тотчас откликнулись, словно того и ждали. На мониторе по своим квадратикам-аватаркам расположились Сергей, так и не пришедший в себя после гибели двоюродного брата, Максим Петрович в белоснежной сорочке, сверкающий свежевыбритым подбородком. Ирина на сей раз тоже присутствовала, они с Рыжим сидели, обнявшись, на всем знакомой, но лишь по картинке, террасе. Рядом с ними на той же террасе упорно не поднимала глаз съежившаяся Даша, маленькая, подурневшая. На коленях у нее дремала пестрая кошка, обернувшись хвостом.

Лиза обошлась без символически расставленных на столе чашек для виртуального совместного чаепития. Обняла себя за плечи, наклонила голову так низко, что казалось, Лиза горбится – не ее жест, не ее пластика. Но драматическую паузу не стала держать, без долгих объяснений перешла к сути вопроса. Неизменные цветы на столе, на сей раз хрупкие огненные анемоны, колыхались от взрывных согласных Лизы, даже речь, даже произношение Лизы вступили в битву.

Сообщение Лизы сверкало обнаженностью античной лапидарности. Лиза поведала, что полиглоты могут верить или не верить ее девочке, но дочь предупредила, что Глеб – их гипотетический «черный пророк», увенчанный лаврами зла и зло во плоти, – ни при чем. Так, отвлекающий маневр, левая рука фокусника. Дурно пахнущий мертвой землей несчастный ритуальный козел, дождавшийся заклания. Слушатели замерли, ни вздохом, ни движением не затрудняя микрофоны ноутбуков. Лиза продолжила: она сама не хотела бы верить дочке! Но если чуть-чуть пошевелить мозгами, вспомнить, сопоставить...

– Примитивный анализ покажет, что проблема не в придуманном нами или кем-то другим гипнозе, льющемся с экрана. Это лишь тщательно обставленный фокус. В реальности переливается власть, работает правая рука иллюзиониста, за коей не уследить.

Завороженные полиглоты, следя в мониторе за колыханием прихотливых огненных анемонов на кухне у Лизы, дружно представили себе малиновый бархатный занавес, тяжело отъезжающий от факира с его неизменным ящиком. В ящике предположительно скрывалась изящная стремительная ассистентка в горящем блестками костюме, абсолютно живехонькая после распиливания посверкивающей ножовкой. Но вдруг? Откроется тугая крышка ящика, хлынет кровь, пахнущая железом, духами и тальком, прекрасная голая рука вывалится на желтенький песок арены отдельно от стройного туловища...

– Переливается власть, – ожидаемо алчно повторила Лиза. – Вот и мировые деньги стремительно хлынули в некий фонд вдогонку за наследством швейцарских банкиров. За этим траншем стоит Владимир, брат Глеба, – заключила она, а полиглотам показалось, что факир на воображаемой круглой сцене облизнул мокрые яркие губы острым языком. – Потому Владимир и пропал из виду, из проекта «Двери настежь» по крайней мере. Он расчищает себе пространство для маневра. Максим был прав, скорее всего Владимир где-нибудь в Америке, пусть и не в городке гипнотизеров. В силу этого именно в Америке начались беспорядки. Весь этот нелепый межрасовый конфликт, новая война – лишь средство отвлечь внимание людей от главной проблемы. Заодно и способ проредить население: много нас на земле развелось, Владимиру столько не надо.

– Детка, ты увлеклась конспирологией, – отозвался Максим Петрович, шаря рукой по шее, но галстука, чтобы нервно его подтянуть, не было, белоснежная сорочка расстегнута на две пуговицы. – Что такое мировые деньги, с точки зрения ребенка? Ей сколько лет-то?

– Как надоело это слово – «конспирология»! – Ирина не любила прекословить и старательно отворачивалась от камеры.

– Не стоит делать пророка еще и из ребенка! Сколько раз это обсуждали, в зубах навязло! Сперва на немого грешила, теперь на Владимира списываешь, – одновременно вступил Сергей. Он заметно сердился, даже виски порозовели от гнева. Никто не ожидал, что Сергей возьмется противоречить Лизе. – Рыжий мне недавно такой сценарий Армагеддона выдал, что впору вешаться! Рыжий, ты трезвый был, когда вещал о грядущей катастрофе?

– Мы слишком давно непонятно чего ждем и боимся необъяснимого, – не реагируя на подначку, отозвался Рыжий, но смутился, ему неожиданно не хватило уверенности. – Что Сергей, что ты, Лиза, сидите себе в Питере, относительно безмятежно занимаетесь своими делами – и сами-то не боитесь будущего, не бежите ко мне на «необитаемый остров» прятаться. Я чаще вашего пытаюсь прогнозировать, положение обязывает: Ирка беременна. – Рыжий привычно взял жену за руку, высвободил из ее загоревших пальцев прядь волос, которую она так же привычно мучила. – Вспомните ситуацию с первоначальным посвящением – да, многое в мире изменилось с тех пор, появились определенные сложности, хотя мы, напротив, ждали разрешения старых проблем. Но гром не грянул, мир почти не отреагировал на чудо, негативные последствия начались позже, вне связи с посвящением.

Рыжий уставился на Лизу, но казалось, что он видит нечто другое. Неспокойные алые анемоны поникли на ее кухонном столе.

– Лиза-Лиза-Лизавета, это все журналисты! Они раздувают истерику из традиционных заокеанских проблем! Жрать-то хочется и журналистам!

Речь звучала фальшиво, даже Даша подняла взор, повернула голову и с удивлением посмотрела на Рыжего, но тотчас ее глаза затянуло слезами, и Даша закрылась ладонями, легла лицом на колени, прямо на кошку. Та недовольно мяукнула и спрыгнула. Ирина поправила камеру, чуть повернула ее глазок: Дашу стало не видно, зато появилось изображение западной стены террасы с красивой лианой, цветущей нежными сиреневыми гроздьями.

– Лизонька, ну какие у нас, у человечества, проблемы? Неполадки с Интернетом? С передачей данных? Пусть у менеджеров и бухгалтеров голова болит. Решим рано или поздно. Что вы заладили о пропадающих словах? Язык им запирают, выдумали тоже! Практическая магия в действии! По моей внутренней связи мы всякий день здороваемся, не заметили? Без ущерба для слов и знаков, все сохраняется в нашем чате! А сколько подобных индивидуальных вариантов связи существует в мире и в Сети, не подумали? Считаете, что я один такой умный, я один создал отдельный канал связи?

Чем дольше Рыжий разжевывал тему, тем меньше ему верили, речь звучала казенно. Максим, переглянувшись с Рыжим, заключил:

– На сегодня все, свяжемся позже. Лиза, детка, пройдет день-другой, выспишься, отдохнешь и сама поймешь, что твои страхи о потугах на мировое господство некоего несостоявшегося актеришки из реалити-шоу – беспочвенны.

Но полиглоты заметили негласное соглашение двух Максимов: Максима, который снова Петрович, и Рыжего. Так всегда замечают, когда заговорщики переглядываются в тесно сбитой компании, самонадеянно полагая, что столковались «над» общим разговором.

Наутро молодая война дотянула свои побеги с камуфляжными цветками до Азии.

Наутро ряд государств провозгласил отказ от пользования Интернетом, даже внутренним, локальным, как будто это что-то решало. Продолжали гореть полицейские участки, падали изуродованные памятники, возмущенные и объятые временным безумием толпы громили магазины в знак неотчетливо оформленного протеста, грабя лавочки и попутно задевая дома в жилых кварталах. Но хуже были многочисленные организованные формирования протестующих, они вооружились и вполне могли выдерживать столкновения с армейскими подразделениями. Но и того войне показалось мало: несколько стран объединились в безумном усилии и объявили уже не межрасовую, а религиозную войну всем иноверцам. Агрессия обрела иной объем, иной масштаб. Загремели массовые взрывы на всех континентах. И уже непонятно было, кто против кого и за что воюет. Вчерашние соратники просыпа́лись лютыми врагами, даже армии раскалывались, ничего надежного или постоянного не оставалось.

Но в России ситуация казалась относительно спокойной, судя по новостям и даже почти обычной жизни за окнами. Въезд в крупные города ограничили, но не закрыли совсем. Заводы и предприятия работали, хотя охрану на входе усилили. Дети ходили в школу, рестораны принимали гостей, крупные торговые центры пытались выживать в условиях падения спроса на все.

5

– Ты согласен, что очередная идея Лизы – это бред? – Максим Петрович, по-видимому, решил для себя проблему и теперь убеждал Рыжего. – Ладно, пусть с Глебом, ад ему сковородой, она что-то угадала. Но нового дьявольского посланника нет. Ни в лице Владимира; кстати, почему именно он? Ни другого какого. Мы ничего не слышим о кукловоде, признаков нет, доказательств нет. Война идет сама по себе, без принуждения.

– А что Сергея не позвал? – Рыжий отвечал вяло. Не выспался, что ли?

– Обойдемся без ботаников! Наша задача охранять близких, не только семьи, но и Лизу, и того же Сергея. И Дашу, но ты уже взял ее под крыло. Лучше не будет, война продолжится, надо это принять и думать, как выстраивать защиту.

За спиной Максима, за окном трудился небоскреб, закрывая обзор наполовину. Серое небо утекало наверх и вбок, прискучив городским пейзажем.

Рыжий проснулся:

– Никакая защита не сработает. Лиза права, неужели не видишь, что войну именно направляют? Кто? Не знаю. Допускаю, что незнакомый нам Владимир, верю Лизиной дочери. Допускаю, что у него есть возможности, есть средства. Как в классическом детективе: главный злодей появляется в самом конце, откуда ни возьмись. Ты не видишь целеполагания? Считаешь, что это все само собой? А мне кажется, что нас – нас, полиглотов, а не людей вообще, – толкают к определенному решению. Ошибиться боюсь.

– Пусть Владимир, хотя так и не понимаю, с чего ты решил поставить его во главе проблемы. Из-за слов ребенка и любви к детективам? Где его искать, как с ним бороться? Зачем? Хорошо, поверим младенцу, что Владимир подгребет деньги и ресурсы, устроит передел мира. И что? Очередной правитель. При любом жить можно. Правителю нужен резерв. Нужны подданные. А нам нужна защита, чтобы пережить эту войну. Не бывает, друг мой, ни дьяволов, ни богов. Только бизнес.

– Иди ты! – захохотал Рыжий, и Максим отозвался:

– Факт!

– Но почему Владимир? – спросил Максим Петрович у погасшего уже экрана. – Я успел подзабыть, кто он такой, откуда взялся, – и экран вспыхнул яростным салютом, прежде чем безвременно сгореть. Но у Максима на рабочем столе нашелся новый ноутбук.

Лиза металась по просторной кухне, торопилась накормить дочь завтраком и собраться самой. Молоко, верное своей природе, убегало, ключи прятались, губная помада закатывалась под диван. Приходящая няня опаздывала уже второй раз за месяц, няню пора увольнять. Но сегодня не получится, сегодня дочери придется чуть не полчаса сидеть одной до прихода няни, Лиза не могла задержаться: завал на службе.

– Детка, ты справишься? – Знала, что справится. Не спрашивала, не испугается ли – это было бы смешно. Хотела попросить сделать очередную подборку мультфильмов, но... Это тоже смешно. Лиза последнее время не успевала за дочерью, та двигалась и соображала быстрее. Поцеловала на прощание, преодолевая равнодушие девочки, и выскочила за дверь.

Девочка с некоторым сочувствием посмотрела вслед Лизе, недолго. Допила какао, спрятала печенье, отнесла чашку в раковину и уставилась в планшет. Игра с червячками оказалась неожиданно занимательной. Нарисованных червяков нельзя было спасти, погибали в итоге все активные нападающие, но замедлить ход игры возможно и возможно уберечь тех, кто сидел по норкам. Плохо лишь, что домоседы не набирали много баллов и часто оказывались для игры бесполезны.

Червячок по прозвищу Глеб еще на даче у Лизиного друга просил отпустить его, но девочке было не до того. На днях Глеб подавился куском земли, прогрызая ход на подступах к зеленой горе. Это была его третья и последняя жизнь в игре. Этого червячка можно было не хоронить и сэкономить на том время. Он рассосался сам: гора на экране вздыбилась и залила пространство, стирая следы. Активировался другой, давно уползший из игрового поля за кулисы, где сидел так крепко, что курсором не выковыряешь. Червячок, которого девочка назвала Владимиром, накопил за время действий и ошибок Глеба три дополнительные жизни, он не сидел в норке, а собирал пропущенные Глебом клубочки энергии и аккумулировал время игры себе в плюс. Он без предупреждения с наскока забирал чужие жизни и еду. Девочке червяк Владимир не нравился, но игра есть игра. Новая желтая гора тоже не пришлась по вкусу: ее жители без причины бесились и гибли, увеличивая запасы Владимира. Гора разрушалась много быстрее предыдущей, и замедлять процесс стоило немалой сноровки, но она справлялась. Главное, не объяснять элементы игры маме, та реагирует странно.

Девочка знает, что по правилам этого уровня червяк Владимир должен сожрать гору. Но сессию игры можно прервать. Пусть это некорректно. Зато просто. И показать маме красивую картинку, где гора цела, а все насельники живы. Может быть, мама так удивится, что наконец назовет ее по имени? Не «детка», не «родная моя», не «маленькая», не «дщерь» – это когда мама сердится. У нее же есть имя, девочка знает его.

Она так и не поняла: мама делает вид, что не знает правил игры, или действительно не знает? Прочие взрослые – смешно считать их умными, как положено взрослым – не знают. Но мама понятливая, жалко ее. Надо прервать сессию. Пусть мама сочтет, что это грубо, и будет не права; она простит, дети всегда прощают взрослых, особенно родителей. Семья – это важно. Игры еще найдутся, а семья – не факт. Хотя по-разному бывает.

Хлопнула дверь, завопила с порога проштрафившаяся нянька:

– А где моя принцесса?

Девочка улыбнулась своим мечтам. Лиза ни за что не поверит, а няньку обмануть легче легкого, даже совестно порой. С силой бросила планшет на кафельный пол, экранчик раскололся и погас.

– Няня, у меня планшет упал! Сам! И сломался.

– Как же так, моя принцесса? Ох, мама расстроится. Подожми ножки, подмету, вдруг осколки на полу. Ладно, не горюй! Хочешь, телевизор посмотрим, а маме не скажем?

За няню было не страшно, в компьютерной игре девочка видела ее крохотной улиткой, забившейся под камень. Себя же – отважным крабом, стремившимся в открытое море. Друзей мамы – прозрачными уклейками, несомыми течением. И только маму не видела, Лизы не было в игре, она присутствовала лишь светом, тонким лучом из верхнего угла. Интересно, что с отцом? Девочка не могла найти его следов на экране, как ни старалась. Может, он просто сам планшет?

6

– Поехали прямо сейчас, ну! – Лиза с годами сделалась еще резче. – То есть полетели, пока можно лететь и не отменили авиарейсы!

– Нет, Лиза, извини, это бессмысленно. И пропуск все равно не дадут.

– Пропуск нужен только для поездки в Москву! Или женщина мешает?

Лиза настаивала довольно неуклюже, как подросток, Сергей удивился и мягко возразил:

– Не женщина, хуже: работа.

– Работа! – фыркнула Лиза. – Ты танки, что ли, изготовляешь?

– Хорошо, что мы будем там делать? Сейчас не лучшее время уезжать, несмотря на то что у нас пока еще спокойно. Да и жарко сейчас на юге, сама знаешь. – Сергей попытался перевести Лизину истерику в беспечную болтовню. – Разве в начале сентября... Бархатный сезон... Ну, поезжайте вдвоем с дочерью, в конце концов, хотя не советую. Но может, ты права и лучше все напасти, все ветра у моря пересидеть, глядя на волны с перехлестом. Тебя напугало объявление войны иноверцам? Это же не у нас, это в Азии, в Африке, далеко... Ты же ничего не боишься!

– Боюсь! – Это было совсем на Лизу не похоже. Совсем-совсем. – Она сказала, что надо ехать сейчас.

– Лиза, это никуда не годится. Напрасно ты слушаешь свою девочку, как пифию какую. Это всего лишь ребенок, развитый, конечно. Пусть не по годам, пусть вундеркинд. Но – ребенок. Между прочим, Ирина когда еще предлагала ехать на Башлангыч с той же миссией... И я просил. Той ночью, когда мир узнал о посвящении, помнишь? Но ты отмахнулась, ты жаждала чудес и не ведала страха. Так что оставь глупости! Потворствовать не стану, не сомневайся.

Сергей долго перебирал резоны, объяснял, почему не следует ехать именно сейчас, даже когда Лиза отключилась. И соглашался с собою по всем пунктам.

Они вылетели в город, откуда можно было добраться до Куултык-Чика, через неделю. Раньше не получилось: пропуск для вылета все же потребовался, и оформить его удалось с большим трудом за крупную взятку, самолеты летали все реже, рейсы отменяли. Жара стояла злейшая даже в Петербурге: вороны с открытыми клювами прятались в жидких кронах городских лип и часто дышали. Страшно подумать, что ждет там, на юге. В смысле жары. О другом Сергей не помышлял.

Максим Петрович поднял глаза от монитора, посмотрел в окно. Сити плавился, источая дрожащие струйки воздуха: вверх, выше, над крышами. В офисе же было прохладно, кондиционеры работали, маленький комнатный фонтанчик журчал в приемной за стеной. Максим смотрел в окно, а время почти не двигалось, и мысли не двигались, лишь случайная какая-то пушинка лениво и медленно кружилась, поднимаясь к потолку. Звонок по видеосвязи (сегодня неожиданно пробудившейся к жизни) вызывающе взвизгнул, проснулись еще два смартфона, но Максим Петрович все смотрел в окно, следя, как на жаре лениво и медленно сложился пополам небоскреб на востоке и на западе – еще два, а после уже тряхнуло, и все ожило, заметалось в поисках выхода. Раскаленный день за окном потемнел от взметнувшейся после взрывов пыли и осколков обрушившихся зданий. «Мы начинаем...» – раздалось из приемной, где компьютер настроен на новостную программу, после чего мониторы прощально мигнули и почернели; с Интернетом было покончено, во всяком случае, в их здании.

Но до вечера еще можно было выйти в Сеть и связаться по смартфону из некоторых районов. С некоторыми районами. Вышек связи оставалось все меньше, сигнал пропадал. О триумфе общей интернет-религиозно-межрасовой войны, не удержавшейся в границах и покатившейся по всем материкам, странам, городам и весям, узнавали постепенно. В общем-то, лениво и медленно, как всё в этот день.

Референт Максима лихорадочно вытаскивал из принтера свежие распечатки с пропусками слов и запихивал их в рюкзак, к, похоже, уже бесполезному ноутбуку.

– Оставьте, – попросил Максим. – Это просто-напросто бумаги. Вам надо торопиться к своей семье.

Референт посмотрел на него, как на сумасшедшего.

Сергей с Лизой прилетели в областной центр в двадцати километрах от Куултык-Чика, ничего не зная о торжестве войны. Последние новости и сообщение Ирины догнали их в аэропорту южного городишки: Не знаю, надо ли фиксировать... Но лучше записывать, чем рассуждать, оставлять штрихи, блики, пятна тени на земле. Одним словом – след. Неважно, кто его увидит. Пусть след останется.

Количество символов превысило разрешенный объем, текст прервался. После сообщения сигнал у Сергея пропал, но у Лизы пока держался, и она начала набирать ответ, не дочитывая: Ириша, золотая моя подружка! Ты права, слова не пропадают, рукописи не горят, все сказанное или записанное нами, все, даже «простое, как мычание», – вечно. Все, абсолютно все остается в пространстве и влияет на наше будущее. Но мы не думаем о том. Хочется надеяться, что нам так и не напомнят. Что мы не застанем те времена, когда напомнят. Боюсь, это ложная надежда. Скоро узнаю. Люблю тебя! У нас... – Смартфон у Лизы пикнул и отключился, не позволив дописать странно-пафосную эсэмэску.

Паника еще не началась, но народу уже было многовато, новые машины подъезжали и подъезжали к аэропорту. Уехать из города в Куултык-Чик труда не составляло, десятки «газелей», легковушек и автобусов, выгрузив пассажиров, тотчас разворачивались и мчали к морю за новой порцией желающих улететь напуганных отдыхающих, расплачивающихся с перевозчиками твердой валютой, не торгуясь. Воздух в аэропорту был как в сауне, из прохода на улицу полыхнуло и вовсе обжигающим жаром. Лиза замешкалась в дверях, дочь тянула ее наружу:

– Поехали к морю! Быстрее! Купаться!

«Ребенок как ребенок, – усмехнулся Сергей про себя. – Но о чем мы, взрослые, думали? Рисковать ребенком!» И решился:

– Поехали! К морю, стало быть. Не тормози! – Он как-то легко и безболезненно осознал, что им не улететь обратно. И тем людям, что скопились в аэропорту в ожидании дополнительного рейса или лишних билетов, уже не улететь.

А вот в Куултык-Чике паника бушевала в полный рост. Хорошо, что приехали на легковушке, из автобуса им бы не удалось выйти: толпа, стремящаяся в аэропорт, внесет обратно в салон или задавит. На обочине на боку лежала «газель», но не было другой свободной машины, чтобы ее вытянуть. Чудовищными раздутыми семечками тут и там валялись брошенные черные и полосатые чемоданы, сумки. Солнце нещадно палило, будто хотело зажарить эти семечки. В толпе на автовокзале кричали и плакали. Лаяли местные поджарые собаки, лязгало железо дверей, рычали моторы.

– Думаю, барышни, со съемом жилья у нас здесь проблем не будет! – неловко пошутил Сергей.

Лиза все-таки заплакала. Остановилась, бросила на землю сумку, схватила его за руки:

– Прости меня! Что теперь?

– Что-что! На море пойдем. Купаться!

– Нет! – вмешалась Лизина дочь. – Мы поплывем на кораблике. Вокруг Башлангыча.

– Разумно, – согласился Сергей. – Надо плыть вокруг Башлангыча, а не карабкаться на него. Пещеру нам, как в то далекое счастливое время, когда ты еще не родилась, не найти, да и не уйдешь с тобой далеко по горе!

Лизина дочь сердито зыркнула на него, промолчала.

– Поехали, Лиза, на кораблике. Считай, что это кураж висельника!

Кораблики не ходили. Пока. Кораблики загружали пассажиров, желавших ехать куда-то, откуда им казалось быстрее и легче добраться до своих домов в своей европейской части России. По морю гуляли крепенькие волны, море отзывалось на общее волнение своим собственным. К катерам, теплоходам и даже на бетонный причал, врезающийся в море, было не пробиться. Но Сергей, придерживая Лизу за локоть, а другой рукой ухватив ее дочь за скользкую горячую ладошку, шагнул навстречу судьбе.

Судьба приняла обличье сухонького мужичка в ярко-желтой ветровке, бейсболке, с загорелым морщинистым лицом и седой шкиперской бородкой. Мужичок держал за веревку, как козу, такую же желтую, как ветровка, широкую лодчонку и с надеждой смотрел на толпу, штурмующую причал. Никто, однако же, не рисковал обратиться к худому перевозчику.

– Ну что, Харон, довезешь нас до Пограничной бухты? – спросил Сергей, а Лиза попятилась, но была удержана на месте.

– Чего? – не понял мужичок. – Куда тебе надо-то? Не гляди, что лодка маленькая, она, того, устойчивая. Волны – это ей тьфу!

– К Волшебным золотым воротам под Башлангыч надо. Отвезешь?

– С бабой вместе? И с дитем? На прогулку? – Перевозчик покрутил головой, удивляясь чужой глупости. – Ладно! Сто писят долларов. С каждого пассажира. Деньги сейчас.

Они отчалили, на пристани высоко закричала женщина. Лизу трясло, она, похоже, не понимала уже, что делает или что делают с ней. Лизина дочь прижимала к груди намокший рюкзачок и безо всякого страха с немалым интересом разглядывала причал, толпу и кораблики, а после море и только море. Лодка плясала, взмывала к небу и обрывалась, оседлав волну, как пенный барашек, но барашек желтый – не белый. Лодку заливала вода, и Сергей принялся вычерпывать ее алюминиевым ковшом, для того, наверное, и лежавшим на дне под средней лавкой или банкой – как они правильно называются? Монотонные движения привели его в чувство, Лиза же сидела, закрыв глаза, спиной к носу на мокрой лавке и, похоже, молилась. Волны поднимались выше, злее.

«Что я делаю? Сдвинулся, хватив адреналинчика. С ребенком, с Лизой. Зачем?» Сергей изумлялся, словно не сам прошел этот странный путь, начавшийся несколько лет назад на этом же берегу и закончившийся в ненадежной лодке, в море. Нет, не закончившийся, нет!

– Все, отец, поворачивай к берегу, наплавались!

– Нет, – крикнула Лизина девочка, – еще чуть-чуть, хотя бы до начала той желтой горы!

Мужичок-перевозчик, бледный от страха или напряжения, дернул руль, закладывая широкий плавный поворот. Лизина дочка взялась развязывать свой рюкзачок, мокрые тесемки плохо поддавались.

«Я знаю, что она сделает», – понял Сергей, потому не удивился, когда девочка вытащила из рюкзака отливавшую темным шелком Скрижаль и швырнула в сторону Башлангыча. До Волшебных ворот было как до того света: далеко, близко ли – не разберешь в волнах. За Скрижалью последовал каменный Стержень, рыбкой без кругов и всплеска исчезнувший в неспокойной воде. Ничего не произошло.

Лодка уже шла к берегу. Перевозчик ругался, зло, но довольно однообразно. Из его проклятий-причитаний Сергей понял, что из-за волны им не причалить к волнорезу, придется разгоняться и вылетать прямо на берег, рискуя днищем старой посудины. Лиза наконец заговорила, два раза повторив: «Он молчит, он молчит», – Сергей не хотел понимать – о ком это. Девчонка улыбалась, не чувствовала опасности, глупая все ж таки девчонка-то.

Но вот лодка взлетела на волне, рванулась, стукнулась днищем о гальку, камни заскрежетали о железо, Сергей с перевозчиком выскочили прямо в воду, с трудом сохраняя равновесие и удерживая лодку: море пыталось втянуть ее обратно. На причале все так же толпились и еще отчаяннее кричали, похоже, что-то случилось с одним из катеров, перевернулся, что ли, – Сергей не видел. Он помог выбраться Лизе и девочке, они отбежали от уреза воды на десяток метров, повалились прямо на влажную теплую гальку. Солнце беззвучно плясало над водой. Дельфины высунули клювы наружу – ждали нового имени себе.

И Бог заговорил с землей.