Евгений Огнев

Тихое

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

© Евгений Огнев, 2025

Иллюстрации в блоке использованы по лицензии © Shutterstock

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Глава первая

Честное слово, лучше сдохнуть, чем жить таким неудачником. Но ему и в этом не повезло. Отошли всего метров на двести, а ноги уже промокли. Мерзкая болотистая жижа, которую в Тихом безо всякой на то причины называют землей, залилась в прохудившиеся берцы, пропитала носки и неприятно хлюпала между пальцами.

Гена злился, мысленно матеря и работу, и братьев Залепиных, и жизнь заодно – не только свою, а в целом, как явление. За час до насквозь промокшей обуви Гена представлял, как придет домой, выпьет пару рюмок чего-то, что в магазине считают коньяком, и наконец выспится.

До конца смены оставалось каких-то тридцать минут. И тут в колонии завыл сигнал тревоги. Залаяли собаки, забегали люди, Генка громко застонал. Это в сериалах и кино заключенные сбегают день через день – в реальности это большая редкость и огромная проблема. Обязательно приедут люди сверху. Руководство колонии и вся смена, включая Гену, вынуждены будут запастись вазелином в неприличных количествах. Но это в лучшем случае – если сбежавших удастся поймать своими силами в течение часа, не подключая ни местную полицию, ни, упаси господи, силовые структуры области. Что будет, если дело зайдет далеко, Гена старался не думать.

Итак, у них час, чтобы найти беглецов. По инструкции на одного сбежавшего заключенного в поисковую группу выделяют трех охранников. Когда назначали «добровольцев», Гена уже знал, что ему не повезет, – никогда ему, сука, не везло, он всегда это чувствовал, а в армейке убедился окончательно.

Отслужив, Гена вернулся в Тихое и понял, что делать тут нечего, только спиваться. Подписался было на контрактную службу, но через месяц умудрился получить ранение. И не в боевых действиях, как положено, а в результате нелепой случайности. Кому расскажешь – помрут со смеху. В истории были замешаны костер, патрон и филейная часть Гены. Ну и без немыслимой непрухи, само собой, не обошлось.

Выйдя из больницы, он узнал, что после долгой ходьбы теперь всегда будет прихрамывать и с возрастом это усугубится. Из-за чего на контракт он вернуться не может, да что там – его даже в полицию отказались брать. Кое-как удалось устроиться в колонию около родного поселка, но там Гену сразу предупредили: ни о каких переводах в места получше и речи быть не может. Как и о высоких званиях. Он снова оказался в Тихом, теперь уже навсегда. Начал пить. Старался не уходить в серьезные запои, но ничего себе не обещал.

– Болото, чтоб его! – выругался Палыч, наблюдая, как пес мечется в отчаянной попытке найти след.

Палыч был бородатым сорокалетним прапорщиком. Мог бы стать «батей» для молодых, но с людьми он общался редко: и на старших по званию, и на младших ему было примерно одинаково фиолетово. Палыч всю жизнь возился с собаками – безошибочно еще в помете определял, кто из щенков станет хорошим сослуживцем, а кого можно сразу на руки гражданским отдать.

Кроме Палыча и самого Генки, с ними шел единственный реальный доброволец. Этот правда вызвался сам и был еще одним подтверждением тому, что Вселенная ненавидит Гену всеми своими звездами, галактиками и черными дырами. Его называли Конан – в честь могучего мускулистого варвара. Прозвище он получил, во-первых, из-за созвучной фамилии Кононов и, во-вторых, потому, что охранникам колонии не чужда колкая ирония. Конан был лупоглазым дрищом, который мерз и дрожал от малейшего ветерка, даже летом. А еще он был одним из самых сволочных козлов, каких встречал Генка.

Конан таил обиды, как настоящие, так и надуманные, и гадил всякий раз, как выпадал шанс. Он шептал в уши начальнику колонии о малейших косяках охраны, писал служебные записки целыми романами, подслушивал, подсматривал и все это использовал, чтобы внаглую идти по головам. Хуже всего, у гада явно были какие-то покровители наверху, так что сделать с ним ничего было нельзя.

Конан был старшим в их тройке. Гена предпочел бы самое убийственное похмелье, чем вот такую ситуацию. Но, как обычно, не свезло.

– Взял! – обрадовался Палыч, когда пес уверенно повел их в сторону леса.

Конан довольно ухмыльнулся и небрежно бросил Генке:

– Сообщи второму звену.

Гена послушно достал рацию, но она зафонила. В этих местах такое бывает. Он еще повозился с аппаратурой, но, наслушавшись пищаний и белого шума, плюнул и крикнул:

– Взяли след!

Метрах в ста от них шла вторая тройка. Смысла идти рядом не было, главное – из виду друг друга не терять. Парни показали большие пальцы и пошли параллельно звену Генки.

– Ты чего творишь, сержант? – налетел на него Конан. – Инструкцию по диагонали, что ли, читаешь?

– Так рация... – начал было Гена.

– Хренация! – моментально отозвался Конан. Судя по злой радости в глазах, он был крайне доволен своим ответом. – Связываться с другими звеньями можно только по радиосвязи. До обнаружения сбежавших!

Он был прав, вот в чем беда. С другой стороны, любитель правил и инструкций, Конан, как обычно, за деревьями не увидел женского монастыря. Кричать было нельзя, потому что сбежавшие могли услышать и узнать расположение поисковой группы. Только вот братья Залепины убежали еще до рассвета и вряд ли решили остаться в открытой низине около стен колонии.

Очень хотелось сообщить все это надменной лупоглазой роже, но Генка сказал:

– Понял, товарищ лейтенант. Виноват, исправлюсь.

На взгляд Конана, унижений явно было недостаточно.

– Понял он... Головой думай, Моряков, а не тем местом, куда тебе там пуля прилетела!

Он весь аж светился от счастья – надо же, поддел подчиненного.

Отряд направился к лесу. Лес радовал Гену только тем, что почва там была потверже. В остальном он с детства ненавидел эти мрачные деревья, которые окружали Тихое. И дело даже не в старых легендах, просто леса в их местности правда выглядели... как-то хтонично. Он таких больше нигде не видел.

– Похоже, в Коттедж ушли, – сообщил Палыч.

Собака действительно вела в том направлении.

– Дебилы, – усмехнулся Конан.

– А вы бы куда на их месте пошли, товарищ лейтенант?

Конан замялся. Его хрупкое эго требовало выдать какой-нибудь гениальный ответ, но мозг предложил только:

– К поездам.

– Ага, – отозвался Палыч, – это, получается, через поселок. Ну и как, вы думаете, местные отреагируют на двух мужиков в арестантских робах?

Конан не нашелся с ответом. Палыч усмехнулся и пошел дальше, а лейтенант проводил его взглядом: «Ты у меня теперь в черном списке!»

К Коттеджу вела тропа, но, судя по тому, как шла собака, сбежавшие братья Залепины в темноте иногда теряли ее из виду. Тем не менее направления они держались.

– После Коттеджа куда они дальше пойдут? – спросил Гена. Не то чтобы очень хотел знать, просто здесь, под кронами деревьев, чьи стволы были покрыты густым мхом, ему становилось неуютно, а Палыч внушал хоть какую-то уверенность.

– Да вариантов всего два. Либо дальше в леса – заблудиться и сдохнуть. Либо на дороги выходить, но там их поймают. Обычно зэки выбирают дороги.

Генка не стал сообщать очевидное: если Залепины хотели выйти к дорогам, то идти им надо было не в сторону Коттеджа.

Будто прочитав его мысли, Палыч продолжил:

– Но эти двое – мужики матерые. Считай, в тайге выросли. Могут и попытать счастья в дикой природе.

– И на хрена смертную казнь отменили? – неожиданно сказал Конан.

Палыч и Гена вопросительно переглянулись. А лупоглазый продолжил, будто его кто-то спрашивал:

– Надо расстреливать вообще за любую фигню. А то ворье это – оно ж ничего не боится. Посадят их на пару лет всего, да еще по УДО выпустят. А если будут знать, что за малейший косяк – расстрел, у нас уже через пару лет преступников не останется.

– А если невиновный? – спросил Палыч.

– Чего невиновный?

– Ну, если расстреляют, а окажется, что он не совершал преступления.

Конан подумал и выдал:

– Не, таких не надо расстреливать.

Гена диалог пропустил мимо ушей, потому что вдруг поймал себя на том, что не слышит звуков леса. Только шелест ветра в редкой листве. Ни птиц, ни даже мерзкого стрекотания и жужжания насекомых.

– Глухо как-то...

– Утро, – пожал плечами Палыч.

Но Гена знал, что в это время нормальный лес уже полон звуков.

– Осторожнее, опять с тропы сходим, – заметил Палыч.

Едва он это сказал, как нога Генки ушла под воду до колена.

– Твою ж!

– Ну предупредил же, Гена!

Только что трава под ногами казалась обычной, и вот уже эта зелень – болотная растительность, скрывающая под собой мутную воду. Лейтенант громко заржал и, хотя стоял рядом, руки не подал.

Скоро вернулись на тропу. До Коттеджа оставалось всего ничего, когда они услышали истошные крики. Палыч перешел на бег. Генка схватился было за рацию, но тут она сообщила: «Слышали! Бежим к Коттеджу!»

Обе тройки подошли к зданию одновременно. Коттедж – еще одно название, придуманное охранниками колонии, рожденное в бесконечной черноте их юмора. На самом деле это было покосившееся здание с наполовину обрушенной крышей – квадратов пятнадцать, не больше. Ближайшая к колонии постройка появилась задолго до исправительного учреждения. Вроде бы очень давно Коттедж использовали охотники.

Впрочем, Гене было не до архитектуры с историей: Андрей, старший из братьев Залепиных, сидел на земле недалеко от входа в Коттедж и истошно выл. Он весь был в крови, словно искупался в ней.

– Руки! Руки! – закричал он, едва увидел людей в форме. – Клянусь, мужики, это не я, это руки!

Глаза у него были безумные, а слюна изо рта вытекала каким-то совершенно собачьим манером. Андрей упал на землю и начал кататься, пытаясь содрать окровавленную тюремную робу. Орать при этом не прекратил.

Ребята из второй тройки смотрели на это зрелище с недоумением, да и сам Генка порядком растерялся. Только Палыч сохранил хладнокровие. Он подошел и деловито нанес удар. Прикладом автомата тюкнул в затылок заключенного, и старший из братьев остался неподвижно лежать на земле.

– Сбежать пытался, – сообщил остальным Палыч.

Все кивнули. Когда их спросят, откуда у заключенного шишка на голове, а какой-нибудь дотошный хрен сверху спросит об этом обязательно, они так и ответят. Палыч задержал взгляд на Конане. Тот неотрывно смотрел на окровавленного Залепина.

«А ведь ты трус, – подумал Генка. – Ты наверняка свою злобу объясняешь тем, что мир с тобой фигово обходился. Одноклассники за внешность поддразнивали. Девчонки за спиной хихикали. Но злой ты не из-за них. А потому что ты боишься всего на свете и поэтому на все на свете бросаешься».

– Да... Верно, товарищ прапорщик, – наконец нашелся лейтенант. – Он пытался сбежать.

Палыч сказал парням из второго звена вязать лежачего. Отдал им собаку. Та как-то странно поглядывала на Коттедж и не столько рычала, сколько недовольно ворчала.

– Надо зайти, – сказал прапорщик, показывая на Коттедж. – Гена?

Гена кивнул. Не хотел идти, конечно, но знал, что придется. Как обычно – невезуха.

– Товарищ лейтенант, – сказал Палыч.

– Да-да... Вы идите, разрешаю...

– Без старшего в звене не имеем права, – неожиданно для себя произнес Гена.

Палыч посмотрел на него удивленно, а потом усмехнулся одними уголками рта. В глазах Конана, конечно, улыбки не было, только обещание больших проблем в будущем. Но Гена мысленно показал ему средний палец: он был прав, по инструкции вести звено должен старший. Будь тут только Палыч и Генка, Конан, возможно, и выкрутился бы. Но парни из второго звена стояли рядом и наблюдали. Ну и запоминали, конечно.

Конан громко засопел, а потом схватился за автомат, демонстративно перехватил его поудобнее и пошел к Коттеджу. Но когда они зашли внутрь, то поняли: вопросов о синяке на затылке старшего из братьев Залепиных не возникнет.

Гена находился в помещении секунд пять, максимум десять, но ему эти мгновения показались вечностью. Каждый элемент картинки, каждый оттенок запаха – все отпечаталось в его разуме, будто наколку набили. Стараясь не опираться на стены, Генка шатаясь вышел из Коттеджа и увидел на улице Конана. Тот стоял на коленях, его рвало.

– Вызы... вызывайте! – не столько орал, сколько выл он между приступами. – Всех!

Конана трясло от ужаса, его крики из-за тошноты перешли в нелепый скулеж. Парни из второго звена ржали, но, увидев бледного Генку, мигом замолкли.

– Что там такое? – спросил кто-то из них.

Гена махнул на них рукой, мол, отвалите. Горло сжалось так, что он еле дышал. Какой тут говорить.

В полубредовом состоянии очнувшийся старший Залепин бормотал:

– Руки. Это все... руки.

* * *

Глядя на ухоженную ведущую теленовостей в окружении модных декораций, сложно представить, в какой выгребной яме создается телевидение. Из прокуренных, несмотря на запрет, туалетов мимо воняющих пóтом каморок монтажеров звезды экранов бегут в свои тесные гримерки с облупившимися еще при Горбачеве стенами, по пути запинаясь о многочисленные кабели и реквизит, то ли кем-то давно забытый, то ли кем-то недавно подготовленный.

Саню бесило, что в этом смысле «новые» СМИ не так уж далеко ушли от «старых». Смотришь на крутейший дизайн интернет-издания «Сейчас!» с его, хоть на выставку, фотографиями, с видеорепортажами, оформленными подчеркнуто стильно и современно, испытываешь эстетический оргазм от верстки, шрифта и удобства приложения – и ни за что не поверишь, где это все делается.

Саня ехал в лифте, который он, несмотря на весь свой лексикон, не мог назвать иначе как обрыганским. Лифт открылся, демонстрируя обрыганский же холл, где за обрыганскими рабочими местами трудились дизайнеры, райтеры, менеджеры и прочие сотрудники «Сейчас!».

Владелец издания разумно рассудил: ему нужна красивая продукция, а в насколько убогом цехе она создается – какая, в общем-то, разница? Поэтому он выкупил этаж в здании закрывшегося научно-инженерного института и даже мебель в нем менять не стал. Если стоит и не разваливается, считай, подходит.

Сегодня офис раздражал Сашку особенно сильно. Потому что его вызвал к себе шеф, а это почти так же плохо, как сдать в больнице анализы, а потом получить оттуда звонок от онколога. У шеф-редактора, понятное дело, был отдельный кабинет. Саня постучал в могучую дверь и мгновенно услышал:

– Входите!

До этого момента Саня еще надеялся, что завертевшемуся в делах шефу будет просто не до него. Не вышло.

Борис Михалыч, шеф-редактор «Сейчас!», выглядел как средней руки торговый центр. Такой же яркий и нелепый. В свои почти пятьдесят он носил серьгу в ухе, футболки с яркими принтами на пузе, курил вейп и без всякого стеснения и иронии употреблял слова вроде «гаджет» и «девайс». Выглядело, как будто кто-то взял старый УАЗ «буханку», обвешал его карбоном, нацепил спойлер и нарисовал около колес пламя. Это с одной стороны.

С другой, и Саня прекрасно это знал, весь этот лук (еще одно слово, которое Борис Михалыч мог произнести без всяких ужимок) не был напускным. Шеф если и не был в тренде постоянно, то держался на плаву очень даже уверенно. Такой незашоренности и открытости новому и у многих двадцатилетних не встретишь. Собственно, именно это весьма редкое качество вкупе с огромным опытом журналистcкой работы и позволило ему возглавлять одно из самых популярных интернет-СМИ страны. Нет, Михалыч, конечно, мог по-стариковски обругать какую-нибудь новинку, но, будьте уверены, перед этим он новинку заюзал (да, он так бы и сказал) вдоль и поперек.

– Щас, секунду, Санек! – после очередной затяжки сказал шеф и продолжил что-то читать с монитора.

Саня присел на один из свободных стульев. Обычно на утренних планерках он сидел тут в окружении других сотрудников. При этом за тридцать-сорок минут он произносил в среднем ноль целых ноль десятых слов. Потому что какие могут быть вопросы к тому, кто отвечает за колонку про кино и сериалы? Пятьдесят процентов работы Сани – это своими словами пересказать то, что было написано в пресс-релизе, присланном каналом или кинодистрибьютором. Такой-то сюжет, такие-то актеры, очередной шедевр, короче, обязательно посмотрите!

– Етить, ну сколько можно эту тему дрючить? – дочитав, спросил шеф с некоторой брезгливостью.

– Опять про Нефеева? – догадался Саня.

Эта фамилия за последнюю неделю и вправду успела нормально так заколебать. Певца застукали с любовницей, и ладно бы, дело житейское, только ведь он всю свою публичную карьеру строил вокруг того, какой он преданный муж и прекрасный семьянин. Каждую вторую песню жене посвящал, а вон как вышло...

– Ага. На этот раз по поводу ситуации высказался... – Шефу пришлось пролистать, чтобы найти имя. – Известный блогер Васян Кислый. И своим, значит, высказыванием он поднял новую волну обсуждения в Сети. Кто он вообще, блин, такой?

– Васян? Ну, он треш-стримы ведет...

– Да я в курсе, почему его все знают. Я спрашиваю: кто. Он. На хрен. Такой? Вот по жизни. В нем личность вообще какая-то существует? Он что-то как индивид с мозгом из себя представляет?

И прежде чем Саня успел хоть слово вставить, шеф продолжил:

– Да ни хрена! И вот теперь, когда мы это выяснили, кому какая разница, что он и о чем думает. Или говорит, что думает.

Саня не сдержался, ухмыльнулся.

– Чего ржешь? – спросил Борис Михалыч.

Саня покачал головой, надеясь, что шеф докапываться дальше не станет. Но тот стал:

– Говори-говори, чего смешного-то?

– Да просто. Вы вот вроде такой прогрессивный. Сидите, вейп перезаправляете. А на самом деле в глубине души вы все равно про какую-то старую школу, что ли. Про великую журналистику. А это грязное белье звезд, все эти блогеры – это все равно не ваше, хоть вы в этом и разбираетесь.

Теперь уже усмехнулся Михалыч:

– Интересно, что мы сегодня именно об этом заговорили. Судьбоносно, я бы сказал.

И, резко меняя тему, продолжил:

– Как тебе твоя работа вообще?

Саня понял, что они приближаются к причине его вызова. Тут следовало быть осторожным. Поэтому он сказал, что работа у него нормальная и вообще она ему очень нравится.

– А не должна! – выпалил шеф и в подтверждение своих слов громко поставил на стол использованный пузырек с жижей для вейпа.

Саня напрягся. Он и так чувствовал, что вызов в этот кабинет не хеппи-эндом закончится, а теперь был в этом уверен на всю катушку:

– Почему это?

– Потому что, Сашка, работа у тебя хреновая. Не в смысле, что ты ее делаешь хреново. Делаешь ты ее... Ну вот как ее можно делать, так ты ее и делаешь. Она сама по себе хреновая, понимаешь? Дебилизирующая.

– Нет такого слова, – на автомате поправил Саня.

– В задницу иди. Я тут шеф-редактор, мне решать, какие слова есть, а каких нет. Ты когда два года назад сюда устраиваться пришел, я тебе что сказал?

– Что у меня неплохие статьи и эссе...

– Неплохие?! – возмутился Михалыч и полез в верхний ящик стола. – Да они у меня... они у меня... – Он перебирал кучу бумаг и мусора в ящике, пока наконец не сдался. – Короче, они у меня прямо тут где-то лежат, вот насколько они были крутые! «Крутые статьи! Офигенные эссе!» – я тебе тогда сказал! Видно было по ним, что ты человек проницательный и вообще очень сильно не тупой! Хороший будущий журналист. «Далеко пойдешь» – вот что я еще говорил. Но штат у меня не резиновый, мест не было, и поэтому пока, я подчеркиваю, я сказал тебе «пока», поработай, мол, вот в этой колонке. Про фильмы пиши да сериальчики.

Саня окончательно потерял курс. Очевидно было только, что встреча с айсбергом неизбежна.

– Я ждал, – продолжил Михалыч, – что ты поработаешь там пару месяцев. Максимум полгода. Потом подойдешь и скажешь: «Михалыч, твою мать, древняя ты окаменелость, дай уже нормальную работу». Мы же тут не про туфту, Саня! У нас такие журналюги работают, что им за их статьи приходится из страны бежать! Алексеев вон в прошлом месяце так эту историю с разорившимся банком всковырнул – головы аж в министерстве полетели! А ты так и сидишь... Считай, наравне с этими вон...

Шеф ткнул вейпом в монитор со статьей про блогера, который как-то там прокомментировал семейные страсти певца.

– Тебе скоро тридцатка, Сань.

– Ни разу не скоро! – возмутился журналист. – Через два года только...

Шеф пропустил мимо ушей и продолжил:

– Кризис среднего возраста нагрянет... И ты задашь себе тот же вопрос, который я тебе сейчас задам: где тот парень с горящими глазами, который пару лет назад, фигея от собственной наглости, сам пришел ко мне из бесплатной газетенки? У которого, – шеф постучал по верхнему ящику стола, – мысли в башке какие-то были.

– Повзрослел. Поумнел.

– Испугался, короче?

Саня откинулся. Под улыбку шефа скрестил руки на груди. Знал, что выглядит сейчас как зажавшийся, обиженный ребенок, но ничего с собой поделать не мог.

– Не всем же за Пулитцером бегать. Кто-то должен рассказывать, чем вечером можно заняться.

– Кто-то должен, – легко согласился начальник. – Но почему ты?

Саня вздохнул. Дело правда было не в страхе. По крайней мере, он хотел бы так думать. В большей степени причиной было банальное разочарование. Сегодня, за всем информационным шумом, даже лучшие журналистские работы восхищают и будоражат ровно столько времени, сколько пальцу нужно, чтобы свайпнуть ленту новостей.

Статья Алексеева про зажравшееся руководство банка, которое умудрилось обмануть не только вкладчиков, но и государство, безусловно, принесет и ему, и изданию пару каких-нибудь наград. Только вот самому Алексееву теперь до конца дней ходить и оглядываться, а люди уже даже название банка забыли. Потому что у них теперь в голове один Нефеев. И на кой, спрашивается, это все?

– Чего вызвали-то, Борис Михайлович?

Вместо ответа редактор достал телефон, открыл в нем переписку с одним из своих многочисленных информаторов, а потом небрежно, как будто в руках у него был не новенький айфон, кинул его Сане. Тот поймал, начал читать и... провалился в самую странную и жуткую историю в своей жизни.

* * *

Это была длинная ночная переписка между Михалычем и контактом, который он в своем телефоне назвал «Данила Красноармеец». Началась она как совершенно деловая: информатор сообщал редактору сведения, которые могут заинтересовать издание. По дальнейшим вопросам и ответам было очевидно: Михалыч и Данила знакомы много лет, а судя по росту количества опечаток, восклицательных знаков и мата, оба во время общения выпивали.

Закончив, Саня вернулся к началу и перечитал первые сообщения еще раз – наконец картинка складывалась.

Итак, Данила Красноармеец – не просто старый приятель редактора «Сейчас!», он еще и крупная шишка во ФСИН. Судя по намекам, в Федеральной службе исполнения наказаний намечались передвижки. Разборки элит – ничего нового. Это всегда происходит, но обычно на люди не выносится. Патриции грызутся друг с другом, но, если в дело полезут плебеи, достанется в первую очередь плебеям. Сохранить статус своего класса – так сказать, оставить пирог у себя – это важнее всего. А поделить его можно и потом.

Только конкретно в этой локальной войнушке то ли сам Данила, то ли люди, в чью клику он входит, решили использовать издание «Сейчас!». Показать народу кое-чье грязное белье – смотрите, мол, срамота-то какая. Причем на самых высокопоставленных оппонентов найти грязи либо не вышло, либо, что подозревал Саня, опубликовывать это просто не посмели. Но вершина всегда на что-то опирается, и вот по одной такой опоре Данила и предлагал дать залп. И надо сказать, пороха он не пожалел.

«Богданов Игорь Валерьевич, начальник одного малоизвестного пенитенциарного учреждения», – сухо написал Данила Красноармеец в начале. А спустя сорок минут переписки продолжил: «Та еще сволота и ворюга. Но хитрый, как черт: всегда чувствует, когда и сколько “можно”, с кем надо поделиться и когда стоит сесть на задницу ровно, мол, я не при делах.

Что касается непосредственно работы, Игорь Валерьевич умело организует “тишину”, а это для начальника подобного заведения самое важное. То есть, может, там, в его колонии, и бывали какие инциденты, может, с его зэками когда что и случалось, может, даже появлялись чересчур упертые адвокаты или охранники с неожиданно проснувшейся совестью, но Богданов всегда умел припугнуть или дать на лапу и таким образом тихо абортировал намечающийся скандал. “Крепкий хозяйственник” – так сегодня говорят о всяких таких Богдановых.

Но тут он здорово прокололся. Все сделал, чтобы об этом никто не узнал. И в другое время ФСИН с радостью бы помог ему это дело скрыть, но в этот раз Богданов попал под перекрестный огонь. В колонии случился побег, – объяснял Данила. – Не какой-нибудь “Шоушенк”, понятное дело. Ерунда, по сути, а не побег: два брата (о них чуть позже) дали деру, выследили их меньше чем за час. Даже местную полицию привлекать не пришлось. Но вот дальше... Дальше полная херобора, Михалыч.

Залепины Андрей и Василий. Андрей – постарше и тупенький. Василий, соответственно, помладше и совсем дебил. Выросли в Новосибирске. Не том, который сейчас, а в Новосибирске девяностых. Когда Академгородок пустел – умные люди уезжали из страны целыми вагонами. Когда предприятия приватизировались и тут же к такой-то матери закрывались, потому что новым хозяевам было дешевле распродать все, вплоть до лампочек, чем налаживать конкурентоспособное производство. То, что люди при этом работы лишались, не волновало примерно никого. Это был хреновый Новосибирск. С бандюгами, переделом власти, бедностью и обгаженными подъездами. И как назло, именно сюда переехали Залепины, буквально за год до того, как все это началось.

До переезда Залепины жили в глухой таежной деревне, – писал Данила, – и, чует мое сердце, для них было бы лучше там и остаться. Но нелегкая потащила их отца с матерью в город, а с ними и пацанов, само собой. Андрею было шестнадцать, Василию вот-вот должно было стукнуть пятнадцать. Косая сажень в плечах, кулаки размером с голову, а сами головы – как бескрайний Русский Север: огромные и пустые, только ветер гуляет. У них даже шанса не было не оказаться сначала в какой-нибудь гоповской, а потом и бандитской среде. Ну и оказались. А дальше не жизнь, а сплошные оглашения приговоров: грабеж, нанесение тяжких телесных, снова грабеж.

Итак, к своему четвертому десятку лет Залепины оказываются в учреждении Богданова. Андрей, говорят, еще ничего, терпимый был человек. А Василий – то ли мазохист, то ли и вправду совсем идиот, очень уж любил задирать охрану. Ему в колонии было особенно несладко. Ты только прикинь, что придумал этот дебила кусок, – сообщал информатор Михалыча. – Невзлюбил он одного охранника, вечно его провоцировал. А однажды идет этот охранник мимо камеры, а там на стене – лист А4, на котором распечатано фото его дочери-красавицы. Девка только школу окончила. А Залепин внаглую смотрит на эту фотку и... наяривает, короче.

Там, на месте, имеется свой человек, – продолжал Данила. – Ржать будешь, но, говорит, Василия Залепина натурально устали избивать. Ну, то есть он, скотина здоровая, отлежится пару дней после побоев и опять за свое. А у ребят из охраны костяшки сбиты, мышцы растянуты, у кого вывихи, им даже влом было его опять мутузить.

Но, видимо, в какой-то момент младший Залепин перегнул палку. Тут сведений мало, все произошло в ночь, когда нашего человека там не было. Что с Василием сделали, неясно, но в общем и целом – все, что твоя больная фантазия способна представить, то и могли. Наутро Васю как подменили. Он стал тихий, даже зашуганный. Сначала думали, прикидывается, но если так, то театр затягивался. Андрей, старший брат, давай требовать адвоката, писать какие-то там обращения. Мол, Васю ночью куда-то сводили и что-то там с ним сделали – он теперь сам на себя не похож. Там бред покруче, чем на канале “Рен-ТВ”, мол, то ли Василию мозг облучили, то ли вообще часть этого самого мозга удалили. Это уже все, конечно, ахинея, но, судя по искреннему испугу Андрея, его брат и правда не просто включил дурачка.

С заткнувшимся Залепиным-младшим в колонии даже наступило какое-то подобие мира и покоя. Им наслаждались целую неделю. А потом вот тебе – побег. В детали вдаваться не буду, – писал Красноармеец, – но ничего гениального там не было, им больше повезло. Как бы то ни было, выбраться из колонии они смогли. Дальше никакого плана у них, очевидно, не имелось. Ночь, вокруг болота и леса. Дорога, ведущая к поселку, ясное дело, – верный способ сразу же попасться. Они дали деру в лес, нашли там старую охотничью избушку, местные ее Коттеджем называют, и вот что там произошло, черт его знает. Уже когда два звена охраны, которые их разыскивали, подошли к Коттеджу, в живых был только старший брат.

А теперь глянь-ка вот на эту жесть».

Далее в переписке шло несколько фотографий. Сделаны они были явно на дешевый телефон одним из охранников, и сначала разобрать на них было ничего невозможно. Это потом, мысленно возвращаясь к моменту, Саня понял, что его мозг просто отказывался собирать целостную картинку.

Тело Василия лежало у одной из черных бревенчатых стен. Впрочем, то, что это тело, понять было непросто – перед глазами вставало месиво из плоти, крови, выделений, которым место исключительно внутри организма. Рядом с... Васей – когда-то это, видимо, был он – лежали осколки стекла. Похоже, они и стали орудием убийства. Убийца же проявил какую-то маниакальную настойчивость. Он искромсал Васю, выпотрошил, не оставив на нем ни сантиметра живого места. Удары наносил бешено, с огромной силой и кровожадностью, оставляя глубокие рваные раны. С немыслимой жестокостью отделял мышцы, связки и прочие ткани друг от друга, разрывал их, будто целью было не просто убить человека, а вывернуть его наизнанку.

Глядя на жуткие фото, Саня буквально чувствовал запах крови и экскрементов. А осматривая труп, просто невозможно было поверить, что такое мог сделать человек. Если бы не окровавленные стекла, могло показаться, что тут случилось нападение бешеного животного. Во всем этом ощущалась даже не злость, типичная для убийства, а какое-то подавляющее безумие.

Далее переписка прерывалась матом Михалыча. Наконец, успокоившись, редактор «Сейчас!» задал информатору вопрос: «А зачем Андрей сделал такое с младшим братом?»

«Прикол в том, – ответил Данила, – что, по его словам, он этого и не делал. Андрей утверждает, что все это с Василием сделали... руки. Короче, он сейчас в психушке под строгим наблюдением. Нам, в общем-то, и плевать, кто и почему это сделал. Это серьезный залет. У нас не сталинский ГУЛАГ, нынче за смерть зэков могут и головы полететь. А уж если всплывут подробности, засветятся фотографии... Короче, к такой колонии будет много вопросов. А главное – много вопросов будет к ее начальству, которое в нашей беспокойной ситуации быстро может стать бывшим. Что, как ты понимаешь, и требуется».

* * *

Саня вернул телефон на стол. Его хозяин протянул журналисту свой вейп.

– Пара затяжек после такого не грех, – сообщил Михалыч.

Саня отказался. Горло и так неприятно сжалось подступающей тошнотой.

– Ну валяй, – Михалыч откинулся в кресле и закурил сам, – задавай вопросы.

– Первый: а почему «Красноармеец»?

Редактор рассмеялся:

– Вот зараза! Удивил. Ладно, история такая. Данила этот, как ты понимаешь, человек... непростой. Ездит только на хороших иномарках. А правила соблюдать не очень любит. Короче, он сначала разбил новенькую БМВ. Потом мерс. Потом еще две БМВ было. В общем, как и положено доблестному красноармейцу, кучу немецкой техники угробил... Какой второй вопрос?

– Чего вы от меня хотите? Фото у вас есть, информация тоже...

– Это хвост. А я хочу, чтобы ты за него потянул. – Михалыч ткнул пальцем в телефон. – Я наутро созвонился с Данилой. Он тебе обеспечит, только со стула не падай, встречу с Богдановым. Приказ придет с самых верхов, так что отмазаться он не сможет. На основании того же разрешения ты сможешь и с охраной поговорить, через них, может, еще что накопаешь. У нас статья не про одного мертвого зэка получится, а про целую жуткую колонию с нелепыми отмазками начальства.

– Да не скажут они ничего...

Михалыч предупредительно поднял палец:

– А вот тут ты не прав! Не успеет он – ни им рты заткнуть, ни сам подготовиться. Он сейчас сидит и думает, что у него все шито-крыто: новость нигде не всплыла, со всех сторон его прикрыли. А приказ получит, когда ты у него уже под дверью будешь сидеть.

Довольный Михалыч хлопнул в ладоши. В его голове уже вырисовывалось новое журналистское расследование. Понятно, что не совсем честное. Понятно, что, зарывая одних уродов, оно будет играть на руку другим. И все же такие материалы заставляли Михалыча чувствовать, что он руководит серьезным изданием, что четвертая власть – все еще власть.

– Третий вопрос, – сказал Саня. – Почему именно я?

Редактор снова расплылся в улыбке.

– Потому, – ответил он, – что речь идет о колонии номер шестьсот тринадцать. И располагается она в известном тебе поселке Тихое.

Вот тогда Саня действительно захотел закурить.

– Вы шутите? – Он слышал, как его голос стал на тон выше, и ненавидел себя за это, но поделать ничего не мог.

– Нет, – серьезно ответил Михалыч. – Ты думаешь, при поступлении на работу я просто так прошу людей буквально всю свою биографию описывать? Где жили, учились, чем в свободное время занимались... с кем знакомы? Это ж все пригождается, Саша. Вот и сейчас пригодилось, что ты до старших классов жил в этом самом Тихом. Друзья-знакомые там остались. Кого-то, может, не помнишь, так вспомнишь при встрече. И наверняка удивишься, что многие помнят тебя. Это ты в большой город переехал. Новые связи, новая жизнь. А для тех, кто остался, ты – Тот Самый Сашка, Который Уехал В Столицу.

Саня всерьез раздумывал о том, чтобы отказаться. Нет, до тех пор, пока он не услышал про Тихое, предложение звучало... Да круто оно звучало, чего уж. Многие журналисты годами работают, чтобы им такой материал приехал, а тут вот он тебе – на блюдечке. И даже желание спокойно заниматься своей незаметной работой уже отступило на второй план. Потому что да, глубоко в душе Саня остался тем человеком, который не просто так на журфак поступал. Но Тихое... Тихое, чтоб его.

– Не хочу, – наконец сказал он.

– А я что, вопрос задал? Я говорю – поедешь. И эту бестолочь с камерой с собой возьмешь. Он достал меня уже. Говорит, у нас в каких-то там клубах закрытые вечеринки проходят, с минимумом одежды – весьма эпатажные, и он хочет фоторепортаж по ним сделать.

Речь шла о Паше, о ком же еще. В вопросах фото он был настоящим гением, несколько престижных премий выиграл. Но для Михалыча он был «простоватый, туповатый и вообще бесит».

– Борис Михалыч...

– Саша! Есть два стула. На одном – ты едешь в Тихое, делаешь репортаж, возвращаешься и дальше сам решаешь, писать тебе фигню из раздела культурных событий или пойти в серьезную журналистику. Обещаю, приму любой твой выбор.

– А второй стул?

– А второй стул... я у тебя стырил.

Саня встал. Голова гудела, будто с похмелья. Тихое... Он уже почти вышел в коридор, когда редактор окликнул его:

– Саня! Привези мне хороший материал. Потому что... – Михалыч ткнул пальцем в монитор: там все еще висела статья о постельной жизни молодого певца. – Если в ближайшие месяцы мы будем публиковать только вот такое, я сожгу это место к чертовой матери, и Бог мне судья.

* * *

Павел был на полголовы выше и почти в два раза крупнее Сани. Свитер распирало от мышц, а уж когда Паша появлялся в редакции в узкой футболке – девчонки головы сворачивали. Но сейчас он еще и тащил огромные сумки с оборудованием и оттого казался просто огромным.

Удивительно, как он вообще на перрон помещался. Повезло, что их поезд уходил ночью и людей было немного, иначе кого-нибудь Пашка своими сумками обязательно бы зашиб. Саша был на сто процентов уверен, что ни штативы, ни осветительные приборы, как и большая часть из тонны различных кабелей, им не понадобятся. Но поди объясни это Пашке.

– Мало ли что. А у меня оп – и VGA-кабель под старые мониторы! Шеф сказал, ты там будешь вопросы какому-то челику задавать. – Пашка гордо постучал по сумке с лампами и световыми коробами. – Снимем круто, как в кино у Тарантино.

– Паш, вряд ли он разрешит даже фотографировать. Серьезно, зря ты это тащишь. Твоя задача фактуру поснимать – поселок, саму колонию...

Пашка прижал сумки к себе, как ребенок, у которого вот-вот отберут игрушку.

– Пригодится! – хмуро сообщил он.

Пока ждали поезд, Павел успел рассказать Сане, как его расстраивает, что Михалыч не отправил с ними Таню.

– Девчонке вообще не помешала бы поездка. Опыту бы набралась...

Все это звучало как бы между прочим, но, зная говорящего, Саня сразу обо всем догадался:

– Твою мать, Пашка, спишь с ней, что ли?

Павел сделал круглые глаза, которыми выдал себя подчистую.

Саня покачал головой:

– Ну етить твою, Паш! На кой черт ты с практиканткой замутил? Ты прикинь, если Михалыч узнает? Или ее в штат возьмут, а потом это всплывет? Это ж клеймо – попала на работу через постель. Вообще не угадаешь, какие тут могут быть последствия, но обязательно хреновые.

Паша пожал плечами, потом улыбнулся:

– Ну раньше как-то везло... Обходилось без последствий.

Саня закатил глаза. Вразумить Павла в отношении женского пола было ничуть не проще, чем насчет взятого «на всякий случай» оборудования.

– Ты-то как? Так обратно и не сошлись?

– Не сошлись, – ответил Саня чуть грубее, чем хотел. – Нормально я.

Поезд был проходящим, так что, когда он наконец прибыл, народу в нем уже было более чем. К счастью, редакция раскошелилась на СВ, и в душном забитом плацкарте им ехать не пришлось.

Едва проводница проверила документы и закрыла за собой дверь купе, Паша расстегнул одну из сумок и достал из нее бутылку коньяка и закуску. Последняя была аккуратно нарезана, красиво разложена по пластиковым тарелкам и заботливо укутана пищевой пленкой. Сомнений в том, что над ней поработала женская рука, не было.

– Таня постаралась, – прокомментировал Саша.

Павел непонимающе посмотрел на него, потом на закуску:

– А, ты про это. Не... Танька, она никакая на кухне, даже бутерброд не нарежет. Это Светка молодец.

Увидев хмурый взгляд Сани, фотограф поспешил оправдаться:

– Светка не у нас работает!

Пашка потянулся было открыть коньяк, но Саня сообщил, что пить ему не хочется. Он вообще старался как можно меньше взаимодействовать с алкоголем, с тех пор как остался один. Понимал, что, если даст слабину, штопором улетит в запой и, возможно, уже никогда из него не вынырнет.

– И правда, – легко согласился Паша. – Как-то глупо сразу с коньяка начинать. – И достал из бездонной сумки несколько банок пива.

На пиво пришлось согласиться.

Саня выглянул в окно – Москва удалялась от него дом за домом, квартал за кварталом, а где-то через полчаса он и вовсе оставит ее далеко позади. Невольно вспомнился его приезд сюда пятнадцать лет назад. Тогда, впрочем, происходящего за окном он не видел. Очень хотел, но мама настаивала – открывать шторку нельзя ни в коем случае. Саше даже приближаться к окну нельзя было...

– Слушай, – голос Пашки хлестнул Саню, вырвав из воспоминаний, – а правда, что ты ехать не хотел?

Саня кивнул.

– Я жил в Тихом, – признался журналист. – И в общем... Такое себе у меня было детство.

Пашка понимающе кивнул и таки открыл коньяк.

Под ритмичный стук колес Саня даже не смог уловить момент, когда начал засыпать. Вроде только что они с фотографом что-то такое обсуждали... Анекдот он рассказывал какой, что ли? И вдруг Саня понял, что он спит, но снится ему, как он едет с Пашкой в этом самом поезде. Не считая звуков движения состава, в вагоне тихо. Не считая фонарей, которые они иногда проезжают, – темно.

Саня лежит и не двигается... Вроде бы... Или нет? «Камера», снимающая его сон, взлетает выше, поднимается над облаками и еще дальше... Она покидает атмосферу, летит сквозь черноту космоса и наконец застывает. И Саня видит Землю, которая вращается вокруг Солнца, и окончательно понимает, как он заблуждался. Он движется, черт, да еще как! Вместе с планетой он несется сквозь пространство со скоростью тридцать тысяч километров! В секунду! Куда быстрее звука. Скорость просто невозможная! Его хрупкое тело из мяса и костей не имеет права двигаться так быстро! Любая преграда, любая песчинка на пути превратит его в кровавые ошметки. А он летит и ничего с этим поделать не может, и только какая-то там жалкая гравитация удерживает его связь с Землей. Но за эту самую гравитацию не схватишься, ее не потрогаешь, даже просто увидеть, чтобы успокоить себя, ее невозможно.

И вот сквозь сон Саня чувствует, как Вселенная дала сбой. Маленький такой, несущественный, что-то среди эонов отточенных взаимодействий пошло не так, какие-то квантовые силы дали осечку. Но из-за этой ошибки гравитация буквально на мгновение отпускает Саню. Он с криком покидает планету, которая пошла по своей эллиптической орбите дальше, а его забыла захватить с собой... И вот он летит в темной космической бесконечности... Холодная вечность вбирает его в себя, и впереди нет ничего, пустая голодная бездна, и он в нее падает, и не за что схватиться. И ничто не остановит его падения. Ничто...

Саня почувствовал удар. Было больно, но не так, как он себе представлял. А спустя какое-то время обнаружил, что лежит на полу купе. Саня упал. К счастью, сползшее с него одеяло смягчило удар. Была глубокая ночь. Пашка тихо сопел, а Сане стало ясно, что сегодня уснуть уже не получится. Он все еще видел эту бескрайнюю черноту, в которую летел, и боялся, что если закроет глаза, то вернется в нее.

Сходил в туалет, умылся. Вернулся в купе и уже забыл о приснившемся кошмаре, но спать все равно не хотелось. Поэтому он открыл ноутбук. Можно было начать делать заметки для будущей статьи. Например, читателю в любом случае надо будет дать контекст: что это за место такое, где все произошло. И хотя формально колония шестьсот тринадцать располагалась в километре от поселка, на самом деле она была частью жизни Тихого. Или того... того, что можно было бы назвать его жизнью.

Саня привычно забарабанил пальцами по клавиатуре:

Тихое. Поселок с населением в три тысячи человек. Некогда тут жило почти в пять раз больше. Здесь занимались лесозаготовкой, а в большом карьере добывали кварцевый песок. Помимо местного населения, к труду привлекали бесплатную рабочую силу из местной колонии. Но карьер закрыли еще в восьмидесятых, а в девяностые практически перестали валить и пилить лес. Из крупных «предприятий» осталась только колония...

Саша остановился. Что-то не так. Нет, все, что он написал, было правдой... Но не было истиной. Это никак не отражало Тихое, не давало понять, какое оно. И Саня начал заново. Не так, как это требуют от серьезной журналистики, и, скорее всего, не так, как это понравится Михалычу. Ну и хрен с ним. Саня писал, не считая знаки и наплевав на стилистику. Слова не подбирал, а просто брал первые, что приходили в голову. Просто писал.

Глава вторая

Тихое...

Встречаются такие места на карте, чье существование – скорее зыбкая идея, чем твердый факт. Есть ли они взаправду? Маленькие городки, деревеньки и поселки, чьи названия забываются сразу же, как их покинешь.

Едем дальше. Мы даже не думаем об этом, просто не сбавляем газ. Потому что взгляду тут не за что зацепиться: ни покосившиеся домики, ни аляповатые рекламные вывески, ни редкие прохожие, чьих лиц не успеваешь рассмотреть, – ничто не вызывает наш интерес. Поэтому мы едем дальше.

Этих мест будто не существует. И Тихое – одно из них. Но кое-что его от прочих все-таки отличает. Построенное на болотах, шипящих змеями и жужжащих комарами, оно и само стало превращаться в зыбучую вязь. Семя человеческой жизни упало здесь, пустило корни, но не расцвело. Ему не хватило света. Жизнь родилась тут лишь для того, чтобы сразу начать гнить. И своим вялым вымиранием она кормит то, что согласно питаться смертью.

Задержавшись в Тихом, мы скоро почувствуем, как твердая почва обращается в мягкие топи. Мы начнем вязнуть. В истории, полной боли. В настоящем, лишенном надежды. Мы погрузимся в темноту, и там, на черной глубине, что-то коснется нас...

Зря мы не поехали дальше.

* * *

На окне ларька висела неаккуратно оторванная картонка с надписью: «Перерыв 10 минут». Внутри, на тесной кровати, где продавцы могли спать в ночные смены, выполняя заодно функцию сторожа, Ирина стояла на четвереньках с задранным платьем. Сзади пыхтел Виктор – сорокатрехлетний прораб с единственной оставшейся в Тихом лесопилки. Мужик он в целом был неплохой, усищи бы сбрил да сбросил килограммов хоть десять. Ну и в шмотки бы нормальные одеть: брюки вон аж лоснятся, а куртка пропиталась грязью насквозь. Но это скорее к жене претензии.

Ирина посмотрела на круглые часы, висевшие на стене. Она не минуты даже отсчитывала, секунды. Вот-вот должна была приехать электричка: людей из нее выйдет немного, но кто-то захочет купить воды или сигарет, так что ларек должен быть открыт. А у Виктора, как назло, «не шло».

Подустав, он остановился.

– Слушай, Ирин... постони хоть, что ли, – сказал он.

Ирина вздохнула и посмотрела на него строго. Она была яркой – и фигура стройная, и черты лица как-то даже по-голливудски правильные. Улыбка – страшный сон стоматолога, в том смысле, что ему там ни копейки не заработать, все от природы идеально. Большие серые глаза опять же – пропадешь. Следила за собой, даже корни волос всегда подкрашивала, чтобы обесцвечивание не смотрелось колхозно.

Но в какой момент ни взглянешь, ее выражение лица казалось злым. Она будто ненавидела всех вокруг и, даже спокойно с кем-то беседуя, всегда оставляла ощущение, что собеседника она глубоко презирает. Улыбающуюся Ирину видели не чаще летающих тарелок, а сейчас у нее и подавно причин для радости не было.

Оценив взгляд, Виктор понял, что обойдется без стонов.

«Странная она, – рассуждал мужик, – хоть бы раз показала, что ей нравится, стерва такая». Мысленно матеря Ирину, Виктор продолжил. Грубее и жестче, чем до этого. Распаляя себя, про себя обзывая ее стервозиной и сукой, мужчина наконец кончил.

Ирина мгновенно вскочила, натянула трусики и поправила платье. Он еще брюки застегнуть не успел, а она уже привела себя в порядок и демонстративно протянула руку.

Отсчитывая ей купюры, Виктор сказал:

– Слушай, Ириш... – Увидев ее взгляд, поправил себя: – Ирин. Я ведь и больше могу... ну, в смысле, денег давать. Если ты как-то... поласковей будешь, что ли.

– Я подумаю.

Он потянулся было поцеловать ее, хотя бы в щеку, но она отстранилась так, будто он леший какой-то, а не мужчина, с которым только что занималась сексом.

Виктор вздохнул, взял барсетку с документами и вышел. «Ну и хрен с ним, что морозится, – подумал он, уходя. – Трахать такую ладную бабу все равно дело приятное».

Ирина стояла в дверях. Не Виктора провожала, само собой, а смотрела на овраг за ларьком. Там, среди кустов, рядом с большой кучей валежника, она наконец заметила розовое пятно.

– Мариш! – ласково позвала Ирина.

«Пятно» покинуло кусты и оказалось десятилетней девочкой в розовом свитере. Она помчалась вверх по склону, привычно цепляясь за выступающие корни и наклоненные стволы хилых деревьев.

– Прости, что долго. – Пустив дочку в ларек, Ирина закрыла дверь на щеколду. Тут же кинулась к окну, чтобы открыть его, убрала картонку.

К перрону как раз подъезжал поезд.

– Что дядя Витя рассказывал? – спросила Марина.

– А? – не поняла ее мама.

Марина нахмурилась:

– Ну, ты, когда погулять просила пойти, сказала, что вам с дядей Витей о чем-то поговорить надо.

– А, да ничего! Так, взрослые разговоры... скучные.

Ирина притворно зевнула, и дочка рассмеялась.

– Тебе что сегодня задали?

Марина достала из-под кровати портфель с мультяшками. Рядом была тумбочка, которую ребенок использовал вместо стола.

– Да, там, по математике немного... и окружающему миру...

– Садись быстрее, делай. Тебе через час уже на хореографию бежать.

Маринка уткнулась в учебник, внимательно изучая заданное.

Ирина посмотрела на деньги в руке. Пересчитала. Сунула большую часть в сумку, а одну купюру отправила в кассу. За это взяла с одной из полок шоколадку, достала из холодильника банку газировки и протянула Маринке. Та расцвела в улыбке и радостно затараторила маме слова благодарности. Но Ирина все это прослушала. Пристально смотрела сквозь маленькое окно ларька и не могла поверить своим глазам. Там по перрону шли двое – крупный, с кучей сумок, и другой... Худощавый брюнет с острыми скулами. Хмурый... а раньше почти всегда улыбался.

– Мам, ты чего? Мам?!

– А? – Ирина посмотрела на дочь.

– Ты бледная вся!

Дочка выглянула в окошко, но, само собой, шока мамы понять не смогла. Ирина тоже не стала ничего объяснять. Нельзя пугать ребенка, сообщая, что только что увидела призрака.

* * *

Вокзал Тихого встретил их запахом креозота, оглушающей для жителей столицы тишиной и хмурым небом. В последнем, к слову, поселок был не виноват. Май по всей стране выдался на редкость отвратительным: холодным и дождливым.

Саня все-таки уснул ближе к утру и потом еще пару часов поспал в электричке. Но сил это не прибавило. Наоборот, голова трещала, как будто это он, а не Паша вчера в одного коньяк прикончил.

Сам фотограф шел со своими сумками чуть не вприпрыжку, нахваливал окружающую фактуру. Его радовали облупившаяся штукатурка здания вокзала и мрачные клены, что криво росли около него. Упавшая лепная «Е» в названии, из-за чего поселок будто бы именовался «Тихо», привела Павла в полнейший восторг. Он уже порывался достать аппаратуру и начать щелкать прямо сейчас, но Саня торопил его. Улыбку с лица Павла стер старик, который неожиданно нырнул прямо под электричку.

– Ты чего творишь, дед?

Не обращая внимания на окрик, старик, неловко сгибаясь, чтобы не удариться головой о вагон, перебрался через рельсы и оказался на другой стороне.

– А если бы электричка тронулась? Совсем поехал, старый?

– Пошел ты, сопляк! – сообщили Павлу с той стороны.

Павел посмотрел на Саню огромными глазами ребенка, который только что узнал, как именно мама с папой его сделали.

– Лазить под составами, – пояснил Саша, – это, считай, местная традиция.

Сами они дошли до лесенок, ведущих на стальной мост, возвышающийся над железнодорожными путями. И они были единственными, кто решил им воспользоваться. Остальные, если требовалось попасть на другую сторону, либо ждали отбытия электрички, либо, как тот старик, лезли прямо под ней.

– Соседка у нас была – Галина Петровна, – вспомнил Саня. – Добрейшая старушка. У многих тут под окнами вишня растет, и мы, мелкие, эти деревья обдирали, пока хозяева не видели. Во-первых, потому что своей вишни всегда мало. Во-вторых, чужая, она, как назло, слаще. Так вот, Галина Петровна – единственная, кто не бегал за нами с палкой. А все вот поэтому...

Они встали на мосту. Под ними четверка железнодорожных путей уходила чуть дальше от вокзала, а там делилась и образовывала что-то вроде огромного кармана, где путей становилось уже не четыре, а с десяток.

– Часть тех карманных путей, – пояснил Саня, – в лес уходит, к бывшим лесопилкам и карьеру. Но уже когда мы тут жили, те были заброшены. С тех пор карман стали использовать для перецепки или отгоняли сюда пока ненужные вагоны. Самое интересное, что делалось это часто по ночам. Галина Петровна, ей тогда, по рассказам, и сорока не было, шла как-то через этот карман. Ночью. Пьяная. В тот раз электровоз не тащил за собой состав из вагонов, а был сзади и как бы толкал. Поэтому впереди не оказалось машиниста, чтобы ее заметить. Это вроде как запрещено, но... мало ли, что у нас запрещено, а делается. И состав ехал относительно медленно... В таком случае он почти не издает звуков, так, легкий гул, да иногда рельсы трещат, но к этому звуку тут быстро привыкаешь. В общем, трезвая, может, и заметила бы, а по пьяни...

– Твою ж... – взвыл было Пашка.

– По ее словам, она даже не почувствовала ничего. Удар в голову – это ее вагоном шибануло, а дальше очнулась в Черметской больнице и уже без ноги. Ну, как я и сказал, зато не бегала за нами, когда мы вишню у нее воровали. И случаев таких в Тихом каждый год до фига. По крайней мере, пока мы здесь жили, чуть не каждые три месяца кто-то по своей глупости на путях либо умирал, либо становился инвалидом.

Саня всегда считал, что плохо помнит свое прошлое в Тихом. И Галину Петровну, Саня был уверен, он уже давно позабыл, но вот надо же... Стоило тут оказаться, вдохнуть местный болотистый воздух, и кое-что начало всплывать.

Электричка, на которой они приехали, тронулась. Журналист и фотограф молча смотрели на Тихое. Железнодорожные пути делили поселок надвое. Причем более-менее приличные здания – вроде того же вокзала, монструозного Дворца культуры в стиле советского ампира, трехэтажного кирпичного здания администрации – концентрировались около моста, с той или другой его стороны. А вот дальше – сплошные деревянные домики и бараки.

– Оно больше, чем я думал, – сообщил Паша.

Тихое и правда занимало широкое пространство, отдельными улицами уходя в леса на горизонте и делая в них просеки.

– Большинство домов заброшено, – ответил Саня. – Стоят, гниют, никому не нужные.

Они спустились с моста с противоположной от вокзала стороны. Оказались на площади, которая раньше, видимо, была выложена брусчаткой, а сейчас скорее тонула в ее обломках. Слева красовалась администрация, справа – тот самый Дворец культуры. Он же, похоже, использовался как кинотеатр: на нем висели афиши вполне современных фильмов, только рисованные. Судя по некоторым изображениям, о сюжете художник имел весьма приблизительное представление.

В центре площади стояла бронзовая статуя Ленина. Отчего-то вспомнилось, что Галина Петровна была ярой коммунисткой. Из тех, которые помнят только хорошее, а про плохое ничего не слышали, потому что «Правда» об этом не писала.

Саня повел фотографа дальше. По другую сторону Дворца культуры стояло строго квадратное двухэтажное здание, на котором, к удивлению Паши, была надпись «Гостиница».

– Да ладно? – удивился фотограф. – Я думал, мы какой-то местный дом арендуем.

– Говорю тебе, когда-то в Тихом кипела жизнь. Лет за двадцать до моего рождения.

Гостиница выглядела заброшенной: окна пялились темнотой помещений, а вокруг здания все заросло осокой и крапивой. Неудивительно, что и дверь оказалась закрыта, но в окне, с обратной стороны, была прикреплена бумажка с номером телефона.

Женщина, представившаяся Анной, звонку удивилась, но обещала подойти буквально через пару минут.

Присели прямо на лестнице, чтобы ее подождать. Паша сказал:

– Ты какой-то другой стал, Сань.

Журналист удивленно посмотрел на него.

– Не знаю, – пояснил Пашка. – Ты и так хмурый обычно, но тут ты какой-то особенно унылый. И юморок поменялся. Ты когда про соседку рассказывал, с шуточкой этой, что она за вами не бегала... Не знаю, черный юмор – оно, конечно, забавно иногда, но тут что-то совсем бесчеловечно.

Саня задумался. И правда, как-то некрасиво он про Галину Петровну.

– Тут к такому по-другому относишься. – Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить Паше. – Вон видишь пустырь у того перекрестка?

Паша кивнул.

– Это сейчас там травой все заросло, – пояснил Саня. – Когда я мелкий был, там сгоревший дом... ну, не то чтобы прям стоял... Имелся, в общем. А сгорел он, мне лет пять тогда было, прямо в новогоднюю ночь.

– Никто не пострадал?

– Сначала думали, что нет. Это барак был на четыре семьи. Тут таких полно, еще увидишь, система такая: дом делится на четыре части. Каждая со своим крыльцом, соответственно, и входом. Внутри маленькая прихожая, кухня и гостиная, она же спальня. Так вот, три семьи из барака выбежали. За четвертую даже не переживали – знали, что они в гости ушли к друзьям на ту сторону Тихого. Короче... Крики услышали, когда уже поздно было. Дверь взломать не успели, из окон уже пламя валило. Оказалось, родителям стало интереснее как следует накидаться на праздник, чем возиться с детьми. Ну, они их, детей то есть, и оставили дома. Уходя, дверь для безопасности заперли. Две девочки, одной пять лет было, другой шесть...

– Охренеть!

– Вот ты в Москве про такое что-нибудь слышал? Да наверняка! Но слышишь редко, и каждый раз в холодный пот. А тут таких историй... Это прям какая-то концентрация, я не знаю... Вроде чистого экстракта человеческой глупости и жестокости. Сколько тут бытовых убийств было, пока я рос, – ты не поверишь просто. Да и сейчас наверняка ситуация не лучше. Тихое, оно... будто заранее смирилось со своей смертью. Как человек с четвертой стадией рака, который и так уже мчится по трассе, но вдавливает педаль в пол, потому что поздно бояться. И глядя на это, проживая жизнь среди этого, ты либо отдаешься общему угару, либо сходишь с ума.

В этот момент они увидели женщину лет сорока, которая торопилась к ним со стороны площади. Крупная – такая не только коня на скаку остановит, но и заставит его в горящую избу войти. На Пашу с Саней она смотрела с подозрением, которое и не пыталась скрыть.

– Анна, – представилась она. А узнав имена собеседников, без обиняков спросила: – А вы чего сюда приехали?

Пашка полез было за журналистской корочкой, но Саня его опередил:

– Фотографировать поселок будем.

Анна критически посмотрела на дорогу, никогда не знавшую асфальта, на канаву вдоль нее, забитую мусором, на кривые дома вокруг и спросила еще более удивленно:

– А зачем?

– Для режиссеров кино и сериалов, – ответил Саня. – Им всегда нужны новые локации для съемок. Вот мы ездим по стране, ищем интересные места, предлагаем киноделам.

Глаза у Анны округлились еще больше.

– Это чего это? У нас кино, что ли, снимать будут?

– Не факт еще. Но если режиссеру какому-то подойдет картинка, почему нет.

Анна еще раз взглянула на поселок. Судя по скепсису на лице, она не могла представить себе такого режиссера, которому эта картинка могла бы подойти.

– Ну ладно, чего! – наконец сказала их собеседница. – Пойдемте, комнаты покажу.

Комнаты были маленькими: казенные кровати с железной решеткой и тонкими матрасами, тумбочки без дверок, по одному стулу – вот и вся мебель. Но номера оказались на удивление опрятными. По рассказам Анны, гостиница была не частной, а стояла на балансе администрации. Несмотря на то что гости в поселке были редкостью, начальство Тихого отказывалось закрывать гостиницу. Каждый месяц Анна получала деньги, присматривая за ней. Небольшие, скорее всего, но по меркам поселка любая сумма живыми деньгами казалась огромной. Когда Саня жил здесь, колония отдавала треть зарплаты сгущенным молоком, а местный хлебозавод вообще половину положенного рабочим выдавал только продукцией. Еще один всплывший факт, который, как уверен был журналист, он забыл навсегда.

– А это что? – спросил Пашка, показывая на одну из дверей.

Там был рисунок. Сначала казалось, что это квадрат, но затем Саня проследил за линией: она не замыкалась, а уходила внутрь, образуя угловатую спираль. Ее явно пытались закрасить, но то ли краска была разбавленной, то ли сам знак был нарисован каким-то особенно ярким цветом, так что он все равно проступал и был заметен.

Анна недовольно поджала губы:

– Вандалы это! Не обращайте внимания!

Паша прищурился:

– А я вроде такой знак уже у вас в Тихом видел... Где-то на какой-то стене был нарисован, что ли... – Он посмотрел на напарника, надеясь, что тот вспомнит, но увидел его бледное лицо и осекся.

Анна пожала плечами:

– Эта комната не сдается. Остальные девять номеров в любой момент готовы принять гостей. – И не без гордости добавила: – Туалет в здании!

По всему выходило, что для Тихого это был едва ли не королевский уровень жизни. Цену за него требовали соответствующую. Пашка даже прыснул от смеха, когда Анна назвала ее, и только потом сообразил, что собеседница не шутит.

– А есть кто-нибудь с машиной, кто сможет нас повозить по округе? – спросил Саня, протягивая деньги и паспорта.

– Муж мой, – ответила Анна, после того как дотошно пересчитала купюры и сфотографировала у каждого паспорта необходимые страницы. – Когда вам надо?

Надо было завтра с утра. Анна пообещала, что муж подъедет к восьми.

– Если что, я сама работаю с девяти до шести. Тут на площади, в здании администрации. Да и живем мы недалеко. Ну или звоните, номер есть, – сообщила Анна перед выходом. – Гостиница в вашем распоряжении. Но заходить можете только в свои номера, конечно, остальные заперты.

Едва она ушла, Пашка весело хлопнул в ладоши:

– Ну давай, Санек, выкладывай! Какой сюжет? Что по актерскому составу? Продолжение «Властелина колец» снимем, что ли? У нас же тут целый Мордор!

Саня вопросительно поднял бровь.

– Ну, – пояснил Павел, – мы же киношники теперь, оказывается.

– А, это... Поселок маленький, до Богданова за вечер могли дойти слухи, что сюда два журналиста приперлись. Вряд ли наши коллеги тут часто появляются, мог и сообразить, что к чему.

Пашка задумчиво выпятил губу и одобрительно кивнул:

– Значит, завтра с утра к нему?

– Да. И валим отсюда быстрее.

Саня бодрился для вида, но из головы никак не шла угловатая спираль на двери десятой комнаты.

* * *

К вечеру серые тучи так и не расступились. Больше того, на горизонте замаячили настоящие черные исполины, которые периодически подсвечивались ударами молний. Ветер притих: ночью ожидалась гроза.

Ирина мысленно ругала сменщицу, которая задержалась на целых тридцать минут. Из-за этого она опоздала, когда прибежала в школу забрать дочку с танцев. Девочка сидела в темном коридоре у выхода: все занятия давно закончились, а старика сторожа она боялась и наотрез отказалась посидеть в его каморке до прихода мамы.

Построенная во времена, когда Тихое росло (и казалось, что расти не перестанет), школа была огромным зданием из белых блоков, по площади даже больше Дворца культуры. Тут имелся не только спортзал, но и бассейн, который в нынешние времена превратился в заброшенную свалку. На самом деле сегодня школа использовала только два этажа из четырех и далеко не все кабинеты. Как и прочее в Тихом, она стала грустным напоминанием о надеждах, которым не суждено было воплотиться в жизнь.

Больше того, в такие вот сумрачные вечера школа давила темнотой уходящих вдаль коридоров. Наблюдала за вами черными окнами кабинетов – в некоторых из них людей не было уже почти полвека. В залах, где дети должны были отдыхать на переменах, эхо звучало отчаянно громко, буквально кричало о пустоте, которая тут случилась. В это предночное время можно было почувствовать злобу, которую испытывает здание – рожденное в муках, но отвергнутое. Не наполненное людьми, их смехом и жизнью, оно, казалось, вобрало в себя нечто иное...

– Мамочка! – Марина кинулась на шею Ирине.

Та поблагодарила сторожа и, схватив руку дочери, побежала прочь.

Она оглянулась, когда услышала, как старик запирает двери школы изнутри, и в очередной раз удивилась: как ему не страшно оставаться там на ночь?

– Мы торопимся? – спросила Марина, которая еле поспевала за мамой.

– Очень, – ответила Ирина.

В ее сумке стучали две бутылки вина, которые она взяла с работы. На сегодня у нее был план. Это не бой еще, так, разведка, но очень перспективная.

Путь до дома был неблизкий, но Ирине повезло – дождь еще не успел начаться. Тяжелые тучи ходили вокруг, отгрызая все больше пространства у горизонта, но так и не заняли небо над Тихим.

Едва войдя в дом, Ирина кинулась на кухню к умывальнику и помыла голову прямо так, холодной водой. Греть ее времени не было. Высушила голову феном, разделась и достала косметику. Серьезный макияж она, конечно, тоже сделать не успеет, но благодаря природной красоте может обойтись и легким.

– Ты куда-то уходишь. – Марина не спрашивала, а констатировала факт.

Пока мать занималась волосами, дочка успела разжечь огонь в печке, сделала себе бутерброды с колбасой и сыром и сейчас, сидя на кровати, жадно лопала их. По телевизору Брюс Уиллис расправлялся с какими-то гадами.

– К старому другу.

– Поздно будешь?

– Не знаю пока. Если что, ложись спать без меня. Дверь только изнутри на ключ закрой, а не на защелку, а то придется тебя будить.

Дочка кивнула. Ей явно не хотелось оставаться одной, особенно в ночь, обещавшую грозу, но по опыту она знала, что уговаривать маму бесполезно.

– Вы что, с ним будете всю ночь болтать? На скучные взрослые темы? – спросила Марина.

Ирина улыбнулась зеркалу, перед которым сейчас наносила тушь на ресницы, и ответила уклончиво:

– Не знаю.

С Сашей она была совсем не прочь «поболтать». Но посмотрим, как пойдет. Вдруг он женат уже... Хотя, как показывает практика, жена – это не приговор. Днем, увидев Сашу, но не поверив своим глазам, она долго не находила себе места. Наконец подумала, что раз уж приехал, то как минимум останется на ночь. А ночевать вряд ли будет в старом полуразрушенном доме, в котором жил с родителями. Опять же, Саша хорошо одет, явно не бедствует в своей Москве. Рассуждения привели Ирину к очевидной мысли: он проведет ночь в гостинице.

Она позвонила Анне, старой знакомой. Та призналась, что да, в гостиницу поселились двое – приехали фотографировать для кино, и одного зовут Александр... Когда Анна назвала фамилию, сердце Ирины пропустило несколько ударов, прежде чем продолжило бег. Это был он.

Ирина закончила макияж, надела чулки, облегающую черную юбку – не слишком короткую, но многообещающую. Сверху – вязаную белую блузку, сквозь которую, если хорошо присмотреться, можно было рассмотреть ее грудь.

Именно в этот момент она и услышала пьяный женский крик на улице:

– Дрянь! А ну выходи, тварь такая!

Ирина удивленно посмотрела на дочку. Судя по испуганному взгляду, девочка тоже это слышала.

– Светлякова! А ну выходи!

Ирина выглянула в окно.

– Выходи, мразь! – кричала пьяная тетка, почти вдвое старше хозяйки дома. Стояла она на дороге, за территорией двора, и орала так, что уже и соседи начали выглядывать.

– Мам? – взволнованно прошептала Марина. – Эта тетя к тебе?

– Сиди дома, я сейчас вернусь, – сказала Ирина.

Разборки со всякого рода «тетями» были ей не впервой. Но этой гадине совсем мозги отбило, раз она заявилась сюда и устроила все это перед ребенком.

– Мам, не ходи, мам! – испуганно закричала дочь.

– Сиди дома! – строго повторила Ирина, взяла кочергу и вышла.

Ветер все еще прятался, отчего в поселке молчали даже кроны деревьев – Тихое соответствовало своему названию.

– Вышла, тварь, все-таки! – начала было тетка, но Ирина ударила кочергой по забору прямо перед ней, и та испуганно осеклась.

– А ну заткнись и вали домой! Ты какого хрена себе позволяешь? У меня ребенок дома!

Пьяные глаза налились злостью.

– Гонишь, значит? А мужа моего ты так же гонишь, когда он приходит? Витю моего ты хоть раз прогнала, давалка?

Возможно, она ожидала, что Ирина испугается: как же, ведь ее раскрыли. Возможно, ожидала увидеть раскаяние. Но ничего подобного Ирина не испытывала и спокойно ответила:

– Виктор – взрослый человек. Вот с ним и разговаривай.

Жена работника лесопилки вдруг отступила на шаг и заплакала:

– Дрянь ты! Тварь поганая! Он же... все деньги на тебя, мразь...

Ирина заметила, что из дома напротив вышел сосед с женой. Мужчина порывался было пойти, чтобы разнять конфликт, но жена его остановила.

«Тоже меня ненавидит. Думает, что я и с ее мужем сплю, – подумала Ирина. – Только что с него взять-то? А может, и стоит разок, чтобы эта стерва на стену лезла».

В этот момент Ирина вспомнила, что на сегодня у нее имеется куда более важное дело, чем разборки с соседскими женами. Она холодно посмотрела на супругу Виктора и сказала:

– Иди домой, выспись, протрезвей. А завтра поговори с мужем. Я его к себе не заманиваю – сам хочет, сам приходит.

Ирина развернулась и пошла домой.

– Мамочка! – Маринка не послушалась и таки выглянула из приоткрытой двери. Едва увидела, что мама возвращается домой, с облегчением побежала к ней навстречу.

В этот-то момент Ирина и услышала, как открылась калитка в заборе. Она развернулась, еще не понимая, что произошло, и увидела перекошенное яростью лицо жены Виктора. Двумя руками та замахнулась над головой подобранным на дороге булыжником.

– Получай, шалава! – закричала женщина и бросила камень в Ирину.

В последний момент Ирине удалось увернуться, так что булыжник лишь слегка задел плечо. Позже там будет синяк, но главное, пьяная дура не попала, куда метилась, – в голову.

Злая Ирина смотрела на испуганную противницу, которая, видимо, только сейчас осознала, что пыталась сделать.

– Я не... Ирин, я не... – скулила она, но в этот момент хлестко сбоку ее ударил стальной прут кочерги.

Тетка взвыла от боли, пыталась закрыться руками, но Ирина наносила удары один за другим. Противница вскрикивала и продолжала оправдываться, что она «не хотела», что она просит прощения. И странным образом во время этой болезненной исповеди она вовсе не смотрела на Ирину.

Не смотрел на нее и подоспевший наконец сосед. Его испуганный взгляд застыл где-то за хозяйкой дома. Он перехватил руку Ирины, когда та занесла ее для очередного удара, и вдруг закричал на нее:

– Маришка, Ирин! Маришка!

На мгновение Ирина растерялась, не понимая, к чему это он, а затем медленно повернулась. Она увернулась от броска булыжником, а вот дочка, которая в этот момент оказалась прямо за ее спиной, не успела. Девочка лежала на земле. Из широкой раны на лбу текла кровь. Виднелась черепная кость.

– Я не хотела, Ирин! Прости... я не... – ныла избитая жена Виктора, валяясь на земле.

Ирина упала на колени перед девочкой.

– Доченька, – шептала она. Нежно и тихо – так она будила ее каждое утро. – Мариш!

Ей больше всего на свете хотелось обнять и прижать к себе маленькое тело, но дрожащие руки боялись даже коснуться ее.

– Мариночка... Марин!

Сосед приложил пальцы к шее девочки и через несколько секунд, длившихся в тысячи раз дольше положенного, произнес:

– Жива! Надо в больницу ее, срочно!

Ирина в ужасе смотрела на рану и на лужу вытекшей крови и никак не могла сообразить: ведь столько крови потеряла ее дочка, надо... надо как-то собрать эту кровь. Врачи наверняка попросят, скажут: «А кровь? Кровь-то вы с собой привезли?» Куда бы ее, не в ладошки же...

– Ирин! – Сосед схватил ее за плечо, пытаясь вывести из транса. – Ира! Ай, ну тебя!

Он аккуратно подхватил девочку и понес к выходу со двора. Ирина вроде как увидела это, но мозг все еще был сосредоточен на том, как быть с кровью. Нельзя же ее тут оставлять, это же не просто чья-то кровь, это кровь Мариночки, она нужна ей: каждый знает, что человек без крови не может, значит, чтобы с Маришкой все было хорошо, ей надо... Надо...

Ирина пришла в себя резко, будто из воды вынырнула. Сознание вновь стало четким, она точно поняла, что произошло, насколько серьезна травма дочери и что надо делать. Мать девочки вскочила и побежала к дороге, даже не взглянув на все еще воющую жену Виктора.

– Стой! Стой, говорю! – крикнула Ирина соседу.

Тот хоть и с ребенком на руках, но успел убежать довольно далеко.

– Ей в больницу надо! – ответил он, не сбавляя шаг.

Девочка громко дышала какими-то рывками. Кровь залила ее лицо огромным родимым пятном.

Ирина нагнала мужчину и преградила дорогу.

– Тащи ее к моей матери, – спокойно сказала она.

Мужчина открыл было рот – и закрыл. Он был не из коренных жителей Тихого. Переехал сюда четыре года назад. До этого работал совсем в другом исправительном учреждении, но накосячил и получил такой вот выбор: немедленное увольнение с лишением стажа и звания или перевод в Тихое. Для человека, уже больше десяти лет проработавшего в системе исполнения наказаний и ничего, кроме этого, не умеющего, это и не выбор был вовсе, а насмешка.

Он понятия не имел, кто мать Ирины, и решил, что, возможно, она врач. Поэтому, вздохнув, произнес:

– Показывай дорогу.

Тяжелые капли дождя наконец начали падать на землю. Тихое укрыло грозой.

Бабушка Марины никаким врачом не была. Но ее внучке срочно нужна была... кровь. И таковая у матери Ирины имелась.

* * *

Обычно Вячеслав радовался своему положению заместителя начальника колонии. И хотя всего замов было двое: он и Аркадий, второй был не в счет. Этого очкарика, унылого душнилу, вечно копошащегося в бумагах и счетах, даже шеф не переваривал. И уж конечно, когда у него, шефа то есть, появилось некое особое поручение, обратился он именно к Вячеславу.

Все было так таинственно, что сомнений не оставалось: крупная премия в конце года Славке обеспечена. Уж шеф найдет, за что выписать, чтоб по бумажкам все красиво казалось. Ну а нет – того же Аркадия заставит придумать. Славе, правда, попало: шеф был недоволен, что притащили одного из братьев, – никому не сдавшийся одиночка подошел бы лучше, но переигрывать уже не решились.

Но, оказавшись на месте, Вячеслав понял, что плевать ему и на премию, и на дружбу с начальником. На все ему было плевать, лишь бы не оказаться той ночью в подвале колонии. Он старательно гнал от себя воспоминания, топил их в алкоголе, убеждал себя, что ему все привиделось, но только теперь даже проходить мимо окон было страшно. А когда стекла вдруг издавали какой-нибудь звук, пускай и самый естественный, Вячеслав тут же вздрагивал. И это несмотря на три опустошенных пузырька валерьянки, что валялись в мусорном ведре, и весь выпитый этиловый спирт.

Нервы мужчины не собирались успокаиваться. Этой ночью, когда на Тихое полил дождь, Славе было особенно хреново. Капли барабанили по стеклам, ветер бил в них, и оттого он метался с кухни в гостиную и обратно, снова и снова проверяя окна...

Поскольку на улице было темно, а в доме – нет, Вячеслав в какой-то момент испугался, что может пропустить изменения в стекле, просто не заметит их из-за бликов, и, выключив свет, наворачивал очередной круг по своим скромным квадратным метрам жилплощади. Тут же вспомнил свой детский страх темноты, который вроде бы давно перестал его преследовать, а теперь под стрессом вернулся.

– Нет-нет-нет, ни хрена мне не будет! – сказал вслух Славка заплетающимся языком, пытаясь убедить себя, что бояться ему нечего. Сколько уж бессонных ночей он провел вот так, в панике, и ничего, пережил – ничто за ним не явилось. И с чего бы жуткой твари вдруг лезть сегодня?

Он отпил из горла, едва ощутив, как водка обжигает горло, и даже не стал закусывать – только громко рыгнул, довольный собой и тем, как он смог себя успокоить. И правда, чего он волнуется-то? Ну и хрен с ним! Даже если ему не привиделось все это тогда в подвале, – ну и что? Там ведь какая-никакая, а целая система понадобилась, чтобы... Короче, даже если ОНО и правда там было, то до него, Вячеслава, не сможет и не захочет добираться, верно? С Залепиным-то все ясно, он сразу орал, что тварь его, мол, пометила... И, вспомнив это, Слава замер. Посмотрел на свои толстые, пожелтевшие от сигарет пальцы – те немного плыли в пространстве от выпитого.

По спине пробежал холодок. В памяти открылась картинка, как он касается уже потерявшего сознание Васи Залепина и как чувствует на вот этих самых пальцах нечто, что сначала принял за пот. И лишь потом до него дошло, что это именно та непонятная жижа, от которой здоровяк пытался избавиться. А если так... тварь и его самого пометила? Нет-нет! Не может быть, чтобы и он... Вячеслав понюхал пальцы – ничего необычного, но он всегда плохо различал запахи, это у него с детства еще, как гайморитом переболел. К врачу батя его не вел до последнего: насморк просто у пацана, чего занятых людей зря беспокоить? И потому как ни старался Славка, а унюхать ничего не мог. Но что, если по этой жиже тварь все-таки как-нибудь найдет его?

Ударил гром. Дважды. Вячеслав поднял голову, задумавшись. Как же это так? Но точно, удара было два: сначала один, громкий такой, а потом второй, гораздо тише, но будто бы ближе... будто бы... по стеклу... чем-то... Слава вскочил и на неверных ногах направился в зал, стараясь даже не дышать. Остановился в коридоре и постарался аккуратно выглянуть. И тут же уронил бутылку. В свете очередной молнии он увидел в окне то, чего боялся увидеть больше всего.

– Нет! Ну нет, блин! – Он орал еще что-то, и все это было смесью и ужаса, и отрицания, и торга. Он понимал, чем закончится это вот увиденное им зрелище, к чему оно в конечном итоге приведет. И затуманенный алкоголем мозг Вячеслава подсказал ему, что надо делать.

Слава всегда был мужиком. Настоящим. Батя убил бы его, если бы он таким не вырос. А самому бате, к примеру, как-то в драке ухо порезали, так что мочка висела на тоненьком кусочке кожи. И что, он ныл? Нет, он достал перочинный нож и отрезал себе мочку полностью, чтоб не болталась. Слава обожал эту историю, просил отца рассказывать ее снова и снова, а тому и самому нравилось ее повторять, особенно выпивши.

И вот сейчас батя бы гордился Славой. Мужчина поднял бутылку. Метнулся на кухню, достал нож для разделки мяса, хлебнул еще разок из горла. А потом одним махом рубанул по пальцам.

Первое, что он понял: стоило прицелиться. Вместо двух пальцев, которые касались жижи, он оттяпал три и серьезно порезал четвертый. Второе: он был уверен, что из-за алкоголя и храброго настроя ничего не почувствует. Но боль пришла мгновенно. Наконец, третье, чего он не предусмотрел в своей глупой попытке посоревноваться с давно уже мертвым отцом, по своей брутальной глупости запустившим пустяковую на начальных стадиях болячку: кровь хлынула настоящими фонтанами, и остановить ее было нечем.

Вячеслав взвыл так, что, будь у него соседи, непременно услышали бы крик, несмотря на дождь и гром. Но вот только жил он на отшибе поселка, зато поближе к колонии: так оно получалось и приходить домой на целых десять минут раньше, и спать перед выездом на смену.

– А-а-а! Сука! – протяжно орал Слава, а боль и не думала уходить, кровь тоже продолжала течь, хоть он ее и обматерил.

Но тут мужчина вспомнил, для чего вообще затеял эту ампутацию, схватил левой рукой отрубленные пальцы и бросился обратно в зал.

Со стеклом уже совсем была беда, и мужчина швырнул пальцы прямо в него. Обрубки ударились в поверхность, оставили кровавые следы и упали: пара на подоконник, а один – на пол, покатился там и замер.

– Забирай, тварь! – крикнул мужчина и услышал, как его голос дрожит. Он стыдился этого, ненавидел себя, но чувствовал, что ревет. Боль начала отрезвлять его, а вместе с трезвостью приходило и осознание того, что он сделал. Он плакал и орал: – Отвали! Забирай и вали! Пожалуйста!

Но все эти крики были впустую. И тогда Слава сделал то, что батя бы уже точно не одобрил. За что вломил бы Славке по первое число. А если бы был под градусом, мог бы и покалечить – было как-то, пришлось ему с гипсом походить после воспитательной такой беседы от бати. Потому что трусость батя не выносил ни в каком, даже самом оправданном виде, а сейчас Вячеслав побежал. Выбил дверь плечом, снеся хлипкую защелку, и кинулся на улицу. У дальнего конца ее, домах в семи, уже жили люди, там можно было найти помощь.

Вот только вокруг была куча других домов... и все с окнами... А он даже смотреть на них теперь не мог: сразу задыхался от ужаса. И потому Слава развернулся и бросился обратно во двор. Пробежал мимо крыльца, к забору, за которым виднелся лес. Перелезать не стал – просто выломал ржавый профнастил ногой и бросился сквозь невысокую траву подальше от всего стеклянного.

– Хрен тебе! Хрен! – орал он, убегая. Чем дальше удалялся от поселка, чем ближе был к лесу, тем больше верил в будущее спасение.

Земля под ногами неприятно хлюпала – тут и так было довольно болотисто, а из-за дождя почва совсем размякла. Стоило быть аккуратнее, но Вячеслав слишком торопился. Потому и не удержал равновесие, когда в очередной раз поскользнулся. Попав в ноздри, вода вызвала резкую боль в затылке, как бывает всякий раз, когда захлебнешься. Инстинктивно Слава поднял правую руку, чтобы в рану не попала грязная вода из глубокой лужи, в которую он угодил. Кое-как поднявшись, если не на ноги, так на колени, он огляделся. До леса было еще метров двадцать, но эти метры были полностью затоплены. Это маленькое, но все прибывающее озеро под ним начало краснеть: кровь из обрубков пальцев продолжала течь, под дождем даже с какой-то особенной тщательностью.

Слава еще успел подумать, что, несмотря на вид, нет тут, в сущности, ничего страшного: кровь ему потом перельют, переливают же ее вроде бы? Ну вот, не проблема!

Но в этот момент что-то схватило его за ногу, и вновь стало очень больно. Только в этот раз не в руке, а в том месте, где схватили: будто иглы в кожу впились. Хуже всего, его потащило в сторону и вниз, затягивало в лужу. Ничего не понимая, он осмотрелся и вдруг увидел то, что торчит из воды... то, что схватило его...

– Какого... – успел возмутиться он, а потом настал момент полной, но ужасной ясности.

Лужа... Лужа вокруг него. Ее поверхность – это же точь-в-точь то же самое, что и стекло. Отвратительная, сплошь в язвах и наростах лапа росла из воды все быстрее и каждый раз перехватывалась, теперь держа его за предплечье, и с огромной силой тянула на глубину. Слава уже не думал о том, что в рану могут попасть микробы, он отчаянно сопротивлялся, упирался в дно обеими руками, но тварь была сильнее... А еще с каждой секундой этой самой твари становилось все больше.

Как же он жалел, что согласился на предложение шефа.

* * *

К утру гроза прекратилась и должна была оставить ощущение свежести, но вместо этого ветер переменился и потянул с болот неприятный метановый запах.

Саня проснулся в семь часов под пение Паши. Фотограф пошел в душевую, включил там какую-то попсу и с удовольствием подпевал исполнителям на всю гостиницу.

Журналист вышел из своей комнаты, дошел до душевой, постучался и спросил:

– Паш, у тебя все хорошо?

Тот выключил воду, чтобы было лучше слышно:

– Да, а что такое?

– Звуки издаешь такие... Будто ты при смерти.

Фотограф заржал и послал приятеля куда подальше. Через десять минут он освободил душевую, но предупредил, что горячей воды нет.

– Ожидаемо, – пробурчал Саня и пошел под холодную, надеясь, что она приведет его в чувство.

Голова гудела – ночью он не столько спал, сколько боролся за сон. Он не помнил, что именно ему снилось, но просыпался раз десять, не меньше. Каждый раз в холодном поту.

«Все этот знак на двери, эта ломаная спираль», – догадался Саня. Он много думал о нем и даже решил записать все, что помнил. Эта история казалась важной для понимания того, что такое Тихое. Но сейчас, выйдя из душа и одеваясь, он заставил себя сосредоточиться на предстоящей встрече. Она обещала быть нервной. Скорее всего, они наслушаются и угроз, и предложений замять дело. И вся их защита – некий Данила Красноармеец и один звонок сверху.

Саня написал шеф-редактору, что через час они с Пашей выезжают, следовательно, человеку, который должен позвонить Богданову, стоит быть наготове. Михалыч подтвердил, что все в силе, а человек ждет их прибытия в колонию.

«Как встреча с прошлым?» – спросил шеф-редактор в чате. «Погано», – честно написал Саня. А в ответ получил смеющийся смайлик с комментарием: «Ну так иначе и не бывает, Сань!»

В холле гостиницы имелся электрический чайник, и Паша приготовил себе и напарнику растворимый кофе. Саня спокойно пил его, ожидая мужа Анны, а Пашка после каждого глотка кривился и рассуждал о том, что кофе «три в одном» – это и не кофе вовсе, а бурда, но это если ты хочешь оскорбить бурду, конечно, а вот настоящий кофе, он...

Просто удивительно, как были устроены вкусовые рецепторы этого человека, способного глушить чистоганом любой дешевый коньяк и не морщиться и одновременно с этим ныть, что, например, арабика слишком водянистая, да и робуста в последнее время испортилась и оставляет во рту совсем не тот букет.

Мужа Анны, а точнее его машину, они услышали издалека. Восхищенный надрывающимся криком мотора, Паша выбежал на крыльцо, увлекая за собой Саню. К гостинице подъехали старенькие «жигули» шестой модели, настолько потрепанные, что на машину хотелось положить огромный подорожник. Иного способа вылечить эту больную скотинку просто не виделось.

Усатый Степан Петрович казался лет на десять старше Анны. И на полторы головы ниже своей жены. Но у него была бесконечно обаятельная улыбка и способность разговорить кого угодно. Одновременно представляясь и выясняя имена «господ режиссеров», как он их назвал, Степан Петрович тут же стал помогать Пашке с сумками. Он казался небольшим ураганом и ощущался более живым, чем все окружающее Тихое. Даже энергичный Пашка на его фоне как-то померк.

– Так я, значит, покумекал, чего и куда, – сказал он где-то посередине предложения, в котором выяснил, как они провели ночь в гостинице, – и определил, так сказать, точки фокуса – главные места, которые вам надо посмотреть! Да на ключ закрывай! – Это уже было Пашке, которого за пару секунд до этого жестами отправили запереть здание гостиницы. – Так что, в общем, садитесь, щас все покажу, ты подопри ее снизу, иначе не закрыть, все места тут у нас красивые, есть даже деревня шусов, да говорю же, провисла она, про шусов-то слышали?

Пашка наконец справился с дверью и залез в машину на заднее сиденье, подвинув свои же сумки с оборудованием. Фотограф смотрелся в машине китом, который пытается спрятаться за занавеской, ему явно было неудобно, но лицо выражало сплошной восторг. Он завалил Петровича вопросами о машине, признался, что в детстве у отца была точно такая же, но уже давно не на ходу. Их эмоциональный диалог, где один вечно перебивал другого, выглядел как термоядерный взрыв: с одной стороны, оторваться не можешь, с другой, слишком ярко, аж страшно.

Где-то в середине разговоров о машине успели сойтись по оплате «турпоездки». Петрович назвал неприлично большую сумму, но после этого за десять секунд успел назвать с тысячу причин, почему дешевле у него ну никак не получится, а если других попросить, то у-у-у, обберут, жулики, как зима листву с деревьев, и не поморщатся, и тут все такие, кроме него. Саня сдался и протянул ему купюры.

– Вы отвезите нас к колонии, – сказал журналист.

– Обязательно, но она не в первой тройке, сначала на деревню шусов посмотрим, а про шусов-то я не рассказал, значит, короче...

– Нет, сначала в колонию, – прервал его Саня. – Нас туда даже внутрь обещали пустить.

– А что ж вы там за кино собираетесь снимать? – И еще прежде, чем ему успели ответить, хлопнул себя по лбу: – А, так эти вот сериалы по НТВ, их в натуральных, что ли, колониях снимают? А я думаю, как такие декорации реалистичные делают, ну киношники, ну молодцы, и правда, а зачем строить подделку, это ж куча денег, а тут все есть, только вас вряд ли пустят. Нет, ну если настаиваете, то поехали, конечно. Мне просто не хочется – а отчего?

Тут он замолчал. Среди сотен его вопросов, оказывается, встречались и нериторические.

– Отчего? – нашелся Паша.

– Так я же работаю там, ну не прям в самой колонии, а в гараже при ней, механиком и шофером, вот мне и неохота: вчера там смену отпахал, сегодня вроде как выходной, а вы меня опять туда тащите, может, к шусам лучше?

– А что за шусы? – спросил Пашка.

И Саня представил, как Петрович сейчас затараторит про шусов, а потому решил рассказать сам:

– Народ местный. Жили тут еще до прихода Российской империи. Странные ребята – люди в основном к рекам жмутся, там и пропитание, и торговля, а эти всё больше в глухих болотах селились. Их поэтому всегда немного было, но зато, когда империя сюда пришла, особо с шусами не конфликтовала: живут себе в дебрях, ну и пусть живут, больно эти болота нужны кому. Очередной Пармы со сражениями против захватчиков, а потом наказаниями за непослушание не случилось, короче. Уже при Союзе, когда тут начали что-то строить, выяснилось, что от шусов-то почти ничего не осталось.

– Вот деревня, которую хочу показать, – вставил свои пять копеек Степан Петрович. – В пятидесятых, когда Тихое закладывали, там еще человек десять жило, а сегодня уж и вовсе никого.

– Этнографы со всего Союза в Тихое понаехали, – продолжил Саня. – Оно и правда было интересно, народ, считай, почти не изменил образ жизни за последние четыре столетия, держался особняком.

– Так чего, может, к ним все-таки? – с надеждой спросил водитель.

Саня отрицательно помотал головой. Степан вздохнул и завел машину. Внутри она звучала ничуть не тише, чем снаружи. Саня даже схватился за ручку над дверью – казалось, что дно машины в любой момент может выпасть, и вот только то, что он держится, спасет его от превращения в кровавую массу на неровной дороге.

– Слушай, а лицо у тебя знакомое, снимался, что ли, где-то? – спросил водитель у Сани.

Саня посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Паши. Тот лишь пожал плечами, мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – соври, дело твое. Журналист не знал, как лучше поступить: все равно правда вскроется, а врать Петровичу не хотелось – мужик он вроде хороший. И так уже его обманули насчет цели посещения колонии. С другой стороны, ну вскроется и вскроется – их завтра уже тут не будет. А что в Тихом будут про него, Саню, думать, когда он отсюда уедет, ему было без разницы. Но в итоге совесть победила.

– Я жил здесь. Кузнецов я, Сашка.

Петрович так вдарил по тормозам, что машина дала юз и чуть не ушла в овраг.

– Да ладно? – весь светясь от счастья, спросил мужик. – Кузнецов? Мамка у тебя еще красивая какая была... Даша звали?

– Ага.

– Жива-здорова?

– Да, в Москве живет.

– Кузнецовы! Помню, как не помнить! Она у тебя в школе работала, так ведь Анка моя как раз учебу закончила, как твоя мама туда устроилась! А папка твой, он... – Петрович замолчал, вспомнив, что случилось с отцом Сани. – Ну, в общем, помню вас, как не помнить. Ты с пацанами у Галки, сестры моей, вишню обдирал! Безногая такая...

– Галина Петровна? – удивился Саня не только совпадению – вчера про нее вспоминал, – но и тому, что она была сестрой Степана. – Ваша сестра? Так ей лет же...

– В этом году семьдесят три должно было стукнуть, да только... царствие ей небесное, – ответил водитель. – Ну да, у нас приличная с ней разница была, так уж вышло. Она преставилась шесть лет уж как. Ну ничего себе! Кузнецов! Ну молодец, что вернулся, не забыл про малую родину. Поднялся в Москве и сейчас родному поселку решил помочь?

Саня кивнул: ложь про кино становилась все отвратительнее.

Поехали дальше. Всю дорогу Степан Петрович не умолкал, вспоминая Кузнецовых. Большую часть из того, что он рассказывал, и тех людей, которых упоминал, Саня не помнил, хоть убей. Но ближе к колонии, похоже, и у водителя закончились истории. Проехав сквозь лес, скоро оказались на неожиданно лысой, совсем без деревьев, территории. В центре ее красовалось темное приземистое здание колонии номер шестьсот тринадцать. Оно было гораздо меньше, чем помнил Саня. Но над стенами все-таки зубоскалила колючая проволока, тут и там виднелись вышки, с которых охрана наблюдала за периметром.

– Ни фига себе полянка, – прокомментировал Пашка, который тоже заметил отсутствие деревьев вокруг исправительного учреждения.

Саня объяснил:

– Лес специально вокруг вырубили. Чтобы вокруг колонии был обзор для охраны, на случай побега.

Услыхав про побег, Степан Петрович бросил на собеседников быстрый взгляд:

– Слушайте... – Даже тон у него изменился. Он перестал тараторить, а подбирал каждое слово с осторожностью и медлительностью человека, впервые севшего за руль и пытающегося выяснить, куда бы тут нажать, чтобы и поехать, и при этом не до ближайшего дерева. – Наверное, все-таки погнали отсюда. Не пустят вас сейчас, у нас там... Проблемы, в общем, в колонии. Начальнику сейчас не до вас будет.

– Ты нас подвези, – сказал Пашка, – а там посмотрим.

Степан Петрович только вздохнул и махнул рукой – дело, мол, ваше, но я предупреждал.

Саня позвонил шеф-редактору:

– Мы рядом.

– Ну давайте, ни пуха, как говорится, ни хрена, – ответил начальник и заржал над своей шуткой.

Подъехали к воротам колонии, тут же рядом находилась дверь проходной. Саня с Пашей поблагодарили Петровича, который все еще не верил, что их пустят, и предлагал фотографу даже не брать его здоровенные сумки, чтобы не таскать туда-сюда лишний раз. Но они зашли. Их встретило типичное захолустное казенное заведение с блевотными зелеными стенами, по большей части осыпавшимися.

– Кто такие? – спросил охранник на КПП. Судя по погонам – сержант.

Ему молча протянули журналистские удостоверения. Тот внимательно посмотрел на них, пожал плечами и вернул:

– А чего надо-то?

Паша наклонился к окошку, чуть не просунув голову:

– А ты позвони начальнику колонии, и он тебе скажет, чего нам надо.

Тот удивился неожиданной наглости. Но взял трубку телефона и набрал внутренний номер:

– Игорь Валерьевич, тут двое журналистов... – Он замолчал, потому что его перебили. – Да, уже приехали. Да вот прямо тут уже, передо мной.

В разговоре наступила пауза. Было понятно, что Богданов сейчас решает: ослушаться начальства, что может иметь непредсказуемые последствия, или попытать счастья с журналистами? Вряд ли он уже сообразил, что к чему, вряд ли верит, что его через журналюг решили подставить. Скорее думает, что его хотят припугнуть, напомнить, так сказать, его место.

Между тем охранник на КПП не знал, как ему быть, и поэтому спросил:

– Что делать-то, Игорь Валерьевич?

Послышался короткий ответ. Охранник по привычке кивнул – словно собеседник видел его. Сообщил, что все понял, положил трубку и нажал кнопку вызова на пульте. Через минуту в помещение зашел хромающий, изможденного вида сержант, которому коллега с КПП сообщил:

– Ген, проводи журналистов к Богданову.

Гена посмотрел на ребят и, увидев Сашку, замер. Журналисту лицо сержанта тоже показалось знакомым.

– Ген, ты слышал, нет? – послышалось с проходной.

– А, да, идем.

Охранник на КПП вскочил:

– А! Мне сумки ваши надо досмотреть!

Пашка посмотрел на свои баулы и спокойно ответил:

– Не надо. Позвони Игорю Валерьевичу еще раз, уточни.

Охранник подумал над этой идеей, а потом махнул рукой, разрешая идти.

Шли они узкими коридорами административного здания, предназначенного для охраны. Само собой, ни одного заключенного они по пути не встретили. Поднялись на верхний, третий, этаж, где убогая отделка неожиданно превратилась в красивые, убранные деревянными панелями стены, качественный пол из крепкого ламината и подвесной потолок с точечными светильниками. Вокруг красовались растения в горшках, на стенах висели какие-то картины.

«Этаж начальства, ясно», – сделал вывод Саня.

Пашка достал из сумки фотоаппарат и на ходу сделал пару снимков.

– Эй, у нас запрещено... – начал было Генка.

Но Паша осадил его:

– Нам можно!

Подошли к большой дубовой двери, покрытой лаком. Табличка на ней сообщала, что кабинет принадлежит начальнику колонии Богданову Игорю Валерьевичу. В кабинете послышались шаги, дверь открылась изнутри. Саня представлял себе Богданова совершенно иначе. Но он оказался худым и серым, с какими-то карикатурно большими очками, словно из советских комедий про профессоров и умников. Еще и кипу бумаг в руках держал так, будто ничего ценнее их нет на свете.

Гена отдал честь, на что ему махнули рукой и тихо, голосом человека, который не привык командовать, сообщили:

– Ну вольно, Ген, чего начинаешь-то... Ты, вообще, чего тут?

– Да вот, Аркадий Семеныч, привел к шефу...

Оказавшийся никаким не начальником колонии полковник снова махнул рукой: мол, да ладно, он это так, к слову, спросил, а вообще не его это дело. Прижал бумаги посильнее и удалился прочь.

Саня вновь поймал взгляд провожающего, который наконец решился спросить:

– Слушай, дружище, а тебя, случайно, не Саша зовут?

И тут Саня вспомнил.

– Гена? – удивленно спросил журналист. – Генка Моряков?

– Кузнецов, это чего, реально ты? – улыбаясь, спросил охранник.

Гена и Саня смущенно протянули друг другу руки, а потом им одновременно пришла мысль: как-то это маловато для друзей, которые так давно не виделись, – и обнялись, похлопали друг друга по плечам, убеждаясь: да, собеседник реален, вот он.

Память Сани выдавала какие-то светлые ностальгические картинки. Вот они с Геной классе в шестом строят плот на местном болотистом пруду и отплывают на нем метров на восемь, прежде чем переворачиваются. Оба выбираются на берег и грустно бредут домой, обсуждая, как попадет за мокрую одежду. По пути проходят через территорию хлебозавода, а там стоят цистерны с горячей водой, от которых идет сильный жар. Они снимают футболки, штаны и даже трусы и кидают на цистерну сушиться, радуясь своей изобретательности. В этот момент кто-то из работников хлебозавода замечает их и обещает вломить по первое число: играть рядом с цистернами нельзя – сколько уже детей с ожогами увезли в больницу! Они в панике убегают, а потом вспоминают, что одежда так и осталась сушиться... В итоге оба получают дома в два раза сильнее, чем предполагали.

Калейдоскопом в голове Сани проносятся воспоминания: как ржали на уроках, как после них играли на площадке возле школы, как мечтали уехать отсюда...

– Значит, ты теперь журналист? А к Богданову-то чего? – удивленно спросил Гена.

Саня вспомнил о задании и стал серьезнее:

– Слушай, давай после пообщаемся. Телефон мой запиши.

Генка кивнул, записал номер на дешевый, с трещинами на экране, телефон. Сделал прозвон:

– Ну давай, заходи. – Он встал у двери. На вопросительный взгляд старого приятеля ответил: – Я по правилам вас тут должен ждать.

Журналист и фотограф вошли в кабинет начальника колонии номер шестьсот тринадцать.

Богданов Игорь Валерьевич оказался человеком не просто грузным, а циклопическим, особенно в районе живота. Удивляло, как он влез в свое кожаное кресло. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал водить по столу мышкой компьютера, которая в огромной его ручище казалась крохотной, чуть не игрушечной. При этом он смотрел в монитор, читая что-то, едва шевеля губами. Судя по лицу, которое он периодически корчил в гримасе отвращения, прочитанное ему не нравилось.

За спиной Богданова висели два портрета: президента и губернатора. Там же красовался огромный деревянный герб Российской Федерации. На другой стене висело древнее декоративное оружие: мечи, шашки, мушкеты и лук шусов. Последний, возможно, декоративным не был. Саня его сразу узнал: шусы свои луки богато украшали птичьими перьями. Еще одно, казалось, давно забытое воспоминание из детства, из местного краеведческого музея, который располагался то ли на втором, то ли на третьем этаже Дворца культуры.

– Игорь Валерьевич, – начал было Саня, но тот перебил его:

– Присаживайтесь пока.

Саня с Пашкой переглянулись. Последний пожал плечами, поставил сумки, открыл и начал доставать треноги и световое оборудование, штативы и камеру. Саня сел на деревянный стул напротив Богданова и стал ждать. Про себя он решил, что, какие бы дела у начальника колонии ни были, им дадут от силы минуты две, после чего напишет сообщение Михалычу. И тогда Богданову позвонят снова, на этот раз, как надеялся Саня, поговорят с ним грубее.

Пашка успел установить и включить камеру, даже начал возиться со светом, когда Богданов наконец отвлекся от компьютера. Он осмотрел кабинет так, будто увидел его впервые, потом таким же взглядом посмотрел на журналиста и фотографа. Усмехнулся.

– Снимать, значит, собираетесь, – сказал он. – Мне не сказали, что будете снимать.

– Ну, вы перезвоните, уточните, – предложил Саня.

Богданов опять зло усмехнулся. Кто бы с ним ни общался, перезванивать этому человеку начальник колонии не хотел ни при каких обстоятельствах.

– Так, слушайте сюда, – сказал Игорь Валерьевич. – Времени у меня нет, так что в темпе вопросов пять...

– У нас больше, – перебил его Саня, изо всех сил стараясь сохранять ледяное спокойствие. Он прекрасно знал, что собеседник применит такую тактику: «Да, я вас пустил, меня заставили, но, сами понимаете, человек я занятой...» И он готов был сжечь свое журналистское удостоверение, если позволит себя вот так запросто отсюда выкурить. – И мы зададим их все.

Игорь Валерьевич не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он злился, а злость его обычно пугала окружающих. И он перешел к следующей тактике:

– Вы, молодой человек, – он чеканил каждое слово, не скрывая ни злобы, ни презрения, – много на себя не берите. Я вам не шушера какая-нибудь так со мной разговаривать, не звездулька-однодневка, или с кем вы там привыкли общаться! И вы не на дискотеке в модном клубе, а на особо охраняемом режимном объекте! Тут, знаете, всякие случаи бывают...

Он осекся, потому что Саня начал печатать в телефоне. Богданов разозлился еще сильнее:

– На меня смотреть, когда я с тобой разговариваю!

– Не могу, – насколько возможно спокойно ответил Саня. – Я пишу сообщение моему шеф-редактору, что разговаривать вы отказываетесь. Он немедленно передаст это... Ну, вы знаете кому.

Богданов подался вперед:

– С чего я отказываюсь-то? Кто вам сказал, что я отказываюсь? – Он откинулся обратно и сменил тон. – Я границы разговора хочу обозначить, а не отказываюсь от него!

Саня убрал телефон. Наступило время третьей тактики, и вот тут надо было быть особенно осторожным.

– Ребят, – сказал Богданов, поднимая руки. Тон сменился на дружеский. – Давайте так, я же не злодей какой-нибудь. Вам нужен материал, это я понимаю. У нас тут, в колонии, знаете какие случаи бывали... Особенно при прошлом начальстве. Я вам такое расскажу, не на статью, а на целую книгу хватит!

Он по-доброму улыбнулся:

– Ну как, парни, договор?

– Да, – согласился Саня, – но сначала про побег Залепиных поговорим.

Улыбка Богданова исчезла так же внезапно, как и появилась. Он посмотрел на Пашку и спросил:

– Камера включена уже?

– Да.

– Давай на минутку выключим.

– Нет.

Он помотал головой, разгоняя дурные мысли. Посмотрел на Саню и сказал очень спокойно:

– Я сейчас крикну, сюда набегут мои ребята. Ты, может, и успеешь отправить сообщение свое, но пользы вам лично от этого никакой уже не будет. Тут у нас в болотах люди пропадают через день, хрен кого найдешь.

И это уже была отнюдь не тактика. Возможно, впервые с того момента, как журналисты зашли в его кабинет, Богданов говорил предельно честно. Саня попытался объяснить ситуацию:

– Вам стоило сделать это до того, как мы зашли и сообщили, что мы здесь. Могли бы тогда сказать: «Знать не знаю, никаких журналистов не видел». А теперь уже поздно. Они приедут, они будут рыть и накопают... А главное, я же родился в Тихом, Кузнецов Сашка, может, помните?

Глаза Богданова расширились. Саня не ожидал, но очень обрадовался, что его местное происхождение вызвало такую реакцию.

– Я вот вас очень даже помню. Вы тогда еще никаким начальником не были, жили через две улицы от нас. Мама моя тут учительницей была, с вашей женой дружила. И когда я зашел, охранники ваши меня вспомнили... Короче, давать заднюю поздно.

Саня шел ва-банк и знал об этом. Но если Богданов не побоялся произнести такие угрозы под запись, то отступать ему уже точно было некуда.

Игорь Валерьевич растекся по креслу. Молчал с минуту, не меньше. Потом наклонился головой над столом и подпер ее руками.

– Сука, – тихо сказал он. – Кузнецов Сашка, значит... Как же так-то? Ты почему тут? – Богданов вопросительно посмотрел на Саню, и тот растерялся: странный был вопрос.

– Потому что... задание редакции, – это лучшее, что он смог придумать.

– Вот оно как... Ну да, ну да, конечно...

Речь Богданова стала тише, в нем уже не чувствовалось ни власти, ни самоуверенности. Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда бутылку виски. Она была в подарочной упаковке – явно дорогой презент. Он нещадно вскрыл его и стал пить прямо так, из горла.

Саня посмотрел на Пашку. Тот стоял возле одного из световых боксов и смотрел на пьющего огромными глотками Богданова даже как-то восхищенно.

Начальник колонии с шумом поставил бутылку на стол.

– Игорь Валерьевич, мы хотим узнать...

– Про Залепиных, да. Вот чувствовал, что все это... что карма мне обратно вдарит. Но выбора не было. Вы поймите, если б во мне было дело, я бы ни за что на такое... Но тут-то...

Он вроде бы и хотел рассказать больше, но посмотрел на Саню, на Пашку, на снимающую камеру и вдруг осознал, что не сможет добиться ни сочувствия, ни понимания. Вместо этого он вдруг спросил у Сани:

– Я в заднице, да? – Показал пальцем вверх. – Там уже все решили?

Может, и не стоило, но Богданов с первых минут вел себя слишком нагло, слишком самоуверенно, и вот эта его вдруг проявившаяся слабость никакой жалости не вызывала. И поэтому Саня ответил без обиняков:

– Да.

Богданов обреченно кивнул:

– Хрен вы доберетесь... Не докопаетесь, поняли? Не найдете!

В этот момент он снова потянулся к выдвинутому ящику стола, но вместо очередной бутылки достал оттуда пистолет. Деловито снял его с предохранителя, передернул затвор и, прежде чем Саня успел хотя бы испугаться, засунул ствол себе в рот.

Выстрелил.

Глава третья

Их так и не признали сектой. Не хватило формальных признаков.

Во-первых, фанатики этой квазирелигии не жили одной общиной, а собирались несколько раз в неделю, как какой-нибудь читательский кружок или клуб по интересам. Во-вторых, от них не требовалось передать все имущество организации и ее лидерам. Даже никаких обязательных денежных взносов не было. Может, и имелись какие-то добровольные пожертвования, но в том и дело, что действительно добровольные.

На прочие деструктивные секты, расплодившиеся в то время по всей стране, все это было крайне непохоже. И на собраниях людям не промывали мозги, «община» (хотя и так называть ее – неверно) не пыталась завербовать как можно больше членов. Да что там, во времена «Последнего Оплота Господня», «Пути к Божественной Истине» и прочих «Служителей Наиблагой Силы» у секты из Тихого не было даже какого-нибудь самого захудалого и скромного названия.

И все же во что-то они там верили. По отдельным их рассказам можно было понять, что не просто так они собираются вместе раз или даже два в неделю. Они касались чего-то запредельного, даже божественного. Их лидером был Абрамов Алексей Андреевич, и – снова нетипично – не какой-то мошенник и прощелыга, а уважаемый ученый, физик.

Секта Тихого очень мало оставила после себя, не было у них хоть какого-нибудь тоненького журнальчика, не то чтобы уж священного писания. Пожалуй, кривая спираль, начертанная тут и там в поселке, – то немногое, что можно назвать следом существования странной секты Тихого. Ее и кошмар, случившийся в августе 1996 года...

* * *

– Жесть какая!

Пашка сидел в углу, подтянув колени и обхватив голову руками. Начнет раскачиваться – окончательно станет похож на типичного сумасшедшего. Но его желудок хотя бы выдержал. Саню стошнило. Не сразу – минут через десять, когда до него вдруг начало доходить произошедшее. Когда картинка сползающих по стене кровавых ошметков резко, пощечиной, прилетела из памяти.

Богданов умер, сомнений тут не было никаких: его голову после выстрела дернуло назад, а потом она упала на грудь, демонстрируя отсутствие задней части черепа. Пуля на выходе забрала с собой огромный кусок мозга, небрежно разбросав его по стенам, будто художник, эпатирующий публику.

Звук выстрела оглушил Саню, вид мертвого тела парализовал. Саня помнил, как его пытались поднять со стула и увести... Он думал, что это был Паша, но оказалось, что в комнату вбежал Гена, ждавший их у двери.

Вид у Гены был совершенно безумный. Он орал благим матом, пытаясь выяснить, какого хрена тут, собственно, случилось. Пашка что-то отвечал ему. Наконец Гена догадался обойти стол и обнаружил пистолет, который выпал из рук Богданова. Поэтому, когда в кабинет вбежали другие охранники колонии и первым делом повалили на пол журналистов, Моряков пришел Сане с Пашкой на помощь.

– Это не они! Игорь Валерьевич застрелился! – кричал он, но в глазах окружающих встречал полное непонимание.

– Как застрелился?

Генка предложил осмотреть тело, показал, где лежит пистолет.

– А если они застрелили, а потом ему подбросили? – предположил кто-то, и журналистов снова скрутили, на этот раз даже наручники надели.

– Пускай менты разбираются, – подытожил лупоглазый, судя по погонам, лейтенант, и остальные с ним согласились.

Как ни странно, в колонии не нашлось лишних помещений, в которых можно было запереть Саню с Пашей. Поэтому их закрыли в маленькой комнате прямо в административном корпусе. Комната эта, видимо, служила чем-то вроде кладовой: тут и стеллажи стояли со старыми бумагами, и ведра, и швабры. Окно было маленьким и под самым потолком, но и оно зарешеченное.

Пашка сразу уселся и ушел в себя: что-то периодически бормотал, в основном нецензурное. Саню из реальности тоже вышвырнуло, но по-своему. Он залип взглядом на стену и никак не мог выкинуть из головы ощущение какого-то странного дежавю. Он уже бывал здесь. Не прямо здесь, не в этом моменте времени и точке пространства. Но здесь: в окружении четырех стен...

– Не могу, Саш, прости, я так больше не могу.

Она уже подобное говорила, но в этот раз, и это было хуже всего, она произносила эти слова ровным спокойным тоном. Это не истерика была, не решение, принятое на эмоциях, не манипуляция, чтобы изменить его поведение. Это было извещение от налогового органа, информирующее тебя о накопившихся пенях. Ты знаешь, что выплатить их у тебя нет никакой возможности, и можешь пребывать в отчаянии или ярости, но бумага, которую ты держишь в руках, написана спокойным холодным тоном – в ней нет ни грамма человечности. Сплошная казенщина, которую не оспорить.

Когда она встала, он подался вперед, сам не знал зачем, но она резко отступила на шаг и подняла руки:

– Не надо! Саш, если ты еще хоть на шаг подойдешь, я закричу!

За год жизни он ни разу не ударил ее, но она все равно его боялась. Она не была уверена, что знает, чего от него можно ожидать, да и сам он, в общем-то, в себе не был уверен.

Телефон в ее руке зазвонил, она ответила на вызов:

– Да, сейчас выйду. Нет, все хорошо, минуту.

– Кто это? – Он ненавидел себя за этот вопрос. Он этим вопросом убивал любую надежду, если та еще оставалась. Но не мог не спросить.

Она назвала имя подруги и, зная, что он не поверил, показала экран с недавними вызовами. И да, это стало точкой. Видно было, насколько неприятно ей оправдываться и объяснять, что-то ему опять доказывать... Она делала это в последний раз.

Саня мог бы поклясться, что все изменится, но вот только он уже давал ей такую клятву, и не раз. Но поделать с собой ничего не мог. Саня изучал найденные в ее карманах чеки, заглядывал в сумку, читал переписки. Он так боялся ее потерять, что любая подозрительная мелочь превращалась в его голове в доказательство неверности. Последней каплей стала переписка с той самой подругой, которая сейчас ждала ее у подъезда. Часть сообщений отсутствовала, что сразу привело его в ярость. Но среди оставшихся говорилось о чем-то, «о чем Саша, надеюсь, не догадывается». Он не спросил ее и, как всегда, не захотел спокойно обсудить увиденное, он бросил ей это как обвинение, он кричал, он требовал назвать имена любовников... Это был далеко не первый такой их скандал, и каждый раз она плакала, объясняла, что Саня все не так понял, и потом это оказывалось правдой. Но на этот раз она смотрела на него холодными уставшими глазами, и в какой-то момент он осекся.

Она позвонила подруге по громкой связи и потребовала произнести четко и ясно, о чем был тот их разговор. Оказалось, что она готовила ему сюрприз к Дню журналиста – его профессиональному празднику. Хотела подарить ему новенький планшет, о котором он мечтал. А еще попросила подругу приехать и помочь ей отвезти вещи: она уходит от Саши, «да, на этот раз точно, нет, не помиримся».

Он помнил ощущение четырех холодных стен, в которые загнал себя сам. И это ощущение сейчас преследовало его, как в тот вечер.

Сама кладовая, в которую их привели охранники, была на том же этаже, что и кабинет начальника колонии. Так что они слышали беготню, громкие переговоры по рации и телефонам, которые минут через двадцать начали стихать. И послышался голос Гены. Тот просил открыть комнату, где держат журналистов, хотел пообщаться с Саней, но голос, подозрительно похожий на голос лупоглазого лейтенанта, послал его куда подальше. Видимо, лейтенант все это время стоял в карауле около их двери.

Вскоре прибыла местная полиция. Они быстро осмотрели кабинет, высказали все, что думают об этом дне, ситуации и своей работе, и тоже стали куда-то звонить. Затем заглянули к журналистам, задали пару вопросов да так и ушли, разведя руками. Не их, мол, юрисдикция, надо ждать. Переговариваясь с охраной, полицейские предложили забрать журналистов в отделение, но потом решили, что делать этого не стоит. Люди сверху приедут именно сюда, в колонию, и пусть лучше подозреваемые...

– Свидетели! – крикнул им подслушивающий Пашка, но его проигнорировали.

Так вот, пусть подозреваемые лучше тут будут.

На этот раз ждать пришлось несколько часов.

– В туалет хоть выпустите! – кричал Пашка охраннику за дверью.

Лейтенант ответил какой-то не слишком остроумной грубостью. Саня лишь порадовался, что голос у него уже не такой довольный. Ему стоять на дверях тоже было явно не в кайф.

У них отобрали телефоны. Саня корил себя за то, что растерялся, надо было сразу шефу звонить. Времени, как он теперь вспоминал, было вагон. Но опять же – как тут не растеряешься.

«Не докопаетесь, поняли?» – это Богданов сказал перед смертью с каким-то даже внутренним торжеством. У него был секрет, какая-то тайна, настолько важная, что по сравнению с ней жизнь не стоила ничего. И он унес эту тайну туда, где ее уже не отнять, не выкупить, не выпытать. То, что хранило этот секрет, сейчас засыхало на стене.

Наконец приехали люди из столицы области. Судя по звукам, их было немного, и вели они себя спокойно и деловито. К журналистам они зашли далеко не сразу, хотя, казалось бы, первым делом нужно было задать вопросы именно им. Но это, видимо, было какой-то фээсбэшной фишкой: узнать как можно больше до общения со свидетелем-подозреваемым.

Федеральная служба безопасности, конечно, приглядывала за крупнейшим интернет-СМИ страны. Чаще они вызывали главного редактора к себе, но иной раз снисходили до появления собственными персонами. Так что с пяток-другой федеральных безопасников Саня в своей жизни уже видел. Поэтому совсем не удивился, что вошедший не был похож на Джеймса Бонда и вообще на представителя одной из самых могущественных силовых структур в стране. На кого он был похож, так это на обычного человека, лицо которого невозможно запомнить или выделить в толпе. Одет он был в поношенную рубаху в крупную клетку: ее цвета находились в спектре от зеленого, настолько бледного, что он был скорее серым, до песочного, настолько выцветшего, что он почти ничем не отличался от соседнего зеленого. На ногах были простые потертые джинсы. Возраст определить тоже было непросто: то ли плохо выглядящий тридцатилетний, то ли хорошо – пятидесятилетний.

И хотя корочки он не предъявил, сомнений, что это человек из ФСБ, не было никаких. Лупоглазый лейтенант придерживал для него дверь в самой подобострастной позе.

Мужчина коротко глянул на Саню и Пашу, прислонился к стене и начал внимательно изучать их паспорта, принесенные с собой. Документы охрана забрала вместе с телефонами еще два с половиной часа назад.

На вопрос, как к нему обращаться, задумался на пару секунд, пожал плечами и ответил:

– Ну как-нибудь, типа... Иванов Иван Иваныч, например.

Саня собирался дальше молчать, пока не спросят. Но Пашка сорвался:

– Не трогали мы его! Он сам в себя шмальнул.

Иван Иваныч усмехнулся.

– Шмальнул? – переспросил он.

– Ну, выстрелил, – пояснил фотограф. – Вы сами подумайте, на фиг нам его убивать? Мы интервью у него взять собирались...

Мужчина из ФСБ понимающе кивал.

– Знаю, да, – сказал он и протянул журналистам паспорта. Заметив удивленные взгляды, пояснил: – Камера все записала.

Он показал SD-карту, которую извлек из фотоаппарата Паши, и засунул ее обратно в карман:

– Запись мы, конечно, у вас забираем.

Пашка возмутился было, но фээсбэшник одним взглядом дал понять: этот вопрос выноситься на голосование не будет.

– Так что, мы можем идти? – спросил Саня. Он ненавидел себя за ту отчаянную, на грани мольбы, надежду, прозвучавшую в голосе.

Фээсбэшник не сдвинулся с места и вообще вопрос проигнорировал. Очевидно, с ними еще не закончили.

– Вы как тут оказались в целом-то?

Саня пожал плечами:

– Интервью приехали взять, по заданию редакции.

Лицо Ивана Иваныча вдруг застыло, да и тон резко стал холодным и жестким.

Саня подумал о том, что собеседник только играет простого человека. С чувствами там, состраданием. Но когда надоедает, он показывает, кто он такой... что он такое на самом деле.

– Ты дебила из себя не корчи. Я спрашиваю: как вы тут оказались? Почему вас пустили вообще?

Саня напрягся. Вот тут было крайне важно не сболтнуть лишнего. Нельзя было упоминать Данилу Красноармейца, а лучше было вообще не говорить ни о каких историях с верхушкой ФСИН. Поэтому, насколько было возможно, журналист изобразил святую невинность:

– Главред дал задание, выписал командировку. Сказал, что пустят, нас и пустили. Как, почему – нам такое не докладывают.

Иван Иваныч выждал паузу, заставляя Саню чувствовать себя не в своей тарелке. Типичный прием, журналистов такому же учат. Молчание заставляет людей продолжать говорить. Поэтому Саня приказал себе думать, что говорить ему больше нечего.

Наконец фээсбэшник кивнул. Толкнул ногой дверь, слегка зашибив стоявшего за ней худощавого охранника.

– Подслушиваешь, младший лейтенант? – холодно поинтересовался мужчина.

Тот не на шутку испугался:

– Никак нет. Просто стоял. И простите, просто лейтенант, а не младший. – Он показал на погоны в качестве доказательства.

– Посмотрим, – отозвался Иван Иваныч, пожав плечами. Усмехнулся, увидев испуг в глазах лупоглазого, махнул рукой в сторону журналистов: – Уводите!

Лупоглазый кивнул сначала, а потом нахмурился:

– Ментам передать? В смысле... полиции?

– Да отпускай ты их! Вещи верните.

Лейтенант удивился, но спорить не стал. Видимо, очень не хотел понижаться до младшего.

Уже получая на руки свои телефоны, Саня и Паша услышали от Ивана Иваныча:

– Формально приказать я вам не могу. Но убедительно прошу: останьтесь на день-два в Тихом. На случай, если еще вопросы к вам появятся. Когда можно будет уехать, я позвоню.

* * *

Подвезти их до Тихого добровольцев не нашлось. Степан Петрович, может, и согласился бы, да давно уже укатил на свой законный выходной. Так что пришлось идти пешком. Вечерело, и в сумеречном свете дорога между высокими деревьями смотрелась жутко. Леса вокруг Тихого вообще казались мрачными, а когда знаешь, что там и змеи водятся в немалом количестве, и прочие гады, становится только страшнее.

– Какого хрена, ассасины гребаные? – закричал в трубку шеф-редактор «Сейчас!», едва Саня взял трубку. Понятно, что о смерти начальника колонии ему уже было известно.

– Да не трогали мы его, – начал было Саня, но Михалыч прервал его:

– Уж надеюсь! Как человек. Как газетчик немного расстроен: статья была бы что надо – «Журналисты завалили...».

– Борис Михайлович, нам не до шуток сейчас. Он у нас на глазах пулю себе в голову пустил.

Редактор выругался и потребовал рассказать все с момента, как они зашли в колонию. Когда разговор зашел о сотруднике ФСБ, Михалыч несколько раз уточнил:

– Точно про Данилу ничего не говорил?

– Точно, я не дурак.

– Ты-то – возможно, а Пашка...

– А Пашка о нем ничего не знает.

Фотограф обиженно посмотрел на Саню: о ком это ты там, мол, с шефом говоришь и о ком я ничего не знаю? Саня махнул рукой – давай потом.

Шеф продолжил:

– Ладно, молодец. Но ты представь, как я офигел, когда мне Данила звонит и орет: «Каких таких идиотов ты к Богданову отправил? Они его убили, походу!» Вам звоню – трубки не берете...

– У нас телефоны забрали.

– Ему перезваниваю, он уже тоже недоступен. Думаю, подстава, может, какая, уже всех юристов наших на уши поставил. Ладно, хорошо, что камера все писала, давайте садитесь на электричку и...

– Нельзя, – вздохнул Саня, – нам Иван Ива... фээсбэшник, короче, сказал пару дней тут еще побыть. На случай, если у него вопросы появятся.

– Ладно, оставайтесь в гостинице, не высовывайтесь. Буквально! Сидите в номере, двери заприте. Мало ли, у каких местных алкашей возникнут сомнения в вашей невиновности, и они пойдут вам суд Линча устраивать.

Об этом Саня не думал. Но сейчас, когда шеф об этом сказал, идея глупой не казалась. В Тихом и не такое случалось. Мысль запереться была хорошей, только вот...

– Борис Михайлович. Мы ж не узнали ничего. Про Залепиных, я имею в виду...

– Так, слушай сюда, Саня, очень внимательно. – Тон шефа стал как никогда серьезным. – Я рад, что в тебе проснулся журналист, да будильник прозвенел не вовремя. Статью как-нибудь напишем, если сейчас ее вообще дадут публиковать, но копать не нужно: и себя подставить можете, и Данилу. А хуже всего – меня. Я у мамы один такой красивый, мне из-за вас ни кресла, ни свободы терять не хочется. Все понял?

Как Саня и подозревал, громкие статьи «Сейчас!» были санкционированы сверху.

– Понял, Борис Михайлович.

– Вот и молодец. Постараюсь пообщаться с кем надо, чтобы вас быстрее оттуда отпустили. Ну все, много порнухи не смотрите, мне потом гигабайты трафика вам еще оплачивать.

К моменту, как разговор закончился, Саня с Пашкой уже добрались до поселка. Здесь, на окраине, дома в основном были брошенными развалинами. Впрочем, и те, где люди еще жили, тоже выглядели не очень. При каждом была небольшая и чаще всего заросшая высокими сорняками территория. Вроде как планировалось, что в этих огородах люди будут растить ягоды да овощи, а основное пропитание, в данном случае картофель, выращивать на колхозном поле на границе поселка.

Саня помнил, как каждую осень приезжал с родителями, чтобы копать их семейный участок. Сане не приходилось работать лопатой и таскать тяжелые мешки, но даже собирать картофель было муторно и до ужаса утомительно. А однажды батя взял его в поле в разгар летней жары – нужно было собрать колорадских жуков. А их было много. Саня помнил, как брал их с картофельной ботвы, иногда сразу по трое, складывал в банку с водой, разбавленной керосином. Куст за кустом... Дело было неприятное: гадкие создания копошились, норовили забраться по руке выше и ползали, оставляя за собой вонючую слизь. Время тянулось бесконечно. В очередной раз Саня встал, чтобы перейти к следующему кусту, оглянулся и осознал, что стоит посреди поля один. Солнце прижигало до боли, было душно и страшно. Сердце лихорадочно колотилось. На небе ни облачка, не было даже легкого дуновения ветра, отчего все казалось замершим. Время будто остановилось, словно не выдержало таких температур и сломалось, и казалось, что вот этот самый миг – миг тяжелой жары, удушья, одиночества – он никогда не закончится и Саня навеки застрял в нем... Следующее, что помнил Саня, – это выкрашенные в голубой цвет стены больницы, куда отец привез его, найдя лежащим без сознания среди кустов картофеля.

– Надо же, выдумали, в обед на поле ехать, – ворчала на отца старая медсестра, прикладывая к голове Сани мокрое полотенце. – Повезло, что откачали дитятку... Иной раз полудница насовсем забирает.

Саню толкнули в бок.

– Ну, чего Михалыч сказал? – спросил Пашка.

– Сказал сидеть в гостинице, пока не разрешат уехать.

Пашка кивнул: по всему выходило, что он с идеей шефа был полностью согласен.

– Но я предлагаю все-таки кое-что сделать, – сказал Саня.

Пашка посмотрел на него удивленно, а потом улыбнулся.

* * *

Мама отговаривала:

– Не надо, Ирин, не сегодня. Сегодня плохая ночь.

Ирина чувствовала, будто упала спиной в муравейник. Ее мать была женщиной в общем-то собранной, иногда даже излишне строгой. Но когда дело касалось крови и откуда она в их семье взялась, мама оборотнем превращалась в иного человека. Это была какая-то карикатурная сумасшедшая ведьма. Она бормотала себе под нос наговоры, в коих угадывались давние беседы, всплывали чьи-то имена, порой смутно знакомые. Все это смешивалось то со слезными молитвами, то с отчаянными проклятьями.

– Плохая ночь, они же учуяли, учуяли они, я тебе говорю. Полезут, ой, полезут-полезут, окна надо закрыть, все позакрывать надо! – Валентина Тимофеевна, так звали мать Ирины, медленно, сантиметр за сантиметром, инспектировала окно в зале. В несколько слоев оно было заклеено газетами, а сверху еще и задрапировано тканью. Второе окно, на кухне, было закрыто не менее тщательно и уже проверялось несколько раз, но будет проверяться сегодня еще и еще.

Ирина провела рукой по голове дочки. От страшной раны остался аккуратный шрам, но и он скоро заживет – так действовала кровь. Вот что важно: Маришка жива, а что там бормочет Валентина – черт с ним. Оно звучит жутко, конечно, но... вот она, Марина, и с ней все хорошо.

Девочка блуждала в глубоких сновидениях, дышала размеренно и ровно.

– Не ходи, Ирин, – строго повторила мать, с которой годы обошлись жестоко: превратили одну из первых красавиц поселка в морщинистую старуху. На этот раз она сказала это спокойно, своим обычным голосом.

Ирина засомневалась на пару секунд, но затем отрицательно покачала головой. Может, ее шанс – завтра сесть на поезд и уехать из Тихого навсегда, и кто поручится, что этот шанс не последний.

– Если почувствую, что что-то не так, я сразу сюда прибегу, хорошо? А ты, главное, за Маришкой следи. Окна проверяй, ну и что там надо делать, я не знаю.

– Окна, окна! – запричитала мать и бросилась на кухню.

Когда Ирина шла к выходу, артритные пальцы матери тщательно изучали драпировку на стекле, будто больного пальпировали. В последний раз зашевелилось сомнение: стоит ли оставлять Маришку с полоумной на вид бабкой? Только ведь на самом деле она не была сумасшедшей, хоть и могла сейчас такой показаться. Просто очень давно она заглянула куда-то, куда заглядывать людям не положено. И теперь, вспоминая об этом, не могла подобрать слов, чтобы объяснить, что же такое она там увидела.

Ирина вздохнула и вышла на улицу. Она торопилась домой: вчерашняя блузка, пропитанная кровью, осталась у матери, вместо нее была нелепая футболка с мультяшками, найденная в шкафу родительского дома. Совершенно отвратительная, не считая того, что она была на размер меньше необходимого, а потому выгодно подчеркивала все Ирины округлости.

– Ирин, как? – Молодой сосед из дома напротив опять копошился в гараже и, едва завидев маму Марины, бросился к ней.

Ирина, не замедлив шага, сообщила, что все в порядке.

Мужчина опешил: яснее ясного, что ни в какой порядок он поверить не мог. Он наверняка сейчас вспоминал жуткую дыру в голове девочки и представить себе не мог, как такое могло превратиться во «все в порядке». Про кровь он, само собой, ничего не знал.

Ирине понадобилось около часа, чтобы разобраться с бардаком на голове и в одежде. Полный боевой раскрас и обмундирование, которые не оставят мужчине ни единого шанса! Это вчера Ирина хотела провести разведку. Сегодня – никаких игр, она шла на отчаянный штурм.

Все то время, пока находилась дома, Ирина, напуганная матерью, поглядывала на окна. Но ничего необычного в них не замечала.

* * *

– Какого хрена, Паша? Вот зачем?

Здоровяк неловко мялся. Очевидно, ему было стыдно. Но не менее очевидно: это был стыд ребенка, который про свой стыд забудет минут через десять, как его перестанут отчитывать.

– Да блин, как магнитом... Не знаю, не удержался!

Они стояли около двери, помеченной сектантской спиралью. Дверь была приоткрыта. Когда зашли и Саня это заметил, то застыл на месте от ужаса. К счастью, Пашка признался сразу: так и так, мол, ночью не спалось. Ну и пошел посмотреть, что там в этой странной комнате, помеченной символом. Прикрыл вроде, когда уходил, да пока их не было – сквозняком, что ли, каким открыло.

Прежде чем Саня смог сформулировать без мата вопрос, зачем ему вообще понадобилось туда идти, фотограф начал объясняться. Он эту спираль уже видел: в доказательство Пашка показал на ноутбуке скачанные с фотика снимки. К счастью, для съемок Богданова он использовал отдельную карту памяти.

Знак красовался на стенах вокзала, Дворца культуры, какого-то заброшенного дома. Не всегда в центре и на виду, скорее наоборот, где-то в уголках, будто шкодливо нарисованный детьми. Но Саня помнил: дети этой спирали никогда не рисовали.

– Ну, я вскрыл, чего такого... Не замок, а фигня без палочки. А там, в комнате-то...

Пашка театрально открыл дверь. Там ничего не было. Точнее, стояли такие же, как в их комнатах, кровать да тумбочка. Может, занавески были чуть более пыльными.

Саня подуспокоился и даже набрался смелости, зашел внутрь.

– Анне сам ситуацию объяснишь, – буркнул журналист. И почувствовал облегчение.

Глупый поступок Пашки показал, что тревожная комната с символом – всего лишь комната, а значит, совы – все еще просто совы.

– Да чего там объяснять, я прикрою ее, она и не заметит. – Пашка тоже почувствовал, что лед растаял, и осмелел. – Ну, зашел, стало быть, я вчера. Тихо старался, чтобы тебя не разбудить. А тут и смотреть нечего. Ну, огляделся, уже собирался идти отсюда. А тут – бах!

– Бах? – переспросил Саня.

– Ну да. В стекло ветка какая шибанула, что ли. Жутко в первую секунду, конечно, стало. Но потом я еще больше перетрухал, подумал, что ты проснешься.

У Сани появилось предчувствие. И было оно не просто плохим, а каким-то до крайности мерзким.

– В какое? – Саня прочистил пересохшее горло. – В какое именно окно ударила ветка?

Пашка показал на то, что было у кровати.

Саня еще верил, что ничего там не увидит. Что там будет самое что ни на есть обычное окно. Но мерзкое предчувствие только усиливалось. Стараясь не играть на собственных нервах, журналист отодвинул занавеску одним движением, резко, будто к черту ее посылал.

На стекле виднелся отпечаток, отдаленно напоминающий человеческую руку.

Глава четвертая

Помимо странного выбора места для проживания (глухие леса и болота вместо рек) и весьма замкнутого образа жизни, народ шусов выделяется и своими легендами. В них редко угадываются типичные для самых разных этносов образы и сюжеты, вместо этого этнографы с удивлением слушали совершенно самобытные истории о происхождении мира, богах и героях. Например, шусы утверждали, что мир уже закончился. Буквально.

Многие народы так или иначе предсказывают апокалипсис: от вполне известного Рагнарока древних скандинавов до гибели солнца ацтеков или предстоящего затопления суши, в которое верили тихоокеанские племена. В индуистских мифах и вовсе считалось, что мир уничтожается и воссоздается каждое мгновение.

Но эсхатологические предания шусов утверждают, что мир уже был уничтожен, а именно – сожжен Солнцем, по всей видимости многократно выросшим в размерах. Любители конспирологии с удивлением обнаружат в описании гибели мира шусов современные астрофизические представления о превращении Солнца в красный гигант через миллиарды лет.

Однако, по мнению шусов, это не произойдет в каком-то отдаленном будущем, а уже случилось. Планета, по их представлению, была уничтожена – воды ее высохли, а леса обратились в пыль. Погибли и люди.

Здесь важно понимать: в самых древних греческих мифах, описанных Гесиодом, говорилось, что существующие в то время народы – вовсе не первые люди, созданные богами. Утверждалось, что первые поколения человечества, к слову куда более умные, прекрасные и сильные, по тем или иным причинам были стерты с лица земли и вместо них созданы новые.

Однако шусы верили совсем не в это: речь в их легенде не идет о некогда прекрасной Земле, населенной «другими» людьми, и о том, что они были уничтожены. Нет, когда шусы говорили о конце света, они буквально говорили о себе и об этнографе, который в этот момент брал у них интервью. «Это именно наш с вами мир уже сгорел», – утверждали шусы.

Для любого разумного человека тут очевиден парадокс: как это люди вымерли, если мы с вами общаемся? У шусов же, по всей видимости, никакого когнитивного диссонанса это не вызывало, но как именно он разрешался, этнографу выяснить не удалось.

Еще одна необычная деталь: боги шусов не живут на небесах или в иных измерениях, а прячутся в пещерах или, как минимум, в одной из них. Подобное верование, впрочем, можно встретить в ирландских мифах с их народом богини Дану. Однако если у ирландцев спуск в пещеры Туат Де Дананн означал переход в их мир, изобильный и прекрасный, то, по мнению шусов, мир их богов является точной копией нашего. Там, в этом странном шусском Эдеме, помимо самих богов, можно встретить давно умерших родственников или еще не рожденных потомков (чего вы не найдете у ирландцев).

Прогуливаясь по Тихому, и особенно выбираясь в леса вокруг него, довольно скоро начинаешь понимать шусов с их странным представлением о мире и своем месте в нем. Здесь легко заблудиться или сгинуть в болоте, здесь тяжелый, пропитанный болезненной влагой воздух сдавливает легкие, здесь наличие прошлого и будущего не существенно, поскольку нет ощущения перемен. Поневоле задумаешься: может, мир уже и правда сгинул? Ну да и черт с ним.

* * *

Выйдя к гостинице, Ирина облегченно вздохнула. Здесь улица освещалась. До этого, в темноте, на раскисшей с прошлого дождя дороге, она дважды подвернула ногу. Но без каблуков было никак нельзя: они были обязательной частью боевого костюма. От этих высоких шпилек ее и без того длинные ноги и подтянутая попа притягивали взгляды мужиков и навсегда отпечатывались в их памяти.

Ирина поднялась на крыльцо, достала телефон и включила фронтальную камеру. В последний раз осмотрела себя и осталась довольна. Постучала.

– Тише ты! – услышала она встревоженный голос.

– Сам тише!

Кто-то подходил к двери изнутри, стараясь сделать это как можно незаметней. Впрочем, мужчины не учли, насколько тонкой была дверь и как тихо было на улице.

В окне колыхнулась занавеска.

– Девушка какая-то, что ли.

– Анна?

– Не... стройная такая... фигурка – секси...

В коридоре включился свет, и дверь наконец открыли. Мужчины застыли, а тот, что побольше, даже рот открыл. Хотя такой реакции Ирина больше ожидала от Саши, когда он поймет, кто перед ним.

Мужчин можно было понять: идеальный макияж со стрелками, коротёкое и узкое, почти тугое черное платье, чулки. И да, туфли на шпильках. И конечно, скромная, почти невинная полуулыбка, которую Ирина репетировала перед зеркалом много раз.

– Привет, Саш! Ты, наверное, меня не помнишь...

– Ирина?!

Стоя к нему так близко, Ирина почувствовала, как перехватывает дыхание. Пришлось признать, что восхищение, с которым он смотрит на нее, взаимно. И что думают они об одном и том же. Годы странным образом не испортили их, не изменили до невозможности узнать друг друга, а только подчеркнули их достоинства, сгладили недостатки. Время сработало скульптором, который старательно лепил их из заготовок, отсекая лишнее, углубляя линии и расставляя акценты. Саня откровенно любовался ею. Оно и понятно: последний раз, когда они виделись, она была симпатичной, но угловатой девчонкой, еще не подростком даже, а теперь... Ирина не зря провела перед зеркалом столько времени и прекрасно осознавала, отчего Саша сейчас не может и слова сказать.

– Ирина, – произнес Саня, на этот раз утвердительно, будто в конце концов смог признать, что его гостья реальна. И не будь он настолько сбит с толку ее внезапным появлением, мог бы сказать ей пару комплиментов и выразить радость от этой неожиданной встречи.

Но Ирине было достаточно придыхания, с которым он произнес ее имя, – настолько это получилось красноречиво. Она улыбнулась шире, а затем порывисто обняла его. Слышала, как он сбивчиво пытается разузнать какие-то банальности, о делах, о жизни и вообще... Но все вопросы оборвались, когда она медленно провела рукой по его шее, и вот вроде бы дружеские объятия вдруг превратились в смутный намек.

– Эм... Паша! – сказал Санин друг и тоже развел руки, чтобы обняться.

Ирина не разделила его радости от встречи. Красивый, высокий, мускулистый. Пользуется успехом у женщин, потому несерьезен. Даже если и есть что-то за душой, взять с него ничего не получится. Просто потому, что не привык он отдавать, а привык только получать. От такого и цветов не дождаться, не то что переезда из Тихого.

Поэтому разочарованному Пашке Ирина просто протянула руку:

– Ирина, очень приятно.

– Да... Мне тоже, ага, – промямлил Пашка, возможно впервые в жизни почувствовавший, каково это – быть невидимкой.

Ирина опустила взгляд, как бы от скромности, а сама глянула, чтобы еще раз убедиться: да, кольца у Саши нет. И белой полоски, означавшей, что он его недавно снял, – тоже. Отлично, просто замечательно.

– Ты откуда здесь, Ирин? – спросил Саня.

– Я как услышала, что ты в Тихом... Ну, я не знала, стоит ли... Вдруг ты меня и не помнишь совсем.

– Что? Конечно, помню! Ирин, ты чего?! – сразу же стал защищаться Саня.

– Тогда, может, посидим, поболтаем? Я вот... – Ирина открыла сумку, показывая вино. – Только я не знала, что ты не один...

Она вопросительно посмотрела на Пашку, и у того едва глаза из орбит не вылезли. Обычно это он оставался с девушкой, когда намекал какому-нибудь приятелю оставить их наедине. А теперь, по всему выходило, таким приятелем стал он сам. К его чести, быстро нашелся:

– А я... как раз думал прогуляться. Пофоткать чего...

– В темноте? – удивился Саша

– А чего такого? Много ты понимаешь! – буркнул Пашка и ушел в свою комнату собираться.

Саня улыбнулся, глядя на Ирину, и снова растерялся, не находя слов. Она решила помочь ему и, взяв под руку, спросила:

– Покажешь свою комнату?

Ирина отметила, что он не только не убрал ее руки, но даже едва заметно прижал сильнее.

* * *

Паша пытался понять произошедшее и не находил объяснения. Нет, ну бывало, что девушка выбирала не его. И Саня, надо признать, конкурент достойный: есть в нем что-то такое... На ум Пашке пришел фильм «Сумерки», который он посмотрел раз семь или восемь с разными пассиями. И ни разу не досмотрел. Так вот, в том фильме играли такие готичные красавчики, и было в Сане что-то от них. Загадочность эта его, умные словечки, печальный взгляд.

Так что окей, не вопрос, проиграть ему было не стремно. Но чтобы вот так, всухую?! Чтоб вообще без шансов? Даже жены Пашкиных друзей, не то что девушки – жены! – и те нет-нет да стреляли в Пашку глазами. А тут полный игнор! Сплошной лед! Зеро! Зато на Саню каким взглядом смотрела!

Пока собирался, Пашка слышал смех Ирины и то, что мог бы назвать «беседой» только человек, который вообще ничего не понимает в отношениях мужчин и женщин. Они мурлыкали как кот с кошкой и несли полную чушь, просто наслаждаясь звуками голосов и обществом друг друга. Пашка сто тысяч раз был в таких ситуациях (по другую сторону стены!), поэтому знал, чем это все закончится. То, что Сане сегодня обломится, было надежнее новенькой «Лейки».

Ладно проиграть! Проиграть – это одно. Но слушать, как они там, за стенкой, будут... Нет, увольте. Поэтому Пашка набил сумку всем оставшимся с поезда алкоголем, взял фотик со вспышкой и покинул гостиницу раньше, чем его самолюбию устроили фаталити.

Прогулка под фонарями заняла от силы минут пять. Дальше придется либо вернуться, либо уйти из центральной части поселка, нырнув в темноту большей части Тихого. Чтобы принять решение, Пашка заглянул в сумку: всего три бутылки пива расстраивали. Зато радовала непочатая бутылка коньяка: он в поезд брал две, а прикончили они только одну.

Пашка мысленно похвалил себя за запасливость. Мысль эта перекинулась на то, какой он вообще по жизни молодец. А оттуда сознание уперлось в «ну и как на такого молодца можно было не обратить внимание?», так что фотограф опять загрустил. Сердечную тоску он всегда решал просто. Шел в ближайший бар и уходил оттуда с самой красивой свободной девчонкой. Иногда свободной она становилась как раз из-за Пашки. Только вот баров в ближайших километрах ста не предвиделось.

– Что за хреновый день! – выругался Паша, открыл пивко и шагнул в темноту. – А вечер – так вообще...

* * *

Это было давно.

В Тихом стояло бабье лето, и потому мальчик снял куртку и разложил ее на разрушенном бетонном блоке. Так они с девочкой могли сесть, не испачкавшись. Он водил ногой по земле, таская носком ботинка желтые, уже успевшие опасть листья. Девочка насмешливо за ним наблюдала.

– Ну, рассказывай! – потребовала она.

– Нет, – ответил мальчик, еле сдерживая слезы.

– Ну и ладно! Не хочешь – как хочешь! – Она сделала вид, что ей все равно. Хотя знала: если он так и будет молчать, она не выдержит и продолжит допрос.

Но он не смолчал. Подумал, что она все равно скоро узнает. Не сегодня, когда пойдет гулять, так завтра, когда придет в школу.

– Я кое-что рассказал пацанам... по секрету! А они теперь смеются.

– Что рассказал?

Он опять замолчал, и она толкнула его локтем.

– Ну больно же! – возмутился мальчик.

– Говори давай!

Он вздохнул, набрался смелости и выпалил:

– Я никогда не целовался!

Девочка вопросительно подняла брови и рассмеялась. Он вскочил и начал вытаскивать из-под нее куртку:

– Отдай! Все, я домой!

– Погоди... И всего-то? Только из-за этого?

Мальчик непонимающе уставился на нее. Как это «и всего-то?». Ребята и за куда меньшее могут засмеять, а учиться аж во втором классе и ни разу не поцеловать девчонку – это, конечно же, самый страшный из возможных позоров в жизни.

– Все уже целовались!

– Кто все? – спросила девочка, с лица которой не сходила усмешка.

– Ну... все! Генка вон еще в детском саду! С Машкой.

– Врет твой Генка! Мы когда в старшей группе были, он за Машкой весь год бегал, а ей вообще Коля нравился!

Мальчик посмотрел на девочку удивленно:

– Реально?

– Ага, можем завтра при всем классе у Машки спросить! Дурак твой Генка, от него пахнет противно, и все девочки помнят, как он на физкультуре описался, так что никто с ним целоваться не станет!

Мальчик на мгновение улыбнулся, но затем опять нахмурился:

– Ну и что, что Генка врет. Все равно стремно, что я никогда не... ну...

Девочка вздохнула. Взяла его за руку и не дала вырваться, когда он попытался.

– Да стой ты... Ну хочешь... хочешь, я тебя поцелую, Саш?

Он посмотрел на нее, но быстро отвел взгляд. Лицо запылало.

– Ты прикалываешься да, Ирин?

Она не прикалывалась.

Это было давно. Но сейчас у Сани было такое ощущение, будто всех этих лет не случилось. Будто невидимая рука тогда, в детстве, приподняла его, вынула из потока времени, а затем опустила обратно – уже в сегодняшний день. Вот они сидят в гостиничном номере, за неимением места – оба на кровати. Пьют вино. Смеются.

– А помнишь, вы решили искупаться на Стройке? – спросила Ирина.

Саня закатил глаза.

– Ты знала? – удивился он.

– Все знали! Вас половина поселка видела, когда вы чумазые оттуда убегали.

Как-то летом они гуляли и забрели на Стройку. Она находилась на северной окраине поселка, а что именно советская власть собралась возвести на том месте – одному богу известно. Но что-то большое, размером не меньше школы. Вырыли немалых размеров котлован, успели заложить фундамент и кое-где плитами возвели этаж-другой. На этом самом моменте работа встала.

Котлован регулярно топило, и в тот день у кого-то из парней возникла гениальная идея: использовать Стройку как бассейн. Вода была отвратительно грязной, с какой-то маслянистой пленкой на поверхности. Пахла даже хуже, чем выглядела: вонь была не просто неприятной, а удушающей.

Все это их компанию не остановило. Они скинули шорты и футболки и бросились в воду. Уже через пару минут купания Генка наступил на арматуру, торчавшую из блоков на дне. Рана была неглубокой, но, по словам плачущего Гены, отчего-то ужасно щипала, будто кислотой на нее брызнули. Купаться продолжили, и черт знает, чем бы это все закончилось, только бабка, живущая напротив Стройки, увидела их и заорала сиреной.

В тот вечер все они получили от родителей. Саня, в частности, услышал от отца, что ежели он, Саня, так уж хочет помереть, так мог бы уж не быть идиотом и выбрать что-то менее мучительное, чем столбняк, вспоротое арматурой брюхо и тысячи других болезней и травм, которые он непременно получит, если продолжит купание на Стройке.

– Мне ту футболку с шортами выкинуть пришлось – ни в какую не отстирывались, – вспомнил Саня. – За это дополнительных люлей навешали.

Ирина хохотала так, что чуть не опрокинула бокал.

– А что со всеми стало? Генку я видел сегодня – в колонии работает. А остальные? Виталя, Мишка... Этот, который шепелявил...

– Вася Тулупов, он на контракт в армию ушел и там и остался, – вспомнила Ирина. – Ну а остальные... Виталя после девятого класса уехал в город, поступил в какой-то техникум и потерялся. Когда я школу окончила и поехала в институт поступать, про него уже никто ничего не знал. Даже на похороны матери не приехал.

– Даже так?

– Ага. Мишка... Ой, та еще история. Он со мной до одиннадцатого доучился, фиг его знает зачем, ему на тройки-то оценки натягивали. Понятно, что никуда бы он не поступил, готовился после лета в армию пойти. А пока устроил себе типа летние провожаны.

– Не понял.

– Бухал все лето, чего. Ну и в начале сентября я, помню, с первых занятий в общагу прибежала, звоню матери впечатлениями поделиться, а она говорит: «Мишка помер».

– Как помер?

– Вот я тот же вопрос задала. Ну а чего, ему повестку вручили, они с батей на три дня в жесткий запой ушли, прям на всю катушку: пили, засыпали, просыпались и снова пили. До этого летом хоть пропускали как-то, с перерывами. И видимо, к третьему дню все нормальное бухло кончилось. Где-то у кого-то что-то купили по дешевке, пахло, наверное, как спирт и выглядело как спирт, а оказалось, что не совсем...

– Твою ж...

– Сама не видела, но, говорят, там такой ужас был. Их наутро нашли: батя-то прямо в доме умер, а Мишка до крыльца дополз, весь в блевотине, глаза кровью налиты... Соседи слышали какой-то вой. Я ж говорю, они все лето квасили, так что...

– Жесть какая! – Саня инстинктивно посмотрел на бокал вина в своей руке.

Ирина перехватила его взгляд, усмехнулась:

– Не, это хорошее, обещаю.

Саня вымученно улыбнулся. Ирина продолжила:

– Генка, да, на контракт уходил, вернулся. Машка в городе медсестрой работает...

– А ты?

Услышав вопрос, Ирина осеклась. Подняла глаза и внимательно посмотрела на Саню. Прикидывала, что ему можно рассказать, а чего не стоит. Наконец заговорила, медленно подбирая слова:

– Училась в универе... Влюбилась. Потом учебу пришлось бросить, – она сделала маленький глоток, – по определенным причинам. А потом любовь вдруг кончилась. И я без образования, без денег... вот и вернулась.

Саня кивнул. И без журналистской чуйки было ясно, что Ирина чего-то недоговаривает, и очень хотелось докопаться, что же она скрывает. Но он усилием воли заставил себя отступить. Вот эта его привычка в общении с женщинами – копать там, где не просят, лезть со своими подозрениями... На эти грабли он уже наступал.

Саня уже мысленно хвалил себя за сдержанность, когда с губ слетело:

– С криминалом связалась?

В голове Саня обзывал себя всеми известными матами, но было уже поздно. Что это за «определенные причины», из-за которых пришлось бросить учебу? На алкоголичку Ирина была не похожа, а вот оказаться в какой-нибудь очень неправильной среде в погоне за легким заработком... Ну, да и любовь поэтому потерялась, и переехать из-за этого пришлось – все сходилось...

– Ты дурак, Саш?

Одного взгляда Ирины было достаточно, чтобы понять – догадка его была в молоко. Видно было, в какой она ярости, как зла, что он вообще позволил себе предположить такое. Твою ж, ну почему нельзя было промолчать, ну зачем было лезть? На мгновение он будто снова оказался в той пустой комнате... Одинокий. Потому что вел себя как идиот и сам своим идиотизмом отвадил от себя близкого человека.

– Ты, Саш, серьезно сейчас?

Ирина поставила бокал на тумбочку, которую они использовали вместо стола, и, по всему выходило, собиралась немедленно уйти.

– Подожди, я...

– Ты думаешь, раз я не вырвалась, как ты, в Москву, так я... такая вот, да? – В глазах Ирины стояли слезы. – Иди ты, Саш!

– Я не то... В смысле, прости, это очень тупо было. Дебильный журналистский мозг, вечно ищу худшее.

Сане очень хотелось обнять Ирину, но он боялся, что, если потянется, она тут же вскочит с кровати и в лучшем случае просто наорет на него. Но внезапно Ирина сама потянулась к нему и уткнулась носом в его шею.

– Просто, – вздохнула она, – мне почему-то очень не хочется, чтобы ты обо мне плохо думал. Кто угодно, но не ты.

Он чувствовал влагу от ее слез и теплое дыхание. Он боялся пошевелиться, чтобы не испортить момент. Гладил ее по спине, а в какой-то момент, набравшись смелости, запустил руки в ее волосы и почувствовал, как она прижалась сильнее.

Может, дело было в вине, а может, он просто устал быть один, ну и, конечно, без впечатляющей внешности Ирины не обошлось, но сейчас он чувствовал себя влюбленным мальчишкой. И тот его первый поцелуй никак не лез из головы. И будто прочитав его мысли, Ирина подняла голову, посмотрела ему в глаза и, улыбнувшись, спросила, точь-в-точь как тогда:

– Хочешь, я тебя поцелую, Саш?

Ее лицо было так близко, запах сводил с ума, и на этот раз Саня не стал задавать идиотских вопросов.

* * *

Пашкины глаза постепенно привыкли к темноте, к тому же луна давала хорошее освещение – на небе не было ни облачка. Это, впрочем, только с одной стороны было плюсом. С другой, Тихое оказалось совсем не таким, как Пашка себе представлял. Он всю жизнь прожил в городе, даже летних поездок к бабушкам и дедушкам куда-нибудь в деревню у него не было, так что сельскую местность он представлял себе как пасторальные пейзажи отечественных художников и фотографов. Раздольные колосящиеся поля, на которых работают улыбчивые девушки в косынках и мускулистые парни. Аккуратные деревенские домики из бревен, всенепременно – с резными наличниками, обрамляющими окна.

Тихое же представляло собой рытвины, болотистого вида опушки, а вокруг всего этого – мрачный гнилой лес. Повсюду валялись черт разбери откуда взявшиеся строительные плиты, ржавели корпуса брошенных автомобилей, укутанные крапивой высотой с человеческий рост. Дома, в основном наспех построенные бараки, уже давно почернели и косились, у некоторых не хватало целых кусков, будто доски из них растаскали, чтобы построить что-то другое. Вот только, судя по виду, ничего тут не строили лет уже тридцать – ни одного нового домишки.

По всему выходило, что где-то Пашку обманули. Оставалось выяснить, кто именно его поимел: художники с фотографами или Тихое.

– Пост... блин... апокалипсис, – сказал фотограф, глядя на сгоревшие развалины барака. – Реально, блин, «Фоллаут» какой-то.

В этот-то момент Пашка и услышал стон. Посмотрел в сторону источника звука и тут же оказался в ловушке панической атаки: на мгновение показалось, что коньяк ему подсунули паленый и он ослеп. Однако скоро бездонная темнота обретала очертания. Увиделось, что дорога, на которой стоит Пашка, резко идет вниз, где в лунном свете блестела мокрая грязь. Оттуда торчало что-то похожее на покосившиеся обелиски – глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть, а мозгу, чтобы осознать: перед ним сваи и плиты какого-то недостроя.

– Мм... – Стон повторился, в этот раз громче.

Пашка вздрогнул, потому что стон показался каким-то слишком уж высоким, почти детским. И было в нем столько боли, что фотограф инстинктивно бросил сумку и шагнул вперед, к спуску с обрыва. Но в этот момент услышал очередной крик, совсем даже не детский и со спины. Оглянулся – никого. Голос показался знакомым – на батин похож.

– Мм! – опять со стройки.

Пашка вздохнул и стал спускаться.

Через пару более-менее уверенных шагов нога ступила-таки на мокрую почву и оттого сразу потеряла опору. Пашка силился удержаться, хватался руками за растущую на склоне спуска траву, но правая была занята коньяком, а левая так и не нашла в темноте ничего вразумительного. Так что остаток пути вниз Пашка катился на заднице, поминая всех матерей.

Уже внизу он задумался: какой, к черту, ребенок? На дворе ночь, и заброшенная стройка отнюдь не то место, где в этот час можно застать детей. Но тут Пашка вспомнил истории, которые ему рассказал Саня, о том, что Тихое – это тебе не Арбат и даже не Люберцы. И то, что казалось невозможным там, здесь вдруг становилось гипотетически вероятным.

Пашке в голову полезли мысли об алкашах-родителях, которые допились до того, что ни черта уже не соображали и ничего в них человеческого не осталось. Которым пофиг на ребенка. А то и хуже: они его били, как только под руку попадался, и вот несчастный малыш сбежал, оказался на этой огромной заброшенной стройке, где из-за недавнего дождя воды по колено. Может, от этой сырости он попытался забраться куда-нибудь повыше – звук-то слышался со стороны вон тех двух этажей, возведенных голыми плитами с дырами для окон. Там вроде и лестница какая-то виднелась. И вот там-то этот ребенок не заметил какой-нибудь выступающей железяки, валяющегося куска блока, а то и вовсе дыры в перекрытиях и шибанулся. И все, что несчастный может сейчас, – это вот так пронзительно стонать.

Несмотря на омерзение из-за воды, затекающей в обувь, Пашка поспешил в сторону скелета здания, которое, судя по всему, никогда не будет достроено. Пару раз запнулся о борта фундамента, ругался, но продолжал идти.

– Дрянь, вот же дрянь! – вскрикнул Пашка, когда в очередной раз споткнулся и завалился вперед, не уйдя с головой в воду лишь потому, что успел выставить руку. А в следующее мгновение он увидел кончик арматуры, торчащий из воды точнехонько напротив глаза.

Будь арматура сантиметров на пять подлиннее или не успей Пашка выставить руку, и...

– Дрянь! – повторил Пашка и продолжил идти медленнее, предварительно прощупывая ногой, что там впереди.

Снова послышался стон. Звучал он гораздо ближе, и к нему примешались какие-то чавкающие звуки. Пашка решил, что это плеск воды: видимо, ребенок силился встать, отсюда и звук.

Фотограф добрался до внутренней части здания. Лестница наверх и правда была. Значит, не показалось. Пашка замер, прислушиваясь. Уловил чавкающие звуки и сначала подумал, что это бьющаяся о стены вода, но глянул вниз и понял, что вода спокойно себе стоит, не плещется и такого шума издавать не может. Звук шел откуда-то сверху.

– Мммммм! – Стон повторился, на этот раз гораздо громче и с хрипотцой, для ребенка совершенно нехарактерной.

Пашка отступил на шаг – так удивили его новые тональности, которые он не мог расслышать раньше.

«Может, он горло повредил или легкое?» – подумал Пашка. Но дальше двигаться стал осторожнее, стараясь не шуметь. Чем выше он поднимался по лестнице, тем отчетливее слышал и чавканье, и стоны, которые практически не смолкали. Поднявшись на то, что должно было стать вторым этажом здания, Пашка заглянул за угол. Воняло отвратительно – фекалиями и какой-то тухлятиной. В углу сгорбилось нечто, и оно, очевидно, жрало.

Если бы не стоны, вполне человеческие, Пашка бы предположил, что в поселок забрело дикое животное. Но хотя в угол попадало совсем немного лунного света, по всему было похоже, что там находился именно человек. Подробностей, впрочем, было не разглядеть, да и не хотелось. Пашка начал медленно отступать, и вот в этот-то самый момент человек в углу замолчал и встал.

Ясно было, что присутствие Пашки обнаружили. С другой стороны, даже встав в полный рост, фигура выглядела тщедушной и была на полторы головы ниже фотографа, и оттого страха поубавилось.

– Эй, дружище, слышишь? – сказал Пашка, и эхо слегка поиграло его голосом, швыряя от стены к стене. – Извини, я не знал, что тут... Короче, я сваливаю, лады?

– Мммммммм!!! – застонал неизвестный. Надрывно и как-то злобно.

– Давай ладом! – произнес фотограф громче. – Я ухожу, все! Я вот даже знаешь чего... Я тебе тут оставлю... коньяк! Хороший!

Пашка медленно наклонился, поставил бутылку, а затем сделал еще несколько шагов назад. Неизвестный вдруг повернулся. То, что еще недавно представлялось капюшоном, оказалось спутанными волосами. Их будто никогда не касались ни расческа, ни шампунь.

Пашка неожиданно уперся в стену. Он глянул назад, и до него дошло, что двигался он в неправильном направлении.

– Идиот! – отругал себя фотограф. Он забыл, что, поднявшись на лестницу, сделал не один поворот, а несколько, прежде чем оказался в помещении со стонущим... кем бы он там ни был.

Плиты стояли как попало, только намечая будущие стены, и, хотя окружающее трудно было назвать лабиринтом, где конкретно находится лестница, Пашка сообразить не мог. Он вернулся на место, откуда начал отступать, заглянул за угол и наконец увидел ступеньки в полу, уходящие вниз. И уже собирался пойти туда, когда заметил, что в дальнем углу, где стоял жуткий незнакомец, никого нет.

Не то чтобы Пашке было важно, где тот находится и что с ним, но, когда он стоял там, в двадцати метрах, ситуация казалась под контролем. Теперь же где-то в темноте, может быть очень даже близко, был этот полоумный, и фотограф понятия не имел, где он конкретно и что у него на уме. Поэтому чисто инстинктивно Пашка включил вспышку фотоаппарата и использовал ее как фонарь. Она здорово сажала батарею, а еще давала свет всего на секунду, не больше, но вспышка была мощной и освещала все помещение, так что можно было осмотреться.

Первое, что удалось разглядеть, были кучи оставленных на полу фекалий. Просто чудо, что он еще не наступил ни на одну. При следующей вспышке фотограф глянул в угол, что сразу же посчитал большой ошибкой. Там лежала кровоточащая тушка с облезлым хвостом, и Пашка был бы счастлив сказать, что это не крыса, но вот только это была именно она. Этот стремный гад жрал гребаную крысу!

– Етить твою! – не сдержался Пашка, повернулся и едва не побежал к лестнице, но тут из-за угла в очередном мгновении света возникла жуткая рожа. Фотограф заорал: если он и ожидал чего-то от незнакомца, то точно не такого внешнего вида, и эти разрушенные ожидания уже сами по себе пугали.

У мужика от крысиной крови лоснилась борода. Кожа на лице разрывалась от струпьев и расчесанных язв, но больше всего Пашку напугали глаза. Неестественно желтые, они смотрели не с яростью даже, а с голодом.

И когда желтоглазый вдруг со стоном открыл рот, полный гнилых зубов, и потянулся к фотографу, тот не выдержал и инстинктивно бросился назад. Почти сразу он врезался плечом в стену, отчего вспышка отсоединилась от фотоаппарата и упала. Пашка даже и не думал поднимать ее.

Желтоглазый урод стонал и преследовал его! Цепко ухватился за кофту, и Пашка как мог отбивался от него. Дальше бежать пришлось в темноте, не зная, что под ногами, и, будь фотограф не так напуган, он бы, возможно, принял лучшее для себя решение – развернуться и как следует приложить преследователя в челюсть. Но на Пашку навалился такой животный ужас, что он мог только бежать, неважно куда, лишь бы подальше... Бежать...

Желудок подскочил к горлу, когда пол резко ушел из-под ног, и Пашка очутился в свободном падении. А всего через секунду ноги пронзила боль: он не был готов к прыжку с двухметровой высоты и не сгруппировался. Он закричал, почувствовав боль еще и в правой руке, принявшей на себя часть удара при падении. Но противнее всего оказалось то, что он упал в воду, голова на мгновение погрузилась в нее, и он рефлекторно сделал глоток. Во рту тут же начало жечь, а живот скрутило, ему хотелось вернуть отвратительную жидкость обратно, откуда ее Пашка и взял.

– Сука! – не столько крикнул, сколько простонал Пашка, борясь со рвотой и болью в ушибленных конечностях.

Наверху послышался торжествующий вой и торопливые шаги. Желтоглазая сволочь в дырку не угодила. Но сейчас этот урод, очевидно, бежал к лестнице, и фотограф понял, что преследователь не собирается от него отставать.

Пашка попробовал встать и с облегчением обнаружил, что может это сделать. Похоже, каким-то чудом он ничего себе не сломал. Все еще плохо соображая, он выбрал единственное понятное для себя направление – прямо.

Обратный путь сквозь окружающую котлован постройку оказался даже хуже пути к ней. Как назло, луну закрыли тучи, и стало совсем темно. И на этот раз Пашка не только множество раз запинался о торчащие блоки и частично залитый фундамент, но еще и слышал, как его преследует стонущий гнилозубый пожиратель крыс. Пашка бежал, запинался, падал, вскакивал, и, судя по звукам и всплескам воды, преследователю этот путь тоже давался нелегко.

Через какое-то время Пашка перестал слышать желтоглазого. Он позволил себе оглянуться. Ублюдок стоял вдали, провожая взглядом своего недавнего гостя. Затем он, запрокинув голову к небу, протяжно завыл, словно плача из-за сбежавшей добычи. Наконец развернулся и медленно побрел обратно к недострою.

Пашка осмотрелся, и выходило, что при любом раскладе он далеко от дороги, на которой лежит его брошенная сумка. Честно говоря, он вообще понятия не имел, где теперь находился. Темнота была кромешной. Пашка достал из кармана телефон, надеясь позвонить Сане, но смартфон, много раз утопленный в воде из-за падений, не включался.

– Гребаный день! Гребаный вечер! Гребаная ночь! – прошипел Пашка.

Он не знал, куда идти, понимая лишь то, что к стройке возвращаться нельзя. И потому просто пошел от нее подальше – снова в темноту. Злая память вновь и вновь оживляла в голове картинку спутавшейся бороды, покрытой крысиной кровью. Он помнил, как его хватали грязные пальцы с отросшими кривыми ногтями и мерзкими буграми суставов, деформированных артритом. Но хуже всего были отвратительные желтые глаза.

* * *

Ирина сразу поняла, что женщины у него не было очень давно. Слишком порывисто он себя вел, но при этом боязливо. Так картошку в мундире из золы достают: и хочется сделать это быстрее, и страшно обжечься.

И все-таки он был очень неплох, в меру груб и жаден, но не слишком. Когда он начал ласкать ее языком там, она с наслаждением застонала – не только от сиюминутного удовольствия, но и от осознания того, что Саша – вовсе не эгоистичный любовник, думающий лишь о своих ощущениях. Но позволить себе наслаждаться слишком долго она не могла. У нее была конкретная цель на эту ночь: сделать так, чтобы Саня думал только о ней, мечтал о ней, жаждал ее снова и снова. И поэтому, освободившись от его ласк, Ирина взяла инициативу на себя. Она вела себя так, будто Саня – мечта всей ее жизни, будто доставить ему удовольствие – единственная цель, ради которой она появилась на свет, и, чувствуя собственное возбуждение, Ирина с радостью подумала, что играет лишь отчасти. Ей и правда было хорошо с ним... Это было бы здорово – не просто уехать из Тихого, но с тем, с кем ей действительно хотелось быть рядом.

Ирина оказалась сверху, и Саня попытался ее остановить. Он что-то там бормотал о презервативах, что сейчас их достанет, только вспомнит, где они... И тут его слова перешли в протяжный стон. Ирина остановилась на мгновение, давая ему и себе прочувствовать все, а затем стала двигать бедрами. Сначала медленно, растягивая удовольствие, привыкая к нему, а затем все настойчивее. Схватила Санину руку и приставила к своей шее. К счастью, он понял намек и слегка придушил ее, чем вызвал у нее еще более громкий стон наслаждения. Сама Ирина провела ногтями по груди Саши – не слишком глубоко, чтобы боль не отвлекла от удовольствия, но достаточно, чтобы эти необычные ощущения заставили его сходить с ума.

Ирина была близка к оргазму, когда услышала грубый удар в стекло. Они замерли. Саня смотрел на нее непонимающе – то ли не услышал ничего, то ли не придал этому значения, но Ирина... Ирина почувствовала, как ее душит паника.

Удар!

Ирина вскочила и прижалась к стене, суетливо поправляя задранное платье. Он пошел к окну, на ходу пытаясь подтянуть и застегнуть брюки.

– Стой, нет! – крикнула Ирина, когда до нее дошло, что он собирается сделать.

Но поздно. Саня отодвинул занавеску. На стекле отчетливо виднелись отпечатки ладони.

– Что за... – Саня приблизился, чтобы рассмотреть следы внимательнее, когда новый удар сотряс стекло, обещая его выбить; на гладкой поверхности выступил новый бледный след.

– Это же... – У Сани бегали глаза, словно он пусть и совсем чуть-чуть, но понимал увиденное. Может, и правда понимал, может быть, видел в детстве что-то – все-таки его мать была к этому причастна.

Но вот Ирина-то прекрасно знала, что именно она видит. И оттого была в ужасе.

– Мне надо к маме! Это из-за меня они...

Несколько драгоценных секунд она потратила на то, чтобы найти свои трусики, прежде чем понять, какой, в сущности, глупостью она сейчас занимается. Если это... эти доберутся до нее, наличие нижнего белья ей никак не поможет. Ирина наплевала и на трусики, и на сумку, и даже на обувь, просто бросилась к выходу.

Она слышала, как Саня отчаянно кричит ей вслед. Он пытался нагнать ее, просил все объяснить, но Ирину подгоняли звуки ударов в окна. Каждое, мимо которого она пробегала, сотрясалось, и каждый раз все сильнее.

Ирина выскочила на улицу и бросилась с освещенной центральной улицы в темноту – туда, к дому матери. Не обращая внимания на боль в ногах, когда наступала на острые камни. Она слышала, точно слышала, как трещат оконные рамы домов, мимо которых бежала. Как стекла издают высокий жуткий скрип, будто по ним проводят когтями. И как они били в стекла, снова и снова, оставляя на них свои отпечатки.

Мерзостни – так называла их мать. Твари из Преисподней.

Глава пятая

Это не пойдет в статью. Просто пытаюсь... пытаюсь понять, что произошло. Собрать в целое ощущения и... воспоминания.

Ладони на стекле. Точно такие же, как в той комнате, открытой Пашкой. В ту ночь, когда он вскрыл замок и зашел в номер, отмеченный кривой спиралью, что-то ударило в стекло, оставив отпечаток. Отпечаток, который невозможно стереть тряпкой и самым сильным моющим средством. Потому что оставлен он не со стороны улицы и не со стороны комнаты. Он застыл внутри самого стекла и пропадал лишь сам, медленно растворяясь со временем.

Его оставило что-то «как бы» существующее здесь, и между тем существующее «безусловно», поскольку иначе оно не могло бы оставлять следов.

Я понятия не имею, что это, и вместе с этим... я что-то об этом знаю. Что-то в моей памяти отчаянно кричит, словно заноза в пальце, засевшая слишком глубоко: ее не подцепить, не вытащить, а она зудит, требуя сделать это быстрее.

Я видел это? Я уже это видел. Когда-то давно, в детстве... Отпечатки жутких ладоней на стекле, с кривыми тонкими пальцами и неестественными наростами. Я их видел, но не помню, когда именно и где.

Наступает утро, а я не могу уснуть. После того как Ирина сбежала, стекла в моем номере и в коридоре гостиницы перестали трястись и стонать так, будто что-то пытается их выдавить. Но следы остались... Медленно, очень медленно они становятся все прозрачнее, теряя контуры.

Но хуже всего... Хуже всего то, что некоторые из этих отпечатков выпуклые. Не просто визуальный след – можно провести пальцами по стеклу и почувствовать объем – жуткая лапа уже начинала вырываться из стекла, выдавливая его. Некоторые стекла деформированы настолько, что кажется – еще чуть-чуть, буквально полмгновения, отвратительный хозяин лапы вывалился бы из стекла, сбросил бы его, как змея старую кожу.

Я вижу первые лучи рассвета. Но они не несут ни облегчения, ни спокойствия.

Я должен... обязан вспомнить.

* * *

Когда Саня проснулся, ноутбук все так же лежал на коленях, но успел разрядиться. Значит, Саня проспал минимум часа два. Журналист встал, боязливо поглядывая на окна: отпечатки были едва заметны, но еще видны.

– Паш? – Саня хотел бы сказать, что в его голосе не было страха, но вот только это было не так. Его едва не трясло, и дело было не в утреннем холоде, который измывается над человеком, уснувшим в одежде, а в жутких следах на стеклах и в кошмарных объяснениях появления этих следов, которые его мозг выдавал одно за другим.

Тревога усилилась и скрутила желудок, когда он понял, что фотографа в номере все еще нет. Саня достал телефон и набрал Пашкин номер. Как и ночью, женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети.

– Блин, ну куда ты делся?

Саня потратил еще пару минут, пытаясь найти Пашу в других номерах гостиницы. Он исследовал все, кроме того, что помечен ломаной спиралью. Ну ладно, если уж предположил, что Пашка ночью случайно забрел не в свой номер, и раз уж искал его во всех остальных, будет глупо пропустить этот. Или глупо будет заглянуть в него?

Ночью Саня пытался догнать Ирину. Выбежал за ней, но она свернула на неосвещенную улицу. А там, несколько раз запнувшись и распластавшись в грязи, он окончательно потерял девушку из виду. В темноте крикнул ее пару раз, пока мужской очень злой голос не потребовал от него заткнуться – ночь на дворе. Пришлось вернуться в гостиницу, надеясь, что с Ириной все в порядке.

Теперь Саня стоял напротив двери, где сквозь краску проступал странный, виденный им еще в детстве символ, и вдруг вспомнил... Отчетливо вспомнил, когда он увидел его впервые.

– Это фто? – Саня тогда шепелявил. Не потому, что был настолько мал, просто за день до этого ему вырвали зуб, и он еще не привык к его отсутствию. Все время исследовал оставшуюся рану языком и научился смешно плеваться, не разжимая челюсть.

Зуб хоть и был молочным, но никак не желал выпадать сам, а под ним уже начал зреть коренной. И тогда родители отвели его в местную больницу. Медсестра, та самая старушка, что ругала отца за полевые работы в полдень, вызвалась удалить зуб – дело было нехитрое. Все прошло так быстро и легко, что, когда спустя годы, уже будучи подростком, Саня окажется у всамделишного стоматолога, он будет в шоке от того, что лечение зубов – это долго и болезненно.

– Фто это? – настойчивее повторил свой вопрос Саня. Потому что мама проигнорировала его, увлеченная своими мыслями. В последнее время она часто была такой – сидела с легкой улыбкой, задумчиво глядя в пространство. Ни на что не реагируя.

Сашка подобрался ближе и коснулся пальцами кулона, висевшего на цепочке. Он был в форме странной ломаной спирали и казался слишком большим и неудобным. Раньше его у мамы не было, он точно это помнил.

– Не трогай! – грубо сказала мать, отстранившись. Но затем продолжила мягче: – Это очень-очень могущественный знак, Саша, – и наш с папой большой секрет.

Она приложила палец к губам, а другой рукой спрятала кулон под футболку. Потом Саня часто замечал его у мамы. До самой смерти отца. Да, странно – когда папа умер, кулон тоже куда-то пропал.

Взрослый Саня сделал пару глубоких вдохов, прежде чем открыть дверь. Он насторожился, ожидая в любой момент услышать удар по стеклу или скрип одного из окон. Но дверь распахнулась, а в гостинице стояла та же тишина, что и раньше. И Пашки в номере не было.

Внезапный звук удара заставил Саню подскочить и не столько выругаться, сколько взвизгнуть ругательство. Но звук издало не стекло. Кто-то распахнул дверь. Все еще нервничая, Саня выглянул из коридора в холл и наконец облегченно выдохнул:

– Пашка, блин, ты где... Какого хрена?

Вторая часть вопроса вырвалась сама собой, когда Саня разглядел Пашку. Выглядел тот даже хуже, чем грязный и напуганный Саня, вернувшийся вчера после неудачной попытки догнать Ирину. Одежда Пашки была не только покрыта целыми комьями земли, но местами и порвана. Сам здоровяк выглядел запойным алкоголиком, поймавшим белочку. Глаза его лезли на лоб, он как будто понятия не имел, где находится и кто он вообще такой.

Он плюхнулся в кресло и обнял свою здоровенную сумку, словно от нее зависела жизнь. Глаза его уткнулись в пустое пространство, но было ясно, что смотрит он не туда, а в свою память. И то, что он там видит, пугает его настолько, что он никак не может от этого оторваться и вернуться из воспоминаний в реальный мир. Саню от вида испуганного Пашки и самого проняло.

– Паш, ты чего? Воды, может?

– Воды? – растерянно переспросил Паша. И наконец сфокусировал взгляд на собеседнике. – Воды, твою мать? Водку тащи, блин, я не знаю, спирт, такое вот что-нибудь, а воду знаешь куда себе засунь! Я ночью чуть не сдох. В смысле, реально. Реально, Саня! Меня убить пытались!

– Ладони на стеклах? – предположил удивленный Саня.

– Какие, на фиг, стекла, ты вовсе поехал? Я тебе говорю – меня, твою мать, чуть не грохнули!

Журналист, развернув кресло, поставил его напротив Пашкиного и начал слушать, как тот пытается объяснить произошедшее. Рассказ выходил как-то наискосок, если не наизнанку. Помимо прочего потому, что Пашка пытался дотошно вспомнить, какой именно из имеющегося у него алкоголя он пил в тот или иной момент. Бухло из сумки стало хронометром этой истории, и, как другой рассказчик сказал бы: «Это произошло без пятнадцати два», Пашка говорил: «На третьем глотке из второй банки пива» или «Сразу после открытия коньяка».

Выходило это где-то даже забавно, но всякий намек на улыбку у Сани исчез, когда он услышал, что произошло с его другом на Стройке. В том, что ночью Пашка попал именно туда, сомнений не оставалось. Здоровенный недострой в котловане – эдакую фиговину ни с чем не спутаешь. Но желтоглазый? В рассказах Пашки этот странный тип превращался едва ли не в чудовище, но Саня сам ночью столкнулся с чем-то, чего никак не мог объяснить. Он пытался, правда, но гребаные следы были внутри гребаных стекол. Внутри!

С желтоглазым же все обстояло иначе. Санин мозг испытал облегчение: вот, наконец, пусть и что-то жуткое, но то, что объяснить вполне возможно. Объяснить рационально и очень даже правдоподобно.

– Желтущие глазища, твою мать, как у демона какого-то или вампира, хрен знает... – все бубнил Пашка, крепче прижимая сумку к себе.

– Это из-за печени, – объяснил Саня; все складывалось. – Ты говоришь, он там крыс жрет, по-любому и пьет что попало. Скорее всего, так и оказался на Стройке – бухал, потерял работу, семью... А из-за алкоголя у него печень накрылась, это желтухой называется, Паш.

– Да ты не видел их, они реально нечеловеческие.

Саня достал телефон, где нагуглил фотографии людей с больной печенью. Глаза у них и правда выглядели страшно. Пашка недоверчиво взял телефон в руки, полистал, наконец посмотрел на Саню:

– Реально? Так бывает? Жесть какая.

Саня улыбнулся. Если удалось раскусить Пашкину загадку, может, чем черт не шутит, и со стеклами получится? Может, это какой-то розыгрыш? Может, Ирина с Генкой решили над ним подшутить, придумали, как напугать городского, и... и что? И начали за день до того, как Генка узнал о приезде Сани в Тихое? Первый-то след появился в номере, куда Пашка сунулся. Да и потом, для прикола Ирина уж очень на многое пошла с Саней. Нет, чушь, тупая версия...

Пашка вроде бы успокоился. Нет, история про нападение все равно звучала жутко: все-таки неизвестно, чего от этого больного можно было ожидать. Опять же, фотографу очень повезло, когда он упал в дыру, пролетел, считай, целый этаж и ничего себе не сломал. Но осознание того, что это не была встреча с чем-то необъяснимым, взбодрило Пашку, а странности так удобно улеглись в картинку «бездомного алкаша с гепатитом».

Саня решил, что на этом ночные приключения приятеля кончились, как тот продолжил:

– Ну и вот, плутаю я по этому фиг пойми болоту, что ли. Воды по колено. И тут вижу ее.

– Кого ее? – не понял Саня. – Ирину?!

– Да какую Ирину. Нет. Голую бабу.

Саня, который уже собирался вставать с кресла, замер.

Нет, если смотреть на вещи глобально, ситуация была волне типичной: очередная Пашкина история, где в конце концов какая-то девушка оказалась голой. Саня за время их знакомства слышал такое раз сто. Только вот в контексте именно этого нарратива обнаженка звучала, мягко говоря, странно. Как-то даже выпадающе.

Журналист присмотрелся к Пашке внимательнее. Нет, видимых повреждений на голове нет. Но взять, например, сотрясение – его же и не увидишь, верно?

– Да не поехал я крышей! – обиженно сказал Пашка, видимо заметив, как на него смотрит приятель. – Я серьезно. Иду, значит, хрен знает куда, главное, подальше от этой... как говоришь, Стройка?

Саня кивнул.

– Видимо, в темноте я не заметил, что постепенно вверх поднимаюсь, – под ногами наконец-то твердая земля началась. Вокруг деревья.

Саня прикинул: выходило, что Пашка в безлунную ночь выбрал единственное неверное направление. Стройка с трех сторон окружена поселком. Если идти от нее в любую из них – уткнешься в обрыв, поднимешься по нему и окажешься на дороге. Пашка же двинулся на север, где домов уже никаких не было, только лес.

– И вот прислонился я к дереву, отдышаться. Смотрю туда-сюда – ни домов, ни хрена. Подумывал уже там остаться до рассвета. И тут вижу: метрах в десяти от меня... тоже у дерева стоит... ну... девка... бледная такая. В темноте кажется, что у нее кожа чуть светится, и она... голая.

– Паш...

– Да знаю я, как это звучит! Но она реально там была! Стояла так, знаешь, вальяжно рукой облокотилась на дерево, будто только меня и ждала. Смотрит, улыбается и начинает подходить. А я в шоке полнейшем, просто застыл. Сейчас вот думаю, после того, что на руинах этих ваших пережил, наверное, побежал бы куда глаза глядят даже от голой девки. Но в тот момент мозг ушел в режим бесконечной перезагрузки, просто не верил в происходящее. А она подходит как ни в чем не бывало, ни слова мне не говорит, берет за руку и тащит куда-то. Ну я и пошел.

– За голой. Незнакомкой. Из. Леса?

– Я говорю, у меня мозги вообще не соображали!

Саня примирительно поднял руки:

– Ладно, и куда вы пошли?

– А вот в то самое место, где я сумку на дороге оставил, когда в этот вонючий котлован полез! Вот прям к сумке привела, прикинь, показывает на нее, улыбается такая довольная.

– И?

– И... – Пашка осекся. Нахмурился и как-то испытующе посмотрел на собеседника, будто собирался секрет доверить, но только не был еще уверен, стоит ли. – И... пока я сумку поднимал... оглядываюсь, а ее нет. Ушла куда-то.

Саня не знал, что сказать. В смысле, если это действительно не бред, вызванный серьезной травмой головы у Пашки, то это дополнительная работенка для его собственного мозга. Какое там рациональное объяснение происходящему? Жительница поселка решила погулять в лесу среди ночи... потому что любит гулять голой, а днем ее могут спалить соседи. Ну и увидела ошалевшего Пашку... Нет, ну вот как ни складывай этот кубик Рубика, он все равно в итоге превращается в какую-то дичь.

– Так, Паш, ладно, ты иди приляг лучше.

И, увидев злой взгляд фотографа, Саня поспешил добавить:

– Я это не к тому, что ты поплыл, просто ты, видимо, не спал всю ночь. А у меня дело есть на сегодня. Что бы там Михалыч с фээсбэшником ни говорили, надо, блин, выяснить, что в этой колонии произошло. Есть вариант – спросить об этом напрямую у Залепина.

* * *

Ирина проснулась от топота. Тот звучал не рядом, а сверху. Вместе с топотом оттуда же сверху доносилось ворчание.

– Кого там несет еще?

Мать Ирины направилась к двери. А затем послышался знакомый мужской голос:

– Вы извините... Ирина не тут?

– А ты кто? Ромео ее очередной?

– Я... Слушайте, в общем, ваша дочь оставила тут у меня... Дома ее нет, соседи сказали, что она может быть у вас...

– Давай сюда и катись!

Дверь захлопнулась. А спустя мгновение открылся деревянный люк, ведущий в подвал. Ирина ожидала, что ее зальет светом, но наверху царил полумрак.

Мать кинула Ирине сумку:

– На вот, любовничек твой принес. Лицо у него знакомое, видела вроде бы...

Ирина поймала сумку и услышала, что мать уходит с кухни, где находился люк.

Это снова была та самая мать. Не вчерашняя испуганная полусумасшедшая ведьма, которая бормочет себе под нос какой-то мистический бред. Нет, это была ворчливая гадина, которой невозможно угодить. Которая по умолчанию считает тебя ничтожеством, которая откровенно, не стесняясь, жалеет, что родила тебя. Да, вот такую мать Ирина и помнила всю свою жизнь.

– Выйти-то уже можно?

– Уже можно! К концу ночи уже лезть перестали, не больно ты им нужна.

Ирина вылезла на кухню и закрыла за собой люк. Огляделась. Ноги были в грязи и ссадинах. Болело плечо: мать вчера с ней не церемонилась.

Когда ночью испуганная Ирина забарабанила в дверь, умоляя пустить ее и помочь, Валентина уже знала, что происходит. В ее доме от занавешенных окон не доносились звуки ударов, но был слышен высокий тонкий скрип. Кто-то водил по стеклу когтями. И прежде чем дочь успела что-то объяснить, мать грубо затолкнула ее в подвал – так, что Ирина не удержалась и упала.

– Сиди там и не высовывайся! – крикнула Валентина.

Ирина попыталась вылезти, но люк то ли чем-то придавили, то ли закрыли на замок.

– Ты охренела? Вытащи меня отсюда!

Не услышав ответа, Ирина заверещала громче:

– Открой!

Мать, по всей видимости, громко топнула ногой по полу:

– Заткнись! Там окон нет! Может, повезет, может, и отстанут!

Повезло. В подвале было темно и жутко, пахло сыростью, ползали насекомые, но мать была права: скоро скрипы стали стихать. Так Ирина дожила до утра.

Она проинспектировала сумку – надо же, джентльмен даже трусики в нее положил. Среди прочего внутри лежала записка с номером телефона, просьбой позвонить и подписью – Саша. Ирина улыбнулась, она боялась, что ночь была безнадежно испорчена, но выходило, что шансы все еще есть.

Валентина как раз вернулась на кухню:

– Чего стоишь лыбишься, проститутка драная? Шалава х...

В этот момент мать Ирины осеклась, потому что получила такую пощечину, что едва удержалась на ногах.

– Не смей, слышишь? – зашипела Ирина, выставив указательный палец перед глазами матери. Этим жестом она хотела напомнить, что рука – вот она, все еще близко от лица и за первой пощечиной легко может последовать и вторая. Все таким же холодным тоном Ирина продолжила: – Спасибо, что спасла Маришку. И меня. Но еще раз ты назовешь меня так – и я тебе эти слова обратно в глотку затолкаю.

Мать зло глянула на нее, открыла рот, но Ирина не унималась:

– Очень хорошо подумай, прежде чем что-то сказать. Тебя от собственного лицемерия не тошнит? А? И не ты ли трахалась с главой поселка на этой самой постели, пока отец на грузовике в рейсы уходил?

– Заткнись! – взъелась мать. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Твой любимый папочка мне из этих рейсов такие болячки привозил, что я потом годами по гинекологиям бегала, лечилась!

Ирина снова замахнулась, но бить передумала:

– Мне без разницы, что он там привозил, как проводил ночи в поездках. Ему хотя бы хватало ума делать это подальше от дома.

Злость в глазах матери потухла. Ирина даже удивилась – возможно, впервые в жизни она увидела, что мать испытывает что-то похожее на чувство вины.

– Мамочка?!

Это послышалось из комнаты. Ирина бросилась туда. Маришка неуверенно озиралась.

– Мы у бабушки? – удивилась девочка. – Когда мы пришли к бабушке?

На лбу ребенка остался только маленький, едва заметный шрам.

* * *

– Плохая, очень плохая идея!

Пашка сгорбившись сидел на заднем сиденье «жигулей» Степана Петровича и ругал Сашкин план. То, что машину трясло на ухабах, из-за чего фотограф постоянно впечатывался затылком в потолок, только прибавляло ему злости.

Саня ехал за рулем, пытался справиться с тугой педалью газа и механической коробкой передач. С последней у него были особенно сложные отношения. Он ездил на механике, только когда сдавал на права, и, честно говоря, сдал не то чтобы совсем уж без взятки.

Об этом он, конечно, не стал сообщать Петровичу, наоборот, приукрасил свой стаж и опыт. Мужик весьма неохотно согласился сдать свою машину в аренду. Убедила его только сумма с совершенно неприличным количеством знаков, и Саня уже слышал, как за эти расходы на него орет Михалыч.

– Хреновая идея. Тупая... Вонючая даже, что ли. – У Пашки начали заканчиваться эпитеты для описания того, что собирался сделать Саня, и тогда журналист решился встрять в этот монолог:

– Могу вернуться, оставить тебя в гостинице, выспишься пока. Раз уж тебе план не нравится.

Пашка отрицательно замотал головой, насколько позволяло пространство:

– Понимаешь, Сань. Ты придумал настолько эпичную дурость, что отпускать тебя на нее одного нельзя категорически.

Дорога из Тихого, ведущая к городу, была узкой и далеко не сразу асфальтированной. Километров сорок парни ехали по хляби, оставшейся после дождя, пока не оказались на том, что хотя бы с натяжкой можно было назвать дорожным покрытием. Оставшиеся полтора часа прошли в молчании, поскольку Паша все-таки умудрился заснуть.

А Саня вел внутреннюю борьбу. В одном углу ринга был Саня Разумный. Он настаивал, что из Тихого выезжать не стоило, но, раз уж такое случилось, надо гнать прямиком в аэропорт. Там надо садиться на первый же самолет до Москвы. Тот фээсбэшник в выцветшей рубашке, может, и позвонит ему, чтобы сказать пару ласковых, может, даже пришлет кого домой или в редакцию. Но только вот Саня понимает в смерти Богданова не больше их, так что, скорее всего, в итоге он легко отделается. И сможет забыть про Тихое как про страшный сон. Забыть, как уже забывал...

Но в другом углу ринга находился Саня, который, по всей видимости, был Конченым Психопатом. И он стоял на том, что дело это бросать нельзя. Тут что-то кроется... Что-то большее, чем просто передел власти в УФСИН. Он вскрыл нечто, коснулся какой-то тайны, которая перевернет вообще все. Этот Саня помнил, что ради чего-то подобного он когда-то и поступал на журфак. Это его личный уотергейт, мать его, собственный кью-анон, только без бредней и фантазий.

И вот этот Конченый Саня был как-то позлее и поактивнее. Несмотря на все попытки Сани Разумного, он разматывал его в пух и прах, зажимал в углу и в конце концов прикончил. И потому, стиснув зубы, Саня давил на неподдающуюся педаль газа и таскал туда-сюда рычаг коробки передач, обещавшей, судя по звукам, в любую секунду просто взорваться к чертям собачьим.

В Черметске, самом крупном городе района, они оказались аккурат в обед. Часом раньше или позже – и места на дорогах было бы вдвое больше. Но у привыкшего к московским пробкам Сани местные заторы вызывали только усмешку.

Черметск выглядел вполне ничего. Благодаря нескольким крупным заводам и множеству мелких предприятий город не бедствовал. Парки и новостройки радовали глаз... пока ты не открывал окно, чтобы вдохнуть местный, пропитанный выхлопами с производств воздух. И это весной. Что будет в душное лето, даже подумать страшно.

– Приехали? – Проспавшись, Пашка явно подобрел.

– Почти, – ответил Саня, сверяясь с навигатором.

Когда до конца поездки осталось три минуты, остановились на светофоре. Рядом тормознул новехонький автобус с надписью «Туры в Москву». Саня с Пашкой переглянулись и улыбнулись: яснее ясного, оба думали об одном и том же. Иногда Вселенная очень конкретна в своих намеках. Но разве хоть что-то способно победить человеческую глупость?

* * *

Сплошная, блин, везуха. Просто одна удача за другой.

Сначала Залепины сбежали, и его отправили в группу поиска. Не прошло и недели – шеф себе пулю в башку пустил. Вячеслав, один из заместителей, пропал неизвестно где. Сейчас не колония, а проходной двор, каких только козлов сверху не понаехало. Все время задают вопросы, все изучают, скоро уже в задницы с фонариками полезут, честное слово.

Генка по дурости еще и признался, что в детстве был знаком с приехавшим журналистом. Ну как по дурости – испугался он. Фээсбэшник этот плюгавый даже не посмотрел на него во время допроса ни разу, все в бумажках что-то изучал. Только вот от этого становилось как-то еще страшнее. Будто он, Генка, для этого невзрачного мужичка – пустое место. И не стоит даже тех малых усилий, которые нужны, чтобы в его сторону взгляд направить. Будто с ним, с Генкой, можно вообще что угодно делать – так он мал, незначителен и ничтожен. И оттого на допросе охранник говорил и говорил, вообще все рассказал, даже как в первом классе описался на физкультуре. Хрен его знает зачем, понесло просто – и все тут.

Генка пнул камень. Не от злости даже, а так, проверить, получится ли. Если бы вместо того, чтобы улететь вдаль, камень бумерангом, в нарушение всех законов физики, вернулся и вмазал по лбу, охранник бы даже не удивился. Везуха же сплошная у него, а не жизнь.

– Вадим, сигаретку не дашь? – обратился Генка к водителю; тот в ожидании остальных пинал колеса да убирал особо наглые куски грязи с бампера грузовика.

– Ты чо, Ген, я уж два месяца как ни-ни. Жена вторым хочет беременеть.

Ну вот. Что и требовалось доказать. Дольче, сука, вита.

Генка огляделся. Комплекс зданий областного психиатрического диспансера, или попросту психушки, во дворе которой они находились, выглядел даже более зловещим, чем колония в Тихом. Последнюю хотя бы при совке возвели, а психушка выглядела так, словно была построена еще в те времена, когда человек, считающий себя Иваном Грозным, мог и правда оказаться Иваном Грозным, а не стать местным пациентом.

Облупившийся кирпич накрыли целые поля ржавого мха, а у некоторых зданий вовсе провалилась крыша. Конкретно этот охраняемый блок щеголял относительно новыми стальными дверьми и решетками на окнах, но в остальном выглядел не лучше соседних зданий. Ощущение заброшенности было настолько масштабным, что даже сыграло на струнах души Генки какую-то приятную нотку ностальгии: вроде как и не уезжал никуда из родного Тихого.

А ведь обычно подобные короткие командировки в город охране нравились. Когда надо было зэков куда-то или откуда-то этапировать. Можно было выехать пораньше и в какой-нибудь магазин заглянуть или фастфудом вкусным перекусить – в Тихом-то бургерных ровно на одну меньше, чем одна.

Но вот именно в психушку ездить никому не улыбалось. Так что добровольцев опять назначали. Генка даже дослушивать список не стал, сразу уныло побрел в сторону гаража.

Ден с Костяном ушли в здание, забирать «посылку», как они это называли. А Генка остался с водилой.

– Это чего, Петрович, что ли? – спросил Вадим. Он озадаченно смотрел в сторону ворот: там и правда припарковалась старенькая «шестерка».

– Да ты гонишь, – отмахнулся Генка, – просто тачка похожая.

– Сам ты «похожий»! – возмутился водила. – Она и есть!

Генка присмотрелся. И открыл рот. В их сторону шел Саня со своим здоровым дружком фотографом.

– Ничего себе, – сказал Гена, еще не особо понимая, что происходит. – А я как раз вечером к тебе собирался заглянуть!

– А вы тут откуда? – удивился Саня.

Генка рассмеялся:

– Мы тут откуда? Это ты тут чего делаешь?

Саня пожал плечами и спросил:

– Вы его забираете как раз, да?

И тут до Генки дошло. Он посмотрел на Саню, на здание больницы и снова на Саню. Выругался. Наконец собрался с мыслями:

– Так, Саня... Слушай. Пойми правильно... Вали на хрен отсюда. Вот прям сейчас разворачивайся и вали.

– Ген...

– Не-не-не, вообще ничего слушать не хочу! Вечером загляну к вам с коньячком, расскажешь под него, какая я сволочь, что прогнал тебя. А сейчас идите отсюда, я серьезно...

И в этот-то момент Генке снова не свезло. Дверь лязгнула, а затем со скрипом открылась. Как-то по-киношному медленно. Из нее, ведомый двумя охранниками, вышел старший Залепин. После произошедшего в Коттедже Андрея отправили именно сюда: он вообще не вывозил. Слюни пускал, бросался на всех как бешеный. Черт его знает, чем его в психушке накачали, но если сейчас он и не выглядел нормально, то хотя бы послушно шел своим ходом.

Генку это расслабило, и он даже на мгновение забыл про журналиста. А зря.

– Андрей, мы журналисты, издание «Сейчас!». Хочу спросить про вашего брата Василия!

Здоровяк-фотограф давай все щелкать – то присядет, то отскочит для общего плана. А Саня, зараза такой, попер к Залепину, как будто так и надо. Ден с Костяном замерли, остановив заключенного. Ошалело смотрели то на журналиста, то на Генку. Охранник знал, что первая реакция его коллег – это подлететь к надоедливому журналюге и хорошенько приложить его четкой двоечкой. Чтобы прилег отдохнуть и не доставал. Только журналист вел себя нагло, будто у него на присутствие здесь имелись все права и разрешения. А тогда бить его, конечно, нельзя: человек с нужной бумагой – считай бог.

Единственным, кому на журналиста было плевать, оставался сам Залепин. Этот и бровью не повел. Затуманенные его глаза выглядели так, словно это только кажется, что Андрей Залепин здесь. А на самом деле он далеко-далеко, в таких далях, куда лучше и не забираться вовсе.

Генка понял, что он, похоже, единственный, кто точно или по крайней мере почти точно знает, что журналисты тут безо всякого спросу и разрешения сверху. А значит, и действовать ему. Он схватил Саню за плечо и потащил его подальше от Залепина. А парням кивнул, чтобы вели зэка к машине.

Саня не то чтобы сопротивлялся, но продолжил звать Андрея, а еще – дрищ дрищом с виду, но, несмотря на все усилия Генки, далеко никак не оттаскивался. Изворачивался, зараза, делал вид, что отходит, а сам – шмыг в сторону и два шага вперед, пока его опять за одежду не схватишь. Учат их там, что ли, на журналистских этих факультетах, как себя вести в таких ситуациях?

Генка уже смирился, что придется применять силу по-серьезному, несмотря на фотографа, который и сам мог неслабо так за Саньку вступиться, да еще и кадров, сволочь, наделает, как он, Генка, охранник колонии номер шестьсот тринадцать, журналиста за шкирку хватает. Но тут Вселенная решила напомнить Гене о своем к нему отношении.

Саня в очередной раз ловко вынырнул из его захвата и крикнул:

– Что вам брат рассказал? Что они сделали с Васей в подвале?

И тут Гена услышал мат. Ругались Ден с Костяном.

Он как раз разворачивался, чтобы посмотреть, что у них там стряслось, когда увидел, как на него мчатся сто двадцать килограммов старшего Залепина. Оказалось, что тот внезапно выключил режим зомби, вырвался от пацанов и побежал к журналисту. Ни Генка, ни Саня среагировать не успели. Первого Андрей Залепин задел только плечом, отчего Генка отлетел на метр в сторону, но на ногах удержался. А вот Саню бычара повалил и всей своей немаленькой массой приземлился на него. Послышался какой-то совершенно нездоровый хруст и глухой вскрик журналиста.

Зачем Андрей это сделал, оставалось загадкой. Если он хотел убить назойливого журналюгу, то руки у него все равно были за спиной. Мог бы попытаться бить его лбом, это тоже штука опасная: попади один раз в нос как следует, тот сломается и кость войдет прямиком в мозг – мгновенная смерть. Но Залепин и этого не делал. Упав на Саню, он успокоился и обмяк. И когда его наконец оттащили – тут даже фотограф подключился, – вел он себя снова тише воды. Вернулся в свои далекие дали.

– Блин, Саня, ты как? – спросил Генка, помогая тому встать.

Остальные охранники посмотрели на сослуживца неодобрительно – любой из них был бы только рад, если бы журналюгу придавило насмерть. Поэтому Генка продолжил, чтобы парни не думали, что он переметнулся:

– Ты идиот или во сколько? Я же сказал, уезжай отсюда!

– Понял я, понял, – ответил Саня. Был он совершенно бледный, от былой бодрости не осталось и следа.

Генка сказал тише, чтобы остальные не слышали:

– Тебе бы прилечь. И желательно на больничную койку.

– Да в порядке я, – отмахнулся Сашка, но, когда попытался выпрямиться и вдохнуть полной грудью, скривился. Нет, как минимум ушиб ребра у него точно имеется.

– Пацаны, ходу! – крикнул Вадим.

Генка кивнул и направился к машине. Почувствовал, что его хватают за локоть. Оказалось, это Саня. Все еще кривясь от боли, он сказал:

– Ты вечером зайти обещал.

Генка посмотрел на него удивленно. Пожал плечами.

– Посмотрим, – ответил он. Уже как-то и не хотелось.

* * *

В обратную дорогу за руль пришлось сесть Пашке. Саня еле стянул верхнюю одежду и теперь на ходу осматривал себя. Слева на ребрах расплылось желтеющее пятно. По всему выходило, что оно превратится в огромный синяк. В голове снова и снова крутились слова Залепина.

– Какой такой пацан? – возмущался Пашка. – В смысле, поменяли его? Типа подменили человека или что?

Саня пожал плечами, и тело тут же ответило болью.

– Тоже не понимаю. «Они хотели им Ваську отдать! Ваську на пацана поменяли!» – вот что он прошептал. Дважды успел повторить, прежде чем вы его от меня оттащили.

– Фигня какая-то, – подытожил фотограф. – Ты видел его? Накачали его по самое здрасьте-приехали, он вообще вряд ли хоть что-то соображал. И в словах его смысла не больше, чем в марафонах желаний.

– Только вот, Паш, все происходящее тоже бред. В смысле, дай мне хоть одно внятное объяснение: на кой бы Богданову стреляться? Ну чего он так испугался? Что мы его на взятках поймаем? Что вскроем кучу нарушений в колонии? Да не стал бы он из-за такого свои мозги по стене разбрасывать. Нет, тут что-то... что-то прям настолько стремное, что нам даже в голову прийти не может. А если так – любая чушь может оказаться не совсем чушью.

– Твою ж, философ ты пришибленный, – огрызнулся Пашка. – Ну как это понять – в подвале Ваську поменяли на пацана? Типа Васька стал пацаном, а пацан Васькой? Типа как в «Без лица»?

– Ну не, я не думаю, что вот буквально их поменяли. Но, может... – Саня пытался придумать, что мог означать этот обмен, но сдался. – Да черт его знает.

На подъезде к Тихому их уже ждали. Не прятались, да и зачем. Полицейский бобик, единственная машина полиции в Тихом, стоял прямо посреди дороги. Оттуда вышли трое мужчин в форме и человек в выцветшей рубашке. И хотя был Иван Иваныч на голову ниже окружающих и в целом смотрелся невзрачно, именно он внушал страх.

Бить журналистов начали почти сразу, как они вышли из машины. Фээсбэшник наблюдал, как полицейские методично вколачивают в журналиста и фотографа новые синяки и ушибы. Ни он, ни трое ребят в форме не произнесли при этом ни слова.

* * *

Ирина поймала дежавю. Или оно ее, тут как посмотреть.

Сколько раз она сидела вот так, в комнате напротив зеркала? В своей квартире... Хотя квартирой это, конечно, назвать нельзя – четвертая часть барака, как и у большинства жителей поселка. Только вот ее четвертушка получше многих. Все-таки чисто, кровати новые, не старинные диваны, насквозь провонявшие за три-четыре поколения писавших на них детишек. На стенах – красивые виниловые обои, на полу – ламинат, а не грязная фанера под пыльным ковром с прожженными дырами. Телевизор у нее висел с плоским экраном – не у всех в Тихом такой есть. У них с Маришкой имелся ноутбук, на кухне – микроволновка. В общем, по меркам поселка, жила она неплохо. Но стены давили на Ирину так, будто были проржавевшими прутьями клетки, ей было душно и тошно от осознания, что, как и большинство местных, ее может ждать незавидная участь: родиться, прожить и умереть здесь. Отчего-то последнее страшило больше всего. Умирать в Тихом не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Снова она сидела и готовилась идти к мужчине. Сколько раз уже это было? Сотни?

Мужчины, с их глупой похотью, были одним из немногих способов сделать жизнь в Тихом сносной. Один привез обои, другой пришел поклеить, третий откуда-то притащил и уложил пол. За такое она с ними не спала – деньги были нужнее. Но все ее мужчины чувствовали – той жалкой пары тысяч, что они предлагают ей за близость, никогда не хватит, чтобы по-настоящему рассчитаться с ней. И такое происходило даже с матерыми любителями любви за деньги. С теми же дальнобоями, которые за свой век переспали с кучей придорожных проституток и, уж конечно, никогда не думали ни о каких обязательствах перед ними. Но с Ириной для них все становилось по-другому. Они словно чувствовали, что должны хоть как-то и чем-то возместить ей, будто знали, что забирают у нее нечто, за что деньгами не расплатиться. И потому тащили ей всякое, помогали, выручали.

Все было, как сотни вечеров до этого. Легкими привычными движениями она подводила глаза. Как-то одна знакомая сказала Ирине, чтобы та открыла кабинет визажиста в Тихом. А что? Краситься она умеет как никто, это правда. Другие женщины в поселке вообще не понимают, что делают. Ни глаза толком подчеркнуть, ни губы красиво выделить. Наштукатурят себя так, что косметика с них чуть не сыпется, вот и весь марафет. Иные и вовсе не красились никогда.

Так что да, идея такого кабинета была недурной. В праздники можно было хорошие деньги делать. Только вот ни одна тетка к Ирине не пойдет. Тетки Тихого Ирину ненавидели от и до, и все подряд, за парой редких исключений. Ну и фиг с ними. С их мужиков она все равно в итоге больше имеет.

Сотня таких вечеров перед зеркалом сплелись в один и вызвали это странное ощущение. Дежавю. Разница была только в том, что обычно Маришка не сидела тихой мышью, бесцельно уставившись в пространство. Обычно она смотрела телик, играла на компьютере или вилась ласковой змейкой, упрашивая маму остаться и не уходить никуда на ночь глядя.

Но не сегодня.

– Мариш, ты как себя чувствуешь? – спросила Ирина.

Девочка нехотя отвернулась от стены и посмотрела на маму. Пожала плечами. И снова вернулась к бесцельному просмотру пустоты. Ирине стало не по себе. Дочь выздоровела – это точно, голова зажила, остался лишь едва заметный шрам. Но это физически.

– Мариш?

– Все хорошо, мам, правда. – Девочка улыбнулась.

И Ирина успокоилась. Это ее Маришка, та же, что и была всегда. Она не изменилась. Просто еще не до конца восстановилась после травмы – вот и все.

Ирина включила на телефоне въедливую песню, которую часто слушала дочка. Какая-то певичка, которая будет популярна еще пару месяцев, прежде чем даже вспомнить о ней будет считаться чем-то позорным. Маришке, впрочем, песня пока нравилась. Она снова улыбнулась и начала пританцовывать прямо на кровати. Так что Ирина окончательно расслабилась.

Песня повторялась раз пятый, когда в дверь постучали. Ирина напряглась: в последний раз, когда к ней кто-то решил заявиться под вечер, ей пришлось спасать дочь с помощью крови. И это были последние капли, что остались у матери, – та и их бы отказалась использовать, вот только дело было в любимой внучке. Какой бы стервой мать ни была для самой Ирины, Маришку она обожала.

Стук повторился. Негромкий, даже какой-то неуверенный.

– Мам, – дочка показала на дверь, – мне открыть?

Ирина вздохнула:

– Я сама.

На крыльце стояли двое: сосед из дома напротив и его жена. Первый выглядел взволнованным, вторая зыркала со злобой, которую и не пыталась скрыть. Наслушалась сплетен про Ирину и превентивно ее ненавидит.

– Ирин, мы хотели узнать – как дочка?

– Все в порядке, спасибо.

Сосед открыл рот. Он какого угодно ответа ожидал, только не этого.

– Что значит «в порядке»? – не понял он.

– В прямом. Жива, здорова. И спасибо, что помог донести. – Ирина не удержалась и, произнося это, коснулась его груди. Увидела, как ощетинилась его жена, та даже рот уже открыла, но касание Ирины было коротким, всего на мгновение дольше обычной вежливости. Да и не за пах Ирина его схватила, в конце концов. Так что выходило, что предъявлять ей не за что, а начинать скандал на пустом месте соседке тоже не улыбалось. Видела она, как Ирина кочергой может отделать. Так что нехотя, но рот закрылся. Но это у жены, а вот мужик так и стоял, хлопая глазами.

– Да как так... Там рана такая была...

Ирина поняла, что ее начинают подозревать в сумасшествии. И есть только один способ доказать, что все хорошо.

– Мариш, подойди на секунду!

Девочка подбежала, удивленно уставившись на соседей.

– Здрасьте, – сказала она.

– Привет, – ответил сосед, не веря своим глазам. – Как же так? У нее же...

Ирина отправила дочь обратно в дом.

– Да мне тоже в сумерках показалось, что все серьезно, – сказала она. – Крови много было, а на деле – ничего страшного. Считай, царапина.

– Да какая царапина, Ирин, там...

– Ну ты же видел, нормально все с девчонкой, – вмешалась жена. – Пойдем уже!

Закрывая дверь, Ирина слышала, как соседка шипит на мужа. Слов было не разобрать, но и так понятно: не нравилась ей эта заинтересованность жизнью Ирины и ее дочери, а теперь, когда она увидела, что девочка в порядке, ей эти волнения мужа кажутся еще более подозрительными.

Ирина пошла обратно в зал. Проходя мимо кухни, увидела там дочь и обрадовалась, что та наконец-то проголодалась, – с тех пор как девочка очнулась, она ничего не ела.

Ирина села напротив зеркала и продолжила делать макияж. Томные смоки-айс – ее коронное оружие, Сане очень сегодня повезет. Ох и поплывет он, когда она вот такими глазами на него посмотрит. Как она умеет – нетерпеливо и одновременно смущенно. Когда взгляд словно говорит: «Я никогда и ни с кем такого не делала, но с тобой я на все согласна. На. Все».

Ирина закончила, придирчиво осмотрела свое отражение и тут заметила, что Маришки в комнате все еще нет. Звуков с кухни тоже не было слышно. Сквозь запах открытой косметики потянуло бензином. На Ирину накатила волна ужаса... Этот запах... Да, она его уже чувствовала, и просто так его в доме не должно быть. Она бросилась на кухню и застала там дочку. Та стояла напротив окна и тянула перед собой руку.

В жаркий летний день, когда они покупали мороженое у уличной торговки, Маришка так же жадно тянулась, пока надменная продавщица, еще одна «фанатка» Ирины, держала холодный стаканчик в руке – дожидалась, когда получит деньги.

Девочка и сейчас тянулась, как к любимому лакомству, обеими руками, даже на цыпочки встала. От окна ее отделяла кухонная столешница, и оттого руки девочки еще не касались... Сначала Ирина решила, что глаза ее обманывают. Окно странно изогнулось, как плохая работа стеклодува. И этот стеклянный отросток тянулся к девочке. Ирина завизжала, когда поняла, что отросток этот – точь-в-точь когтистая лапа. Она медленно, будто преодолевая какую-то преграду, вырастала из окна и с каждым мгновением обретала цвет и плоть. Это переставало быть стеклянным, становилось более настоящим. Химозный запах был просто невыносим.

– Марина! – крикнула Ирина, надеясь, что дочка кинется к ней, но та ее не слышала.

По окну пошли трещины: лабиринтом расползались от места деформации и становились все крупнее. Ирина отчетливо поняла, что в тот самый момент, когда пальцы Марины коснутся когтистой лапы, все будет кончено. Стекло, которое каким-то непонятным образом сдерживает и саму лапу, и ее хозяина, начнет рассыпаться, и в этот-то момент оно вылезет из своей преисподней прямо на кухню.

Запах стал таким едким, что у Ирины заслезились глаза, и потому, бросившись к дочери, она едва видела, что происходит. Ей удалось схватить дочку в последний момент, когда та почти дотронулась до стеклянной лапы, которая уже вовсе не казалась стеклянной. Сквозь пелену накативших слез Ирина разглядела отвратительную бледную кожу, покрытую язвами и струпьями. И что-то копошилось под этой кожей, будто тысячи паразитов ползали там, внутри, в поисках места получше и поудобнее и никак не могли успокоиться.

– Нет! – Маришка не кричала даже, она рычала, брызгая слюной, и отчаянно тянулась обратно к окну.

Ирину поразила сила, с которой девочка сопротивлялась, но мать, прижав ребенка к себе, пыталась отползти. Ей надо оказаться как можно дальше от окна. И в этот момент она почувствовала острую боль в шее. Ей подумалось, что жуткая лапа все же вырвалась и впилась в нее своими когтями, разрывая ткани мышц, погружаясь глубже в плоть, заставляя нервы отчаянно кричать о боли...

Инстинктивно, не глядя, Ирина схватила лапу и с удивлением почувствовала под пальцами волосяной покров. За него-то ей и удалось отшвырнуть чудовище от себя. Только услышав истошный крик дочери, Ирина заметила, что держит ее за затылок и тянет от себя прочь, в то время как другой рукой обнимает ее тело и не дает отодвинуться.

– А-а-а! – визжала Марина не своим голосом.

В панике Ирина отпустила ее, схватилась за шею и ощутила, как пальцы мокнут от крови. От той же крови, что стекала по губам и подбородку дочери.

– Марин, ты... ты чего? – Ирина никак не могла поверить, прощупывая рану. Кожа под пальцами слегка отгибалась – укус был очень глубоким.

Стекло издало жалобный треск, но на нем уже не было выдавленной, деформированной части. На глазах оно становилось более гладким, и часть трещин заросли обратно, оставив лишь легкую паутинку неглубоких царапин. Остался и след от лапы, но только след. И отвратительный запах почти исчез.

– Мама? – Маришка в панике смотрела на Ирину. – У тебя кровь, мам, что случилось?

Девочка выглядела нормально, словно очнулась от странного наваждения, в котором была еще несколько секунд назад. Но когда она потянулась к Ирине, та инстинктивно дернулась, пытаясь отползти подальше.

Глава шестая

Отдел полиции Тихого – не здание даже, а часть первого этажа в администрации поселка. Со своим входом, конечно, и гербовой табличкой, но всего в четыре комнаты, не считая туалета. Не отделение в привычном смысле, а так, опорный пункт. Трое полицейских, которые встретили нас на подъезде к Тихому, – это буквально вся гвардия охраны правопорядка в поселке. Да и их давно закрыли бы: в случае чего проще присылать людей из города. Ну, может, одного участкового поселили, и все дела. Только по каким-то там правилам в населенном пункте, рядом с которым располагается колония, обязательно должна быть полиция – вот и весь секрет существования этого места.

Помню тот день, когда сидел здесь... День, после которого наша семья... была разрушена.

Не подумайте неправильно, в полиции я оказался не потому, что в чем-то был виноват: я не был ни хулиганом, ни идиотом. Мой отец здесь работал. Перевели его аж из Екатеринбурга за что-то такое, за что в наше время непременно бы посадили. Он никогда не рассказывал, а я не стал копать, даже когда уже имел возможность. Он давно мертв; важно ли, какого черта он натворил, что оказался в Тихом?

Помню, что, несмотря на екатеринбургский косяк, двое новых коллег уважали отца. Что бы он там ни сделал, до этого момента он был хорошим полицейским. Тот косяк похоронил его в глазах общества и начальства, но не равных ему сослуживцев. Для них один его залет не перечеркнул всех пойманных им преступников, всех тех случаев, когда он лез под пули бандитов или рисковал налететь на ножи алкоголиков.

Так вот тот день. Мы должны были поехать в город, отец сидел, закинув ноги на стол, читал какую-то книжку. Он любил детективы, может, поэтому когда-то и пошел служить в полицию. Только в тот день чтение у него не шло. Он все время отвлекался, прохаживался по комнате, закуривал... Курить он бросил давно, а за день до того вдруг начал опять. И как начал! Еще до обеда на четверть заполнил бычками стоящую на столе литровую банку.

Помню, мы ждали его напарников, которые на единственной машине – том самом УАЗе, что встретит меня годы спустя, – уехали на какой-то вызов.

– Сейчас вернутся, и поедем, – сказал отец. Будто бы больше себя успокаивал, чем меня.

Его коллеги и правда что-то задерживались. Мне стало скучно, и я пошел побродить по участку. Смотреть было особо нечего. Одна комната с тремя столами и телефонами – кабинет. Еще один должен был быть для начальника, но сидеть там было вроде как некому. Помещение архива со стеллажами, забитыми бумагами. Ну и отдельная комнатка – с железной дверью, запирающейся снаружи, – камера. Тут чаще всего просыпались забулдыги, напившиеся настолько, что уснули где-нибудь на лавке напротив администрации. Везти их домой – велика честь, проспится в камере да сам дойдет.

Камера была пустой, и я зашел внутрь, пытаясь представить, каково это – оказаться здесь по-настоящему. Когда за спиной закрывается тяжелая дверь и падает металлический засов. Услышать удаляющиеся шаги, осознать, что, пока чужая воля не решит выпустить тебя, вот эти четыре стены, дырка в полу вместо туалета и железная кровать без матраса – это все, что у тебя есть.

Стало холодно. И холод этот шел изнутри, откуда-то из области желудка. Оттуда же выползал страх. Словно где-то в нас есть черная дыра, ведущая в ужасное темное измерение, и только наш разум не дает из этой дыры ничему выползти. Но когда мы расслабляемся, оно лезет наружу, через нас – в мир.

В этот момент дверь оглушительно хлопнула. Я запаниковал, думал, что меня заперли, но оказалось, что дверь в камеру все еще открыта. Зато я услышал шаги – оказалось, хлопнула наружная дверь, сообщая о возвращении других полицейских.

– Етить твою мать, Кузнецов, видел бы ты, что там! – закричал отец Генки.

Скорее всего, уже тогда холестериновые бляшки забивали его сосуды, о чем он не догадывался. Примерно через год из-за них он и умрет, но меня в Тихом уже не будет.

– Где? Чего? – напрягся папа.

Моряков с напарником переглянулись. Я как раз вернулся в их кабинет и стоял в дверях, не замеченный ни отцом, ни его друзьями.

– Ты ему не сказал, что ли, куда вызвали? – спросил папа моего лучшего друга.

– Я думал, ты скажешь, – ответил второй.

Звал я его «дядя Кирилл», а кто он такой, кем кому приходился – уже и не вспомню.

Генкин папа выругался и повернулся к отцу:

– В доме этого вашего Папы Римского – или как вы там его называете – Галина шум слышала какой-то.

Отец побледнел:

– Да чего случилось-то?!

Дядя Кирилл как раз сел за свой стол и набрал номер на стационарном телефоне. Сухо сообщил отцу:

– Все, закончил Абрамов проповедовать. Убили. Жестко причем.

Отец выронил изо рта сигарету:

– В смысле? Кто?

Я впервые видел его таким напуганным. Дяде Кириллу, видимо, ответили в трубке: повышая голос из-за плохой связи, он потребовал прислать специалистов осмотреть место преступления. Говорил что-то о куче следов борьбы в доме, о том, что тело убитого найдено в лужах крови, – да и не совсем тело даже, а так, частями: рука там, голова здесь.

Отец Генки заметил меня:

– Блин, Саня, ты тут откуда?

И, повернувшись к моему отцу:

– Ты чего не сказал, что с мальцом тут?

Но папе в тот момент было не до меня. Он схватил коллегу за рукав:

– Что. Там. Случилось?

– Да не знаю я, говорю тебе. Но жесть полная, мы по два раза обрыгались, пока осматривали. В доме бардак, мебель поломана, кровищи – целые литры...

– А стекла? – спросил отец. Его руки дрожали, пока он пытался зажечь очередную сигарету.

– Стекла? – не понял Генкин папа. – А чего стекла? Побиты все к такой-то... Эй, ты куда?!

Отец вскочил и пошел к выходу. Схватил меня за руку и потащил прочь. В тот день мы в город не поехали.

Назавтра отца не стало.

* * *

– Вы дебилы, скажи честно? – спросил мужчина в блеклой рубашке.

Саня пытался, но никак не мог вспомнить – это та же рубашка или другая, но такая же невзрачная?

Их заставили выйти из машины, немного побили и загрузили в полицейскую «буханку». Привезли в участок, Пашку отвели в камеру, а Саню усадили на стул и надели наручники. Сидел он в той самой комнате, где когда-то был стол его отца. Сейчас тут все переставили, некоторые портреты начальства поменялись, полуголая женщина на календаре была с более модной прической. Но в целом выглядело помещение так же, как в тот день, когда они с отцом ждали его коллег, чтобы поехать в Черметск. Казенное, холодное, с бледно-оранжевыми стенами, сплошь в трещинах отходящей краски. Пахло сигаретами и пылью.

– Мы не собирались насовсем уезжать, – попытался оправдаться Саня. – Вернулись же.

В кабинете их было двое. Полицейские привели журналистов, а сами вышли на улицу. В любом случае, что бы ни произошло в участке в ближайшее время, они подтвердят все, что скажет этот усталый бесцветный мужчина, который сидел напротив Сани. Если надо, поклянутся, что журналист с фотографом сами много раз упали ребрами на сапоги и, вопреки всем попыткам их спасти, умудрились засунуть себе в головы пули. Каемся, недоглядели, но что поделать.

– Это не ответ на мой вопрос, – сухо отозвался Иван Иваныч.

Саня растерялся сначала, а потом вспомнил, о чем его спросили:

– Нет, не дебилы.

– А по-моему, так очень даже. Я вам русским по белому сказал: не выезжать из Тихого. Не «можете съездить куда-нибудь, только вернитесь, пока карета ваша не превратилась в тыкву», а «не выезжать». Что непонятно было?

Саня уже понял, что даже на риторические вопросы тут надо отвечать:

– Все понятно.

Фээсбэшник откинулся на стуле, достал никотиновую жвачку и начал так активно работать челюстью, будто хотел разжевать ее на молекулы:

– Ну и что мне делать с вами?

Саня понимал, что надо быть аккуратным. Вряд ли им и правда хотят навредить: хотели бы – уже сделали. Но их и били так, не всерьез, без энтузиазма, и получалось, что на первый раз их решили просто припугнуть. Но злить собеседника тоже не стоило.

Саня прочистил горло:

– Иван Иваныч, слушайте, мы чего в город-то поехали. Странно это, что Богданов из-за нас застрелиться решил. И явно это как-то связано с побегом Залепиных. Точнее, с тем, из-за чего они решили сбежать. Из-за той ночи, когда...

Удар обрушился на журналиста внезапно. Фээсбэшник схватил ближайшую бумажную папку с каким-то делом и как следует обрушил ее на голову Сани. И сделал он это так молниеносно, что тот не столько из-за удара растерялся, сколько из-за скорости произошедшего.

Иван Иваныч деловито усаживался обратно. Достал изо рта потерявшую вкус жвачку и оглянулся в поисках мусорной корзины.

– Понял, за что? – спросил он, забив на мусорку и приклеивая жвачку к низу ближайшей столешницы.

– Очевидно, вы не хотите, чтобы я копал про Богданова.

– Умничка, садись, пять. И не только ведь я не хочу. Шеф тебе разве не сказал, чтоб ты с расследованием завязал? Сказал, еще как, – сразу, как ты с колонии вышел.

– Вы чего, мой телефон слушаете?

Фээсбэшник усмехнулся:

– Да сдался ты, агент два-очка-семь. С шефом вашим пообщались.

– Ну вам же тоже надо во всем этом разобраться. Я не для публикации это делаю, а... Короче, я чувствую, тут замешана какая-то тайна Тихого.

Иван Иваныч встал и направился к стеллажу у стены. По пути кивал, активно слушая собеседника, и Саня попытался вкратце объяснить, что не давало ему покоя. Из-за чего он не мог просто взять и оставить это дело.

– Тут творилось что-то. И до сих пор творится! И...

Саня осекся, потому что раскусил замысел фээсбэшника. Тот демонстративно выбирал на стеллаже папку потяжелее. Наконец, выбрав одну, направился с ней к Сане.

– Еще раз говорю, это не для публикации! Не буду я ничего писать, но это же и вам может помочь...

Дернул головой, чтобы уйти от удара, но куда там: опять прилетело прямо по темечку. На этот раз папка обрушилась не просто показательно, а со злостью. Зрение на пару секунд сузилось до узкого тоннеля. А когда вернулось, Саня увидел напротив себя взбешенное лицо.

– Нет, ты все-таки дебил, Саша. Ты думаешь, мне важно, почему Богданов застрелился? Ты думаешь, я тут в Шерлока Холмса играю, пытаюсь ключики к этой тайне раздобыть? Да мне на это, Саня, с высокой колокольни, и не только мне – всем! Может, он с козами сожительствовал, на камеру это снимал и испугался, что вы эти видео найдете. А может, у него шизофрения была, которую все проглядели, и направить на себя ствол ему голоса посоветовали. А может, ты прав и тут реально замешано какое-то там прошлое Тихого, но вот только мне абсолютно и бесповоротно на это пофиг! Я здесь, Саша, только для того, чтобы ни в коем, мать его, случае не дать дерьму попасть на вентилятор. Чтобы ни одна сволочь типа тебя не начала болтать лишнего. Чтобы Тихое, как ему из названия и положено, тихо простилось с бывшим начальником колонии и забыло о нем к едрене фене.

Саня разочарованно выдохнул. Вообще-то он и сам собирался разыскать Иван Иваныча после поездки в город. Надеялся, что тот, пытаясь выяснить, из-за чего Богданов убил себя, будет рад любой помощи. И теперь понял, как глупо ошибался. Ему, его организации, да и всем наверху совершенно неинтересно расследовать смерть Богданова. Для них важно только спокойно передать его полномочия, и так, чтобы в новостях ничего лишнего не всплыло. Этот фээсбэшник тут ничего не расследует, а беседует с людьми, прозрачно намекая, что если им и есть что сказать, то делать этого не нужно.

Раздался звонок. Иван Иваныч, все еще глядя на Саню, медленно достал телефон. Но когда увидел на экране, кто звонит, быстро, даже как-то суетливо ответил на вызов. Ему, все делающему слегка вальяжно, эта спешка так не подходила, что сомнений не оставалось – звонок был важным.

– Да, говори! – сказал он. Послушал ответ пару секунд и закричал: – Ну как нет-то? Как нет? Вы вообще там охренели, что ли? Она с инвалидом на руках была, и сама она не Мата, блин, Хари, прятаться на виду не умеет!

Замолчал, то ли успокаиваясь, то ли слушая, и наконец выдохнул:

– Я тут сколько еще торчать из-за вас должен? Ты думаешь, мне заняться нечем? Найдите ее, и быстро!

Он убрал телефон и устало потер глаза. Саню даже удивило это неожиданное проявление настоящей человеческой эмоции.

– Слушай внимательно, Саша. – Иван Иваныч потряс телефоном перед Саниным лицом. – Еще час назад я думал, что у меня осталась только одна проблема. Счастливое было времечко, Сашка! Думал я тогда, что даже с журналистами московскими я разобрался. Шеф их дал торжественную клятву, что статьи про Богданова не будет. И тут я узнаю, что вы, два придурка, из поселка куда-то намылились. Это уже само по себе плохо, потому что мы не о том договаривались. Но вы же, как оказалось, не в массажку с окончанием погнали, а прямиком на интервью с Андреем Залепиным. А это вообще залет, я за такое... Слушай сейчас особенно внимательно. Я за такое, Саша, буквально готов убивать. Услышал?

Саня кивнул.

– Так вот, Саша, пока мы вас сюда везли, я все думал, что же с вами делать. Задачка, скажу я тебе, со звездочкой: я же думал, вы тут посидите пару дней, отпустите ситуацию, осознаете, что премию вам на этой истории никакую не получить, побухаете, может, с горя, матеря меня и всю систему, да и уедете в Москву дальше писать про... Ну, вы там про Нефеева в последнее время писали. И дальше бы продолжили: народу интересно, вам не опасно. Но выходит так, что, оставшись в Тихом, вы не отпустили, не забили, вы, дебилы, решили в эту дыру с головой и по самые пятки забраться. Меня это не устраивает, Саня. И отпускать вас отсюда я теперь еще меньше хочу. Потому что... а ну как вдохнете вы в Москве воздух свободы и взбредет вам в голову, вопреки редактору и даже вопреки мне, все-таки рассказать о том, что тут случилось. Да еще и с домыслами своими вонючими, с гипотезами, мать их так. Видишь, куда мы приехали, Санька? И оставлять вас тут нельзя, и отпустить не получится.

Саня напрягся.

– И вот я думаю: как быть? – Иван Иваныч достал очередную жвачку, но жевал ее медленно и спокойно. Это снова был тот фээсбэшник, которого Саня увидел впервые. Человек, который, даже если душить тебя будет, в глаза тебе не посмотрит. Не потому, что испугается, а потому, что ты для него ничего не значишь. – Может, думаю я, набухались вы ночью да подрались по синей лавочке. Ну и порезали друг друга насмерть. А чего, у тебя история с алкоголем и приводами имеется.

То, что у фээсбэшника был доступ к полицейским делам, Саню не удивило. И все-таки его передернуло от мысли, что собеседник знает о нем такое. Кроме всего прочего, это было стыдно.

Ей еще тогда стоило уйти от него. Как она удержалась? Они встречались всего пару недель, еще ничего друг другу не обещали. Был вечер выходного дня, он гулял по барам в центре и в очередном увидел ее. Она сидела с каким-то типом, и тот вальяжно держал руку на ее плечах, обнимая. И Саня не выдержал. Кровь закипела. Он никогда не любил драки, не лез в них сам, вообще осуждал саму идею решения проблем через насилие. Но в тот раз...

«Так и знал!» – вот о чем он тогда подумал. Просто не могло быть такого, чтобы она его не предала. И чем ближе они сходились за те недели, тем отчетливее какой-то мерзкий голос шептал ему, что это непременно произойдет. Все его отношения и до этого были такими же: он всегда был наперед уверен, что его предадут, и каждый день не столько жил, наслаждаясь отношениями и пытаясь сделать свою половинку счастливой, сколько вел дотошное расследование: выискивал нестыковки, аномалии, все что угодно, что даст ему повод сказать: «Так и знал!»

Он ударил этого, как он думал, ее хахаля так, что тот сразу упал и с минуту даже не пытался встать. Их окружили друзья и незнакомцы, все пытались растащить их. Кто-то вызывал полицию. Она кричала. Била Саню в грудь кулаками. Плакала. И сквозь ее слезы, сквозь проклятья ему он услышал:

– Это брат! Мой старший брат! Я же говорила, что в выходные родственники приезжают!

Она не разговаривала с ним четыре дня. Наконец ответила и согласилась встретиться. Сане повезло – брат оказался хорошим парнем. Не только не стал писать заявление, но даже уговорил сестру дать Сане шанс. Мол, сам он, увидев свою девушку в баре с незнакомым мужиком, поступил бы точно так же. Любит, получается, сильно, раз мне морду бить сразу полетел.

– К слову, – продолжил человек, представившийся Иваном Иванычем, – Пашка твой – тоже далеко не святой. Так что, может, и не все, но поверят, что вы поубивали друг друга, перебрав с алкашкой.

Былая уверенность Сани, что ничего страшного с ними не случится, испарилась. Может, это даже ход был такой: расслабить его, заставить высказать все, что у него на уме, и на основании этого уже решать, как быть. И Саня вновь почувствовал себя слабым и беззащитным перед лицом системы, чью волю сейчас воплощал вот этот спокойный мужчина. И засунул свою гордость куда подальше.

– Иван Иваныч, я вас услышал.

– Ты в прошлый раз так же сказал.

– В этот раз я слушал вас очень внимательно.

Иван Иваныч замер. Даже жвачку перестал жевать. Смотрел он на Саню долго, примерно пару тысячелетий. По крайней мере, именно так ощущался этот пристальный взгляд. Вот так спокойно, слегка устало этот человек мог взвешивать чьи-то жизни.

Наконец он постучал по карману, куда убрал телефон:

– У меня тут еще одно дело осталось. Не знаю, сколько займет, может, день-два. Но пока я его не решу, вы останетесь в Тихом, и это будет ваш испытательный срок. Узнаю, что продолжаешь разнюхивать, встречаешься не с теми людьми, допрашиваешь... Да просто увижу вас на улице и мне покажется, что вы о чем-то думаете... Ты понял?

Саня все понял предельно ясно.

* * *

До машины их, само собой, никто отвозить не стал. Поскольку дорога, уходящая из поселка, огибала картофельное поле, Саня предложил сократить путь через него. Закончилось это Пашкиной руганью, грязными ботинками и руками, изжаленными крапивой. Последняя выросла вокруг поля до каких-то циклопических размеров, споря высотой с растущими рядом березами.

Поле выглядело заброшенным. Если люди и выращивали тут что-то, то каждый делал это самостоятельно. В былые времена решали всем поселком: когда трактор пригнать, когда сеять, кто, в какие дни будет избавляться от сорняков да жуков. Но сейчас поле намекало: те времена кончились, забудьте.

Шагали молча, только Пашка кряхтел и злобно бубнил, когда обо что-нибудь запинался. Чтобы выбраться по другую сторону поля, опять пришлось лезть через заросли. В какой-то момент, получив очередной удар тонкой веткой по лицу, Саня резко остановился.

– Пашка? – спросил он, но фотографа не было ни видно, ни слышно.

Крапива и кустарник заслонили путь и вперед, и назад. Сквозь заросли не просматривался не то что поселок, даже и поле, хотя оно должно было быть тут, метрах в двух. Саня пожалел, что, озираясь, стал крутиться на месте. Он был дезориентирован и теперь никак не мог разобраться, с какой стороны пришел. Журналист поймал себя на том, что дышит чаще и громче, но хуже всего было то, что ничего, кроме своего дыхания да шелеста ветра, он не слышал. Причин для паники вроде и не было – иди себе в любую сторону и спустя пару шагов окажешься либо снова на поле, либо у дороги, которая его огибает. И Саня эти пару шагов сделал, вот только кусты не кончались. Все тянулись и тянулись... Крапива жгла руки, а веточки кустарника секли лицо... снова и снова...

Темнело.

И тогда было темно.

– Генка! – крикнул Саня, но ответа не услышал.

Тогда они тоже пошли коротким путем, но не через поле. Куда они забрались? Кажется, пошли на окраину поселка. Хотели за чем-то подглядеть, то ли в детективов играли, то ли в шпионов. Шли через свалку, где до сих пор валялись битые кирпичи, шифер и прочий строительный мусор. Свалка заросла сорняками: они были высоченные, а некоторые очень опасны. Как борщевик, которого в последние годы становилось все больше. Опять же, в Союзе от него планово избавлялись, а в новое время стало не до того. Саня видел, что бывает с теми, на кого попал сок этого растения. Тело покрывается жуткими волдырями, а человек кричит от боли – жжение невыносимо. Говорят, от такого и умереть недолго.

И вот Саня шел сквозь заросли, боялся наступить на доску с торчащим гвоздем, аккуратно отодвигая палкой мешающиеся на пути стебли борщевика.

– Ген? – Саня крикнул еще раз, но как-то тише. Оттого что здесь, на свалке, когда солнце уже садилось, стало ему вдруг одиноко и страшно.

На мгновение ему показалось, что и Генка, и все люди, которых он знал и видел, – всего лишь сон, а настоящая жизнь вот она – одиноко брести по развалинам мира. Он помнил, что ужасно напугался тогда, так сильно, что забыл про всякую осторожность и ломанулся сквозь кусты. Он помнил яркую вспышку света. Помнил удар...

– Саня! – Пашка одним резким движением вытащил его из кустов. – Ты чего, Сань?

Он с тревогой осматривал журналиста.

– Я ничего, а ты чего?

– Я тебя звал-звал... Потом смотрю, а ты стоишь, залип. Ни взад, ни вперед.

– Слова твоей бывшей.

– Ч... – Пашка осекся. Потом шутка дошла.

Пока Пашка смеялся, Саня тряхнул головой. Надо же, очередной подарок от Тихого. Новое разблокированное воспоминание.

– Все нормально, задумался просто, – отмахнулся Саня.

Наконец и поле, и окружающий его крапивный забор оказались позади. Вышли на дорогу, где Пашка еще долго топал, заставляя грязь с обуви отваливаться целыми комьями. Дошли до машины.

– По пути к Петровичу заедем за обезболивающим? Каким-нибудь сорокаградусным, – улыбнулся Пашка.

Саня кивнул: да, алкоголь надо купить. Но не для того, о чем подумал Пашка. Не собирался Саня сегодня оставаться в гостинице и ныть о произошедшем в участке.

– Я сегодня кое-кого навестить хочу, – сказал Саня.

Пашка заулыбался похабной улыбкой:

– Иринку?

Саня удивил Пашку, отрицательно покачав головой. Нет, к Ирине он бы, конечно, хотел. Днем она написала, извинилась, что вчера убежала, и обещала, что вечером заглянет, но сейчас снова перестала отвечать и не брала трубку. А Сане меж тем надо было навестить другого человека из прошлого.

– Если она в гостиницу придет, скажи, чтоб перезвонила, – пояснил Саня. И, поглядев на Пашку, на всякий случай добавил: – И руки не распускай!

– Девушка друга – дело святое. Я ни-ни. Если только тебе такое не нравится, конечно. – Он поддел приятеля локтем так, что Саня чуть не свернул в кювет, когда боль в ушибленных ребрах его согнула и повела. – Ой, прости, Санек, забыл! Ну так а куда ты?

– К Генке.

Пашка посмотрел на Саню очень внимательно:

– Слушай, Сань. Ты не подумай, я не ссыкло. Но фээсбэшник этот, он не шутил ни разу. Играть с ним – не храбрость, а тупость.

– Я навещаю старого друга, вот и все, – парировал Саня. – Мы с ним когда-то не разлей вода были вообще-то.

– Сань...

– Да понял я! И полностью с тобой согласен. Подставлять нас не буду, обещаю. Ничего такого, чтобы Генка потом мог сказать, что я его допрашивал.

Пашка выдохнул. Сане было стыдно ему врать, но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Вообще-то его смена закончилась еще днем. И большая часть поездки за старшим Залепиным – это уже внеурочные часы получались. В лучшем из миров Генке за них должны были доплатить. Но он родился в нашем. Тут за такое ему даже спасибо не светило.

Поэтому Генка пришел домой довольно поздно. Он торопился накидаться побыстрее, чтобы к ночи быть в той самой кондиции, когда засыпаешь и, как он любит, снов никаких не видишь. А коллега все тараторил и тараторил под руку, и каждый раз, когда Генка выдыхал, чтобы накатить, у того вдруг всплывал вопрос.

– Не, ну ты прикинь? – в очередной раз помешал он Генке, который со злости рюмку аж грохнул об стол. – Натуральное чудо, я тебе говорю!

В этот момент Гене показалось, что на крыльце послышались шаги. Он ждал, что постучат, но стука никакого не было.

А сосед не замолкал. Выглядел он так, будто и правда столкнулся с чем-то запредельным.

– Я девчонку вот на этих самых руках нес! На лбу – не рана даже, дыра! Натурально, голый череп видно было! Кровищи хлестало – у меня свитер тот, помнишь, с елками такими, теща который связала, так вот он насквозь весь был. Насквозь, Гена! Я если б с него выжимать вздумал, там крови на ведро бы хватило, я тебе клянусь!

Гена сделал очередную попытку. Выдохнул, понес рюмку ко рту, и опять все накрылось.

– Ну ты прикинь, Ген?

Гена сдался, поставил рюмку на стол и отодвинул. Внимательно посмотрел на сослуживца. Парень тот был неплохой, на два звания выше Генки, но этим не кичился. Оно и ясно: он был опальный и в Тихое загремел не по своему желанию. Может, и чуть выше Генки взлетел, но все равно пузом об землю терся.

– Ты бухой был?

– Да не был я... Ну так, чутка, на зоне еще намахнули с Палычем перед расходом, но это ни при чем тут. Я тебе отвечаю: дочка Ирины помереть должна была в ту же ночь. А она – хоть бы что. Малюсенькая рана на лбу, вот и вся история.

– Ну чего ты от меня-то хочешь?

– Да фиг его знает. Ну вы ж с Ириной с детства знакомы, поговори с ней, может, узнаешь чего.

Иринка... Когда-то Гена верил в такую чушь, что «все, что ни делается, – все к лучшему». Мелькнула у него разок мысль, чего уж скрывать, что и ранение на службе, и возвращение в Тихое – это все для того, чтобы ему быть с Ириной. Когда она приехала из города, с ребенком на руках, какая-то совершенно запуганная и уязвимая, он стал ее навещать и помогать по старой дружбе. А потом понял, что испытывает к ней уже далеко не только дружеские чувства. Она его сторонилась, даже боялась – совершенно непохоже это было на Ирину, всегда уверенную и дерзкую.

А потом она рассказала, что с ней случилось в городе. Генка слушал с открытым ртом, а однажды не удержался – ударил по столу от злости и бессилия. Как иначе надо реагировать, он не имел ни малейшего представления – не потому даже, что история была чудовищной, просто он впервые видел, чтобы Ирина плакала. Обнял ее тогда, поцеловал. Она на поцелуй ответила.

Он несколько месяцев был как на крыльях: вроде они с Ириной встречались. Не то чтобы за ручку по улице гуляли, но иногда он к ней заходил, и иногда она его даже пускала. А потом он услышал... Ну, в общем, пошли про Ирину слухи. Что она если за деньги, то не против. Он напился в тот вечер, завалился к ней. Думал, Ирина будет отпираться, а она спокойно ответила, что да, все правда. Потому что а какие еще варианты? На зарплату продавщицы выживать? Не иметь денег, чтобы дочери хоть какое-то будущее обеспечить? Нет уж, спасибо. Да и какая разница, ее всю жизнь за внешность все проституткой считали, так, может, уже стоит с этого хоть что-то получать?

Он замахнулся тогда на нее, ужасно стыдился этого потом, но замахнулся. Только не ударил. Черт его знает, как она успела среагировать. Может, кто-то наверху решил, что никогда больше ни один мужчина Ирину не ударит, и подсобил ей. В ее руке был нож, и смотрел этот нож острием прямо в Генкину шею.

– Иди отсюда, Ген. И не приходи больше никогда, – так она ему тогда сказала.

С тех пор при встрече на улице они максимум друг другу кивали. Ему бы ее ненавидеть. Но не после того, что он узнал о пережитом ею в городе.

Из воспоминаний Морякова вернул сослуживец:

– Не, правда, Ген, мне эта загадка про чудесное исцеление Иринкиной дочки житья не даст.

– Жена тебе житья не даст, если ты будешь про Ирину болтать со всеми. А особенно если будешь к самой Ирине лезть с вопросами.

Сослуживец ссутулился. Генка поймал момент, взял свою рюмку и вторую сунул приятелю. Прежде чем тот успел еще хоть что-то сказать, накатил.

Коньяк разлился по телу, согрел желудок и душу. Лимон пробкой встал в горле и не дал коньяку вырваться наружу.

– Ладно, попробую, конечно, спрошу. Но ты пойми, мы с ней не приятели вовсе, вряд ли она что расскажет. Да и было бы о чем говорить вообще! Сам же сказал, Маришка в порядке. Значит, в ту ночь и правда тебе привиделось. Сдрейфил от вида крови, с кем не бывает, сам же говоришь, ее до фига было. Фантазия дорисовала. Не, ну какие еще могут быть объяснения?

Собеседник вздохнул. Еще не до конца убежденный, но и не имеющий что сказать против.

– Ладно, пойду. Моя и так ссыт, что я реально к Иринке бегаю. Уходил, а она в окне стоит – следит, куда я иду да чего. Сто пудов вернусь – а она так и стоит, выглядывает, с какой я стороны пришел. Если позвонит, ты уж подтверди, что у тебя был.

– Лады, скажу: глаза мои тебя не видели! По бабам, видимо, шляешься.

– Да блин, Ген!

– Шучу-шучу.

Как раз когда сослуживец поднялся, в дверь постучали. Это было странно: все-таки обычно слышно, как человек сначала по ступенькам на крыльцо поднимается.

Генка открыл дверь и вздохнул. Ну нет, не прав он был. Везуха к нему сегодня не вернулась.

– Здарова, Саня. – Мозг лихорадочно придумывал отмазки и дела, из-за которых принять гостя он не может.

– Привет, Ген. Не помешал вам?

– Не, я ухожу как раз, – ответил зараза-сослуживец раньше, чем Генка успел что-нибудь придумать. И добил его, не оставляя шансов: – Давай, завтра вечером на работе пересечемся.

– Ага, – обрадовался Саня. – Тебе, значит, только завтра вечером на работу?

Гена грустно улыбнулся, пропуская старого друга в дом.

Настроение немного поднялось, когда Саня достал из сумки коньяк. И не то невнятное варево, которое Генка пил обычно, а хороший. Из тех бутылок, которые в их магазине стояли на верхних полках и которые покупали только к праздникам в качестве презентов большим людям. Генка такое пробовал, конечно, но от этого даже хуже было: он помнил приятный вкус и то, как мягко и без сопротивления этот напиток проходит внутрь, как ласково потом обращается со всеми внутренними органами. Помнить помнил, а регулярно позволить себе его не мог.

– Сань, давай сразу. Ты про Залепиных меня планируешь расспросить, но я тебе ничего не скажу. Я и сам не тупой, понимаю, что нельзя. И меня... в общем, настоятельно просили.

– Ни слова про Залепиных, – неожиданно легко отозвался Саня. – Обещаю.

Гена не поверил, но коньяк Саня уже открыл. Отменять его было бы как-то не по-человечески.

* * *

Когда за окном окончательно стемнело, Пашка понял, что время пришло.

Нет, «понял» – не то слово. Оно предполагает рассуждения, предположения какие-то, анализ. А тут было скорее интуитивное знание. Как направление гравитации: мы не задумываемся, в какую сторону падать, – само как надо получается.

Пашка посмотрел на недопитую бутылку пива, вздохнул и поставил на тумбочку. Брать с собой он в этот раз ничего не будет – так он решил. Вообще-то он пожалел даже о той половине, что уже выпил.

Ему хотелось быть трезвым. Если опять случится что-то похожее на прошлый раз, он хотел доверять себе. Хотел убедиться на все сто, что ни глаза, ни чувства его не подводят. Потому что... потому что такого просто не может быть, вот почему. Что бы он там ни увидел, что бы ему там ни показалось, это не было правдой. Он потому и Сане ничего рассказывать не стал. Про желтоглазого рассказал и даже про голую девицу, но про это – нет. Потому что нечего рассказывать. Потому что ему все это привиделось. Сегодня он в этом убедится.

К ночи в Тихом похолодало, и опять потянуло с болот, потому было в этой прохладе что-то неуютное и мокрое. Пахло затхлой сыростью с легкими нотками сероводорода.

Ноги быстро унесли Пашку из центра. Позади осталась освещенная улица с гостиницей, Дворцом культуры и зданием администрации – неприметной кирпичной трехэтажкой. Точнее, неприметной она была бы в любом городе, а здесь, на фоне деревянных бараков, казалась едва ли не Москвой-Сити.

Вскоре глаза Пашки привыкли к лунному свету, и он заметил, что уже неплохо ориентируется.

Вот он прошел мимо очередного дома, казалось бы, неотличимого от остальных, но Пашка отметил еще в прошлый раз: во дворе у него стоят аж две большие будки. А собак не видать. Дальше, после поворота на перекрестке, шли подряд три брошенных барака. Они напомнили Паше картинку про эволюцию человека. Только наоборот. Ближе к перекрестку шел такой дом: без окон, двери нараспашку, кучи мусора за калиткой. Но выглядел он в целом достойно, будто люди уехали из него всего пару месяцев назад. За ним шел барак, уже наполовину разобранный, покосившийся. Третий почти лежал на земле, да и то, что это когда-то было бараком, можно было понять только из окружающего контекста.

Подобные ориентиры помогли Пашке прийти туда, куда он и собирался.

Стройка выглядела не менее зловеще, чем в прошлый раз. Даже хуже, если учесть, что теперь фотограф знал про ее отвратительного обитателя. На всякий случай Пашка прислушался и пригляделся: не покинуло ли это желтоглазое чудовище своего жилища, не шлепает ли сейчас по воде в его сторону? Но все было тихо.

Пашка стоял там, где в прошлый раз бросил сумку, прежде чем спуститься в котлован. Огляделся. Вот тут это случилось. На этом самом месте.

В ту ночь он шел за голой девушкой. Ага, даже в голове такое произносить было странно, но все было именно так. Темнота не давала ему сориентироваться: черт знает куда его решили завести. И если бы вела не девица, то никуда бы он, конечно, не пошел. А она, да еще и обнаженная, ну никак не ощущалась опасной. Поэтому Пашка шел, надеясь выйти к поселку. И вышел.

Лес кончился, и в это самое время луна, которая пряталась с добрый час, опять показалась из облаков. Осветила улицу, с одной стороны которой стояли дома, а с другой блестел отражениями света на водной глади котлован Стройки.

Девица посмотрела на него и улыбнулась. Провела в воздухе рукой – жест, за которым читалось не иначе как «вуаля!». Вот, мол, смотри, пришли, куда ты и хотел, ну не молодец ли я? Выглядела она счастливой и довольной собой.

Пашка улыбнулся в ответ. Хотел бы он сказать, что в незнакомке ему понравились ямочки на щеках, но только теперь, когда он мог ее как следует разглядеть, пялился он отнюдь не на щеки. И продолжил бы пялиться – ну а чего, сама же разделась, – но его отвлекло движение на дороге.

Пашка увидел свою сумку, которую оставил, прежде чем спуститься в воду, а рядом – здорового мужика.

– Твою ж! Там только фотик тыщ пять баксов стоит! – выругался Пашка и направился к сумке. Ускорился, боясь, что мужик сейчас схватит сумку да и убежит – попробуй его ночью найди тут.

«Руки убрал!» – собирался крикнуть Пашка. И уже начал было этот свой крик, но незнакомка умудрилась не только догнать его, а еще потянула к себе и зажала ему рот рукой. Ладонь ее, вопреки ожиданиям, была не холодной, а очень даже теплой и пахла какими-то полевыми цветами.

– Украдет же! – возмутился фотограф, но, когда посмотрел в сторону сумки, осознал, что этого не произойдет.

Здоровяк, который, видимо, услышал первые звуки Пашкиного крика, стал озираться. Повернулся в их сторону, но, похоже, ни Пашку, ни девицу не заметил. А вот фотограф его разглядел...

– Это что за...

Здоровяк постоял еще пару секунд, а затем спустился в котлован Стройки. Сумка осталась на земле. Пашка тогда сделал несколько неуверенных шагов вперед. Оглянулся, удивленно посмотрел на спутницу – она продолжала улыбаться как ни в чем не бывало.

– Это что сейчас было? – спросил Пашка.

Та на вопрос не ответила. Подошла ближе, обняла его, положив руки на плечи. Потянулась, как кошка, и прошептала тихо:

– Увидимся еще.

Сказала с акцентом, словно едва знала язык или будто говорить для нее – совершенно непривычное дело. Затем толкнула его – вроде бы и легко, но Пашка отступил на несколько шагов – и бросилась прочь, в лес. Он бы попытался остановить ее, но в то время не думал о безопасности странной незнакомки. Единственное, что занимало его мысли, – человек, который стоял у его сумки пару минут назад. Тот, кто показался ему вором, пока не разглядел его лица. Лица, которое Пашка видел каждый раз, когда по утрам чистил зубы перед зеркалом, подпевая очередной популярной песне из радио. Это был он сам. Растерянный, волнующийся из-за звуков, которые услышал, переживающий из-за того, что ему придется идти в темноте в этом проклятом котловане, но это точно был он.

Пашка видел... Пашку, когда он решил броситься к Стройке, услышав стоны. Выходило, что перед ним была сцена из прошлого... своего собственного. Нет, быть этого не могло. Он был пьян, пару раз ударился, с высоты упал, в конце концов. Потом брел по лесу, устал, сахар в крови понизился, наступило обезвоживание, да мало ли что!

«Увидимся еще», – сказала она тогда.

И вот сейчас Пашка снова стоял на этом самом месте. Почему-то понял, что увидеться они должны именно сегодня. Именно в это самое время. И именно здесь.

И на этот раз фотограф надеялся выяснить, что, черт возьми, произошло в ту ночь.

* * *

Не прошло и трех рюмок, как Генка начал расслабляться.

Саня слово держал и про Залепиных не вспоминал. Вместо этого говорили о прошлом, вспоминали всякое...

– ...и вот пришли мы к Бутеру, достал он кассету, – продолжил Генка историю.

А Саня вспомнил этого пухлого одноклассника. Который получил свое прозвище за то, что всегда выходил гулять с бутербродом. А еще не делился им никогда. Стоило кому-то из пацанов только начать об этом говорить, как Бутер тут же одним махом запихивал все себе в рот, а потом с улыбкой, дожевывая, показывал пустые руки – вона, мол, ничего не осталось, простите! За это у Бутера было второе прозвище – Падла.

– Кстати, кассету он искал долго, родители прям в самую даль шкафа, за одежду ее заныкали. Ну и включает он видак. А там...

– Волосатый мужик женщину на диване любит, – вспомнил Саня.

– А, так ты на мужика смотрел? – засмеялся Генка. – Мужика я не заметил. Но то, что у мамзели грудь была... – Генка показал руками огромный бюст. – Ну и расселись мы, смотрим порнуху – ну а чего, интересно же. Колян еще комментарии свои тупые вставляет. Ну помнишь, он же из себя секс-эксперта изображал. Так вот. Сидим, и тут дверь распахивается и влетает мамка Бутера. Черт знает почему ее именно в этот день пораньше с работы отпустили.

Саня вспомнил. Дикую панику, когда эта грузная женщина, пахнущая дешевыми духами, влетела в зал. Как посмотрела на телевизор, обвела их диким взглядом и уперлась поросячьими глазками в Бутера. Лицо ее пошло пятнами, и она заорала противовоздушной сиреной, тряся щеками и всеми подбородками сразу.

Бутер бросился к видаку.

– Он орет, – рассказывал Генка сквозь смех, – «Это не та кассета! Мам, мы хотели кино посмотреть, а тут фигня какая-то! Мам, мы случайно не то включили!» А она вопит, хватает тряпку какую-то и давай его хлестать. Я вскакиваю – как раз мимо них надо было пробежать – и мне прилетает от этой жирухи бешеной.

– Она за нами до самой калитки гналась, – вспомнил Саня.

Ему в тот день тоже разок этой тряпкой попало. А вечером от родителей еще сильнее, и уже ремнем: мать Бутера всему поселку растрепала, мол, они извращенцы, она их за групповым просмотром порнухи застала. И фиг бы, мол, знает, чем этот содом закончился, если бы она не пришла.

Отсмеялись и намахнули еще.

– Бутер, кстати, на хлебозаводе сейчас работает водилой, – подытожил Генка. – Не женат, с работы домой, из дома – на работу. Он и в школе девчонок боялся, и с возрастом это никуда не делось. Может, в тот самый день мать ему всякую охоту до женского пола и отбила.

Саня поймал себя на том, что боится задать вопрос, который собирался. Усмехнулся про себя – тоже мне, журналист. Спросить боится.

– Ген, слушай... А что, у Иринки дочь есть?

Генка пристально посмотрел на Саню. Потом усмехнулся. Демонстративно налил только себе, а на вопросительный взгляд журналиста ответил:

– Штрафую тебя. За то, что стоял на крыльце и подслушивал. Я еще думал: показалось? Будто кто-то пришел и в дверь не стучит. Но ты как-то очень быстро потом за этой самой дверью оказался.

– Извини, я не хотел, честно...

– Понимаю, Сань, ты же дал обещание про Залепиных не спрашивать. Но если случайно что-то услышал бы – оно как бы ну и чего бы нет, верно?

Саня отрицательно помотал головой:

– Не в Залепиных дело. Я поэтому и встал там, потому что про Иринку услышал.

Рюмка замерла в сантиметре от Генкиного рта.

– Ах, вот оно чего... Вы... в смысле, вы с ней?

– Сложно сказать, – признался Саня. Но взгляд, интонация и поведение собеседника от него не ускользнули, поэтому он спросил: – А... у вас?

Генка усмехнулся:

– Сложно сказать.

Саня начал себя накручивать. Почему она не сказала про дочку? А странная реакция Генки из-за того, что он заговорил про Ирину... Они вместе? Он, Саня, для нее – запасной аэродром? Снова женщина его обманывает, крутит им... Кровь прилила к голове. Его снова наполняла эта обжигающая ярость, из-за которой он лишился и прошлых отношений. Ярость требовала выхода. Ярость требовала найти обманщицу, бросить ей обвинения в лицо...

И может, так бы он и сделал, но его неожиданно остудил Генка:

– Ирина, она... она хорошая. Спрашиваешь, нет ли у меня с ней чего? Нет. Было немножко, но так давно, что уже и неправда. А что касается дочери... Ну да, есть она, Маришка зовут – хорошая девчонка.

– От кого она? – спросил Саня. Опять-таки, хотел знать ответ, но и боялся его.

– Да не от меня! И ни от кого-то из поселка. Короче, там такая история...

Генка потянулся и налил еще по рюмке. Обоим. Полные, до краев.

– Ты только Иринке не говори, что я тебе рассказал. Пообещай прям, я не шучу!

Саня кивнул и даже поднял руку: клянусь, мол.

Генка вздохнул:

– Уехала она, значит, после школы в институт. Педагогический.

– Иринка?

– А чего ты так удивлен? Она с малышней всегда любила водиться... А, ну ты уехал же, не в курсе. Короче, ближе к старшей школе ей вообще тут несладко пришлось. Похорошела она: ну реально, самая красивая девка в поселке. Это я сейчас понимаю, что не дар это ни разу, а проклятье. Пацаны за нее друг другу морды били, а хотели только одного. Слухи распускали, каждый второй врал, что переспал с ней. Это ж какой почет – стать первым у Светляковой. Так что она парней сторониться начала. И девчонок тоже. Эти ей завидовали, конечно, все и тоже всякую фигню про нее рассказывали. Машку помнишь, кудрявая такая? Я с ней еще в детском саду целовался.

Саня Машку помнил. И помнил слова Ирины, что Генка про поцелуй с ней соврал. Но говорить этого приятелю, конечно, не стал, а просто кивнул.

– Так вот, сговорились они как-то с девками, подбросили училке на стол записку. Та начинает урок, видит бумажку эту, берет и читает с нее, дура, сразу вслух, мол, Ирина Светлякова, тебя вызывают в кабинет врача, пришли твои анализы на... Тут бы ей заткнуться надо было, но она дочитала: на сифилис...

– Твою-то мать.

– Ага, девятый класс. Скандал был страшный, всех родителей повызывали. Выяснили, что записку Машка подложила, наказали, конечно. Но только об этом «приколе», – Генка кавычки в воздухе пальцами расставил, – весь поселок узнал. И за Иринкой... ну, закрепилась слава. Так что она с ровесниками больше почти не дружила. А вот с малышней водилась: они за ней оравой бегали.

– Ну да, – отозвался Саня, – теперь понятно.

– Ну так вот, уехала она, поступила. Как она говорила, ни свиданок, ни гулянок, ничего ей не нужно было. Но, надо полагать, она, с ее внешностью, и в городе не затерялась в толпе. Думаю, там ухажеров-то очереди были.

Саня кивнул: Иринка и на Патриках в Москве привлекла бы взгляды. А если учесть, сколько там сейчас стало «сделанных» девиц, ее естественная красота свернула бы немало шей.

– На втором, что ли, курсе стал за ней один ухаживать. Молодой, но при деньгах. Она думала, что это от родителей. Ну, видимо, он ей так говорил. Типа батя дал ему каким-то бизнесом управлять. В девятнадцать-то лет.

– Похоже на фигню.

– Фигня и была! Но она молодая, из поселка, много ли понимала. Еще она думала, что он отстанет быстро: девок вокруг него куча крутилась. А он не отставал. Ну и как-то... Пошло у них, короче, поехало. Она уже забеременела, когда узнала, что нет там никаких богатых родителей, а бабки он поднимал пару раз всего в жизни, в автоматах. Лудоман был страшный.

Генка встал и пошел к холодильнику, принес кусок сала.

– Лимон кончается, – пояснил Моряков.

Саня усмехнулся:

– Ну вот, Москва опять объедает регионы.

Генка засмеялся было, но вспомнил общий поток разговора и снова нахмурился. Продолжил:

– Работать он не хотел, а что появлялось – все в автоматы спускал. Ребенок у них родился. Она в академ ушла, пыталась где-то подрабатывать. Но с младенцем на руках – сам понимаешь. Деньги кончились вовсе, залезли в долги, а виноватой в этом всем, конечно же, она оказалась. Ну, по его мнению. В то же время он все больше вразнос уходил, ночами дома не появлялся, бухал как проклятый, а как-то сказал Ирине, что вообще не уверен, от него ли дочь. Руку на Иринку начал поднимать.

– Урод какой.

Генка рассмеялся:

– Мне Ирина эту историю рассказывала – вот прямо здесь, за этим самым столом. Видишь, как он теперь шатается? – Генка подвигал стол, и тот правда сильно «гулял». – Так вот это после того вечера. Я, ее слушая, раза три по столу со всей дури кулаком вмазал от злости. Нашел бы сволочь, вот этими бы руками задушил – один хрен в колонии бы оказался, а там не велика разница, с какой стороны решетки сидеть. Ну, короче, у Ирины, считай, двое детей стало. От одного – никакой помощи, одни проблемы, а вторая – Маришка. Пыталась она ему как-то вправить мозги, но чем дальше, тем хуже: он чуть выиграет копейки какие-то, сразу в загул. А когда проигрывал – приходил домой хмурый и бил ее, уже даже не придумывал причины, так просто злость срывал...

– Мразь...

– Вот это был второй раз, когда я стол избил, ага. Но это еще не самая вишенка на торте, я тебе скажу. – Генка вспоминал. – Так... если на втором курсе они познакомились... через полтора года она родила... Ага, выходит, она почти два года еще с ним мучилась. Немного денег мать с отцом присылали, плюс пособия какие-то были, но этот козел умудрялся эти деньги то «занять», без возврата конечно, а то и просто молча стырить.

Саня сопел пылесосом. Хотелось с кем-то подраться, отомстить всем сволочам мира.

Генка тоже насупился. Заговорил тише и злее. Как будто тоже в голове прокручивал, как избивает этого урода до полусмерти.

– Может, Иринка и продолжила бы тянуть эту лямку. Восстановилась бы в институте, подработку какую-нибудь нашла. Больно уж сильно она в него влюбилась в начале-то. Не отпускали ее, наверное, хорошие воспоминания, знаешь, как это бывает.

Саня кивнул. Его собственный мозг любил вытворять с ним такое. Пока он с девушкой, он замечает малейшие странности, все время чувствует нож, приставленный к спине. Но стоит ему остаться одному – и ничего он не помнит, кроме самого лучшего.

А Генка продолжал. Алкоголь начал действовать на него – не только задавал настроение, но и мешал порой подобрать верные буквы к словам. Но Саня все прекрасно понимал.

– Однажды этот гад вернулся после очередного загула. Хмурый был сильнее обычного. Не кричал, руку не поднимал, даже квартиру не стал обшаривать в поисках денег. Сел за стол. Иринка дочку в кровать положила, та как раз заснула. А он давай ей рассказывать. И говорил... Иринка мне сказала, что ее это больше всего напугало, – говорил он так, будто обсуждает самое что ни на есть житейское дело. Ну вроде как в этом вообще нет ничего необычного и странного. И это ужаснуло ее до чертиков, потому что ей стало ясно: он все это уже сто раз обмозговал. И принял решение.

– Какое?

– Продать Маринку, – сообщил Генка.

Саня почувствовал, что коньяк налетел на него со всего размаху, хочет уронить его на пол. Журналист схватился за стол и для верности откинулся на спинку стула. Но пространство никак не хотело оставаться на месте, все время ныряло то вверх, то вниз, вызывая морскую болезнь, и Саню отчаянно затошнило.

Гена продолжил:

– Сказал, что задолжал очень опасным людям. И те не готовы ждать, когда он отыграется, хотя ему, мол, надо-то пару дней. Ну, это как всегда у таких поехавших игроков – уверены они, что завтра-то им обязательно повезет, надо только еще чуть-чуть денег раздобыть. И вот познакомился он с типом каким-то. Тому, правда, девочку бы постарше хотелось. Лет пяти-шести. Но раз такое дело, черт с ним, возьмет и двухлетку.

– И этого бы найти...

– Да уж, хотелось бы. Иринка говорит, когда услышала, сначала рассмеялась. А потом увидела, что ни черта он не шутит. А еще до нее дошло, что от ближайших десяти минут зависела и ее жизнь, и жизнь дочери. Потому что было ясно: он отсюда так просто сегодня уже не уйдет. Вовсе крышей поехал, придурок. Ирина попыталась мягко вроде как вразумить его – да где там! В итоге он вскакивает, хватает ее за руки, орет, как она ему жизнь сломала дочкой этой своей дурацкой. Швыряет на пол ее и начинает бить. Первый же удар – ногой в живот, так что Ирина забыла, как дышать даже. Она сказала, если бы дело только в ней было, сдалась бы там – после первого же удара поплыла. Но дочка за стенкой в кровати лежала, и... Ирина поднялась, не видела уже ничего и потому сама не поняла, как все случилось. Что-то в руке почувствовала, махнула со всей дури. Оказывается, схватила сковородку и вмазала ему прямо по морде – знатно, видимо: он сразу отключился. Ирина собрала вещи, их было-то едва на чемодан. Забрала дочку и бегом на вокзал.

Саня вскочил и побежал к выходу. Точнее, ему казалось, что он бежит. Потому что по пути Саня собрал все стены, запнулся об обувь в коридоре, да и дверь никак не открывалась, сколько он ее на себя ни тянул. Борьба с дверью продолжилась бы и дальше, но подоспел Генка, легонько толкнул ее от себя. Та с протяжным скрипом распахнулась наружу.

Оказавшись на крыльце, Саня тут же попрощался и с коньяком, и с лимоном, и с салом. Тошнило его как-то особенно тяжело – похоже, организм пытался избавиться вообще от всего. А затем колени ослабли, задрожали, и ноги перестали держать. Он упал, прислонившись к перилам. Генка сходил в дом и вернулся со стаканом воды:

– Да мне тоже потом хреново было. Когда узнаёшь, что вот такое произошло... С человеком, которого лично знаешь. Все внутренности наружу просятся. Не знаю, короче, что у вас там с Иринкой, Сань. И не говори, не хочу слышать. Но, как ты понимаешь, дерьмо она лопатой наворачивала. Ты уж ей не подкидывай. И еще, может, ты... услышишь про нее всякое... Но не забывай про то, что я тебе сегодня рассказал. Держи это в уме, и тебе это многое объяснит.

Саня кивнул.

Генка по-дружески толкнул его в плечо:

– Ну как ты?

– Получше вроде.

– Ты вообще надолго в Тихом?

Саня объяснил, что не знает. Рассказал вкратце и без подробностей о договоре с фээсбэшником. Что они не могут уехать отсюда, пока тот не даст добро.

– Лютый тип, – сказал Гена. – Мне с него кошмары снятся.

Саня допил воду:

– Слушай, Ген, у меня еще вопрос есть... Да не про Залепиных, успокойся! Я же обещал. Вообще про другое. Раньше по Тихому рисовали, да и сейчас много где остались, такие спирали неправильные. Они, походу, как-то связаны с сектой, которая тут была. Так вот, ты что-то про нее помнишь?

Даже в темноте было видно, как раскрасневшееся от алкоголя лицо Генки стремительно бледнеет.

– Ты как узнал?! – Генка пучил глаза и выглядел наполовину испуганным, наполовину разъяренным.

Саня понял, что попал в точку. Не знал, правда, где именно эта точка расположена. Тут надо было действовать очень осторожно, чтобы вытащить из Генки всю информацию. Любой неверный вопрос, неправильное предположение – что угодно могло заставить Морякова замолчать. Поэтому, как учили, Саня начал с простого, открытого вопроса:

– Ген, расскажи.

Гена посверлил его взглядом еще секунд десять, но в конце концов сдался:

– Чего рассказывать? Ты и так, походу, знаешь. Ну да, Богданов за пару месяцев перед смертью всех про эту секту расспрашивал. Достал, ей-богу.

Глава седьмая

Богданов интересовался сектой Тихого.

Нет, «интересовался» – это не то слово, совсем не то. Он всеми способами выпытывал из людей любую информацию о ней. По словам Генки, настоящие допросы устраивал, иногда по несколько часов кряду. Сам Генка особо ничего рассказать не мог – ну да, была такая история. Ходили некоторые взрослые с задранными носами, будто поняли всю жизнь вдоль и поперек. Таскались на какие-то собрания иногда, и был у них главный – какой-то приезжий старик. Появлялись эти спирали дурацкие то тут, то там. А потом оно разом затихло. Об этом и раньше не особо говорили, а тут и вовсе перестали. Во что они там верили, чему поклонялись – это Морякову было неизвестно.

Генка даже не знал, что мои родители тоже были из тех, «с задранными носами». Насколько я помню, все с мамы началось. Да уж наверняка с нее. Отцу, с его постоянной занятостью на работе, не до всяких там познаний таинственного было. Да и в любом случае у отца об этом уже не узнать.

Поэтому я сделал это. Не хотел... Черт возьми, как же мне не хотелось! Но я позвонил ей.

– Да? – спросила она. Недоверчиво даже как-то. Что неудивительно: общались мы мало, а уж по моей инициативе – считай, никогда.

Не то чтобы я не любил ее... Не знаю. С тех пор как мы переехали из Тихого, мы почти перестали общаться. Я помню бесчисленные вечера, когда она возвращалась с работы, готовила ужин. Мы брали тарелки и молча сидели перед телевизором. Она переключала каналы, пока не находила что-то для себя интересное. А я старался съесть все как можно быстрее и поскорее уснуть. Я те вечера ненавидел и не мог дождаться утра, чтобы уйти в школу, – там жизнь, общение, друзья.

Иной раз мне казалось, будто мама хочет мне что-то сказать. Но потом она отворачивалась и продолжала бесцельно смотреть в телевизор.

Окончив школу, я перебрался в общежитие университета и сепарировался окончательно. Она продолжала жить в той же крохотной однокомнатной квартире, работала на той же работе и вроде бы совсем устранилась от жизни. Я пытался с ней говорить... Тогда еще, в первые годы, я пару раз начинал разговор об отце и нашем прошлом в Тихом. Мне казалось, что она несчастна, и, возможно, ей нужно было выговориться. Но встречал не печаль, а злость. Эта тема была табу: мне даже упоминать об этом запрещалось. Не понимал тогда и до сих пор не понимаю, что с ней произошло. Она не смогла пережить смерть мужа? Но почему и от меня отдалилась? Что случилось в нашей семье? Как мы пришли к этому?

– Да? Алло!

– Привет, мам. Я знаю, ты не любишь об этом говорить. Но мне нужна информация. Считай, я разговариваю с тобой не как сын, а как журналист. Ты помнишь секту, в которую вы с папой...

Она перебила меня, ее голос стал выше, я чувствовал, как она напугана.

– Саша, ты где сейчас?!

Из-за ее реакции мне и самому стало страшно. По спине побежал холодный пот.

Я пытался успокоиться, думать рационально, но не выходило. Может, из-за бутылки, которую мы прикончили с Генкой. Может, из-за того, что, вернувшись в гостиницу, я не нашел Пашку. Но только тревога не отпускала меня и до разговора с матерью. Я включил свет в номере, а потом сделал то же самое и в коридоре. Но ужас все равно бродил где-то рядом. Щекотал нервы.

Этой мрачной холодной ночью я был в гостинице один. И дело было не в темноте за окнами. Дело было в самих окнах. Отпечатки когтистых лап исчезли, но не из моей памяти. Свет в комнате и возможность видеть стекла создавали иллюзию контроля. В любой момент, хотя каждый раз это и было страшно, я мог взглянуть на одно из них и увидеть, что с ним все в порядке. Что там не проявляются изгибы длинных пальцев с толстыми суставами, не проступает силуэт изогнутых когтей. Стекла оставались стеклами. Но это в моем номере. Ужас шептал мне, что там, в остальных номерах, могло твориться черт знает что. Любое из окон этого здания могло сейчас неслышно прогнуться, потому что неведомая лапа начала выдавливать его изнутри. Нечто могло вылезать в наш мир прямо сейчас, грузно падать на пол, пока остатки гибкого, дошедшего до жидкого состояния стекла медленно сползают с него, а местами застывают прямо на коже этого незваного гостя. Может быть, он... оно уже встает с пола, расправляя отвратительные, пригодные лишь для убийства конечности. Там, в той комнате, ужасно пахнет – чем-то бензиновым. Поскольку ад, из которого вылезло это создание, пахнет именно так. Воздух там пропитан химическим ядом, и его пары проникли в наш мир вместе с его мерзким обитателем.

Сейчас, пока я говорю по телефону, оно прислушивается ко мне и медленно приближается, готовое напасть.

– Я в Тихом, мам, – произнес я почти шепотом.

В следующее мгновение из трубки раздался крик. Протяжный, наполненный ужасом, вызвавший у меня дрожь, и вся моя воля уходила на то, чтобы не закричать самому.

Наконец крик прекратился. Я услышал всхлипы. Она истерично рыдала, и будь я проклят, если не рвала на себе волосы: в том состоянии, в каком она сейчас находилась, это было бы неудивительно.

– Нет, Саша! Нет! Я же увезла тебя! Я увезла! Саша, я же тебя увезла, – сквозь слезы повторяла она снова и снова.

Я попытался собраться, отбрасывая жуткую фантазию о чудовище, которое проникло в здание через стекло:

– Мам, все хорошо, я в порядке. Но... Расскажи все, что знаешь об этой секте. Это очень важно...

Послышались гудки.

* * *

Пашка поверил. Не понимал – мозг подкидывал объяснения, одно тупее другого, – но верил.

Он стоял и ждал ее в темноте, на том самом месте, где увидел самого себя из прошлого. И она пришла. Выглядела точь-в-точь как в их первую встречу, будто пару минут прошло. Хлопнула ресницами, улыбнулась, взяла его за руку и повела за собой, качая бедрами в такт шагам. Пашка засмотрелся на нее, и она, заметив это, засмеялась. Посмотрела на него так, что фотографу стало ясно – все, чего он хочет от нее, он получит.

Поэтому вопрос, который мучил Пашку, пока он ее ждал, так и не прозвучал. Он не спросил, что все это, черт возьми, значит. Не стал допытываться, почему видел самого себя, спускающегося к Стройке.

Он покорно пошел за ней, и скоро дома Тихого остались позади. В лесу она нежно, но уверенно направляла его: подталкивала в сторону, чтобы он обошел торчащую из земли кочку, или тянула на себя, чтобы его нога не соскользнула в болотистую лужу. Земля с каждым шагом становилась все более влажной, а этих затянутых листвой маленьких водоемов становилось все больше. Пашка и днем провалился бы тут раз сто, а она даже ночью точно знала, куда наступать.

Луна не помогала – ее закрыли густые кроны деревьев. Ветер усиливался. А вскоре и вовсе пошел дождь.

Но Пашка на мокрые капли внимания не обращал, он словно был под гипнозом. Девушка была прекрасна, она желала его, и уж он-то ее, конечно, тоже. И скоро, может, она станет его.

Пашка даже не спросил: «А куда это мы идем?», лишь подумал, что неплохо было бы это сделать. Но грудь незнакомки вновь поднялась на вдохе, а чувственные губы снова превратились в улыбку, и мысль улетучилась, как бывает у засыпающего. Когда уже не можешь контролировать то, о чем думаешь: образы уносят тебя далеко, и не тебе решать, что увидишь в следующее мгновение.

Капли били по темечку все настойчивее, а ветер обещал опрокинуть Пашку в болото, когда они вышли к невысокой скале, возвышающейся над запрудой. В темноте и нарастающей буре он не увидел бы ни скалы, ни окружавшего ее пейзажа, не случись в этот момент вспышки молнии.

В скале было метра три высоты, не больше, ее каменная поверхность ощущалась чужеродно. Здесь, среди воды и зелени, голый камень казался гостем из иных миров. А еще в скале имелся темный провал, и даже молния не смогла заполнить его светом. Именно туда, в ту пещеру, и вела его обнаженная незнакомка.

И вновь он не испугался, лишь подумал о том, что стоило бы. Но когда ее рука нежно коснулась его головы, заставляя пригнуться, когда она уверенно повела его за собой, он снова забыл, что собирался испытать страх.

Свет ослепил Пашку, а резко прекратившийся ветер и нахлынувшие звуки – дезориентировали. Он закрылся от света рукой, а звуки стали складываться в пение. Не в привычное современное, а в древнее, как род людской, завывание под ритмичные удары барабанов.

Пашка замер. Он отказывался верить глазам. Зашли в пещеру в скале. И вышли из нее. Но не было бури и ветра. Вместо мокрой прохлады на него навалилось душное тепло, а запахи болота теперь показались цветочными и пряными.

Перед ними сидели полуголые люди, сгрудившиеся вокруг костра. Кто-то из них разделывал мясо, кто-то затачивал наконечники стрел, иные просто глазели на огонь, но все пели. Пашкин разум, все еще в тумане, подкинул было мысль, что это могут быть актеры, а все вокруг – часть какого-то розыгрыша, но даже и эта мысль мгновенно улетела в небытие. Фотограф знал, что они настоящие. Так же, как знал, что сегодня снова встретит ее.

Незнакомка подвела его ближе, и племя заметило их. Они поднимали головы один за другим, улыбались ему и ей, а затем возвращались к пению как ни в чем не бывало.

Она же повела его к кипе веток и листьев, что на проверку оказалось прикрытым ими шатром. Внутри было просторно, пахло сладостью, но не приторно. Свет от костра плясал на ткани, образующей стены. Она нежно толкнула его, заставив лечь на пол. Стянула обувь, принялась за штаны. Скоро Пашка оказался без одежды, а уже в следующее мгновение она оседлала его.

Девушка громко стонала, а пение усилилось. Оно становилось объемнее и настойчивее с каждым движением ее бедер. У Пашки было много женщин, но ни с одной он не чувствовал это так ярко. Будто бы она делилась с ним частью своего удовольствия, он чувствовал, что наполняет ее, и одновременно испытывал чувство наполненности. А потом полог шатра распахнулся... и вошла она. Почти такая же, разве что прическа была немного другой. За ней зашла еще одна она и еще... И каждая следующая была хоть и немного другой, но все равно ею же, и всегда, войдя в шатер, она улыбалась ему той же улыбкой.

Его ласкали десятки рук, и все они принадлежали ей. Девушки менялись одна за другой... Но все они были ею.

* * *

Саня умолял ее открыть дверь. Ползал на коленях, тащил за низ платья, рыдал и выл:

– Пожалуйста! Открой!

– Замолчи!

Она была зла, но еще больше – напугана. Она закрыла дверь на замок. Но для надежности еще и прислонилась к двери спиной. Пыталась удержать, когда изнутри кто-то с силой бился в нее снова и снова.

– Открой, мамочка! – заверещал он на пронзительно высокой ноте и тут же ощутил боль: она наотмашь, хлестко ударила его так, что он отлетел на пару шагов и впечатался в стену.

В дверь ударили еще несколько раз, слышался чей-то крик, но Саня не смог разобрать ни слова. А удары становились слабее. Крик оборвался.

– Все, бегом! Бегом! – Мать схватила Сашу за руку и заставила идти за собой.

Он едва касался земли ногами – с такой силой она тащила его прочь от дома. В голове шумело, мальчику казалось, что он теряет сознание.

– Открой! – закричал Саня и проснулся от собственного крика.

За окном успокаивалась буря, разгулявшаяся ночью. Ветер слабел, а вместо ливня теперь едва накрапывал слабенький дождик. Тучи расходились, обещая, что уже к обеду над Тихим встанет солнце.

Саню крутило от похмелья: голова трещала, а сил не было даже потянуться к тумбочке за остатками газировки.

– Паш! – позвал журналист, но ответа от коллеги не дождался.

Еще теплилась надежда, что тот пришел среди ночи, уснул и просто не слышит его. Но она была напрасной: комната фотографа оказалась пустой.

Саня уже собирался выйти, когда увидел открытый Пашкин ноутбук. Часы на нем показывали десять утра. Журналист вспомнил, как вчера зашел в гостиницу. Как звал Пашку, потому что собирать стены и валяться сил у него уже не было и хотелось скорее добраться до кровати. Коньяк, который уже отпустил его, снова взял свое, и Саня был пьян до уровня отвратительного ничтожества.

Он вспомнил, что Пашка ему не ответил, и он заглянул к нему в комнату: никакого ноутбука не было. А теперь он стоял и светил экраном, будто пользовались им совсем недавно. Спустя секунду Саня заметил и мокрые грязные следы на полу – судя по размеру, принадлежать они могли либо йети, либо Пашке. Но йети бы не стал лазить в ноутбук, верно? То есть фотограф пришел каких-то полчаса назад, а затем снова ушел? Ничего не сказав? Саня попытался дозвониться до Пашки, но трубку тот не взял.

– Сволочь ты, Пашка. И козел, – сообщил журналист стенам. Звук собственного голоса немного взбодрил его; по крайней мере, пространство пустой гостиницы перестало так давить.

Саня вернулся в комнату и стал одеваться. Где бы Пашку черти ни носили, у Сани еще были дела. Во-первых, нужна была минералка. Очень много минералки.

Потом надо было навестить Ирину. Выяснить, как она, почему пропала, все ли у нее в порядке... И нет, не думать о том, что она провела эту ночь с кем-то другим... Саня поймал себя на том, что снова тонет в этих мыслях, и только с огромным усилием вытащил себя из них.

Так, Ирина. Опять же, она может помочь разобраться и с оставшимся делом: надо было разузнать об этой секте побольше. А в идеале – не просто узнать о ней, а выяснить, какого черта Богданов так ею заинтересовался. Поехал на старости лет крышей, поверил в учение, которое обошел стороной в молодости? И, видимо, секта эта была не так уж безобидна. Во что он там уверовал? В необходимость человеческих жертвоприношений? Почти сходилось, только вот Залепина он не убил. Но то, что именно его, Богданова, действия привели к смерти зэка, – это точно.

Телефон завибрировал, напугав Саню.

– Привет, Саш, – сказал Михалыч.

Неожиданно было и это обращение – «Саш», как-то уж больно по-отечески оно звучало.

Саня напрягся:

– Да?

Шеф в ответ вздохнул:

– По матушке твоей... Саш, ты бы позвонил, что ли, я же только с утра прочитал... В смысле... Ты не подумай, ты не виноват, даже тогда бы не успели...

Саня растерялся, не понимая сути разговора:

– Борис Михалыч, вы о чем сейчас?

– В смысле, о чем? Ты мне ночью эсэмэс прислал. Чтобы я к твоей маме кого-нибудь отправил. Мол, вы вчера разговаривали, и ей стало плохо...

Саня вспомнил. Вспомнил, что вчера уснул далеко не сразу. Неужели он позвонил матери? Он судорожно потянулся к собственному ноутбуку, открыл его и замер. Прежде чем уснуть, он все записал. Надо же, пьяный был настолько, что едва сегодня чего-то помнил, а инстинкты журналистские не подвели. Все-то надо превратить в слова. А слова разместить если и не на бумаге, то хоть в файле компьютера.

Саня проскроллил текст вниз, бегло изучая написанное. Хотел бы он похвалить себя, что даже в таком состоянии умудрился допустить не так уж много ошибок, но вот только дело было, конечно, не в его непропиваемом мастерстве. Текстовая программа прекрасно распознавала косяки бухого Сани и аккуратно правила на лету. Отсюда и вполне чистая запись.

– Саш? – напомнил о себе Михалыч.

– Да... Точно... Я пьян был, Борис Михалыч, вы не обращайте внимания. Простите, пожалуйста, не повторится.

– Саш! Я съездил к ней. Она не открывала. Я, в общем, позвонил кому надо – нечасто мне сотрудники среди ночи такие сообщения присылают. Приехали ребята, вскрыли дверь...

Саня присел на кровать. Забыл, как дышать.

– Еще раз, Саш, ты не виноват. Даже если бы мне сразу позвонил, а я тут же к ней полетел, все равно сделать ничего уже было нельзя. Врачи подозревают, что сердце, но пока точно сказать не могут... Сам понимаешь.

Саня, который еще всего минуту назад не помнил даже, что разговаривал с ней, теперь ощущал, как медленно на него наваливается осознание случившегося.

Он был плохим сыном. Ужасным. И теперь это не исправить. Он, как бы к ней ни относился, всегда думал, не прямо осмысленно, а где-то на подкорке, что пройдет еще год-другой, но однажды он заедет к ней, и они сядут и поговорят по душам. И посмеются над чем-то, над чем-то поплачут. Вновь станут нормальной семьей, пусть и без отца. А теперь этому не суждено случиться. Никогда.

– Во сколько она умерла?

Михалыч вздохнул и назвал примерное время, какое ему сообщили врачи. Саня поблагодарил и отключился. Посмотрел на сделанные ночью вызовы.

Да, она умерла именно в момент его звонка.

* * *

Здесь пахло пылью, большая часть лампочек не работала, а экспонаты, хоть и аккуратно и явно с любовью расставленные, на взгляд любого туриста, показались бы в большинстве своем хламом: действительно ценные вещи уехали в Черметск, а то и в Москву. Здесь коллекция сохранилась исключительно по остаточному принципу.

– Молодой человек, вы себя точно хорошо чувствуете? Может, воды? – Старушка в аккуратных, каких-то даже аристократических очках смотрела на Пашу с сочувствием и без намека на осуждение. Мол, понимаю, жизнь тяжелая, вот и доконала тебя.

Фотограф представил, как он сейчас выглядит: грязный, сальные волосы стоят на голове неухоженным кустом, глаза лезут из орбит.

– Нет-нет, я...

И он не нашел продолжения фразы. Сказать «в порядке» означало солгать. А врать милой бабушке, работающей в том, что было одновременно и библиотекой, и музеем Тихого, ему совсем не хотелось.

Пашка, пожалуй, впервые добровольно пришел в музей. Не чтобы впечатлить очередную пассию – бывали у него такие одухотворенные, с которыми приходилось делать серьезное лицо и долго кивать, слушая пространные рассуждения о высоком. Нет, сейчас он пришел сам и для себя.

Пашкин взгляд метался между луками шусов и картиной, что висела с краю стены.

– Это Иван Давыдыч Постников написал, – перехватив его взгляд, прокомментировала старушка. – Очень талантливый художник из Санкт-Петербурга, его картины даже в Германии выставляли. В восьмидесятые он путешествовал по маленьким деревням и селам, набирал материал для серии картин. И вообще-то нигде не писал, только наброски делал. А тут... так его поразила одна легенда шусов. Это я ему ее рассказала, вот как с вами сейчас, прямо тут, на этом самом месте с ним разговаривала. Он заперся в гостинице в своем номере на неделю, а потом приносит вот эту красоту. Дарю, говорит, музею, вы представляете!

– Потрясающе, – на автомате произнес Пашка.

– Ну, в то время мы эту картинку, конечно, не смогли выставить. Классикам обнаженку еще прощали, а вот советским художникам – сами понимаете.

– Как ее зовут?

Вопрос застал старушку врасплох.

– Девушку с картины, вы имеете в виду?

– Да.

Старушка пожала плечами:

– Тут, боюсь, я вам не подскажу. Да и не только я, этого никто не знает. Ее имя в легендах шусов не упоминается, что просто удивительно. Она же едва ли не главный герой всех их преданий. Она была их колдуньей или ведуньей, опять же – специальным словом они ее не называли, говорили просто она, и всем понятно было, что это вот именно про нее речь. Она и огонь научилась добывать, и остальных научила, конечно. И оружие делать, и как рыбачить, в общем, все знания шусов – они от нее пошли. И представления все их о мире и о конце света. А узнала она это все и всему научилась, потому что однажды нашла пещеру, где живут боги. Было у шусов такое представление, знаете, что через особую пещеру можно попасть в мир богов, который точь-в-точь как наш, но не совсем.

Пашка разглядывал полуголую девушку в центре картины. Художник не угадал: у настоящей волосы были темнее, почти черные. Черты лица были тоньше, да и с грудью Постников переборщил. Но главное, художник не знал о том, что с ее лица никогда не сходила легкая полуулыбка. Будто все на свете она уже знает и ничем ее нельзя ни напугать, ни удивить.

– А одного из богов она однажды привела к племени, так? – спросил фотограф.

Позади девушки находилась фигура крупного мужчины. Художник, конечно, не знал, как выглядит Пашка, и сходства не было ни малейшего. Но у него все равно бегали мурашки по спине от осознания, кого именно пытался запечатлеть этот Постников из Петербурга.

Старушка усмехнулась:

– Ну, наверное, все-таки не однажды. Хотя в легендах говорится, что за одну ночь она зачала от него двенадцать детей, но это метафора, надо думать, какая-то сложная. Сама-то она никакой богиней не была, и вряд ли бы в ней, простите, столько поместилось.

На картине девушка сидела, прижав к себе одного из младенцев, остальные одиннадцать расположились рядом, у ее ног. Пашка вспомнил, как это было на самом деле. Пряный запах, пение племени и ее... двенадцать ее лиц разного возраста: от совсем еще юной, какой она встретила его у Стройки, до взрослой женщины с первой седой прядкой.

В какой-то момент он уснул в том шатре, укутанном ветками и листьями. Разбудил его детский плач и утренний холод. Когда он оделся и выбрался на улицу, небо уже начало светлеть. Пашка ожидал, что не увидит ничего, что окажется в болотистом лесу один, что все случившееся останется лишь наваждением. Но она была там. И ее одиннадцать копий тоже. И все они сидели с младенцами на руках, а люди из племени не могли от них оторваться – играли, показывали детишкам рожи, бормотали что-то на своем странном языке и смеялись. Та, что была самой молодой, та, что привела его сюда, отдала своего ребенка в чьи-то заботливые руки и увела Пашку к самой пещере.

На картине эта пещера изображалась как могучий провал, обрамленный столбами с языческими символами. На самом деле в свете солнца она оказалась даже меньше, чем виделась ночью: всего лишь крупный булыжник, торчащий из земли, в основании которого имелся узкий лаз. Пробраться в него можно было лишь сгорбившись. Она снова заботливо придержала его голову, чтобы он не ушибся, и отправила в пещеру.

Он ожидал, что вернется домой, но вместо этого...

* * *

– Саня, это был я. Вон тот мужик на картине. Бог, которого она привела и от которого у нее двенадцать детей, – это я.

Саня стоял рядом с Пашкой, не понимая ни слова. Фотограф уставился на какую-то странную пародию на мадонну с младенцем или что-то вроде того. Только младенцев было много, позади «мадонны» стоял мужик, а за ним виднелась какая-то жуткая пещера.

Сам журналист оказался здесь едва ли не чудом. Он уже собирался покинуть гостиницу, когда заметил: на Пашкином ноутбуке было еще кое-что. Под иконкой браузера стояла отметка, означающая, что он хоть и свернут, но активен. Саня развернул программу и тут же увидел кучу вкладок с поисковыми страницами. Пашка искал все, что связано с шусами. На последней вкладке была карта и адрес: как оказалось, постоянная выставка с различными предметами этого исчезнувшего племени находилась в музее Тихого. Который располагался на втором этаже Дворца культуры.

Пашка подошел ближе к картине, ткнул пальцем в здоровенного мужика за девушкой и сказал:

– Это я, Саш.

– Совсем нет, – только и нашелся что ответить журналист. – Вообще не похож.

– Да, Постников, ну, художник этот, он же не знал, как я выгляжу. Но он нарисовал меня. Я был там, Саня, я спал с ней, и она родила от меня двенадцать детей...

Пашка осекся. Во время своего безумного монолога он повысил голос, и издали послышалось тактичное покашливание. Старушка вежливо удалилась, когда пришел Саня, только задержала на нем взгляд дольше обычного. Ему она вроде бы тоже показалась знакомой, но имя так и не всплыло. Уже уходя, она попросила их ничего не трогать, поскольку это все-таки музей, и говорить шепотом – раз уж это еще и библиотека. Сейчас она давала понять, что мужчины расшумелись, и это ей не нравится. Видимо, то, что они были единственными посетителями музея-библиотеки, ее не волновало: правила есть правила.

Саня попытался осмыслить сказанное Пашкой:

– Стоп, погоди. Ты сейчас про ту голую девицу? Это типа она тебе двенадцать детей родила?

Пашка кивнул и наконец перевел взгляд на собеседника:

– Знаю, это как полная чушь звучит, но... Вчера я пошел еще раз с ней увидеться. И она привела меня... в одно место, и мы...

Пашка вздохнул, провел рукой по испачканному грязью лицу и попытался объясниться еще раз. И если сначала Саня считал его слова просто чушью, то ближе к концу монолога всерьез заволновался. Внутри Пашкиного бреда выстраивалась какая-то внутренняя логика, и хуже всего – он отчаянно верил в то, что говорил. Это уже не бормотание ерунды от усталости, это... Это было ужасно похоже на сумасшествие.

И видимо, взглядом Саня выдал себя, потому что Пашка осекся и посмотрел на него как-то жалобно, чуть ли не по-детски:

– Сань, я понимаю, как это звучит. Но... она мне такое показала...

Саня растерялся. Хотелось надавать Пашке пощечин и привести в чувство.

– Паш... я не знаю, что с тобой ночью произошло, но... шусы тут ни при чем. Они уж вымерли все. Ты приперся сюда, увидел картину, тебя перемкнуло...

– Я пришел сюда, потому что понял: она одна из шусов! Когда она меня туда привела, к племени, у них были луки, и они точь-в-точь как эти вон. – Пашка махнул рукой на экспозицию – там висела пара образцов оружия шусов, не лучших, надо сказать, но типичных для этого народа. – А я вспомнил, мы когда у Богданова были, там такой же висел. Я еще после... ну, того, как он застрелился и мы из колонии шли, пошутил, помнишь? Ну, взбодрить нас хотел. Мол, ладно он из пистолета это сделал, а прикинь, как бы мы офигели, если бы он самоубился этим луком своим индейским.

– И тогда я тебе сказал, что это никакой не индейский лук. А лук шусов.

– У тех людей, что пели нам, – у них были такие же.

– И поэтому ты пошел сюда... Паш...

– Знаю, Сань! Но это правда. Я вроде как муж этой их колдуньи, или кто она там.

Саня попытался казаться спокойным, но едва ли не вся сила воли уходила на то, чтобы не отступить от Пашки хотя бы на пару шагов. Здоровяк, сошедший с ума, черт его знает, что он мог выкинуть в следующую секунду.

– Паш. – Саня пытался говорить мягко, но не настолько, чтобы это взбесило фотографа. – Тебе бы прилечь отдохнуть.

На мгновение Сане показалось, что Паша сейчас его ударит. Но тот только хмыкнул и отвернулся, отрицательно качая головой.

– Кхм, мне с час назад Михалыч звонил... – Саня быстро прикинул, что вываливать на собеседника новость о смерти своей матери не стоит. Не сейчас. – Короче, он решает вопрос, нас вот-вот выпустить отсюда должны. Скорее всего, уже сегодня.

Пашка выдохнул и просиял. Даже взгляд стал нормальным.

– Это хорошо, – сказал Пашка. – Надо уезжать отсюда. Не знаю, чего тут творится, но... Это какая-то хрень. Хочу оказаться далеко и забыть это все, как страшный сон.

Саня улыбнулся в ответ. Паника улеглась: Пашка вернулся. Что бы ему ни привиделось там, он в порядке. Или будет – как только они уедут.

– Ладно, пойду хоть умоюсь, переоденусь.

– Иди, – согласился Саня.

Но Пашка вопросительно посмотрел на него:

– А ты куда собираешься?

Саня не хотел говорить: Пашка уже вчера был против того, чтобы продолжать расследование. А сегодня тревожить его не хотелось вовсе.

– Да никуда, собственно...

– Ты сказал «иди», а не «пойдем». Ты куда-то намылился. А раз скрываешь, то, видимо... Сань, твою мать!

– Да я ничего, в общем-то...

На этот раз Пашка закричал, игнорируя все вежливые покашливания старушки:

– Михалыч, значит, там пытается вытащить нас отсюда! А ты собираешься сделать все, чтобы у этого гада из ФСБ был повод нас тут похоронить. Ты серьезно?

– Слушай, у меня все под контролем. – Саня и сам не заметил, как начал повышать голос в ответ. – Я вообще, считай, сейчас не под Богданова копаю. У меня тут отец служил в полиции. У него было двое напарников. Один – это отец Генки, он умер уже, а второй... помню только, что звали его Кирилл.

– Кирилл Олегович Стяжкин, – произнес вкрадчивый голос.

Саня обернулся. Женщина смотрела на него удивленно:

– А я еще увидела тебя, думаю, лицо какое-то знакомое. Кузнецов, да? Не помнишь меня?

Саня отрицательно покачал головой:

– Простите, я вообще мало что помню...

– Ну, неудивительно, – сказала она.

Саня напрягся:

– Это почему же?

Она пожала плечами, сняла очки с носа и аккуратно протерла носовым платком:

– Ну как же... Ты же маленький был совсем. Вас каждый год к нам сюда, в музей, приводили, с детского сада еще. Ну и так, на улице, мы с тобой, конечно, тоже сталкивались, но... да уж больно ты был маленький еще. А родителей твоих я хорошо помню... Папу особенно, он же тут, в здании напротив, работал. Да, жуткая трагедия, конечно, с вами случилась, в духе Эдгара Аллана По, если позволишь. И так и не нашли же никого.

Саня вопросительно поднял бровь:

– Что? Кого не нашли?

Старушка удивленно посмотрела в ответ:

– Кого-кого... Убийцу твоего папы.

У Сани застучало в висках.

– Убийцу? Нет, погодите, он же... Я думал... Ничего не понимаю.

Старушка повернулась к Пашке, будто искала у него поддержки, мол, ну ты-то объясни! Саня же пытался сложить пазл: отец мертв – это он знал, но... Почему он мертв? Саню как будто в ледяную воду опустили. Он не имел ни малейшего понятия, что именно произошло. Мозг блокировал это... Когда его спрашивали насчет отца, Саня всегда говорил: «Отец умер», и у всех хватало такта промолчать и не спрашивать о причинах. А он, и сейчас Саня это понимал, и не смог бы ответить. Он понятия не имел, почему отец на том свете. Это был просто факт: они уехали из Тихого, потому что отец умер.

– К вам в дом залез этот маньяк... Или, может, маньяки: люди-то говорили, что один бы такое не мог сделать. Ну, и вы ж не первые были, до этого еще ученого убили, который к нам приехал и проповедовать начал свою там... не знаю, тебе виднее что, твои же родители к нему ходили. Его-то, впрочем, не жалко! – И тут же спохватилась: – Нет, чисто по-человечески-то, конечно, жаль, никто такого не заслуживает. Но он приехал, взбаламутил людей ерундой как-то... А вот отец твой хороший был человек. Даже алкаши местные и хулиганы его уважали. Так что ужасно, что его так...

– Что? – Саня чувствовал, что реальность покидает станцию, а его с собой забрать забыла.

– Ну да... Маньяк этот вас-то с матерью дома не застал, слава тебе господи, а вот отца вашего... Ой, там ужас был – что у того ученого в доме, что у вас... По глупости я тогда поспрашивала, чего там в домах увидели, а мне, конечно, все порассказали, кошмары потом снились. А Стяжкин-то, который с твоим отцом работал, он, конечно, все своими глазами видел. После того и начал пить как сумасшедший. Допился до такого скотства, что лучше б помер... Совсем человеческий облик потерял...

«Открой, мам!» – закричал маленький Саня в голове Сани взрослого. Он слышал, что Пашка о чем-то еще говорит со старухой, но самого его начало отключать. Зрение сужалось, превращаясь в тоннель, на одном конце которого был он, а на другом – весь остальной мир. Но темный этот тоннель был слишком длинным, чтобы его преодолеть, и с каждой секундой становился все длиннее.

– Где он, Стяжкин этот? – спросил Саня, борясь с головокружением, и услышал ответ...

А потом тьма пошла в наступление.

* * *

Ирина пришла в себя, когда дочка снова забормотала во сне. После безумной ночи она ловила сон урывками, постоянно просыпалась и каждый раз не понимала, где находится и что происходит. Но даже когда памяти удавалось восстановить ход последних событий, сознание отказывалось признать их. Ирине казалось, что последние сутки она живет в кошмаре, который никак не желает ее отпускать. Она прижала к себе дочь, стараясь не разбудить ее. И хотя ненавидела себя за это, пошарив рукой в темноте, проверила – руки Маришки были так же крепко связаны.

Послышались шаги, и мать открыла крышку подпола:

– Вы как там?

Выглядела она ужасно: глаза впали от недостатка сна, на лице набухал синяк, а на шее – тонкие порезы-царапины. Ирина знала, что и сама выглядит не лучше.

Ночью в Маришку будто вселились демоны. Хотя мать утверждала, что это никакое не «будто».

– Их кровь говорит в ней! Зовет ее к ним, а их – к ней! – шептала Валентина, пока Ирина пыталась справиться с сопротивляющейся девочкой.

От окон раздавался звук, словно по ним проводили лезвием, а затем слышались удары. Как всегда, когда твари лезли в наш мир, пахло едкой химозой.

Марина отчаянно тянулась к окнам, билась, царапалась и кусалась.

– Не дай ей коснуться их! – кричала мать и в отчаянии начинала громко молиться. Но не похоже, чтобы молитва действовала хоть немного.

У Валентины не было соседей – давно разъехались. А окна в других частях барака она побила, осколки унесла и выбросила подальше от дома. Когда она сделала это в тот вечер, когда давала Маришке кровь, Ирина решила, что мать окончательно спятила. Но теперь-то она понимала...

– Перестали шуршать и царапать, мерзостни. Можете, поди, вылезать.

Ирина попыталась разбудить дочь. Та лишь бессвязно что-то прошептала, но в сознание не вернулась. Ночь вымотала ее не меньше, чем мать и бабушку, если не больше. Ирина никогда не видела и даже подумать не могла, чтобы ребенок так себя вел. Это была не ее Маришка. Что бы это ни было, это была не она.

Мать помогла вытащить спящую внучку и уложить ее на кровать.

– Все кончилось? – спросила Ирина. И едва не разрыдалась, когда мать отрицательно покачала головой.

– Вряд ли. Посмотрим, что сегодня ночью будет. Но больно уж тянет их к Маришке.

– Надо уйти куда-нибудь подальше от окон, хоть в лес...

– Не выйдет, – отрезала мать. – Тут мы хоть знаем, откуда их ждать. А там им любая лужа сгодится. Им надо такое... где свет преломляется. Что-то такое Алексей Андреевич объяснял: какие-то там эффекты возникают, когда луч проходит через такие поверхности, и вроде бы его свойства там меняются. Только света не слишком много должно быть – потому-то они в сумерках и ночью лезть начинают. – Старуха досадливо махнула рукой. – Ох, Алексей Андреевич... Навлек на нас... И много в чем ошибся. Так что, может, у них и другие способы пробраться сюда есть. Нет, в лесу мы сгинем, точно тебе говорю.

Ирина, у которой уже не было сил даже на то, чтобы стоять, присела на пол рядом с диваном. Машинально начала гладить дочку по волосам, забыв на счастливое мгновение, как напугала ее Маришка.

– Зачем он вообще вызвал их? Как можно было хотеть... призвать таких тварей?

Мать отвернулась к окну, глаза ее заволокло воспоминаниями.

– Да не знал он. Гением себя мнил, да и мы все так про него думали. А он не знал ничегошеньки, лез туда, куда не следовало. Это из-за жены его умершей. Очень он хотел убедиться, что после смерти она не пропала совсем, не исчезла, а хоть что-то от нее да осталось. Он ее душу искал и думал, что нащупал даже. И нас в этом убедил. Он показывал нам... Не знаю, как это описать: мы не то чтобы видели их, тогда еще он не настолько их притянул. Но мы собирались, он гасил свет, направлял какие-то лучи на стекла, а стекол было много: вокруг нас, над нами и под. И вот помещение наполнял такой странный потусторонний свет. Пахло неприятно, ну, ты и сама чуяла, как пахнет, когда они появляются. Но Алексей Андреевич был уверен, что это побочный эффект. И вот мы видели... удивительные краски и силуэты. И он говорил, что это души наших умерших друзей и родных и что скоро, вот совсем скоро мы и общаться с ними сможем. Мы считали их ангелами. Не смотри так, говорю же – тогда они в наш мир еще не лезли, и мы не видели, что они из себя на самом деле представляют. Не понимали, что не в рай мы открываем ворота, а в самую настоящую преисподнюю. А когда впервые увидели... уж и поздно было. Все, с тех пор и они к нам дорожку нашли. Дура я, – добавила мать тише, усаживаясь рядом с внучкой, – что про кровь тебе рассказала. А еще больше дура, что позволила ее Маришке дать.

Этой ночью, в минуты отчаяния, Ирина и сама ловила себя на такой же мысли. Стоило ли идти на этот ужасный эксперимент? Видеть, как дочка превращается в зверя. Не знать, когда это кончится и кончится ли вообще. Или теперь судьба ее дочери – выпустить этих тварей в наш мир? Мерзостней, которые уж непременно и ее сожрут, и всех, кто будет рядом.

Но сейчас, глядя, как девочка сопит в своих тяжелых снах, она и подумать не могла, чтобы дать ей умереть. Нет уж, пускай мать и говорит, что они сгубили душу ребенка, спасая жизнь, ну и плевать. Плевать! Вот она, Маришка, – живая, и это самое главное. А все остальное... ну и будь оно все проклято. Главное, чтобы Маришка дышала.

– Если ночью опять полезут? – спросила Ирина.

– Значит... значит, просто так уже не отстанут. Значит, больно уж близко какие-то из этих тварей, бродят в своем зазеркалье, невидимые нам, но рядом с Маришкой. И уж пока не пожрут, не уйдут.

Ирина, до этого державшаяся, почувствовала, что горло сдавило, а из глаз потекли слезы.

– Господи, пусть все закончится! – закричала она, уткнувшись лицом в одеяло, которым была укрыта дочка. – Боже, пожалуйста!

Ирина почувствовала прикосновение. Мать положила руку ей на плечо и смотрела с сочувствием. Открывала рот, чтобы что-то сказать, но не находила слов утешения.

И Ирина вдруг поняла, что, как бы они ни ссорились, сколько бы ни говорили друг другу ужасных вещей и сколько бы обид ни таили друг на друга за все эти годы... ее мать смотрела на нее так же, как она – на Маришку. Как бы ее дочь ни пугала ее, какую бы боль ей ни причиняла, она все равно готова была отдать что угодно ради ее жизни. И где-то за оболочкой зачерствевшего сердца матери Ирина увидела себя, смотрящую на Маришку. И потому прижалась, обняв маму. И разревелась так, как не делала уже долгие годы. Почувствовала, что и маму трясет в беззвучных рыданиях.

* * *

Саня обнаружил себя лежащим на лестнице Дворца культуры. Пашка отчаянно бил его по щекам. Для убежденности, видимо, хлестнул еще разок, даже когда Саня уже явно очухался. Потом здоровяк помог журналисту выбраться из здания на свежий воздух. Собственные крики из прошлого отпускали его. На мгновение стало легче... Всего на мгновение.

– Паш, у меня мама умерла. – Саня был уверен, что скажет это спокойно, но под конец фразы голос надломился.

– Саня... Ты... – Здоровяк присел рядом. – Соболезную. Блин, ну теперь точно в Москву надо ехать...

– Нет! – Саня и сам не ожидал от себя такой резкости и увидел ошалевшее лицо приятеля. Вытер слезы, продолжил спокойнее: – Нет, Паш. Надо успеть...

У него еще пара часов, максимум день. Как только шеф добьется того, чтобы их выпустили, им придется уехать немедленно. Неприметный мужчина в выцветшей рубашке вышвырнет их из Тихого тут же, чтобы не путались под ногами. И уж конечно, какую бы Саня ни выдумал причину, почему им нужно здесь задержаться, ну хоть еще на часик, фээсбэшник в нее ни за что не поверит. Поэтому, если и есть хоть какой-то шанс понять, какого черта тут происходит, времени у них осталось где-то в районе чуть меньше, чем ни фига.

– Я правильно ее понял? – уточнил Саня. – Стяжкин жив, но он...

– Ага, – буркнул Пашка, помрачнев еще сильнее. – Вот так совпадуха, конечно.

Саня согласно кивнул, но это только для вида. Вряд ли это совпадение. В Тихом завязался тугой клубок, и все, что здесь происходит, отзывается по всей ниточке. Это не значило, что все имело свою цель, не значило, что имелся какой-то грандиозный план, который должен был к чему-то привести. Но это значило, что линии жизней здесь сплелись так тесно, что пространства для совпадений уже просто не осталось.

– Идем тогда, – сказал Саня, поднявшись.

Пашка посмотрел на него удивленно:

– Ты серьезно?

– Он – последняя зацепка, Паш. Он же мент, не может быть, чтобы он просто забил. Он точно что-то слышал, что-то видел и что-то думал на этот счет. Если мы и сможем узнать... не знаю, ну хоть что-нибудь, так это у него.

– А Иван Иваныч? – Пашка шел ва-банк. Это явно была последняя отчаянная попытка хоть как-то отговорить Саню от похода, но тот не повелся.

– Пока мы разговариваем, Михалыч обрывает телефоны всех своих знакомых, у кого есть хоть какая-то власть. Так что через пару часов этот хрен нас отсюда сам пинками выгонит.

Журналист спустился по ступенькам и пошел по раздолбанным плиткам площади Тихого. И хотя всем своим видом показывал, что, если надо, пойдет и один, но облегченно выдохнул, когда услышал, что Пашка его догоняет.

До места добрались быстро – днем это не составило труда. И хотя остальное Тихое хоть как-то да поменялось, пусть в основном и в худшую сторону, Стройка осталась такой же, как в его детстве.

Недострой все так же белел разложившимся скелетом левиафана, выброшенного на берег. Это оставленное здание, как и его собратья по всему Тихому, давило на Саню все его детство, чего он, кстати, долго не осознавал. Уже в Москве, однажды проходя мимо стройки, Саня вдруг внутренне похолодел. При виде торчащих арматур, голого остова, валяющихся повсюду плит перекрытия он вновь испытал чувство безысходности, брошенности и ненужности – то самое, что вызывали у него недострои Тихого. Но тогда, в Москве, он услышал крик, стуки молотков, гул моторов крана и машин. Увидел людей в касках, деловито снующих тут и там, и от сердца у него отлегло. То здание, напротив которого он стоял в тот теплый московский вечер, не было оставлено людьми. Они заботливо помогали ему вырасти и воплотиться. А значит, и все это место, и город – не просто доживают, а живут, смотрят в будущее. И оттого Москва тогда стала для него уютной, и он впервые ощутил себя дома.

Но ничего подобного Саня не чувствовал сейчас, глядя на торчащие из воды стены Стройки.

– Твою ж, опять ноги мочить, – пробурчал Пашка. Но было ясно, что он не хочет идти туда не только поэтому.

Саню поразило, как фотографу удалось пройти через котлован в темноте. Хотя сейчас светило солнце, все же пару раз он умудрился запнуться о невидимые под водой блоки и арматуру. К счастью, так и не упал.

Когда добрались до здания, к неприятному запаху от тухлой воды добавился запах гнили и фекалий. Саня обнаружил огромную дыру в перекрытии между первым и вторым этажами и спросил у Пашки, не здесь ли он упал.

– Да похоже, что здесь, – тихо ответил он.

По всему выходило, что и тут фотографу очень повезло: вокруг валялись раздробленные блоки и сколы плит, и упади Пашка на любой из них – со Стройки бы уже не выбрался.

– Стяжкин Кирилл Олегович? – произнес Саня громко; ответило только эхо.

Старушка из музея рассказала, что случилось с бывшим коллегой отца. Он не просто начал пить, а не выходил из пьяного состояния ни на минуту. Через полгода такой жизни он умудрился спалить свой дом. Люди, конечно, боялись поселять его по соседству с собой, и, хотя в поселке было много пустующих бараков, ни в одном из них он жить не стал. К тому моменту он уже начал как-то дичать: оброс, кормился объедками, и уже тогда люди видели, как он сидит где-нибудь на отшибе и жарит на костре крысу, птицу, а то и змею. Со временем его поразила болезнь, как и думал Саня – гепатит. Но от медицинской помощи Стяжкин отказался, жил себе дикарем-отшельником и вопреки тому, что думали люди, год за годом отказывался помирать. Со временем видеть его стали все реже, видимо, выходил Стяжкин только по ночам, став чем-то вроде местной страшилки.

– Кирилл Олегович? Меня зовут Саша... Александр Кузнецов. Мой отец с вами работал, помните?

На этот раз на втором этаже послышался какой-то резкий шорох. Саня и Пашка переглянулись. В глазах фотографа читалась немая просьба: давай-ка сбежим отсюда. Но Саня на это пойти не мог. Загадка Залепина и Богданова сидела в его мозгу болючей занозой, и он знал, что не сможет успокоиться, пока не решит ее. Поэтому Саня начал подниматься по лестнице.

Здание Стройки, которое ночью превратилось для испуганного Пашки в настоящий лабиринт, на самом деле состояло из небольшого количества помещений, в основном очень просторных. Внутренних перегородок тут поставить не успели, возводили только несущую конструкцию. Поэтому очень скоро Саня нашел бывшего отцовского коллегу. Точнее, тот нашел Саню первым.

Журналист как раз заходил из коридора в очередное пустующее пространство, когда почувствовал, как его схватили за правый рукав. Кто-то ждал его прямо сбоку от дверного проема, но он слишком поздно это заметил. От неожиданности Саня вскрикнул и попробовал было оттолкнуть нападавшего, но, едва посмотрев на него, испытал такое чувство брезгливости, что просто застыл.

– Эй, отвали от него! – Пашка, отставший на пару шагов, поторопился к Сане, но тот жестом осадил его.

Схвативший не пытался ни ударить, ни повалить на пол. На Саню смотрели отвратительные желтые глаза, заплывшие гноем. Пашкино описание не обмануло: лицо тоже было покрыто язвами и струпьями, а запах от бывшего полицейского был такой жуткой смесью мочи и гнили, что Саню непременно стошнило бы, будь в его желудке хоть что-нибудь.

Но вопреки первоначальному испугу Сани, Стяжкин вовсе не напал на него. Он будто бы хотел разглядеть гостя поближе, но вместо того, чтобы просить приблизиться, просто притянул его к себе. Наконец потрескавшиеся губы разомкнулись, обнажив редкие почерневшие зубы, и тот, кого когда-то звали Кириллом Олеговичем, хрипло произнес:

– Кх... кзне... сов?

Звучало так, будто в горле у бывшего сослуживца отца было инородное тело, мешавшее ему говорить. К тому же было похоже, что Стяжкин не разговаривал ни с кем на протяжении многих лет и натурально начал забывать человеческую речь. И все-таки неясный, на первый взгляд, набор звуков в итоге сложился в вопрос: «Кузнецов?»

– Да, – ответил Саня, пытаясь говорить как можно доброжелательнее. Это было непросто, учитывая, что даже смотреть на собеседника ему было неприятно. – Кузнецов Саша. Сын... Вы помните Кузнецова, вашего коллегу?

Кирилл Олегович резко вдохнул воздух и громко сообщил:

– Ыаа!

Не то сказал «да», не то просто крикнул. Еще секунд пять смотрел на Саню, а потом отпустил и поторопился в дальний угол помещения. Туда, где на полу были свалены грязные тряпки и, Саня надеялся, что глаза его подводят, обглоданные кости, очень уж напоминавшие крысиные.

– Сань, ты ж видишь, он не соображает ни фига, – прошептал Пашка. – Чего ты от него хочешь добиться? Он и говорит-то еле-еле.

В этот момент Стяжкин вернулся к Сане и протянул ему мятую пластиковую бутылку из-под газировки. На дне бутылки плескалось нечто, подозрительно напоминавшее мочу. Но когда Стяжкин приблизил горлышко к лицу Сани, тот почувствовал жуткий запах спирта и брожения.

– Нет-нет, спасибо, но... – Саня как мог уворачивался от бутылки, пытаясь не трогать при этом ни ее, ни собеседника. – Я не пью. Вообще не пью, нет.

Кирилл Олегович промычал что-то невнятное, но попытки напоить гостя прекратил. Вместо этого сам сделал глоток с таким звуком, что Саня в очередной раз обрадовался пропущенному завтраку.

Но главное, Стяжкин все-таки сохранил остатки рассудка. Что ж, действовал он вполне логично: к нему в гости заглянул сын его бывшего коллеги. Которого он помнил еще мальчишкой. И вот Кирилл Олегович угощает его – вполне разумное поведение. А значит, если очень повезет, что-то разузнать у него получится.

Саня уже было хотел спросить о секте, но вместо этого выпалил совсем другой вопрос:

– Как умер мой папа?

Стяжкин наклонил голову, как делают животные: присматриваясь и прислушиваясь. Его лицо исказила гримаса боли и ужаса, и он громко завыл. Но то, что сначала казалось бессвязными криками, сложилось в фамилию. Саня переспросил:

– Абрамов?

Желтоглазый выть не перестал, но повторил фамилию еще раз.

– Что за Абрамов? – не понял Пашка.

– Нет, он про другое. Абрамов – это... ну, тот ученый-физик. Который основал в Тихом секту.

– Он убил твоего отца? – удивился фотограф.

– Чт... Нет! Его тоже убили. Библиотекарша же говорила, помнишь? Какой-то маньяк. – Саня снова повернулся к воющему Стяжкину и попытался его перекричать: – Я знаю, да, моего отца убили, как и Абрамова, но... кто это сделал?

Тот продолжал повторять свою пронзительную мантру снова и снова, периодически произнося одну и ту же фамилию.

– А по-моему, – сообщил Пашка, – он говорит, что твоего отца убил именно Абрамов.

Саня отрицательно покачал головой. Нет, это чушь какая-то... Не сходится. Он же точно помнил тот день в полицейском участке Тихого, когда они с отцом собирались поехать в Черметск. И не смогли, потому что приехали его коллеги и сообщили, что главу секты убили. Отец умер... потом.

– Черт с ним! – выругался Саня.

Он уже потерял всякую надежду добиться от Стяжкина хоть чего-то, но все-таки спросил:

– Секта Абрамова... Что вы про нее помните?

Желтоглазый замолчал и вновь посмотрел на Саню.

– Хоть что-нибудь! – взмолился журналист. – Может, хотя бы пару фамилий, кто еще в ней состоял?

Стяжкин кинулся к нему и, прежде чем Саня успел отскочить, вновь схватил за рукав, на этот раз с силой потащил его. Растерявшись, журналист и не думал сопротивляться, пока не увидел, что его тащат к окну. Пашка подскочил, чтобы разнять их, но вдруг выдохнул и, застонав, повалился к стене. Саня едва успел заметить, что желтоглазый ударил здоровяка локтем прямо в солнечное сплетение. Когда до него дошло, что сопротивляться очень даже надо, было уже поздно: во-первых, они оказались у проема в стене, запланированного под окно, во-вторых, шансов особо не было – несмотря на болезненный вид, Стяжкин обладал какой-то нечеловеческой силой, и вырваться из его хватки никак не получалось.

Саня уже решил, что сейчас полетит вниз, и начал прикидывать, как бы так сгруппироваться поудачнее, чтобы ничего себе не сломать при падении. Но полета не случилось. Вместо этого мерзкие грязные пальцы с черными ногтями схватили его за подбородок и, как он ни пытался сопротивляться, повернули его голову в строго определенном направлении. И только когда Саня понял, что любые попытки отбиться ни к чему не приведут, подчинился. Неожиданно руки отпустили и его одежду, и лицо.

– Сп... шпррят... тааа...

– Спрятали, – подсказал Саня, начиная догадываться, о чем речь. И куда именно заставил его смотреть Стяжкин.

– Ыа! – подтвердил желтоглазый довольным криком.

– Спрятали в том самом доме, да? – уточнил Саня.

На самом деле дом отсюда было не видно, но Саня узнал поросшую борщевиком свалку.

– Поо... пт... поооо...

– Под полом, – подтвердил Саня.

Стяжкин повернулся и медленно побрел в свой угол. Уселся там и стал раскачиваться, повторяя нечленораздельные звуки.

– Сволочь. – Отошедший после удара Пашка играл мускулами, надеясь на матч-реванш, но Саня взял его под руку и повел к выходу.

– Спасибо, Кирилл Олегович, – бросил Саня на ходу, не надеясь на ответ.

Но вдруг услышал нечто, куда больше походившее на речь, чем все, что Стяжкин произнес до этого:

– Саша!

Саня удивленно повернулся. И увидел, как желтые глаза смотрят на него с мольбой. Хоть и проглатывая отдельные звуки, бывший коллега его отца вполне отчетливо произнес:

– Не надо, Саша!

* * *

Пашка не имел ни малейшего понятия, как он здесь оказался и зачем она привела его сюда. Ему отчаянно хотелось спать, а точнее даже – сбежать в сон. Прочь из реальности, где творятся такие странные вещи, как те, что произошли с ним в эту ночь. Но она настойчиво тянула его за собой, хотя он умолял отпустить его, наконец, обратно... По-настоящему обратно, а не как сейчас.

Когда, выйдя из леса, Пашка увидел поселок, он обрадовался, но скоро заметил, что с Тихим что-то не так. Фотограф приметил тот самый перекресток с домами, каждый из которых разрушился сильнее предыдущего. Именно эти постройки он называл «домами Дарвина», раз уж они так напомнили ему картинку с эволюцией человека. Вот только все дома были вполне себе целы. Ряд других деталей убедил его – он видит не то самое Тихое.

А она тащила его, провела мимо Стройки и вывела к пригорку среди зарослей высокой травы. Повсюду валялся строительный и бытовой мусор, и он хотел спросить ее, какого черта они тут забыли, но она приложила палец к его губам, заставляя замолчать, а потом показала в сторону.

Метрах в двадцати он увидел какого-то мальчишку. Тот пробирался через заросли, аккуратно отодвигая стволы гигантского борщевика. Мальчишка делал пару шагов в одну сторону, затем в другую, ему явно не хватало роста, чтобы оглядеться, и потому было очевидно: пацан заблудился в этой идиотской траве. После очередной попытки выбраться хоть на какую-то прогалину он кинул палку и сломя голову полез сквозь растения.

Фотограф сначала за паренька порадовался: тому повезло из всех направлений выбрать верное – двигался пацан прямо к дороге...

Как и мальчишка, выскочивший на еще недавно пустую проезжую часть, Паша заметил машину лишь в последний момент, когда стало поздно. Водитель тоже не успел среагировать, затормозив лишь после удара. Ребенка впечатало в решетку радиатора и уронило на землю. По нему проехало переднее колесо, а заднее еще и протащило по каменистой дороге те несколько метров, которые машине потребовались на тормозной путь. На дороге остался отчетливый красный след, а сам мальчик стал похож на кровавую тряпку. Если он еще и был жив, оставалось ему немного.

Пашка кинулся было к аварии, но девушка схватила его и прижала к груде мусора: не только не дала побежать, но и заставила присесть. Не отпускала, как он ни вырывался.

– Нет, господи! – закричал мужчина, выходя из машины.

На вид ему было около тридцати, и, хотя Пашка смотрел издалека, лицо показалось ему знакомым.

– Саня! Сань! – это уже закричал второй ребенок, который вылезал из того же кустарника, откуда выбрался первый; похоже, они вместе шли через эту заросшую свалку и потеряли друг друга.

Водитель заслонил ему обзор:

– Ген! Ген, подожди, послушай меня...

Пашка видел, как водитель испуганно озирается. Напротив Стройки были жилые дома, и несколько их обитателей неуверенно выглядывали из окон или выходили на крыльцо. Они еще не осознали случившегося, но, похоже, слышали звуки удара и торможения. Водитель наконец принял решение: аккуратно подхватил сбитого им мальчика и потащил к машине.

– Что там такое? – закричал его друг, который из-за спины взрослого никак не мог разглядеть приятеля. – Игорь Валерьевич, что там?

– Ген, беги к Сашкиным родителям! Скажи, я Сашу в больницу везу!

– Сашу?! – неуверенно повторил мальчик.

– Быстрее, Ген!

Мужчина сел в машину, но та завелась только с третьего или четвертого раза. К этому моменту маленький Генка мчался в сторону построек, игнорируя выходящих на дорогу жителей, которые задавали ему вопросы.

А Пашка наконец вспомнил, где видел водителя.

* * *

– Вот... Вот это место, Сань, я тебе клянусь. Мы с ней смотрели с этой самой горы мусора... Это было, Саня, я клянусь, я...

– Да верю я, Паш, – неожиданно согласился журналист.

Пашка открыл рот, закрыл.

Саня продолжил:

– Я ни фига не понимаю, как это возможно, только... Значит, ты видел, как меня машина сбила?

– Ну, если ты говоришь, что это был ты...

– Судя по твоему описанию, да. И судя по тому, что я помню тот вечер. Правда, я его помню только до момента, как выскочил на дорогу... Вру. Фары тоже помню.

Пашка пнул торчащую из земли канистру, ожидая, что она отлетит. Вместо этого ногу пронзила боль: канистра, похоже, намертво вросла в грунт. Пашке отчаянно захотелось завыть белугой, но он сделал вид, что ему не больно, и слушал Саню дальше.

– Только это бред какой-то, – продолжил журналист. – То, как ты описал... Да я в лучшем случае должен был инвалидом навсегда остаться. А ты же видишь, я в порядке.

– Этого, Сань, я тоже не понимаю. Просто говорю, что видел...

– А водителем был... Ты серьезно?

– Отвечаю, Сань. Сто процентов. Лет на двадцать моложе, но это точно был Богданов. Думаешь, я забуду, как выглядит человек, который на моих глазах башку себе прострелил?

Саня прошелся взад-вперед, размышляя. Пашка уже начал жалеть о сказанном. Но когда Саня вывел его из котлована и привел сюда... Фотограф сразу узнал это место и просто не мог промолчать.

Позже, когда Богданов с маленьким Сашей уехали, а соседи разошлись по домам, она увела его и наконец вернула... Пашка уже было стал думать об этом как о «своем времени». Но теперь сомневался в этом. Саня прав, если бы его и правда сбила машина, даже если он не умер, это бы отразилось на нем – Саня едва ли смог бы ходить, это как минимум. Но видно же было – ни в какую такую аварию журналист никогда не попадал.

Мозг Пашки предложил ему другое решение: быть может, перед ним было что-то вроде альтернативной реальности? Может быть, здесь, в этом мире, Саня и не попадал под колеса машины Богданова, но где-то там это случилось... И может статься, те двенадцать версий девушки из племени шусов – это ее альтернативные версии...

Чем больше он думал об этом, тем больше понимал, какое это безумие. И тем больше хотел верить хотя бы в это объяснение, потому что никаких других у него не было.

– Пофиг, – сказал Саня, – пошли дальше!

– Чего? – удивился Пашка. – Ты серьезно сейчас? Я тебе такое рассказал...

– И что предлагаешь мне с этим делать? Мне тут вечность стоять и пытаться разгадать, чего там тебе показала какая-то голая девица?

Пашка возмутился несправедливой Саниной злости, но потом понял, почему он так себя ведет. Было видно, что Сане невыносимо страшно. Пашка попытался поставить себя на его место: он вдруг узнает о таком кошмарном событии в собственном прошлом, а он не помнит этого... И не видит никаких последствий, так что и неясно, а случилось ли это на самом деле? И Саня рад бы махнуть на это рукой, но не может доверять своей памяти и своим суждениям о случившемся в его жизни: еще вчера он не знал, что отца убили.

Пашка представил, каково это – потерять опору из своего прошлого. Узнать, что часть того, что ты считал произошедшим с тобой, – это не совсем правда. Будто злая шутка собственного сознания.

– Идем, – согласился фотограф. – Ты прав, Сань, пошли. Только... А куда мы, собственно, идем? И почему пошли именно тут?

– Это самый короткий путь к его дому, – сообщил Саня.

– К дому Стяжкина?

– Нет, Стяжкин спрятал что-то не у себя. А в доме основателя секты.

* * *

Сосредоточиться на главном. Дело Богданова и Залепиных. Времени осталось немного: в любой момент может раздаться звонок. Голос неприметного мужчины из ФСБ настойчиво сообщит, что пора бы и честь знать. Об остальном можно будет подумать потом. Точно.

Саня настраивал себя на это, не давая мыслям уплыть в рассуждения о Пашкином рассказе. Отстранялся от смерти отца... и мамы. Здесь и сейчас у него была конкретная цель, и он... Он обязан... Нельзя уезжать без ответов. Весь его мир рушится, но, если он узнает правду, если раскусит эту головоломку, сможет опереться хоть на что-то.

Дом Абрамова находился на отшибе и по сравнению с прочими домами Тихого выглядел едва ли не особняком: во-первых, был аж двухэтажным, во-вторых, отнюдь не являлся бараком на несколько семей. Это был полноценный дом со своим участком. Впрочем, сегодня территория около дома полностью заросла, а само здание уже порядком состарилось и согнулось. Окна были побиты, а дверь едва висела на одной петле.

– А Стяжкин не уточнил, где именно под полом нужно искать? – спросил Пашка, когда они зашли внутрь.

Помещений в доме было немало. Повсюду валялись груды разбитой мебели, истлевшие от времени ткани. Кое-где виднелись следы от кострищ, и уж конечно, углы были помечены кем-то как туалеты.

– Нет, – признал Саня, – я как-то не подумал, что тут до фига пола будет.

Пашка развел руками:

– Ну, я беру этот этаж. Ты бери второй.

Журналист кивнул и побрел наверх. Лестница опасно скрипела, обещая вот-вот развалиться.

– Ты осторожнее там! – крикнул Пашка. – Если что, ори!

Судя по звукам, Пашка начал крушить пол то тут, то там. В этом случае ветхость дома играла на руку – даже специальные инструменты не понадобились. Оказавшись на втором этаже, Саня заглянул в ближайшее помещение: по всей видимости, спальню. Старая кровать лежала, сломанная пополам. От шкафа вдоль стены осталась лишь пара досок.

Саня прикрыл дверь и вышел в коридор. Нет, вряд ли Стяжкин спрятал что-то в спальне Абрамова. Нужно было какое-то... знаковое место. Может быть, то, где нашли труп? О чем там говорили коллеги отца в день, когда приехали из этого дома? Может, упоминали, где именно нашли тело? Нет, это они не обсуждали.

Под ногой хрустнуло стекло. Саня огляделся. Разбитых стекол в доме было навалом, но все они в основном находились рядом с оконными проемами. А это почему-то лежало рядом с прикрытой дверью. На двери виднелась угловатая спираль.

Саня открыл ее... Стекла были повсюду. Как будто здесь был их склад. Обломки разных форм и размеров усеяли пол, висели на стенах и даже на потолке. В какой-то момент до Сани дошло: на полу лежат не просто осколки – сам пол когда-то был покрыт стеклом.

Стекла... Следы жутких когтей в них... Нет... Не может быть. Секта имела прямое отношение к этому, но... Саня достал телефон и позвонил Ирине. Она как-то связана с этим, точно! Ее преследовали твари, рвущиеся из окон! И он понял, что когда-то знал об этих жутких созданиях. Откуда? Откуда он знал?

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети...»

Как же глупо: он искал ниточку, искал хоть что-нибудь, что сможет привести его к разгадке самоубийства Богданова, а ответ был рядом. Он просто не срастил. Помнил о тварях, живущих в стеклах. Помнил о секте. Забыл, что они связаны.

В тот вечер ему надо было догнать Ирину. Если бы он знал... Может, он уже бы все выяснил, раскусил это странное самоубийство, узнал, что произошло с Залепиным.

Саня бросился к лестнице, чтобы забрать Пашку и поехать искать Ирину, но тут вспомнил, ради чего он сюда пришел. Комната, полная стекол... Саня представил, как она выглядела до того, как их разбили. Стекла повсюду: на стенах и потолке. Помещение показалось отдаленно знакомым. Саня сделал пару шагов и подумал: нет, только не в обуви. Они заходили босыми или в носках. А здесь, в центре, стояло что-то с проводами и кнопками. И добродушный седой мужчина в очках, он говорил... А остальные смотрели на него в восхищении и внимали каждому его слову.

Саня ногой сгреб кучу осколков в сторону. И увидел кусок фанеры, закрывающий отверстие в полу. Где лежала коробка.

Пашка все еще громил пол на первом этаже, когда Саня аккуратно вскрыл едва не рассыпающийся под пальцами картон. К счастью, документы были обернуты в полиэтилен, и потому дожди и время не испортили их.

Первым делом Саня увидел большую фотографию, как те, что делались на выпускные. Ее цвета поблекли, какие-то лица стали совсем неузнаваемые. Но Саня сразу узнал мать и отца. Они стояли рядом с тем самым седым мужчиной – Абрамовым. Еще десяток людей были вокруг, все они смотрели в камеру. Было в их легких улыбках что-то надменное. Хотя в остальном они и не были похожи на сектантов, но, зная контекст, Саня буквально чувствовал, как они гордятся собой, уверовавшие, что познали нечто недоступное обычным смертным. Саня не удивился, когда увидел на фотографии и других знакомых взрослых.

Богданова среди них не было – не удивительно. Если бы он состоял в секте в то время, то не стал бы расспрашивать о ней всех подряд. Включая Генку, чьих родителей тоже не было на фото. А вот мать Ирины – была. И это окончательно убедило Саню в том, что секта и монстры, лезущие из стекол, связаны...

Кроме фотографии, были отдельные листки – заметки Стяжкина, предположения, официальные документы, вроде полицейского протокола с места преступления. Тут в подробностях было описано, что именно полиция увидела в доме Абрамова наутро после его смерти. Саня хмыкнул: комната со стеклами оказалась дважды знаковой – и как место, где собирались сектанты, и как место смерти их лидера. Его нашли именно здесь... большую часть тела.

Но главным среди всего, что лежало в коробке, был кожаный ежедневник с потертой обложкой. В нем старый физик вкратце описывал свои эксперименты с момента прибытия в Тихое. В основном страницы были заполнены формулами, графиками и короткими заметками, относящимися к странным научным изысканиям. Но были и записи, где физик делился своими мыслями и наблюдениями. Записи, которые объясняли так много.

Глава восьмая

Я уже говорил: Абрамов Алексей Андреевич не был типичным лидером секты. И оттого и секта его была столь непохожей на остальные. Не был он ни преступником, ни мошенником, ни харизматичным социопатом, который хотел всеобщего обожания и власти над людьми. Он вообще не нуждался в последователях.

Просто однажды разоткровенничался с жительницей поселка о своих занятиях. Та оказалась очень любопытной и попросила показать, о чем он ей рассказал. Потом привела друзей, соседей, и... вот так и возникло это сообщество.

Все, чего Абрамов действительно хотел, – это еще хоть раз если не увидеть, не обнять жену и не поговорить с ней, то хотя бы почувствовать. Он не хотел верить, что, умерев, она не оставила после себя ни сознания, ни души, ни хоть какого-то следа или образа. Он надеялся дотянуться до нее.

И эти его надежды не были совсем уж напрасны. Он занимался оптикой, изучал поведение света в различных средах. У его статей до сих пор довольно высокий уровень цитирования. Не удивлюсь, если среди тысяч маленьких открытий, лежащих в основе современной фото– и видеотехники, есть и работы, сделанные Абрамовым.

Фоновые помехи при определенном виде экспериментов Алексей Андреевич и команда НИИ обнаружили давно, но считали проблемой несовершенного оборудования: по расчетам ничего подобного не должно было наблюдаться. Проклятый фон не давал провести некоторые довольно интересные побочные исследования, мешая чистоте экспериментов.

Гипотеза о недостаточно качественном оборудовании отчасти подтвердилась в восьмидесятые. Это для иностранцев в то время советская наука была закрыта. А вот их журналы про точные дисциплины, особенно с публикациями по физике, по распоряжению Государственного комитета с большим удовольствием скупались и распространялись в соответствующих научных учреждениях Союза. Из статей в таких журналах Абрамов узнал, что оптические эксперименты, схожие с черметскими, проводились еще в двух местах на планете: в Восточной Германии, где также наблюдались помехи, а еще на Американском континенте, в Массачусетском технологическом университете. И у американцев никаких побочных эффектов в данных не всплывало.

Об американском технологическом превосходстве в то время нельзя было говорить, а лучше было даже не думать. Только оно от этого никуда не девалось. Ученые в США работали с лучшими материалами и на лучшем оборудовании. Абрамов все это понимал. Ему и его команде оставалось только пытаться хоть как-то снизить воздействие фона: заменой деталей излучателя, более качественной чисткой пленки светового приемника и прочими народными методами. Все эти старания привели, как сказал бы сам Абрамов, «к нерелевантным результатам». То есть ни к чему.

К счастью, в основных, так называемых целевых, исследованиях НИИ фон не проявлялся. Можно было плюнуть и не делать сторонних экспериментов. Но у Абрамова случился азарт охотника, а может, сработала чуйка настоящего научного гения. Он пытался понять, откуда берется фон.

Его как ученого можно понять: знаменитое реликтовое излучение, изменившее наше представление о природе Вселенной, сначала тоже посчитали помехой в сигнале. Вызванной голубиным пометом на тарелке антенны. Уже потом поняли, что на самом деле это эхо того самого Большого взрыва, все еще «слышимое» везде и всюду.

Годы тянулись, двадцатый век разменял свой девятый десяток, а фон так никуда и не делся. В какой-то момент Абрамов сообразил, что он вместе с местными умельцами деталь за деталью заменил уже большую часть оборудования. А помехи сохранились, и, что странно, те же самые, на тех же уровнях. Это уже попахивало безумием: ведь оборудование, считай, было другое! Ошибка должна была либо усилиться, либо ослабнуть, но не могла быть такой же, как десять лет назад, когда мерили, можно сказать, совсем другими аппаратами.

А потом Галя умерла, и Алексею Андреевичу стало фиолетово и на фон, и на физику в целом. Он почти полгода не появлялся в НИИ, думал даже, что его оттуда уже уволили. Только в этот момент там было не до него. Союз распался, и все в стране начало кардинально меняться. Включая родной для старого ученого институт.

Абрамову позвонил незнакомый человек, представившийся новым директором НИИ, где Алексей Андреевич проработал всю жизнь. И радостно сообщил, что среди прочих счастливчиков его, Абрамова, было решено оставить в кадрах. Так ученый узнал, что его отсутствия на работе никто и не заметил.

Институт в этот момент был под стать самому Алексею Андреевичу: бледная тень самого себя. Большая часть оборудования распродана, а все возможные квадратные метры пытались сдать в аренду. Хоть под магазины, хоть под бордель – лишь бы платили. По пустым коридорам изредка бродили ученые и лаборанты – не больше одной десятой от персонала, остальные потеряли работу. Но и те, что остались, не знали, куда себя деть. Новая дирекция, имевшая к науке весьма отдаленное отношение, пела про какое-то самообеспечение, про коммерческие направления и подобную ерунду. Это им-то, людям, занимающимся фундаментальными исследованиями. Которые потому и не называются прикладными, что конвертировать их в валюту никак невозможно.

Абрамов думал все бросить: продать квартиру и доживать жизнь на даче. Ухаживать за яблонями, которые когда-то посадила Галя и которые она так любила. Растить помидоры и огурцы в теплице, о которой жена долго мечтала, а он однажды возьми да и построй ей сюрпризом. Ходить на речку, где молодыми купались с ней нагишом. Ну и ждать, когда его срок выйдет и он наконец снова встретится с Галей. Если оно, конечно, так бывает. Если люди, даже умерев, не исчезают совсем уж полностью, во что он отчаянно хотел верить.

И тут Абрамову на глаза попалась статья в очередном западном журнале. И эта статья изменила все.

Физики из Брюсселя описывали некоторые интересные оптические эффекты, возникавшие при переходе света через разные среды. Для Алексея Андреевича это было ерундой – они такие же эффекты в своем НИИ еще лет пять назад обнаружили, подтвердили и даже объяснить смогли. Странно было вот что: при некоторых экспериментах, которые эти эффекты обнаруживают, в Черметском НИИ наблюдали свой ненавистный фон. А вот в Брюсселе его не видели. А должны были! Потому что работали они на том самом оборудовании, которое продали им немецкие коллеги, когда Восточная Германия объединилась с Западной.

Это навело Абрамова на мысль: проблема не в аппаратуре. Проблема в месте.

Мысль на самом деле не такая уж тривиальная. Универсальность – один из принципов физики. Телефон, выскользнувший из кривых рук, упадет по направлению к центру масс, где бы эти руки в данный момент ни находились: хоть в Европе, хоть в Азии, хоть даже на Марсе. Свет должен был вести себя одинаково и в Черметске, и в Массачусетсе, и в Брюсселе. Но не вел.

Когда у себя дома Алексей Андреевич повторял один из экспериментов, регулярно дающих фон, то был уверен, что получит ровно те же результаты, что и на работе. Даже если дело было в месте. Потому что расстояние от НИИ до его квартирки на третьем этаже хрущевки было не больше пяти километров. Но аппаратура выдала такое, что Абрамов заорал отборным матом, а это было для него совсем нетипично.

Фон значительно усилился. На стекле, через которое прошел луч, образовалась едва видимая ломаная спираль.

А еще в тот поздний вечер Абрамов в последний раз назвал это явление фоном и стал говорить о нем исключительно как о потоке. Потому что, усиленный, этот сигнал произвел на него удивительный эффект. Он почувствовал за ним нечто, испытал совершенно мистическое ощущение присутствия. Дом перестал пустовать. Впервые за много месяцев его жена будто была рядом.

Для ученого уровня Абрамова вычислить, где поток станет еще сильнее, было делом даже не техники, а рефлекса. Он сел, накидал вычисления на краях попавшейся под руку газеты и определил направление и расстояние.

Построенное в стиле советского брутализма и почти лишенное окон здание НИИ находилось в центре Черметска, а хрущевка, в которой жил Абрамов, – на юго-восточной окраине города. В ста пятидесяти километрах по тому же направлению находился поселок Тихое. Именно там поток и оказался наиболее сильным.

Почему так, чем это место отличалось от прочих, сколько еще таких мест на Земле – все эти вопросы Абрамов отложил на потом, для него они важны не были.

Когда Алексей Андреевич приехал туда и вечером впервые запустил установку в своем гостиничном номере, это разделило его жизнь на до и после. Тут я передам слово самому ученому, процитировав его дневник.

«Ощущения, испытанные мною, не можно было сравнить ни с чем, что я осязал своими чувствами когда-либо ранее. Едва я запустил процесс и должным образом настроенный луч коснулся тщательно протертого мною, избавленного от любого несовершенства стекла, как на его поверхности я тут же увидел уже знакомую мне спираль, построенную из линий неправильной длины. Сознание мое еще успело мысленно коснуться этой спирали: а все же отчего она появляется? Что за странный оптический казус, слишком уж сложный, чтобы иметь естественное происхождение? Но додумать этой мысли я уже был не способен, поскольку начался поток.

Душа моя словно воспряла над машиною миропорядка: я охватил собою всего себя, от младенческого детства до текущего дня. И все мои радости и печали были во мне, и все дни, что Галя была рядом и любила меня. И я чувствовал ее не только своею памятью – она пришла ко мне оттуда, из потока. И я потянулся к ней и осознал, что у потока есть источник. Эдем, который я пусть еще и не мог разглядеть подробно и явственно, но который издали блистал для меня переливами чудных красок. И там, в Эдеме, я своей душою смог осязать и их. А они – меня. Как и их дом, я еще не умел разглядеть этих безусловно разумных творений, но восторг уже переполнял меня: мне свезло еще при жизни повстречать ангелов Господних».

Следующие два года Абрамов жил в Тихом, полностью посвящая себя исследованию потока. Он хотел усилить его настолько, чтобы не просто «осязать душою», но по-настоящему коснуться «Эдема» и его «ангелов».

Пришедшие к нему люди тоже чувствовали на себе действие потока и в большинстве своем продолжали приходить, чтобы вновь его испытать. С каждым разом «ангелы» ощущались ими все ближе, они будто и сами стремились пройти сквозь невидимую завесу между мирами и одарить грешный мир своей благостью.

И вот наступил август 1996 года...

* * *

Пашка не особо обрадовался найденному тайнику Стяжкина. Нет, дневник, который столько объяснял, – это, конечно, здорово. Но Саня мог бы сначала сообщить, что нашел его, а уже потом его читать. Фотограф разломал не меньше половины полов на первом этаже, прежде чем сообразил, что не слышит никаких погромов сверху.

Потный и вымотанный, он поднялся на второй этаж и обнаружил Саню, который тихо сидел в комнате, полной осколков. Подсвечивая телефоном начавшие желтеть страницы, он бегло читал строчку за строчкой и даже не заметил появления Паши.

Фотограф очень многое хотел сказать ему об этой ситуации. У него было немало слов, большей частью, конечно, непечатных, о том, как именно он устал выламывать доски, не везде, кстати, и прогнившие, да еще и делать это голыми руками, без инструментов. О том, что имелось немало оснований сообщить о находке сразу же, не дожидаясь еще сотни заноз в Пашкиных пальцах. И о том, что он думает о нехорошем человеке, который дает другу вот так вот впустую тратить время и силы, пока сам нехороший человек сидит себе спокойно, ну не на заднице если, то на коленях, лениво почитывая чего-то там.

Но когда он подошел ближе, то увидел перекошенное от ужаса лицо Сани. И слезы, которые текли из его глаз без остановки, оставляя следы на грязном от вездесущей пыли лице.

– Сань? – неуверенно спросил Пашка.

Саня дочитал и не столько отложил, сколько выронил ежедневник из рук.

– Господи, – прошептал он, а дальше перешел на отчаянный крик: – Что за кошмар-то!

Пашка присел рядом:

– Сань, чего там?

Пашка места себе не находил. Он, бывало, видел Саню грустным. В смысле, если уж быть совсем честным, он реже видел Саню веселым. Но даже когда у Кузнецова случилось то расставание, из-за которого ему явно было очень тяжело, даже тогда он едва ли был похож на себя нынешнего. Что бы он ни прочитал там, в этой покрытой черным заменителем кожи книжечке, это перевернуло его мир с ног на голову. И Пашка понял, что не хочет, очень не хочет знать, что там написано.

Но Саня заговорил, и остановить его фотограф тоже не смог.

Без подробностей, делая сухой пересказ, будто бы уже в своей голове написал об этом короткую новостную заметку, Саня рассказал ему все. Все, что было написано в ежедневнике Абрамова. И все, что смог наконец вспомнить сам благодаря этим записям.

А Пашка слушал, и от диссонанса между тем, что именно он слышал, и холодным спокойным тоном рассказчика ему становилось так неуютно, что прогнившие стены дома начали давить на него, и вся окружающая разруха представилась кадром из какого-то фильма ужасов. Хотелось сбежать черт знает куда, лишь бы подальше.

– Вот так, – сухо подытожил Саня. – Это, к слову, многое объясняет. Я имею в виду мои выпадающие воспоминания. Черт, да я же умер. Вот здесь, в этой самой комнате. Хрен его знает, сколько клеток мозга успело тогда откинуться. Прежде чем...

Фотограф попытался переварить информацию. Услышь он это неделю назад, позвонил бы в скорую. Навещал бы потом Саню в психушке, апельсины бы, конечно, ему возил. Но упек бы его туда без тени сомнения. Только не после того, что он сам пережил. Не после голой девицы из племени шусов. Не после того, что она ему показала.

Вспомнив о ней, Пашка спросил, даже не столько потому, что хотел знать, – нет, знать все еще хотелось как можно меньше, – но чтобы хоть как-то сменить тему:

– Слушай, а насчет... Ну, моей голой шуски.

Саня отрицательно покачал головой:

– Нет. Ни слова. В исследованиях Абрамова ни о чем таком не всплывало, а историей Тихого он, похоже, даже в качестве хобби не интересовался. – Саня усмехнулся. Невесело совсем, это была злая горькая усмешка. – Ирония в том, что узнай он, что происходило в Тихом, то, может, и притормозил бы свои попытки добраться до источника потока. Понял бы, что просто не может такого быть, чтобы именно отсюда до Рая было ближе всего.

Саня снова ударился в грусть и сожаления, и Пашка попробовал сделать то, что обычно делал его собеседник. Попытался слегка остудить атмосферу, перейдя от эмоций к холодной логике.

– Так, ладно, – произнес Пашка. – Значит, твари из стекол... Ага, с ними понятнее. А что насчет Богданова и Залепина, что-то я не пойму? Ты же хотел...

Саня вскочил, напугав фотографа:

– Твою ж, Пашка! Ирина!

И, поскальзываясь на валяющихся осколках, рискуя упасть в них и израниться, журналист кинулся к выходу, продолжая уже на ходу:

– Твари охотятся за ней!

* * *

Когда Саня учился в старших классах, он не был отстающим на уроках физкультуры. Был где-то посередине: едва сдавал нормативы на тройку-четверку, но сдавал. И никогда не приходил в беге последним. Но тут, как говорится, был нюанс.

К восьмому классу его сочинения по литературе стали участвовать во всяких московских ученических олимпиадах. И хоть не всегда занимали там первые места, но уверенно входили в тройку победителей. Поэтому летом перед девятым классом ему поступило предложение сменить школу. Осенью он пошел в гуманитарный лицей, где учились дети интеллигенции, дипломатов и чиновников, которые, очевидно, готовили сыновей и дочерей себе на смену. Школа в промышленных масштабах поставляла студентов в МГИМО, а некоторые и вовсе уезжали поступать за границу. И поступали.

Ребята в этом гуманитарном лицее учились, без всякой иронии, умные. Большинство, помимо школы, занималось еще и с кучей репетиторов. Но вот в чем они хороши не были, так это в спорте. Считалось, что прийти на урок физкультуры – уже огромный подвиг. Достаточный, чтобы нарисовать такому ученику пятерку в аттестат. Быть среди этих ребят «средним» значило, что твоя физическая подготовка околонулевая.

Но сейчас Саня мчался по Тихому так, будто весь ад коллегиально принял решение во что бы то ни стало догнать его. И в чем-то это было правдой, только преследовала Преисподняя не Кузнецова, а его старую знакомую.

Как она в это ввязалась? Почему твари из стекол объявили на нее охоту? Саня понимал, что не узнает этого, пока не найдет Ирину. Но искал он ее не ради ответов, конечно. Она не рассказала про ребенка, а для Сани это было равносильно обману. Как там говорится? Правду. Всю правду. И ничего, кроме правды.

«Правду» – означает, что ты не будешь искажать факты, то есть не станешь лгать.

«Ничего, кроме правды» – означает, что ты не будешь вплетать в правду ложь. По сути, превращая в обман все тобой сказанное.

А вот «всю правду» – означает, что ты ничего не утаишь. Потому что промолчать, не сказать какую-то важную истину – тоже равносильно лжи. Просто прячешь ты ее за молчанием, а не за лживыми словами, вот и все отличие.

Но сейчас Саню это не трогало. Неважно, что она не рассказала о Маришке. Ирина ему отчаянно нравилась, да даже если бы и нет, она не заслуживает той участи, что ее ждет. Никто не заслуживал. Нет, мама, никто! Ты не имела права...

* * *

В Тихом вечерело, а на небо вновь заползли густые тучи. Отчего становилось еще темнее. И страшнее.

Маришка просыпалась несколько раз, но чувствовала себя разбитой. Она не помнила, что происходило ночью, не понимала, отчего мама и бабушка так взволнованы. Почему на их лицах, шеях и руках царапины и кровоподтеки. Не знала, что оставила их самолично. А еще у нее болели запястья, и она не понимала, почему на них такие следы, будто ее связывали.

Сейчас девочка снова спала.

– Может, не стоило давать ей заснуть, Ирин, – сказала мама. – Сейчас сил наберется и, если ночью... если они опять полезут, снова будет к ним порываться. Поди, разбудить, чтоб ослабела к ночи?

Ирина посмотрела на дочку и отрицательно покачала головой. Еще больше мучить ее не хотелось.

– Свяжем опять, если что.

Как только солнце спряталось, Ирина с матерью начали с тревогой прислушиваться к любому шуму от окон. В какой-то момент дочь не выдержала:

– Слушай, мам, может, разбить их?

– Из осколков полезут.

– Выкинуть куда подальше. Как ты сделала с соседскими окнами.

– И всю жизнь будете с Маришкой тут сидеть? Они не отстанут, осерчают только еще сильнее. Ночь вы поспите, успокоитесь, а назавтра пойдете в магазин, и там прямо из витрины полезут на вас. Они ведь и днем могут, если освещение правильное. Нет, надо пережить это. За мной ведь они тоже охотились. За всеми нами, кто тогда, в августе девяносто шестого, пришел, чтобы Кузнецовым помочь. Но отстали.

Ирина в шоке посмотрела на мать:

– Кузнецовым? При чем тут они?

– Как это при чем? С Даши Кузнецовой вообще все это и началось. Это она с Абрамовым в магазине столкнулась да разболталась. Сходила к нему, увидела этих... ангелов, прости господи. Она и меня потом к нему привела. Да и вообще была главной активисткой там. Если бы Абрамов ее не осадил, она бы все Тихое к нему притащила. Но он уж сказал ей остановиться, больно много нас стало. Абрамову это все было уже неудобно и мешало работе. Мы даже в стеклянную комнату его перестали все помещаться. Кстати, и дом тот это она ему выбила в администрации. Уговорила тогдашнего главу, как же его... Валера Богданов. Сын у которого потом тут начальником колонии стал. Да, бегала к нему, выпрашивала: ученый человек к нам приехал в поселок, сейчас открытие сделает – на весь мир прославимся! Отдайте ему тот дом на отшибе, который себе дачей какой-то бандит из Черметска строил. Да и пропал: убили его, а наследников не нашлось, так что дом стоял ничейный. И выбила же. Ну, Дашка бойкая была. А после того как поток на себе испытала, ее вообще было не остановить. Кукухой тронулась, честно говоря, в такую фанатичку превратилась. Даже дверь в гостинице, где Абрамов первое время жил и фокусы свои, теперь уж знаю, нечистые испытывал... Так вот, даже ту дверь Даша знаком этой спирали пометила. Требовала комнату, если не всю гостиницу, в музей превратить! Мол, важное место, историческое, если не святое! Сюда потом паломники будут со всего света ехать, смотреть, откуда все началось.

– Мама Саши?

– Она, она, да. И вот август. Вечер уж занимался. Ты шлындала где-то с подружками. Папка твой, как всегда, в рейсе. С улицы ее услыхала, бежит орет. Зовет меня! Пойдем, говорит, Светлякова, скорее, да в чем есть, в том прям и беги, быстрее уже! Ну, я побежала. Она по пути всех наших кличет, кто был готов – за нами кинулись к дому Абрамова. А там ее муж приехал как раз с друзьями, тоже из наших. Из машины вынесли Сашку, всего поломанного, в крови... Дышать ему оставалось минут десять.

– Что... – Ирина окончательно растерялась. – Ты сейчас про Сашу? Сашу Кузнецова говоришь? Мам... Он же приходил недавно, помнишь? Это он сумку мою принес!

Валентина округлила глаза, потом вздохнула, отрицательно качая головой:

– Ты уж дослушай, Ирин... Вот как сейчас тебя вижу, так же близко на Сашку смотрела. Его тащили в стеклянную комнату, а из него уж столько крови ушло... Кости торчат, на лице месиво из синяков и ран, кошмар какой-то... Видно было, что осталось ему совсем недолго, да и то, что осталось, – не жизнь, а сплошное мучение...

В этот момент Ирина вздрогнула и закричала, услышав стук. Кто-то ломился с такой силой, что старенький барак вот-вот должен был рухнуть.

– Ирина! Ирина, ты здесь?

– Саша? – удивилась она.

* * *

Саня был рад услышать ее голос – жива, значит. Но когда она открыла дверь, то понял: все очень плохо. Она бросилась обнять журналиста и так сильно прижалась, словно он стал последней соломинкой, за которую она способна держаться.

– Оно... полезло из стекла и напало на тебя? – спросил Саня.

Ирина отстранилась и удивленно посмотрела на него:

– Ты... знаешь? Нет...

– Нет, не вылезли пока эти мерзостни.

Из темноты дома за спиной Ирины появилась ее мать. Возраст согнул ее, скомкал лицо морщинами, но он прекрасно помнил эту строгую, даже в чем-то надменную женщину. Валентина Светлякова посмотрела на Саню задумчиво и сказала:

– Если б вылезли, мы бы тут все уже мертвыми лежали. Впрочем... Как-то же тебе удалось. Как-то тебя мать спасла. Они же и за тобой приходили, верно?

Саня кивнул. Ирина вопросительно посмотрела на него:

– О чем вы говорите?

Валентина кивнула на Пашку:

– Это кто?

– Друг из Москвы... Он, в общем, тоже все знает.

Пашка выдавил из себя приветливую улыбку, но в ответ ее не получил.

– Плохо это, – заметила мать Ирины. – Чем меньше люди знают про них, про поток этот проклятый, про все, что здесь происходило, тем оно безопаснее. Но, – добавила она, показав на черный ежедневник в руках Сани, – ты и сам это понимаешь. Больно легко их позвать. Даже случайно можно. Сидишь себе дома, как всегда сидел, и тут вдруг одна из лампочек перегорела, ты и не заметишь. И не узнаешь, что один, всего один-единственный лучик попал на стекло под правильным углом при правильном освещении. И только услышишь странные звуки, будто кто-то шебуршит за окном или будто галька в стекло с порывом ветра попала. А когда поймешь, что к чему... И уж конечно, лучше бы никому не знать, что они вообще существуют. Чтобы никто не решил позвать их специально.

– Специально... Как Богданов?

Валентина кивнула и жестом позвала их на кухню.

– Саш, что происходит? – не унималась Ирина. – Эти твари, они и за тобой приходили? Как за Маришкой?

И тут до Сани наконец дошло. Не за Ириной они охотились. Точнее, и за ней уже тоже, но это потому, что она рядом оказалась. Он вспомнил разговор Гены с коллегой, который невольно подслушал вчера. Девочка была вся в крови, говорил он. И, видимо, был прав.

– Я... даже не знаю, – сказал Саня, – с чего бы начать...

Он заметил обои и ткани, которые закрывали окна. И картинка показалась ему уж больно знакомой. Когда они переехали в Москву, первое время их окна были именно такими.

Валентина перехватила его взгляд и сообщила:

– Это твоя мать придумала. Говорила, что помогает... Не сильно, но все же лучше, чем совсем без этого. А все-таки какой-то способ она нашла. Как-то спасла тебя. Рассказывай, Кузнецов.

Саня сглотнул. От попыток восстановить события того вечера голова заболела так, как будто... Как будто череп его все еще не сросся после удара автомобиля...

– Помню, как Богданов меня сбил. Помню боль, и больно было везде, не где-то в одном месте... Никак не мог открыть левый глаз, почему-то не хватало сил. А еще было мокро везде и холодно. Потом помню, как меня трясет в машине, от тряски боль стала еще сильнее, и я закричал. И помню больницу. И там тоже были крики, но не только мои. Врач и та старая медсестра, они кричат на моего отца, что он с ума сошел и нельзя везти меня черт-те куда, меня трогать-то опасно. Но он пробивается, хватает меня, и мне опять так больно, что уже нет сил кричать... А потом дом, мы поднимаемся по лестнице. И комната – вся в стекле, и там стояла какая-то аппаратура – большая настольная лампа, но с кучей кабелей и переключателей. Напротив нее тоже стекло стояло, размером с дверь. Меня положили перед ним прямо на пол... И я видел вас, Валентина.

Женщина дернулась, как от удара, но промолчала. А Саня вспоминал дальше...

Да, в комнате было полно людей. Мать и отец ближе всего, они все никак не отходили, а мама даже пыталась гладить его по голове, но ей это было неудобно, и она боялась навредить еще сильнее. Они были напуганы, она рыдала, да и отец едва сдерживал слезы. А потом в комнату зашел седой мужчина в белом халате и гаркнул на всех, заставляя замолчать. Люди расселись прямо там, на стекле, сложив под себя ноги. И даже мама с папой подчинились приказу мужчины и отошли. На их мольбы он ответил, что сделает все возможное.

Потом был свет. Тусклый, он таким и оставался, но к нему стали добавляться цвета и оттенки, переливались прямо в воздухе, а может, и в голове самого Сани. Ни до, ни после он не видел такого буйства красок. А затем он почувствовал их.

– Ангелы...

Это не он произнес тогда, этот шепот он слышал из уст людей в комнате. Они впали в транс. А Саня, наоборот, стал осознавать все гораздо четче: боль отступала, и мысли стали понемногу проясняться. Он увидел неясные тени на стекле – где-то там, в его глубине, они брели в его сторону и становились все ближе. Оттуда же, из глубин стекла, исходил и безумный поток красок и цветов.

– Просим вас, ангелы, во имя Господа, спасите моего ребенка! – прокричала мать, ломая руки.

– Спасите его, спасите! – вторили ей голоса остальных.

А потом тени оказались действительно близко. И одна из них потянулась к нему. И не уперлась в стекло, как он ожидал, а начала выдавливать его. И вот тогда он закричал, на этот раз уже не от боли.

Он увидел, что именно тянется к нему из стекла, и оно не было ангелом. Тварь походила на мерзкую пародию на человека, лысая и костлявая, с острыми наростами на локтях, плечах и даже голове. Последняя была лишена вообще хоть каких-то отверстий, но затем по тому, что можно было бы считать лицом, прошлись судороги, будто сокращались мышцы кишечника. И на плоском «лице» стали намечаться линии, а затем распахнулась огромная, от уха до уха, щель пасти.

Тварь тянулась к Сане, который не мог ни отодвинуться, ни сбежать. Уродливая лапа существа нависла прямо над его лицом, в каких-то двадцати сантиметрах. Саня кричал, но не слышал себя, а хуже всего было то, что никто не приходил ему на помощь. Люди застыли: их мертвые, ни единого движения мысли, глаза зачарованно смотрели на эту лапу. Кто-то сидел с глупой улыбкой, другие – с восхищением или даже блаженством на лицах.

А существо из глубин стекла сжало кулак, его когти впились в собственную ладонь. И когда тварь ее распахнула, кровь брызнула повсюду. Целым фонтаном, щедрыми струями разливалась во все стороны, заливая стеклянный пол вокруг, но хуже всего – она попадала Сане прямо в рот, и как он ни старался, не мог увернуться или прекратить это. Кровь твари обжигала его, сводила горло судорогой, заставляла захлебываться, но продолжала стекать по гортани в его внутренности.

Он увидел, как кто-то подставил пустую бутылку из-под газировки, благоговейно протянув руки и склонившись в поклоне. Этот человек наполнил бутылку до середины, когда все вдруг прекратилось. Кровь перестала литься, а лапу существа вновь затягивало в стекло. Оно билось в него, оставляя отпечатки второй своей лапы, и другие твари присоединились к нему – стучали в стекло и царапали его, силились выбраться, но врата, открытые седым мужчиной, были ненадежны и начали закрываться.

А Саня увидел, что и сам он израненной своей рукой пытается тянуться к ускользающей твари. Она звала его не голосом, но инстинктами, хотела, чтобы они коснулись друг друга... И уже спустя много лет взрослый Саня понял, для чего мерзостень напоил его своей кровью. Им тяжело пробиться даже через открытый барьер, а с проводником, который слышит их зов, который касается стекла, – куда проще...

Мужчина закручивал крышку от бутылки, держа ее как величайшую реликвию, но затем его лицо стало меняться. Саня уже проваливался в небытие, проглоченная кровь растекалась по телу и жгла внутренности, боль вернулась и стала еще сильнее. Но прежде чем потерять сознание, Саня увидел, что вместе с уходом существа люди стали осознавать произошедшее. Их улыбки стирались, а на их месте появлялись удивление, непонимание и... ужас.

Первым закричал сам седой мужчина, он вскочил с перекошенным от страха лицом, схватил свою сложную лампу и уронил ее на пол. А затем уж закричали и остальные. Мужчина, державший бутылку, задрожал и выронил ее, его ноги ослабли от ужаса настолько, что он упал на колени, и его начало тошнить. Бутылка покатилась по полу, и это последнее, что увидел Саня.

– Сама не знаю, – сказала Валентина. – Все мы там чуть с ума не сошли от страха. Существа, которых мы считали ангелами, оказались... Это были настоящие чудовища. До нас только тогда и дошло, что не к раю все это время стремились, а открывали дорогу в логово самого дьявола. Но как бы мне ни было страшно, что-то заставило меня поднять эту проклятую бутылку. Я жалела потом об этом, особенно когда через две ночи они пришли за мной, стали стучаться и ломиться в мои окна... Много раз я хотела выбросить ее где-нибудь или вылить, но и на это сил не находила. А потом... Иринка ее нашла.

Саня вопросительно посмотрел на Ирину, и она в подтверждение слов матери кивнула:

– Это было уж через год, как ты уехал. Нашла случайно, спросила, что это и зачем...

– Ну, я, дура, и сказала, мол, волшебная кровь это, и она лечит от чего угодно. Надо было промолчать. А лучше какого-нибудь ужаса наплести, чтобы ты, доча, ни за что к ней подходить больше не хотела. – Валентина отрицательно качала головой, все еще раскаиваясь в ошибке, совершенной много лет назад.

– Так и что дальше-то случилось? – спросил Пашка.

– Собака хромая случилась, – пояснила Ирина. И, заметив, что ни Пашка, ни Саня ее не поняли, объяснила: – Сколько мне лет-то было? Двенадцать, что ли? Шла себе из школы, смотрю – собака прихрамывает. Задняя левая лапа перебита, кровь свернулась коркой, в ней уж личинки завелись. Собака увязалась за мной, и уже около дома я вспомнила про кровь... Капнула на колбасу, чуть-чуть совсем. Вынесла ей.

Взгляд Ирины рассеялся, она смотрела в пространство, ничего не замечая вокруг, утонув в собственном прошлом. Сане стало не по себе – он видел такой взгляд у тех людей, тогда, в стеклянной комнате.

– И что с собакой? – спросил фотограф, прервав молчание.

– Ее зашатало, она упала... А через секунду... лапа прямо у меня на глазах заживала. Собака вскочила как ни в чем не бывало и убежала.

– Я когда увидела, что крови в бутылке меньше, выпорола Ирину, конечно. Но поздно было – теперь она знала про кровь. Знала, что это не сказка, не глупость... И когда с Маришкой... В общем, я, конечно, на ее месте тоже бы не удержалась. Какая мать не сделает все, чтобы ребенка спасти. Верно, Саш?

Саня сжал зубы так, что челюсть стрельнула болью. Наконец выдавил из себя:

– Вы знали?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, честно говоря, не сложила два и два. Но и неудивительно: у меня, знаешь ли, тогда голова другим была занята. Но сегодня, когда поняла, что ты живехонек, до меня дошло, как ты спасся.

– Она не должна была, нельзя так было...

– Можно ли, нельзя ли, а поступить иначе она не могла. Как мать говорю.

Саня, поддавшись эмоциям, чуть не упустил важную зацепку. Не обращая внимания на Ирину, которая вопросительно смотрела то на него, то на мать, то на Пашку, журналист спросил:

– Погодите... Вы догадались, только когда меня увидели? Значит, это не вы Богданову предложили одного из зэков использовать?

Валентина махнула рукой, будто прогнать его хотела:

– Да ты что, с ума сошел? Я ему вообще не рассказывала ничего. Он когда пришел в том году, деньги мне обещал и угрожал, лишь бы узнать, как это с тобой так получилось. Он-то прекрасно помнил тот вечер, когда тебя сбил. Как вез тебя в больницу и молился, чтобы довезти. Понимал, что, если ты умрешь, он точно сядет, никакие деньги не помогут. Оттуда он сразу же к отцу поехал, умолял хоть как-то помочь, отмазать. Старший Богданов, он тогда главой поселка был, стал твоих родителей разыскивать, чтобы им любые деньги пообещать, но потом в больницу заглянул, и там ему рассказали, в каком ты состоянии. Он посчитал, что ты точно умрешь, и сказал сыну, мол, тут уж без вариантов, деньгами не откупимся. Игорь, говорят, в тот вечер чуть на себя руки не наложил. А на следующий день Богдановым говорят, что тебя на улице видели живого и здорового. Игорь уж, конечно, поверил, что это самое настоящее чудо. Только вряд ли он считал, что этим чудом Господь ради тебя расщедрился. Скорее он думал, что это чудо было ради него, чтобы ему этот случай жизнь не испортил.

– И он жил дальше как ни в чем не бывало, – подытожил Саня. – А потом что-то случилось. Рак у него нашли или что-то вроде того?

Валентина отрицательно покачала головой:

– Не в нем дело.

Ирина щелкнула пальцами:

– В прошлом году? Ну точно же! – И, видя, что Саня ничего не понял, она объяснила: – В том году его сына клещ укусил. Только врачи догадались об этом не сразу, мальчик уже с температурой лежал и... В общем, опоздали с лечением. Его парализовало почти всего, он и говорил-то едва.

Валентина кивнула:

– И вот тогда Игорь вспомнил про тебя. Начал у всех расспрашивать про ту историю с твоим волшебным исцелением. Выяснил, что это с Абрамовым связано было и с нашими собраниями у него. Не знаю, может, кто и разболтал, деньги он предлагал немалые. Но до зэка, думаю, он уже сам додумался. Знать такое никто не знал, даже сам Абрамов, твоя мать, видимо, инстинктивно догадалась, а у Игоря... Ну, думаю, благодаря работе у него хватило цинизма, чтоб до такого дойти. Не то что я, дура, столько лет не понимала...

– Тихо! – сказал вдруг Пашка.

Саня едва успел повернуться к фотографу, как услышал сам. По стеклу кто-то тихо провел когтем, и снова, и громче, сразу несколькими.

– Маришка! – вскрикнула Ирина и бросилась из кухни.

Пашка, который загораживал ей проход, несмотря на свои габариты, отлетел как пушинка, когда Ирина, не церемонясь, оттолкнула его, чтобы пробежать в комнату. Саня слышал, что женщины, когда их детям угрожает опасность, способны проявлять нечеловеческую силу, но увидел своими глазами такое впервые. Или не впервые? Она удерживала дверь до тех пор, пока не нащупала старый тяжелый замок и не повесила его...

Саня еще был в ступоре, когда по ушам ударил истеричный крик Ирины, и ноги наконец понесли его в зал.

Он сразу узнал ее. Точь-в-точь как тогда, в августе 1996 года, когда он лежал в стеклянной комнате. Лапа с неестественно длинными и худыми пальцами, крупными суставами и когтями, с которых на пол капало жидкое стекло. Вслед за лапой тварь прорывалась своей мордой, которая выдавливалась из стекла, но была еще внутри этой, пусть и ненадежной, преграды. А вот лапа, почти вся кисть целиком, уже обрела реальность. Ее больше не обволакивало прозрачным коконом, и она тянулась к девочке, которая, несмотря на попытки матери оттащить ее, тоже отчаянно тянула руки к твари.

В комнате жутко пахло растворителем. И запах усиливался, приобретая все новые химические оттенки.

– Стой, Маришка! Нет! – Ирина, которая только что на адреналине оттолкнула здоровяка Пашку, никак не могла даже слегка сдвинуть собственную крохотную дочку.

Не смог и Саня, который пытался помочь. Он схватил Марину за плечо и потянул, ожидая, что легко развернет ее, но на поверку это оказалось не проще, чем повернуть рукой египетскую пирамиду.

Лапа шарила в воздухе, тянулась, миллиметр за миллиметром все больше обретая реальность, а девочка молча тянулась к ней в ответ, и не было возможности не дать им коснуться друг друга.

Саня прижался к девочке, обхватил ее двумя руками и тянул на себя, и казалось, что она наконец начала поддаваться, вот только было слишком поздно. Журналист слышал, как к ним спешит фотограф, но, пока он сообразит, что происходит, пока присоединится, Маришка наверняка коснется твари... и впустит ее сюда. Да, Саня точно знал, что тогда случится. Он уже это видел.

Будто кто-то извратил картину, на которой Бог и недавно сотворенный Адам тянутся друг к другу. Едва не касаясь пальцами этих жутких когтей, девочка уже почти совершила непоправимое. И в этот момент мимо головы Сани пролетела скалка. Самая обычная деревянная скалка, всего в паре сантиметров от его уха. Он еще успел подумать, как это глупо и откуда эта скалка тут вообще взялась, но тут его вместе с Маришкой и Ириной отбросило прочь от окна.

Девочка, оказавшаяся в объятиях матери, издала какой-то совершенно звериный рык и попыталась отбиться. А Саня смотрел, как скалка поднимается и в очередной раз опускается на лапу того, что Абрамов считал ангелом. Валентина продолжала наносить удары, и твари, чья пасть в стекле изображала беззвучный крик, это явно не нравилось. Лапа пыталась то увернуться, до дотянуться до того, кто причиняет ей боль, но наконец под градом ударов стала сжиматься, втягиваясь в стекло. Существо не отступило, а решило перегруппироваться: головой и второй лапой оно снова пыталось заползти в наш мир, чтобы оказаться здесь сразу целиком.

– Бегите! – крикнула Валентина, наблюдая, как существо продолжает лезть из податливого окна.

И уже не в одиночку. Занавеси и газеты падали лист за листом, и оказалось, что все стекло деформируется под давлением лап и морд тварей.

– Уезжайте из Тихого! – взмолилась хозяйка дома.

Ирина наконец справилась с дочкой.

– Уезжайте! – крикнула ее мама. – Забери их, Кузнецов, и увези, прошу!

– Что? А ты? – не поняла Ирина.

Валентина посмотрела на Саню. Он помнил эту строгую женщину, которую они с друзьями побаивались. При ней даже самые наглые пацаны переставали материться или выбрасывали сигарету, если уже начали баловаться такой дрянью. Одним взглядом она могла заставить заткнуться даже самую оголтелую ораву ребятишек. Но сейчас она смотрела на него умоляюще. Он знал, что она имеет в виду. А еще он знал, что лучшего варианта у них нет.

– Они, – показала Валентина на окно, которое полнилось мерзкими тварями и обещало вот-вот лопнуть, – к людям привязываются. Но и к местам. Я, может быть, задержу их, а вы бегите. Они не сразу заметят, что вас здесь нет.

– А если они вылезут... – начала было Ирина, но мать грубо прервала ее:

– Бегите! Все со мной будет хорошо!

И снова этот умоляющий взгляд на Саню.

Прежде чем совесть остановила его, прежде чем Ирина начала возражать, журналист схватил девочку и тут же передал ее ошалевшему Пашке. Саня крепко сжал руку Ирины и потащил ее к выходу:

– Уходим, быстро!

Проходя мимо кухни, он увидел, что и это стекло уже подверглось атаке мерзостней. Саня понимал, что затеяла Валентина, но уже не был уверен, что даже это поможет. Уж очень близко «ангелы» Абрамова к ним подступились.

* * *

Маришка заснула каким-то странным глубоким сном. Даже уютно устроившись на руках, дети при такой беготне обычно не спят. А ее будто отключило.

Мысленно Пашка отметил, что девчонка почти ничего не весила. И удивлялся, как это Саня с Ириной вдвоем не смогли оттащить ее от окна всего каких-то десять минут назад. Он бы вообще легко справился, просто не с ходу сообразил, что к чему: они загородили ребенка, и он только потом рассмотрел, что происходит. Но там уж Валентина со скалкой подоспела.

Хотя вид лапы напугал фотографа – чего уж скрывать, выглядела лезущая из окна тварь очень жутко, – но вот мать Ирины неожиданно вызвала совсем другие воспоминания. Его собственная мама много раз угрожала папке то сковородой, то вот такой скалкой. Не по-настоящему и не всерьез. Отец Пашки походил на лесоруба с картинки: бородатый и крупный, а мама была почти на три головы ниже него. И все-таки, когда Пашка сидел с папой в комнате, глядя телик, а мама вдруг вбегала со скалкой, отец тут же притворно поднимал руки:

– Машенька, смилуйся, убери скалку, ну ты чего?!

– Опять кружку не помыл за собой! Я тебя сколько просила? – возмущалась мама, при этом скалкой демонстративно стучала по ладони.

– Ох господи, вот дурак, вот козел, вот скотина, – причитал отец, все так же держа руки кверху. – Ну ты уж прости меня, Машенька, не убивай, ради сына хотя бы!

Мама уже не могла сдерживать улыбку, а отец продолжал таким же жалостливым голосом:

– Я все усвоил, навсегда, клянусь! Теперь буду мыть! И свою кружку, и твою, а хочешь, к соседям пойду – попрошу у них грязные кружки и тоже помою!

Мама указывала на него скалкой и уже сквозь смех заканчивала этот разговор:

– Смотри у меня! Получишь!

Едва уходила, отец притворно выдыхал, как будто и вправду избежал смерти.

Саня прервал Пашкины воспоминания, крикнув:

– Ага! Вот оно!

Ирина ткнула фотографа локтем и, когда он посмотрел на нее, одним взглядом спросила: «Что происходит-то?» Но он и сам не знал.

Едва выскочили из дома, еще слыша лезущих из окон тварей, Саня уверенно повел их в сторону центра поселка. Пашка решил, что к вокзалу, но Саня сказал, что нет, просто так уехать они не смогут.

– Не выпустят нас. На поезд не посадят – уж об этом Иван Иваныч позаботился. А Ирину с дочкой одну в поезд отпускать нельзя. На машине... Ну, тут либо сразу погонятся, либо из города навстречу вышлют кого-нибудь. Да и не даст нам больше никто машины ни за какие деньги. Петровичу вон когда «жигули» возвращали, даже солидный бонус к обговоренной сумме не заставил его хотя бы улыбнуться. Забрал ключи и сказал, чтобы дальше без него. И уж конечно, всем растрепал.

– Угоним?

– Умеешь?

Пашка вздохнул: нет, не умел. Среди всех его многочисленных талантов угон автомобилей не числился. Но тут ему пришла в голову перпендикулярная мысль.

– Михалыч же обещал, что отпустят.

Саня пожал плечами:

– Сообщения и звонка от него пока не было. Значит, еще не договорился. – Саня вздохнул и заговорил так, что было ясно: ему предстоит сделать то, чего делать он совершенно не хотел. – Ладно, есть у меня вариант, как убедить этого Иванова Ивана Иваныча отпустить нас прямо сейчас.

Дальше Саня долго рылся в телефоне. Пока не нашел, что искал. Радостный его вскрик, помешавший Пашке поностальгировать о детстве, был посвящен именно этому событию.

Все это время Пашка поглядывал на Ирину: вид у нее был замученный. Она постоянно испуганно озиралась. И до Пашки дошло: а ведь так и есть! Он и сам стал присматриваться к окнам домов, мимо которых они проходили. Но бойкая Валентина, видимо, и правда смогла отвлечь тварей – никаких признаков их появления не было.

Саня набрал кого-то, и у него состоялся очень странный телефонный разговор.

– Алло! С Даниилом Семеновичем соедините, пожалуйста. Скажите, срочно, издание «Сейчас!» беспокоит, он поймет. – Саня помолчал секунды три, не дольше. – Алло, здравствуйте, Данила Красноармеец. – Саня кусал губы, нервничая, глубоко вздохнул и продолжил: – Это Саша Кузнецов... Нет, Михалыч ваш номер не говорил, я сам догадался, кто вы, и нашел номер... Ну, я знал про ваше прозвище, знал, что вы сидите где-то очень высоко, не знал, правда, что настолько. В общем, оставалось найти человека с вашим именем, про которого ходят слухи, что он ездит только на немецких машинах и часто в аварии попадает... Нет, не бросайте трубку, выслушайте... Да стойте вы, я ведь могу и рассказать, кто про Богданова информацию слил... Прекрасно понимаю, с кем говорю. И нет, не угрожаю, просто хочу, чтобы вы меня выслушали. Мне нужна услуга, чтобы выбраться из Тихого сегодня же... Вам не трудно будет, нужно двух человек найти, сейчас расскажу...

Сегодня же выбраться из Тихого. Пашка попробовал эту мысль «на вкус». Она казалась сладкой и согревающей, как ликер. Он уже представил себе, как они покидают вокзал поселка, как приезжают в столицу... И как-то взгрустнулось. Саня-то, конечно, будет с Ириной, она и сейчас как бы невзначай нет-нет да коснется его рукой. А вот он, Пашка... Что ждет его после всей этой странной истории? Он невольно вспомнил голую девушку из племени шусов. Получается, он так и не узнает никогда, что именно с ним тогда приключилось? И хуже того – больше никогда ее не увидит? Не то чтобы очень хотелось, подумаешь, девица, у него таких... И Пашка осекся: нет, не было у него таких. Захотелось не какую-нибудь, а вот одну... такую, чтобы другие были вовсе не нужны...

Саня говорил по телефону, объясняя что-то собеседнику. Пашка хотел опять прислушаться, но его отвлекла Ирина:

– Куда мы сейчас собрались? Мама говорила, что уезжать из Тихого – это не вариант. Что ангелы эти будут Маришку где угодно преследовать...

– Это до того, как она узнала про меня, – вмешался Саня, убирая телефон.

– А чего она про тебя узнала? – спросил Пашка, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о тоскливом своем будущем.

Саня на свой раздражающий манер отрицательно покачал головой и отвернулся. Выходило, что объяснений не будет. Пашка уже собирался было надавить и заставить его объясняться, но тут они оказались на главной площади, и до фотографа дошло, куда именно они направляются.

– Сань, ты серьезно?

– У меня все схвачено.

Саня, конечно, сообщил это с максимально уверенным видом, но сомнения Пашки никуда не делись. Фотограф рад был бы высказать, что именно он думает об этой идее, но материться, пока у тебя ребенок спит на руках, не позволяло воспитание.

Вместо того чтобы бежать от него подальше, они шли прямо в логово фээсбэшника – в полицейский участок Тихого. Фотограф уже тогда знал, что это ошибка, просто не представлял, насколько серьезная.

* * *

В коридоре участка на Саню вновь нахлынули воспоминания. О том дне, когда они с отцом ждали машину, чтобы уехать в город. Теперь-то Саня вспомнил, зачем это было нужно. Это был не просто какой-то день. Это был следующий день после того, как Саню сбил Богданов. Ясно, почему отец столько курил: он чувствовал, что оставаться в поселке нельзя, что это опасно, и был прав. Хотя той ночью, когда Саша приходил в себя, когда кровь этих мерзких существ, пахнущих керосином, заживляла его раны, сами твари не пришли за ним. Не скребли по окнам, не стучали в них, не пытались вырваться сквозь них в его дом. Потому что, как теперь понимал Саня, они все это делали в доме Абрамова. Они привязываются к людям. Но и к местам. Той ночью они решили забраться в дом ученого и каким-то образом смогли.

Голоса доносились из ближайшего кабинета. Саня распахнул дверь. Он и вправду думал, что у него все схвачено.

Когда они завалились в комнату, находившийся там полицейский и сам Иванов Иван Иваныч, висевший на телефоне, даже не стали скрывать своего удивления. Всегда хладнокровный фээсбэшник выглядел растерянным. Произнес в трубку, что перезвонит, положил телефон на стол и, хлопая глазами, уставился на Саню. Журналист поторопился объяснить свое появление:

– Нам надо срочно уехать из Тихого. – И прежде чем собеседник открыл рот, он продолжил: – Да, я помню, мы ждем вашего разрешения. А вы не разрешите, пока сами не сможете уехать отсюда. Но я знаю, почему вы все еще здесь и чего вы ждете. И этот вопрос скоро решится.

К удивлению Сани, человек, назвавший себя Иваном Иванычем, повернулся к полицейскому и тихо сказал:

– Сержант, отведи их в камеру! Пусть ночку посидят. А я... пойду, что ли, посплю.

Он встал, даже не глядя на Саню. И тот понял, как этот неприметный человек в бесцветной рубашке устал. Он стал заложником Тихого даже больше, чем журналист и фотограф. Их-то рано или поздно могли отсюда вытащить связи Михалыча. А вот фээсбэшник не уедет, пока начальство не будет уверено: он заткнул все дыры, перекрыл все клапаны и накрыл все вентиляторы. И дерьмо ниоткуда не брызнет, не потечет и не полетит. Осталась последняя щелочка, и закрыть ее он никак не мог. Оставалось только пытаться убедить коллег, которым повезло не находиться в Тихом, как-то ускорить поиски, сделать хоть что-то, чтобы найти двух людей, которых, как знал Саня, найти было невозможно. Таких людей, каких Иван Иваныч требовал найти, не существовало.

Полицейский, совсем молодой парень с оттопыренными, как у Чебурашки, ушами, двинулся было на них, но остановился, задумавшись:

– И девчонку тоже в камеру?

Мужчина в выцветшей рубашке посмотрел на него как на самого тупого человека на свете. Тот залился краской и повернулся к пришедшим.

– Кхм, так, давайте организованно, сами, на выход из кабинета и влево по коридору, – начал было полицейский и, видя, что реакции нет никакой, демонстративно потянулся к табельному.

– Да послушайте вы! Это из-за жены и сына Богданова...

Иванов Иван Иваныч сделал к Сане два шага. Так быстро, что тот понял это, только когда после удара приземлился на пол. Слышал, как Пашка начал возмущаться, а Ирина вскрикнула. Но тут же последовал громкий окрик сержанта:

– Стоять! Ну-ка к выходу... Вот так!

Саня поднял голову: полицейский без шуток навел на Пашку с Ириной пистолет и заставил пятиться из комнаты. Марина на руках фотографа зашевелилась и заговорила во сне. Фээсбэшник же стоял над самим Саней, глядя на него с ненавистью. Схватил журналиста за шкирку, как щенка, приподнял и бросил в батарею под окном.

– Да хватит! За что вы его? – закричал Пашка из коридора, но полицейский захлопнул дверь в кабинет, не давая им больше видеть избиение Сани.

Послышались удаляющиеся шаги – сержант вел Ирину и Пашку в камеру.

– Как же ты достал меня... И так настроения ни хрена нет, и ты тут еще! – произнес фээсбэшник сквозь зубы.

Саня понял, что совершил ошибку. Он шел сюда поговорить с хладнокровным профессионалом, которого впервые увидел в кладовой колонии после смерти Богданова. Он именно с тем человеком собирался разговаривать, а сейчас перед ним был уставший, разбитый мужик, которого злило собственное бессилие.

Саня не пытался встать, осознавая, что это может спровоцировать новые удары:

– Вы не смогли их найти. Но мне скоро сообщат, где они и под какими именами скрываются.

Иван Иваныч, который подходил с явным намерением бить его дальше – не потому, что Саня заслужил даже, а так, потому что все его на свете достало, – замедлился. Профессионал все-таки начал брать верх.

– Мои их уже четыре дня найти не могут. Куда тебе?

– Ваши не тех ищут! – пояснил Саня. Увидел, что глаза собеседника снова наливаются кровью, и поспешил объяснить: – Слушайте, вы наверняка догадались, что у них поддельные документы, – тут вы правы. Не знаю, может, Богданов их на всю семью сделал, черт его знает, какими он махинациями в колонии занимался, думал, вдруг бежать придется. И на кой хрен он их именно по поддельным отправил из Тихого – не знаю. Может, чтобы слухов не было, но это не суть. Главное, вы искали женщину с ребенком-инвалидом, а он не инвалид.

Иван Иваныч посмотрел на Саню так же, как недавно смотрел на полицейского.

– Он не инвалид, – еще раз четко произнес Саня. – Больше нет. В том и дело. Он обычный здоровый ребенок. Ваши наверняка сто раз на них натыкались, проверяя камеры с вокзалов и все такое, но они-то искали инвалида, который сам передвигаться не может, дышит только с аппаратом...

Фээсбэшник устало вздохнул:

– Его клещ укусил. Боррелиозный. В том году еще. Пацан только пальцами шевелить может...

– Да нет же! – перебил его Саня и тут же об этом пожалел. Он уже готовился получить очередной удар, когда завибрировал телефон. – Стойте, вот оно!

Саня блефовал. Не был он уверен, что получил то самое сообщение. Но когда открыл, испытал облегчение – Данила Красноармеец прислал несколько фотографий с камер какого-то вокзала. На всех них среди толпы были двое: женщина и ребенок. «Они?» – спрашивали его в сообщениях. Саня не был уверен, но решил идти ва-банк:

– Вот они! – И он показал сообщение Ивану Иванычу.

Фээсбэшник посмотрел на него с сомнением, но взял телефон. Полистал фотографии туда-сюда. Пригляделся.

– Как это может быть-то? – неуверенно произнес он.

И Саня в этот момент позволил себе очень тихий выдох.

– Нет, погоди! Сержант! – это уже громко полицейскому, который отчего-то все еще не вернулся из коридора. – Сержант, сюда иди! Ты же помнишь жену и сына Богданова в лицо, глянь-ка...

И тут из коридора раздались истошные крики.

* * *

Все началось, едва они зашли в камеру. Маришка, которая бормотала во сне без остановки, делала это все громче. И в камере Ирина, к своему ужасу, увидела окно. Небольшое, и находилось оно высоко – ей не достать даже в прыжке. Но тварь из окна, словно услышав бормотание дочери, уже тянула свою лапу.

Ирина вскрикнула, зажав рот ладонью:

– Это что за...

Ушастый сержант смотрел туда же, куда и Ирина, но он-то не понимал, что видит:

– Это дружок ваш, что ли, какой-то?

– Нет, не трогайте! – Она попыталась остановить его.

Но сержант не обратил на нее внимания и подошел ближе к окну, глядя на него снизу вверх.

В этот момент она услышала, как Пашка возится, ругаясь и пытаясь не дать ее дочери вырваться. Девочка снова впала в исступление, ее манило к чудовищным созданиям из стекол.

Сержант же разглядывал тянущиеся пальцы и, видимо, в полумраке единственной светящейся лампочки никак не мог понять, что это совсем не человеческая рука.

– Ты, скотина, окно, что ли, выбил? – крикнул полицейский, как он думал, какому-то чудику. – Эй, придурок, с тобой говорю!

И в этот момент сержант протянул свою руку, чтобы схватить пальцы, лезущие в камеру.

Ирина инстинктивно сжалась. А ее сознание почему-то стало отмечать совершенно нелепые детали, отказываясь увидеть картину целиком. Она заметила кольцо на безымянном пальце этого, по большому счету, еще мальчишки. А затем кольцо пропало – руку человека обвили длинные бугристые пальцы, которые, казалось, могут гнуться как угодно. Форма сержанта отглажена, и даже обувь блестела чистотой – он еще не приобрел наплевательских привычек, наверняка верил в свою работу, честь мундира и прочее... Лакированные ботинки оторвались от пола. Сержант успел глухо ухнуть, когда его с неожиданной силой приподняло в воздух.

Внимание Ирины вновь прыгнуло от общего к деталям. К большому уху сержанта. Она подумала, что смотрятся они, его уши, конечно, глупо, но, скорее всего, жена полицейского считает их очень даже милыми. Легко представить себе, как сержант с невестой лежат, любуясь друг другом после первого секса. Она проводит рукой по его щетине, поднимается выше, трогает вот это его торчащее ухо, а он смущается. Над ним всю жизнь из-за этих ушей издевались, и он просит ее убрать руку. А она улыбается и говорит ему, как ей нравятся эти его ушки и не стоит ему их стыдиться... И он ей улыбается в ответ...

Тварь швырнула сержанта об стену – легко, как будто полотенцем размахивала. Из его лопнувшего уха тут же ударил фонтан крови, а глаза закатились. Тварь била еще и еще, и вот уже череп сержанта весь во вмятинах, трещинах, и кровь брызнула отовсюду.

Ирина закричала, но только горло ее схватила какая-то невидимая рука. Может, это от едкого запаха, который наполнил помещение, – легким не хватало воздуха для крика.

А тварь подняла сержанта выше, и Ирина увидела, что из окна уже лезет вторая лапа. А за ней протискивается и голова, открывшая широкую пасть. И теплилась еще надежда, что тварь просто не пролезет в окно, но та была гибкой как кошка, ей будто и неважно, какого размера проем, – она пролезет в любом случае. Ее кости складывались внутрь, мышцы странно перетекали, сужали лапы и голову в нужных местах и вновь давали им расшириться, по мере того как существо вылезало и оказывалось в камере. Ирина уже видела позвоночник – острый, выступающий мелкими шипами. Но существо все еще было в коконе из стекла...

Маришка не кричала, а утробно рычала, царапалась и сопротивлялась, но Пашка, который не смотрел ни на Ирину, ни на сержанта, весь сосредоточился на борьбе с девочкой. Он держал ее и не давал вырваться.

Мерзостень откусил сержанту голову. Со звуком лопнувшего шарика стекло отпустило тварь, и та вмиг стала совершенно реальной.

И тут к Ирине вернулся голос.

* * *

Надо отдать Ивану Иванычу должное: среагировал он мгновенно. И круто – прям как в кино. Пока Саня поднимался на ноги, тот успел метнуться к своему столу, схватить из ящика пистолет и броситься к выходу. Ударом ноги распахнул дверь и пропал в коридоре. Журналист побежал за ним.

– Какого хрена? – заорал фээсбэшник.

Ирина тоже продолжала кричать, но уже задыхалась от собственного крика.

Саня вбежал в камеру и тут же захотел оказаться где-нибудь очень далеко отсюда. Существо деловито доставало из окна задние лапы. Причем делало это без сопротивления – стекло его больше не сдерживало!

– Бежать! Бежать надо! – крикнул Саня, наблюдая, как «ангел» озирается, открывает щели с глазами и вновь закрывает, становясь совершенно безликим.

Тварь висела на стене свободно, словно прилипла к ней. Ее тело бугрилось, внутри него непрерывно что-то копошилось. На коже существа не было ни единого волоска, а верхний ее слой мог быть младенчески розовым, но тут и там по нему стекали плотные сгустки какой-то слизи. Пахло отвратительно.

Мерзостень сжался, готовясь к прыжку. Журналист уже представил, как существо набросится на них, но, прежде чем это случилось, услышал выстрелы. Первая же пуля попала в голову твари, отколов часть черепа. Мерзостень обмяк и, соскользнув, свалился в углу. Окно, послужившее существу дверью в наш мир, хоть и восстановило форму, но все еще выглядело запотевшим, а внутри него было заметно движение.

Фээсбэшник продолжил стрелять, опустошая обойму. Выглядел он крайне сосредоточенным, но легкая бледность выдавала – испугался он не на шутку.

Если до этого в камере уже пахло химикатами, то после смерти твари запах окончательно забил ноздри, не давая сделать вдох. Сане казалось, будто его в чан с керосином окунули. Иван Иваныч тоже это заметил. Приложив рукав к лицу, чтобы дышать через него, он осмотрелся, задержавшись взглядом на трупе сержанта, а затем сказал всем:

– Так, ну-ка на выход! В кабинет все, живо!

Пашка ошалело смотрел на происходящее, пока Ирина забирала у него дочку. Маришка, которая еще минуту назад бесновалась как сумасшедшая, теперь вдруг опять отключилась. Под внимательным холодным взглядом фээсбэшника все трое отправились в кабинет.

Перед выходом мужчина в бесцветной рубашке пнул тварь – видимо, чтобы убедиться в ее смерти.

– Кого я только что пристрелил? – спросил Иван Иваныч, усаживаясь за стол. – И как это оказалось в камере?

Саня посмотрел на Пашку и Ирину. По их взглядам было видно, что они уступают ему шанс все объяснить.

– Это вызвал Абрамов... – Саня посчитал, что рассказывать лучше с самого начала. – В общем, он обнаружил, что определенный свет, проходящий через стекло...

– Короче, – поторопил Иван Иваныч.

– Эти существа, – попыталась помочь Ирина, – мерзостни... Они тут из-за секты, которая была в Тихом. Там верили, что дорогу в рай открывают, а открыли... в ад, что ли...

– Я черта сейчас пристрелил? – с серьезным видом уточнил мужчина в выцветшей рубашке.

Ирина взглядом молила Саню о помощи, но все, что у него было в голове, тоже плохо годилось. Он вздохнул и попытался сначала:

– Мы не знаем. Возможно. Суть вот в чем... Такой же мерзостень, или черт, называйте как хотите. Короче, такая же тварь убила младшего Залепина.

– Этот тут при чем? – растерялся собеседник.

– Богданов вызвал их! Он хотел сына своего спасти, который из-за болезни остался инвалидом, и потащил на... ну давайте назовем это ритуалом... младшего Залепина, чтобы...

Фээсбэшник поднял руки, сдаваясь:

– Стой, погоди!

Он протер лицо и зло усмехнулся. Саня понял: им не верят. Все, что они говорят, даже после увиденного все равно звучит чушью. Он услышал, как Ирина зашмыгала носом. Видимо, тоже осознала, что убедить собеседника не получится, и начала эмоционально сдаваться. Ведь это значило, что сегодня из Тихого им не вырваться...

Но Иван Иваныч сказал совсем не то, что Саня ожидал услышать:

– Я чего только не повидал, вы не представляете. – Он снова дернул уголком рта, и до Сани дошло: злая усмешка – это не про них. Это он так свои воспоминания встречает – со злобной иронией, защищается ею. – Я бы вам рассказал, но, как бы банально это ни звучало, тогда мне придется вас убить. Ну и себя, конечно, у нас в конторе болтливых не держат. Но вот такое... – Он махнул в сторону камеры. – А главное, ну ладно, фиг с вами, ну секта, ну ад, ну ритуалы – ну мало ли, ну предположим! Но ты говоришь, Богданов вот это вот притащил, чтобы сына своего вылечить? Как такая вот хреновина, реально бес какой-то может кого-то лечить?

– Кровь, – пояснила Ирина.

Она медленно качала Маришку и снова шмыгнула. Потянулась рукой к носу. И Саня понял, что она вовсе не плачет... она учуяла неприятный запах. Стоя ближе к двери, она ощутила его раньше. В комнату медленно заползала химозная духота, от которой начинало щекотать в носу и глазах.

– Ирина, сюда, быстро! – вскрикнул Саня.

– Нет-нет, пусть объяснит! – возразил Иван Иваныч. Он еще не догадался, что Саня уже думает не об их разговоре.

Ирина подчинилась, и Саня постарался отвести ее как можно дальше от двери.

– Отойдите! Отойдите, говорю! – повторял журналист, прижимая и Ирину, и Пашку к батарее, в которую совсем недавно прилетел по милости фээсбэшника.

– Что такое? – Иван Иваныч вскочил, сообразив, что журналист ведет себя странно.

– Их кровь, – пояснил Саня, – она даже людей лечит. Едва не с того света возвращает... но и самих тварей наверняка тоже.

Мерзостень вошел в комнату, как раз когда Саня договорил. Будто только того и ждал. Вошел он бесшумно, поочередно открывая щели с глазами. Саня готов был поклясться, что каждый раз щель оказывается не совсем в том же месте, где раньше, словно под кожей глазницы слегка перемещались.

Мерзостень шел сильно ссутулившись, порой даже на пару шагов переходя на четвереньки, используя и передние лапы. Так он и оказался в кабинете, погруженном в полную тишину, – никто из людей даже вздохнуть, не то что вскрикнуть, не мог. От недавних травм на теле существа не осталось и следа.

Здесь, где освещение было лучше, Саня заметил, что вся кожа мерзостня периодически открывается мелкими щелями. Именно из них, пузырясь, выделяется странная отвратительная жижа, покрывающая его тело.

Журналист видел, что делает Иван Иваныч. Тот медленно открыл ящик стола и достал из него новую обойму. Второй рукой он потянулся к пистолету, надеясь перезарядить его. Саня завидовал его хладнокровию. Сам он едва ли был способен пошевелиться.

Давай, Иван Иваныч, или как там тебя на самом деле зовут, давай, зараза, прострели ему башку еще раз. Выиграй время нам всем. Теперь-то мы сбежим, теперь-то мы знаем, что оставаться рядом с этим нельзя.

Саня, и без того напуганный, едва не вскрикнул, когда фээсбэшник доставал использованную обойму из рукоятки пистолета. Та освободилась со щелчком, который в тишине прозвучал возмутительно громко.

Тварь, однако, не обратила на звук внимания, водила головой из стороны в сторону, делала шажок то туда, то сюда. Но с каждой секундой делала это все нетерпеливее.

Саня не сразу это разглядел, может, от страха, а может, потому, что эффект накапливался со временем: мерзкое вещество на теле «ангела» быстро высыхало, и, как только это происходило, незащищенная кожа начинала покрываться мелкими белыми катышками. Те опадали, обнажая под собой следующий слой кожи, еще более насыщенного розового цвета.

Выглядело это так, словно мерзостень мгновенно получал все новые и новые солнечные ожоги. И хотя они вскоре заживали, с каждой секундой их становилось больше, появлялись они чаще и ранили кожу все глубже.

Саня понял, что тварь не способна жить в нашей атмосфере. Что-то в воздухе или отсутствие чего-то наносило ей ущерб. Возможно, в конце концов это могло бы и убить тварь, вот только, скорее всего, на это понадобились бы часы, если не сутки. Столько времени у них не было.

Новый щелчок. На этот раз Иван Иваныч вставил полную обойму и уже тянулся, чтобы вогнать патрон в ствол. Тварь замерла. Пара мгновений, нужна была всего пара мгновений. Чтобы фээсбэшник одним отточенным движением схватился за затвор, потянул его назад и отпустил, а дальше он уже сможет стрелять. Ирина крепче обняла дочь, едва не душила в объятиях. Пашка пытался заслонить собой и Ирину, и Саню. Но что он мог сделать, если бы тварь решила на них броситься?

А фээсбэшник уже тянулся, чтобы загнать патрон в патронник.

Мерзостень повел головой в воздухе, открыл две щели глаз, четко уставившись на вооруженного человека. Саня уже мысленно приготовился к прыжку твари, тому самому, который уничтожит все их шансы на выживание, но существо даже не попыталось напрячь свои худые, с выпирающими костными наростами ноги. Оно просто смотрело.

Щелкнул затвор, и, едва это случилось, фээсбэшник начал стрелять, за секунду выпустив в тварь три пули... Точнее, в то место, где тварь была мгновение назад. Мерзостень играл, он хотел взять реванш за прошлое поражение, дождался, когда человек вновь будет вооружен, но стремительными рывками в стороны тварь ушла от всех трех выстрелов. И так же быстро отвратительное существо бросилось на Ивана Иваныча.

Фээсбэшник не вскрикнул, не попытался защититься, даже в последние мгновения своей жизни он сосредоточенно целился, надеясь убить противника. Но не успел. Мерзостень проткнул его лапой прямо в центр грудной клетки. Насквозь. Окровавленные длинные пальцы торчали из спины, сгибались и разгибались, будто пробуя новые для себя ощущения.

Ирина закричала, Пашка взвыл, хоть и с закрытым ртом, да и Саня не заорал только потому, что Ирина, силясь отступить от ужасного зрелища подальше, толкнула его. Он потерял равновесие и повалился спиной... в окно...

Саня удивленно обернулся. Выбраться через окно было нереально: как водится, окна в участке были зарешечены. Вот только в данный момент никаких решеток сквозь стекло видно не было. Окно, как и в камере, туманилось, что-то там внутри него двигалось. Приглядевшись, можно было заметить прямо в центре его поверхности странную ломаную спираль.

Само по себе присутствие мерзостня в нашем мире делает ближайшие к нему прозрачные поверхности мягкими, податливыми для перехода. Вот как все устроено. Вот почему, даже случись одной такой отвратительной твари попасть в наш мир, чтобы убить кого-нибудь, ее саму никогда не найдут. Она либо сдохнет, когда ее тело сгорит в нашем воздухе без остатка, либо вернется в свой жуткий Эдем.

– Господи, Боже, спаси, – твердила Ирина тихо.

В этот момент мерзостень издевательски медленно достал лапу из проделанного им отверстия в теле Ивана Иваныча. А затем резко вставил туда сразу две свои ладони и раздвинул их, с хрустом ломая ребра, разрывая сухожилия, мышцы и ткани. Существу недостаточно было убить жертву, и даже насладиться ее плотью для него было мало. Оно измывалось, оно наслаждалось своим чудовищным актом насилия.

Пашка схватил Ирину рукой и, прикрывая ее, сделал несколько шагов от окна вдоль шкафа с документами. Так он попытался направиться к выходу. Но мерзостень тут же «глянул» в их сторону своей безликой мордой, открыл щель пасти и утробно зарычал, заставляя вернуться на место. Он хотел, чтобы они всё видели. Он хотел, чтобы они ужасались, осознавали свое кошмарное будущее и трепетали от страха. Они должны были понять: выхода нет.

Саня посмотрел на Ирину. Увидел, как она плачет, целуя затылок дочери. Как отчаянным шепотом молится о спасении. И понял, что должен сделать. Он с силой оттолкнул и ее, и Пашку, впечатав в шкаф. Здоровяк упал, повалив и Ирину. Та успела закрыть голову Маришки руками, но сама сильно ударилась плечом. Сверху на них посыпался бюрократический кошмар из бумаг. Слетая с полок, папки раскрывались, так что в воздухе разлетелись заявления, отчеты, отписки и черт знает что там еще.

– Сань?! – успел крикнуть Пашка. Удивленно и обиженно, еще не осознавая, что именно происходит.

А Саша уже подобрал ближайшую папку потолще и швырнул ее в мерзостня. Промахнулся, и та с отвратительным хлюпом вмазалась в тело мертвого фээсбэшника. Но тварь, в этот момент пожиравшая его, медленно повернула голову на того, кто так отчаянно требовал ее внимания. Две щели глаз открылись и уставились прямо на Саню. И хотя отсюда глаза казались черными провалами, отчего-то журналист был уверен, что они полны первобытной злобы. Ненависти, которую невозможно выразить как-либо иначе, кроме как разорвать ее объект на части, распотрошить, вывернуть его плоть наизнанку. Именно это все одним лишь взглядом мерзостень обещал сделать с Саней в ближайшее время.

– Саша? – это уже была Ирина.

Саня глянул на нее, поднимая очередную папку. И улыбнулся. Не мог быть в этом уверенным, но надеялся, что улыбка получилась теплая и нежная.

Ни одной женщине он не мог довериться по-настоящему. Даже чтобы просто дать хоть сколько-то личного пространства. А тут он собирался проявить доверие абсолютное. Он отдаст жизнь за нее, вот что он сделает. Не думая о том, а стоит ли она того, не сомневаясь в ее чувствах к нему. Просто возьмет и принесет ей этот величайший из возможных даров. И он мог это сделать. Сейчас мог. Потому что наконец узнал, почему всю жизнь не был способен даже на меньшее. Узнал, что именно произошло в тот вечер, когда он отчаянно умолял маму открыть дверь.

Ты не имела права, мама...

Он вспомнил, как очнулся, когда тварь, пользуясь им будто брошенной в воду веревкой, выбиралась на сушу нашей реальности. Вытаскивала из их кухонного окна свое тело сантиметр за сантиметром. Он вспомнил, как отец отчаянно пытался остановить лезущего мерзостня, но тот легко отмахнулся лапой, откинув отца к стене и ранив его грудь четверкой глубоких порезов. Мать завизжала, схватила маленького Сашу за руку. Он уже вышел из странного приятного транса, где видел переливы невероятных цветов и чувствовал себя тепло и уютно, осознал, что каким-то образом притащил сюда это, и теперь в ужасе отступал шаг за шагом. Мать тащила его прочь. Сделала ли она это потому, что поняла то, до чего не догадались ни Абрамов, ни мать Ирины? Но до чего каким-то своим шестым чувством дошел Богданов, когда притащил на вызов зэка? Или, быть может, мама Сани просто пыталась спастись и не думала о том, что делает?

Отец медленно вставал, а тварь еще лезла из окна, и он бы успел. Он бы точно успел. Но когда ему оставалось всего несколько шагов до двери, а тварь вышла из кухни у него за спиной, мать захлопнула дверь и, хотя он пытался открыть ее, не давала этого сделать. Защелкнула на двери тяжелый железный замок.

Отец колотился, казалось, целую вечность, он умолял его выпустить... Как она могла? Как можно поступить так с человеком, которому признаешься в любви? От которого рожаешь ребенка? Как вообще можно сделать такое?

– Открой! Мама, открой! – кричал Саша, а она хладнокровно держала дверь; на ее лице не было ни слезинки, ни тени сомнений.

Возня за дверью вскоре переместилась глубже в дом. Саша еще слышал глухие вскрики отца и звуки ударов, топот ног и лап – папа сопротивлялся до последнего. А потом она потащила сына прочь от дома... Вот так она спасла его жизнь. И сгубила душу. Его детский мозг создал паттерн, в ловушке которого он бродил уже взрослым: как бы красиво тебе ни признавались в чувствах – тебя бросят, тебя предадут, тебя... погубят.

Это была следующая ночь после смерти Абрамова. Вторая ночь после того, как тварь из стекла оживила его своей кровью.

– Саша! – в ужасе вскрикнула Ирина, когда он бросил в мерзостня вторую папку. На этот раз точнехонько в ее лысую безликую голову.

Он уже потянулся за третьей, но тварь устала терпеть. Она бросилась на Саню. Ее широкая нижняя челюсть все уходила и уходила вниз, открывая клыки и внутренности глотки. Мерзостень хотел проглотить его одним махом. Саня оттолкнулся ногами, вжимаясь в окно, и с каждым миллиметром, что тварь приближалась, стекло становилось все более мягким.

И в момент, когда существо коснулось его, Саня не увернулся, а схватил костлявую, покрытую мерзкой жижей лапу. И провалился в окно. По всем известным ему законам физики стекло должно было разбиться. Но вместо этого Саня вместе с мерзостнем погружался в какую-то вязь... Глубже и глубже... Пока не увидел чудесный перелив самых невообразимых цветов...

Глава девятая

Сообщение для Паши: часть 1 из 2.

Привет, Паш. Как говорят в таких случаях, если ты читаешь это сообщение, значит, меня уже нет. Я не умер в привычном смысле, но я там, где до меня не добраться. Это сообщение я написал заранее и поставил в отложенную отправку. Поэтому сейчас ты его и читаешь.

У тебя много вопросов, еще больше будет у Михалыча. Я не советую ему врать: расскажи ему обо всем. Он скажет, что ты дурак, что ты, напившись в край, выдумал всю эту байку. Но ты тогда покажи ему этот текст и его вторую часть: уж нам двоим он поверит.

Возможно, среди всех этих событий у тебя остались белые пятна, тем более должен признать, я не всем с тобой поделился.

Итак, после смерти жены Абрамов приехал в Тихое, где продолжил свои эксперименты со светом. Эти эксперименты вызывали поток – невероятное ощущение близости иного, как думал сам Абрамов, высшего, небесного мира. И его ангельских обитателей.

В тот вечер, когда Игорь Богданов сбил меня на машине, мои родители, мама Ирины, сам Абрамов и десяток других последователей впервые увидели своих «ангелов». И ужаснулись. Тварь из стекла напоила меня своей кровью, и, как ни странно, это не превратило меня в ее подобие. Вот уж чему бы я не удивился. Но вместо этого я выздоровел, хотя совершенно не помнил того вечера. С ним стерлись и многие более ранние воспоминания, и частично поздние. Видимо, восстановление моего сломанного черепа далось непросто даже этому едва ли не волшебному лекарству.

У того августовского вечера 1996 года, помимо кучки едва не сошедших от ужаса с ума людей, были и иные последствия. Во-первых, что важно для нашей поездки, Игорь Богданов увидел самое настоящее чудо и, конечно, догадался, что оно каким-то образом связано с Абрамовым. Богданов, может, и обратился бы к старому ученому с вопросами, вот только той же ночью твари добрались до Абрамова. Они привязываются к людям. И к местам.

Из-за этого на следующий день мой отец не смог увезти меня из Тихого. И вечером твари пришли уже за мной, и я открыл одной из них проход. Моя мама... закрыла дверь в дом, и отец пожертвовал собой, давая нам возможность сбежать. Жертва. То, до чего додумался Богданов. Он притащил младшего Залепина в надежде, что его кровь и плоть насытят тварей, те не станут сразу охотиться за его сыном. Жертва должна была дать ему время.

Не знаю, как он все объяснил жене, забрав в ночь на работу больного сынишку, а утром привезя здорового. Впрочем, полагаю, она была так рада, что и не думала о том, как именно ее муж это сделал. Тот, впрочем, как мы теперь уже знаем, осознавал опасность мерзостней. И отправил жену с сыном подальше от Тихого, надеясь, что твари привяжутся к Залепину. Так и вышло. Твари искали и вынюхивали, сводили Залепина с ума, пока тот не уговорил брата сбежать. Но едва они забрались в Коттедж, мерзостни тут же воспользовались валяющимися там повсюду осколками стекла.

«Руки! Это с ним руки сделали!» – кричал старший брат Василия, когда его нашли охранники колонии. Они думали, что он говорит о своих руках. Думали, он сошел с ума. Только вот говорил Андрей о тех жутких лапах, что лезли из осколков стекол и раздирали его брата на части.

Увидев меня, Богданов испугался. Он, конечно, не мог поверить, что я случайно явился в Тихое, чтобы расспросить про Залепина. Что он там себе напридумывал? Что чудовища из стекол отправили меня за ним? Но я не думаю, что застрелился он, потому что боялся за себя. Мне кажется, он испугался, что я смогу как-то добраться до его сына. И, случайно или нет, приведу тварей к нему. Он убил себя, надеясь, что ни мы, ни кто-нибудь другой никогда не найдет его жену и ребенка и не подвергнет их опасности. Он сволочь был... но семью свою, видимо, любил безо всяких оговорок.

Эту историю не рассказать в новостях. Я вообще не хотел бы, чтобы о ней узнал хоть кто-то, кроме шефа. Как говорила мать Ирины, этих тварей слишком легко вызвать случайно. А уж если знать... Нет, каждый, кто знает о мерзостнях, уже в опасности. И, Господь всемогущий, хоть бы больше никому не пришло в голову призвать их.

Пашка, уезжайте... Как можно быстрее!

Я не знаю, где еще поток так же силен, как в Тихом, но заклинаю тебя: если когда-нибудь в сумерках или ночью ты услышишь, как что-то коснулось стекла... кто-то провел по нему мокрым пальцем или острым когтем, если почувствуешь в воздухе странный химический запах... беги.

* * *

Воздух был тяжелым и тошнотворным. Он щекотал ноздри, царапал горло, раздражал легкие. Он пронзал все тело и молотом бился в мозг, обещая в недалеком будущем невыносимую мигрень. Описать его не представлялось возможным – обонянию просто не удавалось разложить его на части: он тек от спектра разложившейся органики к самым невероятным химическим сочетаниям, наваливался жуткой, отвратительной вонью.

Саня и тварь расцепились и покатились по земле. Его разум наконец закричал в панике: «Что же ты наделал, идиот? Зачем ты потащился в их проклятый мир? Чтобы спасти Ирину и ее дочь? Да кто они тебе вообще?»

Саня знал, что этот момент наступит, потому и торопился сюда, протискиваясь сквозь стекло, прижимая к себе мерзостня. Понимал, что стоит лишь на секунду дать себе задуматься, и вся его смелость мигом сбежит, оставив за собой мокрый пол. А теперь-то уж поздно.

Когда Саня поднялся на колени, стараясь дышать неглубоко и отчаянно борясь с приступом тошноты, «ангел» Абрамова уже встал на задние лапы и пристально смотрел на него, открыв глазные щели на голове. Затем плавно открылся рот, будто расстегивалась застежка-молния, которая делила голову твари на две части – так широко существо разинуло пасть. Мелкие острые клыки сочились слюной, и тварь издала протяжный вой, в котором Саня ощутил не только злость, но и отчаяние. Существо было расстроено – у него был шанс поохотиться в нашем мире, и его этого шанса лишили. Тварь продолжала выть, высоко задрав голову, жалуясь небесам... И Саня сам невольно посмотрел вверх.

Вот откуда взялись те удивительные краски, что сыпались из стекол, над которыми проводил свои эксперименты старый ученый. Поразительный свет, что видели люди, источало небо этого мира. Его сплошь закрывали тяжелые бугристые тучи. Они плыли быстро, текли реками, вихрились там, где меняли направления и схлестывались, но никогда не разрывались и были настолько густыми, что невозможно было увидеть ни солнца, ни звезд этого проклятого мира. И они все время светились неестественными цветами. Будто пролитый в луже бензин, тучи переливались тысячами оттенков всех цветов, но всегда тяготели к самым кислотным и раздражающим глаза. Периодически в небе вспыхивали странные бледно-зеленые и желтые молнии, и вслед за этим ближайшие тучи отвечали переливами химических градиентов. Но не было в этом никакой красоты, поскольку эта пляска света ощущалась мертвой и даже вредной. Если бы радиацию можно было увидеть – выглядела бы она именно так.

Неудивительно, что мир под таким небом казался безжизненным. При каждом шаге Сани поднимались протуберанцы пыли, настолько земля была лишена влаги. Бледно-серая почва была мертва так же, как и весь этот отвратительный мир.

В свете очередной вспышки молнии что-то блеснуло на земле метрах в пяти от Сани, и он заметил крупный осколок стекла. Похоже, того самого, из которого они с тварью «вынырнули» сюда.

Мерзостень прекратил вой и снова уставился на человека. И если до этого адреналин вытеснял ужас, то теперь Саня испугался по-настоящему. Так сильно, что он бы и рад побежать, но только и шага сделать не может. Ноги подкашивались, и все усилия заставить их двигаться уходили просто на то, чтобы не упасть.

Саня хотел закричать, но в этот самый момент тварь бросилась на него.

* * *

Ирина лихорадочно соображала. Первое, что пришло ей в голову, – побежать на улицу. Там, на ночной площади Тихого, с той стороны окна, Саня сейчас отчаянно борется с мерзостнем. Ведь они... Они же через стекло на улицу попали, верно? Только почему тогда окно не разбито, почему оно не... До Ирины начало доходить, что именно произошло. Сашка – не с той стороны окна. Нет его там. Его вообще нигде нет в этом мире. Он там. В мире мерзостней.

Его друг-здоровяк смотрел на стекло и был пугающе бледным. Губы у этого крупного парня дрожали совсем по-детски, еще чуть-чуть, и разревется.

Ирина вспомнила, как в камере он держал Маришку, старался не навредить ей, но при этом и не пустить к лапе, тянущейся из окна. Как потом уже здесь, в кабинете, Пашка прикрывал ее с дочкой и Саню от ожившего мерзостня, старался спрятать за своим массивным телом. И, может, в интеллектуальном плане здоровяк звезд с неба не хватает, но сердце у него такое же огромное, как и он сам. Ей даже стало жаль его, захотелось вдруг утешить Пашку, но тот как раз пришел в себя, отвернулся от окна, в котором исчез Саня, и осмотрелся. Скользнул глазами по недоеденному трупу мужчины в выцветшей рубашке. Последняя была теперь залита кровью и внутренностями хозяина.

А потом повернулся к Ирине и серьезно сказал:

– Уезжаем!

– Чего? – растерялась она.

А тот неожиданно выдал вполне себе разумную мысль и заставил Ирину снова подкорректировать свой образ в ее глазах.

– На улице их бобик стоит, вот на нем, – сказал он. – Ключи где-то тут должны быть, пойду проверю у сержанта в камере.

И он правда пошел. Только...

– В смысле, уехать? – спросила Ирина.

Пашка, похоже, совсем неверно ее понял. Он взял ее за плечи, аккуратно, потому что она все еще держала на руках спящую дочку, посмотрел на Ирину и уверенно заявил:

– Все хорошо будет. Я не дам Сашке просто так собой пожертвовать. Он это ради нас сделал. Понимаешь? Ради меня и ради вас с дочкой. Чтобы мы выбрались отсюда. Мы чего-нибудь придумаем, у меня пока поживете...

Ирина дернула плечом. Не потому, что предложение ей не нравилось. А именно потому, что понравилось оно ей очень сильно. Это же буквально то, о чем она мечтала, разве нет?

– Мам? – Маришка проснулась и удивленно осматривалась, не понимая, где она и как тут оказалась.

Прежде чем она увидела труп, Ирина поспешила выйти в коридор.

– Мам, мы где?

Ирина поставила дочь на ноги и присела, чтобы посмотреть на нее внимательнее. Маришка выглядела сонной, уставшей, но, похоже, была в порядке. По крайней мере, не кричала не своим голосом, не рвалась к лапам из окон, отчаянно сопротивляясь всем, кто пытался ей помешать.

– Как ты себя чувствуешь, Марин?

– Не знаю... устала. А сколько сейчас времени?

Пашка успел сходить в камеру и возвращался оттуда, показывая ключи. Ирина глянула на него и снова на дочь. Да, это именно то, чего она и хотела. Уехать отсюда наконец, выбраться из этого места. И потому, когда Пашка это предложил, ей стало радостно, но всего на мгновение. Потому что вслед за этим пришло другое, совсем неприятное чувство. Она так не может. Она много лет использовала мужчин, чтобы добиться своего. Потому что – а почему бы и нет? Сами же идиоты. Но вот один, самый большой, видимо, идиот сделал ради нее и дочери такое... И она просто не может этим воспользоваться.

Ирина посмотрела на Пашку, и по ее взгляду стало ясно: просто так уехать не получится.

– Ирин, ты чего?

– Нельзя так, Паш. Надо вернуть его.

– Ве... – Он буквально проглотил слово, настолько оно ему не далось. И попытался еще раз, надеясь, что она вовсе не то сказала: – Вернуть?!

– Вдруг он жив еще. Может, моя мама что-то...

Ирина сделала пару шагов, чтобы направиться в дом матери, но тут Пашка схватил ее за руку, и она увидела его печальное лицо. И как он отрицательно качает головой. И до нее дошло. Вот оно что... Вот что она сделала. Вот почему осталась. Сказала, что задержит их... Ирина тогда подумала, что мерзостни еще попробуют к ней в дом через окна залезть, да потом поймут, что Маришки там нет, и отстанут. Но ее мать задумала совсем другое... То, до чего догадался Богданов.

Ирина заплакала.

– Мам? Ты чего, мам? – Маришка обняла ее за ноги и тянула наклониться к себе.

А Пашка положил руку ей на плечо, как-то очень естественно. Видно было, что не в первый раз женщину успокаивает.

Надо же, столько лет она ненавидела свою мать, а когда наконец между ними наступил мир... почему так несправедливо-то все? Твари эти... мерзостни...

– Она ведь это тоже не просто так сделала, – осторожно начал Пашка. – Как и Саня. Они хотели, чтобы вы с Мариной выжили.

Пашка увел Ирину из участка, усадил в машину, помогая держать Маришку. Где Ирина инстинктивно осмотрелась, но ни одно из стекол не подернулось дымкой в присутствии дочери. Нигде не проступили отпечатки отвратительных лап.

Пашка завел двигатель и проехал до гостиницы. Сбегал туда, вернувшись с сумками, среди прочего Ирина узнала и Сашкину.

– Ну все, теперь можем ехать! – сказал фотограф, когда снова поворачивал ключ зажигания в замке.

И вот тогда она повернулась к нему и пристально на него посмотрела. Знала, что поступает некрасиво, знала, что опять манипулирует мужиком. Но на этот раз ради благого дела, правильно?

– Паш, – произнесла она, положив свою руку на его, – у меня есть идея. Помоги мне, пожалуйста.

* * *

Если бы был хоть один шанс, пусть даже из миллиона, спасти Саню, он, конечно, им бы воспользовался. Но только какие тут на фиг шансы? Саня вместе с тварью этой улетел через стекло в их мир. Там, надо думать, тварь эта такая не одна, их там много. Нет, Саня точно мертв, спасать уже некого – Пашка был в этом абсолютно уверен. Ну и самому хотелось свалить отсюда побыстрее. Черт его знает, что случится, когда все эти трупы в участке всплывут. Надо, пока еще ночь, хотя бы до Черметска добраться, а еще лучше – быть уже в поезде на Москву. Там Михалыч поможет выплыть.

Да и мерзостни эти – вдруг опять полезут? Уезжать надо как можно быстрее, вот прямо сейчас: педаль газа в пол, и погнали отсюда!

Только почему-то он согласился. Не смог отказать Ирине. Хотел думать, что из жалости: она все-таки мать только что потеряла, да и Саню... Но тут, кроме жалости, была еще и вот эта ее рука на его руке, и этот взгляд, и тон. А еще она губу так закусила...

Короче, хрен с ним, за попробовать с него денег не возьмут. Все равно ничего не получится. Их прямо сейчас пошлют, так что Пашка ничего не теряет: уедут, как он и хотел, просто на десять минут позже.

Ирина показала дом, выбежала, прихватив дочку и едва не силой вытащив из машины Пашку, – так она торопилась. Стучать пришлось долго, владелец дома давно спал. А когда открыл, фотограф сразу его узнал. Заспанный Генка удивленно посмотрел на них:

– Ирин?

– Привет, Ген, прости, что среди ночи.

Охранник из колонии спросонья переводил взгляд с Ирины на ее дочь, потом на Пашку. Выглянул, как будто искал еще кого-то. И фотограф понял: увидев его, Гена, конечно, ожидал увидеть и Саню.

Ирина, внаглую сделав шаг вперед, оказалась в доме и тем самым не дала хозяину сказать что-либо, кроме:

– Ну проходите, ага...

В зале стоял старый диван, с грязной подушкой и пледом, сплошь в прожженных дырках и пятнах. Генка, прихрамывая, одновременно пытался надеть спортивные штаны и спрятать хоть какую-то часть бардака и разбросанных по полу вещей. В конце концов он махнул рукой в сторону: идем, мол, на кухню лучше.

– Мариш, посмотри телевизор пока, – распорядилась Ирина.

На кухонном столе валялась пустая бутылка из-под коньяка, которую, судя по виду хозяина, Гена выпил перед сном. Пашка присмотрелся к этикетке: не коньяк, а одно название, таким только травиться.

– Так и чего вы... – начал было Генка, когда уселись.

Но Иринка сразу перехватила инициативу:

– Гена, нам надо в колонию попасть.

Генка посмотрел на нее, потом на Пашку. Открыл было рот, но Ирина и тут его опередила:

– Ты если сейчас пошутишь, чтобы для этого мы убили кого-нибудь или ограбили, я клянусь, я возьму вон ту сковородку и залуплю тебе посильнее, чем Маришкиному отцу.

Пашка удивленно посмотрел на нее, не понимая, о чем речь, но решил, что сейчас не время для вопросов. Можно и самому сковородкой огрести.

Гена закрыл рот; видимо, именно что-то такое он как раз и собирался сказать.

– Кхм. – Он явно отчаянно пытался понять, чего от него хотят. – Ты имеешь в виду... в нашу колонию? Типа... к зэку какому-то?

– Не к зэку, – ответила Ирина, – в подвал. Куда Богданов Залепина водил.

– На хрена вам...

– А вот это тебе лучше не знать, Ген.

Генка усмехнулся. Покачал головой:

– Не, Ирин, извини, у нас там не музей, экскурсии не водят.

Пашка обрадовался: это именно то, чего он ожидал. Когда Ирина предложила отправиться в тот подвал, чтобы попытаться вытащить «из того мира» Саню, он это посчитал чистым безумием. Даже если бы Саня был жив, с чего вообще такая уверенность, что получится его вытащить? Ирина возражала: твари привязываются к людям и к местам. И там, в том подвале, их последний раз призвали специально. И если где-то и остался шаткий мостик между тем миром и нашим, то вот именно там.

Ну и черт с ним, решил тогда Пашка, может, оно и так. Но какова вероятность, что, даже оказавшись в подвале, они притащат оттуда не новую тварь, а именно Саню? С чего вообще уверенность, что можно вот так, по желанию, кого-то оттуда вытащить? Это опять же если бы Саня был жив, не «если», а именно «если бы»!

Ответ Ирины был прост: она не знает. Но попробовать они обязаны. Она сказала, что он собой ради них рискнул. А Пашка тогда еще подумал: «Не рискнул, а пожертвовал, ну как же ты не понимаешь, дуреха, ну не мог он там выжить...»

Но вот тогда-то, в тот самый момент, Ирина и провернула этот свой фокус: закусила губу и сжала его руку на коробке передач, и откуда-то, из идиотской части мозга видимо, Пашке прилетела мысль: «Ну давай попробуем! Все равно же ничего не выйдет. Даже в колонию не пустят».

И вот оно – Пашка был прав. Можно идти за Маринкой, усаживаться в машину и валить из Тихого. Пашка уже вставать начал, когда Ирина заговорила. И от ее слов у фотографа волосы на затылке зашевелились. А Генка и вовсе выглядел, как будто его сейчас то ли стошнит, то ли удар хватит.

Ирина говорила холодно – роботом, который пришел на исповедь, и, не таясь Пашки, выкладывала, с кем из мужиков Тихого и что именно у нее было, и кто из них женат или боится огласки о своих предпочтениях, а значит – у нее под каблуком. Перечисляя их всех, не забывала упомянуть, кто какую должность в поселке или районе занимает. А потом как бы между прочим сообщила, что каждый из них готов сделать с Генкой, если она попросит. Поклялась всем, что у нее есть: она на все пойдет, чтобы испортить Гене жизнь окончательно и бесповоротно. Пообещала, что работу он потеряет еще до конца недели, безо всякой пенсии естественно, и пусть даже не пытается найти другую – никто ему ничего не предложит, она ради этого хоть с дьяволом переспит.

– Ты знаешь меня, Ген, я сделаю. Но главное – ты же догадываешься, что Сани с нами не просто так нет. Он в опасности. Я хочу попасть в тот ваш подвал, чтобы его спасти.

В охраннике сейчас явно боролись гнев и ужас, по лицу было видно, что он, может, и набросился бы на Ирину с кулаками, но его сдерживает вид Пашки... А еще возможные последствия. С Ириной лучше было не связываться, если ты хочешь в Тихом хотя бы на этот фиговый коньяк зарабатывать.

– Ирин... – Генка прочистил горло. – Я... слушай, понимаю, для тебя это очень важно, иначе бы ты такое мне не сказала. Но...

И прежде чем он сказал это свое «но», Пашка выпалил:

– Если поможешь, мы заплатим. У меня в тачке фотик лежит, пол-ляма стоит. За четыреста у тебя его с руками оторвут, завтра же приедут и заберут. Проведешь – твой будет.

Генка открыл рот от удивления. Пашка и сам бы открыл, так его поразили собственные слетевшие с языка слова. Он вот еще пять минут назад радовался, что Гена им отказывает. Но после того, что сказала Ирина... В смысле, это жесть, конечно, с одной стороны, а с другой... Она вот так при нем призналась в таких вещах – насколько же сильно она хочет Саню вытащить. А она ведь его только в детстве, считай, знала. Последние пару дней – не в счет. И как-то вдруг стало неправильно, что он, Санин друг, не готов ни на какую жертву, чтобы хотя бы попробовать его оттуда достать. Ладно, фиг с ним, фотик этот ему на конкурсе подарили, он все равно уже получше присмотрел.

Генка встал из-за стола, буркнув, что ему надо звонок сделать.

– Ничего не обещаю. Я попробую, но, скорее всего, не выйдет, – сказал он, набирая номер.

К удивлению даже самого Гены, трубку взяли. Он вышел за дверь, но часть разговора все же долетела до ушей Пашки. И потому, когда охранник колонии вернулся, фотограф удивленно спросил его:

– Так это ты, что ли, на Данилу Красноармейца работаешь? Саня говорил, что в колонии у того свой человек есть, который и фотки им из Коттеджа слил. Вот уж не думал, что это ты.

Генка открыл рот, потом закрыл. Покраснел. Чем выдал себя с потрохами.

* * *

Генку завербовали, хотя он это так не называл, прямо в момент приема на работу. Потому что вообще-то его на нее не принимали. Он стучался во все двери, пытаясь обжаловать отказ, потому что знал – это его последний шанс хоть какого-то нормального трудоустройства. И однажды дверь наконец приоткрыли.

Сам Моряков в большой политике не разбирался, но знал, что всегда есть серьезные люди со своими интересами, а вокруг них собираются те, кто им обязан или хочет от них что-то получить. Так образуются всякие клики, внутренние фракции, лояльные в первую очередь своим верхам, а уже во вторую – конторе в целом.

Кому-то с высоких этажей нужен был свой человек в колонии номер шестьсот тринадцать. Причем именно из простых охранников, что разумно: у начальников, конечно, побольше власти и влияния, но только охранники знают все сплетни, видят, что творится «в поле», и иногда... могут это даже тихонько сфотографировать.

Никакого Данилу Красноармейца Генка, впрочем, не знал. Он работал на совсем другого человека. Но тот, надо думать, тоже на кого-то работал.

Вот оно как получилось. Он-то считал, какое это невероятное совпадение, что Саню прислали в Тихое. А получается, что он сам все это совпадение и создал, когда сфотографировал мертвого Залепина в Коттедже и отправил снимки человеку из Черметска.

Пашка с Ириной ушли в зал и о чем-то спорили. Оживленно, но не слишком громко. Генка выбрал думать, что это они – чтобы Маринку от телевизора не отвлекать, а не чтобы он не услышал.

Перед уходом здоровяк-фотограф доверительно спросил:

– Слушай, просто интересно, а тебе за это как-то доплачивают или чего?

Генка помедлил и кивнул с таинственным видом. И таким образом соврал. Ни черта ему не платили. Вся его награда – это то, что его просто взяли на работу. За что он обязан был сливать информацию, выполнять мелкие поручения: пару раз анонимки строчил, например. А когда по их поводу приезжала проверка, делал круглые глаза: «Как узнали про косяки в колонии, сволочи? Вот ведь зараза, кто-то сдал!» На Генку, впрочем, никто не смотрел – все в такие моменты косились на лопоухого Конана.

Тот самый человек из Черметска, которому позвонил Гена, сначала послал его куда подальше. А потом услышал про деньги – и приказ пойти в такую-то задницу отменил. Судя по женскому смеху и визгам, плеску воды и пьяным выкрикам, был этот человек в какой-то сауне и очень приятно проводил время. Похоже, алкоголь и веселье помогли ему быть не таким категоричным в отношении легкого заработка.

– Двести тысяч, говоришь? Ну а чего, деньги неплохие! – бодро отозвался он. – Эта парочка, они извращенцы, что ли, какие? Пошпилиться в колонии думают?

– Да нет... Не знаю... Сказали, на полчаса им всего, максимум час, и только в подвал.

– Ну а чего, раз за двести готовы, то согласятся и за больше. Давай за четыреста, Ген. Если не уломаются – шли лесом!

Генка вздохнул. Выходило, что его прибыль с этой истории – ноль. Ну а хрен ли он ожидал, со своим-то везением?

– Они согласны, – сдался Моряков и услышал, как собеседник радостно хлопнул по столу рукой.

– Ща, наберу человечка, он заедет за тобой. С ним точно пропустят. Скатайте их, только смотри, чтобы без косяков. Если что, я не при делах – все шишки на тебя.

– Угу, – буркнул Гена и положил трубку.

Вот так, теперь он еще и рискует бесплатно. Очень хотелось все отменить, но уж больно загорелся его наниматель. Очень похоже, что одна из девиц в сауне сейчас сидит, прижатая его пузом, и слушает, какой он крутой чувак: вот так, по щелчку пальцев, за пять минут почти пол-ляма из ничего сделал. Нет, расстраивать его, что ни черта он не получит, уже нельзя.

Ждать машину пришлось дольше часа. Но когда она наконец приехала, Генка понял почему. Из машины вышел худой, уже давно лысый мужчина в очках с карикатурно огромными линзами. Генка так удивился, что даже не сразу сообразил, кто перед ним.

– Привет, Ген.

– Аркадий Семеныч? – удивился охранник, невольно взяв под козырек.

Бессменный замначальника колонии отвечал за всю бухгалтерию еще со времен, когда сам Генка под стол пешком бегал. И сколько у него шефов сменилось, а сам он так тихонько и сидел в своей бухгалтерии. Неразговорчивый, почти не общался с коллегами, всегда сторонился Тихого. Даже жить сюда не стал переезжать – ежедневно тратил час на дорогу из города и обратно. Но и не переводился никуда. И, насколько Генка слышал, никогда и не пытался.

– Так вы, выходит, тоже знакомы с...

– Ты помолчи лучше, Ген, – отрезал собеседник.

Пашка и Ирина вышли из дома, все еще о чем-то споря. Наконец Генке удалось расслышать и понять суть конфликта.

– Ты не знаешь, что делать! – сказала Ирина, строго глядя на Пашку.

– Ты тоже, Ирин, – отозвался он. – Тем более если получится, но оттуда полезет не Саня, а... – Фотограф коротко глянул на охранника и заместителя начальника колонии, продолжил, сбавив тон: – Ирин, у меня всяко будет больше шансов.

Ирина пристально смотрела на него, а потом бросилась и порывисто обняла. Гена отвернулся, ожидая, что сейчас случится поцелуй, смотреть на который ему совсем не хотелось. Вместо этого услышал, как Ирина что-то тихо говорит, вроде как «вытащи его оттуда, Паш». А за этим – удаляющиеся шаги – Иринка вернулась в дом.

– Один, что ли, едешь? – удивился Гена.

– Да, пускай она с дочерью побудет. Там... Короче, долго рассказывать, – ответил Пашка, пока открывал полицейский бобик и шарил в сумке на заднем сиденье.

Аркадий Семеныч, наблюдая за ним, вопросительно поднял бровь. Генка, прикинув, что ситуация с полицейской тачкой нуждается хоть в каком-то объяснении, стал что-то блеять, но замначальника только махнул рукой:

– Да пофиг. Чем меньше знаю, тем лучше. Давайте в машину.

Пока ехали, молчали. Пашка выглядел отрешенным, будто на казнь ехал. Генке вспомнились слова Ирины, что это как-то Саню спасет. Она их так просто, лишь бы убедить его, сказала? Или... Не, на фиг. Аркадий Семенович разумную политику незнания выбрал, и Генка решил ее же придерживаться.

Сам Аркадий Семеныч выглядел раздраженным, постоянно зевал. Понятно было, что сорвали его ночным звонком, и делает он это все не то чтобы по своей воле. Но с ним, конечно, провести Пашку в колонию будет проще.

Удача Генки если и начиналась, то сразу кончилась, едва они зашли на проходную. Дежурил там не кто-нибудь, а самый гнусный гад из всех возможных.

– Чего приперся, сержант? – сказал Конан с едкой улыбкой, а заметив Пашку, аж привстал. – Не понял, ты нафига его притащил, придурошный...

– Отставить, Кононов, – спокойно сказал входящий последним Аркадий Семеныч.

Лейтенант инстинктивно взял под козырек и пожелал полковнику здравия. Генка мысленно усмехнулся, увидев этот рефлекс, хотя сам двадцать минут назад повел себя так же.

– Запиши меня и сержанта, а вот его, – он указал на Пашу, – не записывай. Надо человека на полчасика по делу в колонию сводить.

Конан открыл было рот, но Аркадий Семенович тут же отсек всякие вопросы:

– Давай-давай, быстрее, времени нет.

Кононов потянулся было открыть проход, но застыл. Опустил руку, вытянулся по струнке и дрожащим голосом затараторил:

– Товарищ полковник, не имею права пускать на территорию посторонних, простите, товарищ полковник!

Как обычно, Конана аж трясло от нервов, он смотрел строго перед собой, избегая взгляда как начальника, так и Генки. Моряков мысленно выругался: ну ясно же, не могло все тихо пройти.

А затем замначальника, всегда тихий и неприметный бумагомарака с идиотскими очками, рявкнул таким голосом, что, будь рядом амбразура, Гена бросился бы на нее не раздумывая.

– Ты охренел? Ты кем себя возомнил, Кононов? – не столько говорил, сколько рычал Аркадий Семенович. – Ты, дерьма кусок, ты ничего из себя не представляешь! Думаешь, я не знаю, как ты жалобы на всех подряд строчишь, как ты свое внеочередное получил, настучав на смену? Тебя Богданов взял сюда, прикрывал и помогал продвигаться из-за дядьки твоего. Но только задница Богданова у твоего дядьки была в руках. Не моя! И как думаешь, теперь, когда Богданова нет, долго ты тут продержишься? А?

Кононова трясло так, что, вылей сейчас на него ведро воды, она бы за минуту от этой вибрации испарилась. Так же продолжая смотреть прямо перед собой, он потянулся рукой в сторону, нащупал кнопку и открыл проходную.

– И ключ от подвала дай! – скомандовал полковник, и Кононов, торопясь, разок даже уронив, все-таки ключ передал.

Гена не удержался, улыбнулся лупоглазому, проходя мимо. Тот злобно зыркнул на него, но эта его бессильная злоба даже в кайф была.

– Давно хотел все это сказать ему, уроду, – признался Аркадий Семенович, когда они вошли во внутренние помещения колонии. – Сколько раз пацанов нормальных подставлял, ты вот дважды из-за него премию годовую терял.

Моряков кивнул и неожиданно для себя зауважал нелюдимого замначальника. Тому, казалось, вообще ни до кого дела не было, а на поверку – все-то он знал и в курсе всего был. Просто не любил сам быть в центре внимания.

– А что за дядька у него такой? – решил уточнить Генка.

– Заведующий проктологией в Черметской областной, – сообщил замначальника. – Богданову геморрой вылечил.

До Генки долго доходило. То есть все эти слухи в колонии, что за плечами Кононова какие-то серьезные люди, – все это фигня? Все его прикрытие держалось вот на этом? Кажись, охрану колонии шестьсот тринадцать скоро ждет неплохая пьянка-гулянка. Он уже представлял лица мужиков, когда все это им расскажет. Не, Кононову срочно надо заявление писать о переводе. Надо же, хорошая новость! Бывает, что ли, такое?

Вход в подвальное помещение ничем не выделялся. Посреди зеленого снизу и белого сверху казенного коридора находилась очередная зеленая же стальная дверь.

– Тебе сюда, – сказал Аркадий Семенович, открывая подвал.

Пашка заглянул в темноту уходящей вниз лестницы.

– Выключатели справа на стене, внизу, у следующей двери. Вот ключ.

Фотограф взял связку и направился было по лестнице, но остановился. Начал копошиться под своим огромным свитером и, как фокусник, ей-богу, достал оттуда спрятанный фотоаппарат. Вручил Генке. Техника и вправду выглядела дорого. Генка прикинул: он столько денег в руках никогда не держал.

Пашка ушел.

– Это еще на кой? – спросил замначальника, глядя на фотоаппарат в руках Генки.

Тот решил, что секретничать смысла нет:

– Это оплата, получается. Я погуглил, пока вас не было, реально за четыре сотни продадим без проблем, хоть завтра. Но эти деньги, вы не подумайте, они не мне, это... Ну, вы знаете кому.

Аркадий Семенович усмехнулся:

– Вот он скотина жадная! Мне сказал, что половину отдаст. А договорился якобы за двести. Ну ладно, хоть за бесплатно переться в ночь не заставил, с него станется.

И Пашка окончательно убедился: Аркадий Семенович находился в таком же положении, что и он, Генка. В кабинете побольше, конечно, сидел, но все равно на цепи.

Полковник посмотрел на часы. Моряков прикинул, что если тот сейчас уедет, то хоть пару часов еще сможет поспать. Предложил это Аркадию Семеновичу, но полковник покачал головой:

– Не, Ген, смысла нет уже. Да и все равно надо дождаться, чтобы турист твой вышел...

А потом сказал:

– Моряков, а ты к коньяку как относишься? Стоит у меня в кабинете бутылочка, как-то все не до нее было... А раз уж мы тут застряли...

Генка растерялся так, что даже не знал, что ответить. Последний раз, когда кто-нибудь из начальства предлагал Генке выпить с ним, было никогда.

– Слушайте, – нашелся он наконец, – я, конечно, могу долго о своем отношении к этому благородному напитку рассказывать. Но давайте я вам лучше покажу.

Полковник рассмеялся.

* * *

Молнии забили чаще, но хуже всего был поднявшийся ветер. Иной раз он едва не сбивал с ног, а еще нес в себе частички земной пыли, и те больно царапали щеки, норовили забиться в ноздри, рот и глаза. Не видно было ни зги, и возможность осмотреться появлялась, только когда ветер ненадолго стихал.

Саня понял, что бродит внутри огромного кратера. Такого большого, что тут легко поместился бы средних размеров город. Кратер вышел не гладким: был полон земляных отвалов и крутых обрывов.

Саня ожидал, что скоро хлынет дождь. И не удивился бы, если бы тот оказался едким настолько, что мигом сжег его. Но с отвратительных бензиновых небес так и не упало ни капли.

Тварь не убила его. Она им побрезговала.

Набросившись и схватив Саню так же, как в кабинете полиции Тихого, она с силой сжала его руки, притянула к себе, распахнула пасть... и остановилась. Открыла щели ноздрей и, шумно вдохнув, повела головой из стороны в сторону. Она будто рассматривала его, но не глазами, а носом. А потом тварь издала протяжный вой. В нем была не ненависть, как раньше, но невыразимые боль и тоска. Мерзостень отшвырнул от себя Саню, как ребенок надоевшую игрушку. И, продолжая принюхиваться, убежал прочь, скрывшись за земляной насыпью.

Саня стоял в полнейшем недоумении и остро ощущал свое одиночество. Он осмотрелся, осознавая, что он первый человек, чья нога коснулась этого чуждого мира. Легкие едва справлялись с местным удушливым воздухом. Его тошнило и била дрожь – это место высасывало силы, каждая секунда словно бы старила его на годы. И тем не менее по какой-то нелепой случайности и прихоти мерзостня он все еще оставался жив.

И Саня побрел вперед. Не потому, что у него была цель. А просто потому, что стоять на месте не имело смысла. Он шел, а молнии били все чаще, и ветер дул все сильнее. И до него доходил весь ужас ситуации: умереть быстро, прежде чем что-либо поймешь, может, было бы и не страшно. Но медленно умирать от удушья и голода под этим чужим тошнотворным небом в окружении мертвой земли и чудовищ...

Ветер стих так же внезапно, как и начался: очередные порывы стали слабее, пауза между ними длиннее, а затем погода вернулась к тому, что здесь, видимо, считалось нормой.

Бредя шаг за шагом к выходу из кратера, к тому далекому месту, где виднелись его края, резко падающие вниз, Саня встретил еще нескольких тварей. Как и та, с которой он оказался здесь, они не стали нападать. Мерзостни понюхали воздух, будто в его тяжелых взвесях вообще что-то возможно было унюхать, и отвернулись, потеряв к человеку всякий интерес. Саня почти уговорил себя поднять руку и коснуться ближайшего чудовища, но передумал. То, что бугрилось под их кожей, вызывало навязчивую мысль о копошащихся там неведомых паразитах.

Однако Саня убедился, что в первый раз не был сожран отнюдь не случайно. По какой-то причине местные обитатели не хотели набрасываться на него, чтобы рвать плоть, наслаждаясь его мучениями. Как они делали это со всеми людьми, когда гостили в нашем мире.

Время для Сани потеряло всякий смысл: он даже не понимал, насколько далеко ушел. Ландшафт не менялся вовсе – все те же земляные отвалы. Каждая насыпь пепельно-серой земли ничем не отличалась от предыдущей. Небо оставалось таким же темным и продолжало хаотично переливаться неприятными кислотными цветами. Все здесь было однообразным, и единственный ориентир, что был у Сани, – это далекие края этого гигантского кратера.

С досады Саня пнул попавшийся под ногу камень. И замер. Подошел, поднял его и внимательно осмотрел. Огляделся, изучая ближайшие отвалы, и понял, что один из них – это укрытая налетевшей землей груда вот таких же камней. И он их уже видел...

С той стороны, куда убежала последняя пара мерзостней, послышался вой. На этот раз – не злой и не печальный, наоборот, какой-то даже торжествующий. Саню поразила эта звенящая в ушах мажорная нота, столь диссонирующая с окружением.

К черту! Если он и стал ближе к тому, чтобы выползти из кратера, то ненамного. Ему, судя по всему, предстоит идти еще десятки километров, и небольшой крюк ничего не изменит. Он пошел на звук.

Сане пришлось преодолеть несколько высоких земляных холмов, когда он увидел группу мерзостней, столпившихся вокруг чего-то, лежащего на земле. Они нетерпеливо толкали друг друга, иной раз отпрыгивали и снова стремились к объекту своего интереса. Будто играли с чем-то.

Саня подошел ближе и увидел то, что привлекло внимание тварей. На земле валялся кусок стекла. Саня уже видел осколки, от довольно крупных до совсем крошечных. Некоторые валялись под ногами то тут, то там, другие торчали из земляных насыпей. Но ни один из них не был похож на этот. Все они, как и положено стеклу, блекло отражали вспышки желтушных молний. Но это стекло, размером не больше тарелки, бугрилось внутри густым туманом. В центре которого... Саня впервые за все время нахождения в мире мерзостней испытал надежду...

В центре стекла виднелась нарождающаяся кривая спираль, вызванная эффектом Абрамова.

* * *

В подвале пахло сыростью: многочисленные трубы под потолком все как одна подтекали и капали. Лампочка светила еле-еле, периодически моргая, как будто без этого тут было не жутко. Пыль и грязь на полу лежали неравномерно, геометрическими узорами, явно указывали на то, что раньше в подвале было полно коробок, стеллажей и прочего хлама. Но относительно недавно кто-то растащил все это ближе к стенам, освободив пространство в центре. Там стоял прикрученный к полу металлический стул.

Пашка быстро нашел большое оконное стекло, накрытое тканью. Надо думать, появилось оно тут не случайно и, судя по состоянию, не так давно. Стекло стояло совсем недалеко от стула, так что сомнений не оставалось: именно его использовал Богданов, когда вызывал мерзостней. Пашку передернуло – это насколько же надо крышей поехать, чтобы пойти на такое? Поить собственного сына кровью каких-то непонятных отвратительных тварей. Но он осадил себя, вспомнив о матери Сани и об Ирине: чтобы так поступить, кажись, вовсе не обязательно сходить с ума. Достаточно просто быть в отчаянии.

Вскоре нашлись и лампы. Было их три штуки, все на штативах. Пашка в световом оборудовании разбирался: конкретно это было той еще дешевой дрянью. Но еще больше профессионального фотографа возмутило, что все лампы оказались подключены через один, чтоб его, всего один удлинитель! Ну, если они все не перегорели к чертовой матери – это будет тем еще чудом.

Лампы включились, едва Пашка вставил удлинитель в розетку, подозрительно блестевшую каплями влаги. Ага, то есть их еще и не кнопкой выключили, а просто выдернули кабель – ну молодцы, ну кто так с техникой обращается?

Пашка направил лампы на стекло. На этом дальнейшие действия он представлял себе слабо. Ирина говорила, что нужно найти правильную точку освещения, что нужен верный угол... Богданов, очевидно, гораздо лучше понимал, что делает. Потому что Пашка таскал штативы и так и этак, но стекло, чтоб его, даже и не думало туманиться и покрываться ломаной спиралью.

– Ладно, фиг с тобой! – сказал Пашка вслух для храбрости. Только его голос утонул в пространстве подвальных коридоров, отразился неверным эхом и вместо того, чтобы прозвучать бодро, стал каким-то испуганным. От осознания, что ему страшно, стало еще страшнее – Пашка оказался в ловушке парадокса. Пытался убедить себя, что бояться ему нечего, отчего еще больше осознавал, что на самом деле поводов для страха тут полно. И с каждым кругом в этой петле становилось только хуже.

– Ну все, блин!

Паша засунул руку в карман, достал оттуда платок с красным пятнышком и провел им по стеклу, оставляя кровавый след.

Это была идея Ирины. Вроде как ультимативное средство: раз уж ее дочь притягивает мерзостней, давая им возможность оказаться в нашем мире, так, может, ее кровь тоже способна открыть проход. Смысл в этом был.

Маришка, умница, даже не расплакалась, когда Ирина булавкой сделала на ее пальце прокол. Девчонка с интересом рассматривала выступающую каплю и хихикала, что мама кровь берет лучше, чем школьная медсестра.

Итак, кровь Марины на стекле... Правильные лампы... Все должно было вот-вот начаться. Но оно не начиналось. Стекло вело себя как обычно и плевать хотело на то, что его слегка кровью измазали. Надеясь, что дело именно в количестве, Пашка сделал еще несколько импрессионистских мазков. Ничего это не изменило.

Пашка посмотрел на часы – оставалось у него минут десять, не больше. Походил еще, таская штативы, но уже отчасти смирился, что ничего у него не выйдет. Придется ему сейчас бросать все это дело: вырубать светильники из розетки, выйти из подвальной двери, отключив дурацкую тусклую лампочку, и подняться по лестнице. И с каждым шагом он будет все дальше от призрачного шанса спасти Саню. Ирина ему, конечно, этого не простит, накричит на него, скажет, что она должна была идти, а не он. Ни за что не поверит, что Пашка испробовал все! Скажет, что нельзя было уходить отсюда, пока... Погодите-ка.

Фотограф застыл с очередным штативом в руке. Посмотрел на дверь, через которую попал сюда. Как ему и обещали, около нее находился выключатель. Тот самый, из-за которого периодически мерцала подвальная лампа.

– Твою-то бабушку, – выругался Пашка, бросаясь к выходу.

Переключатель щелкнул, выдав маленькую голубую молнию. Пашка решил, что когда-нибудь из-за влаги и электричества этот подвал вспыхнет как спичка. Главное, конечно, чтобы не сегодня.

Едва верхняя лампочка выключилась, в помещении стало заметно темнее. Пашка уже начал скучать по ее раздражающему мерцанию. В новом освещении стекло показалось куда более грязным, чем было...

Через несколько секунд Пашка понял: то, что он принял за пыль на стекле, было клубившимся внутри него туманом.

* * *

Мерзостни тянули лапы к стеклу, пытались продавить его насквозь. Иной раз у них это получалось, их конечности утопали в неожиданно поддающейся и ставшей гибкой поверхности. Саня понял, что уже видел такое, но находясь с другой стороны. А еще он понял, что если у него и есть шанс выбраться из-под неестественных небес этого мира, то – вот он.

Саня отчаянно толкался, забыв про брезгливость и злое рычание тварей, когда хватал их и пытался оттащить, чтобы освободить для себя пространство. Кожа мерзостней на ощупь была скользкой и очень горячей, оставляла на ладонях подтеки их липких выделений. Твари сопротивлялись, их костлявые локти, впиваясь в его ребра, вызывали острую боль. Наросты, хаотично растущие у них тут и там, оставляли порезы, и Саня молился, чтобы попавшая в раны жижа с их тел не вызвала гангрену.

Наконец, почти потеряв силы, он упал на колени, на освободившийся пятачок пространства. Прямо перед стеклом. Одна из тварей уже просунула туда лапу по локоть. Сквозь неверный туман Саня видел другую сторону. Видел, что тварь, как и в тот вечер, когда одна из них спасала его после аварии, царапает себя когтем. Как кровь щедро брызжет вокруг и кто-то ловит струи этой крови... Человек. Он видел там человека. Саня бросился руками на стекло... Тварь, проникнувшая в наш мир уже почти всей лапой, пыталась оттолкнуть его и недовольно рычала... Остальные чудовища периодически пытались и сами прорваться сквозь стекло, но не трогали того мерзостня, у которого это уже почти получилось. Будто была какая-то договоренность между ними не мешать друг другу вырваться из этого мира хоть ненадолго.

Но он-то такого соглашения не заключал. А тварь занимала место в узком пространстве стекла, потому он схватил существо за шею и с силой потянул на себя. Тварь завизжала, остальные растерянно отскочили. Это было неправильно, они к такому не привыкли, не могли найти стратегию поведения. А Саня тащил, перехватился за высунувшийся из стекла шипастый локоть мерзостня и продолжил тянуть. Тварь была куда сильнее его, и если у него и появились какие-то успехи, то лишь потому, что мерзостень не ожидал нападения. А сейчас он вновь с усилием продавливал лапу сквозь ворота между мирами, и миллиметр за миллиметром его бугрящаяся маленькими волнами кожа уходила внутрь все глубже.

– Не-е-ет! – закричал Саня в отчаянии. И, будто кто-то его передразнивал, он услышал другой крик.

Он не мог разобрать слов, звук шел откуда-то издалека, из глубины океана, преобразуясь и резонируя с собственным эхом. Но этот звук издавал человек, в этом сомнений не было. Саня посмотрел сквозь стекло и увидел лицо... Знакомое... Василий Залепин удивленно посмотрел на Саню. Схваченный тварью за шею, заключенный сопротивлялся, пытаясь расцепить бугристые скользкие пальцы. Огромными кулаками он схватился за кисть мерзостня, вены на лбу мужчины так напряглись, что обещали лопнуть, но постепенно ему удалось заставить тварь ослабить хватку. Жижа с лапы стекала на его кожу и арестантскую робу.

Саня почувствовал, что должен воспользоваться моментом, напряг ноги, упираясь ими в землю, и, забив на боль в пояснице, вновь потащил локоть твари наверх. Ощущение было такое, будто Саня пытается достать из колодца слона. Но вместе с тем человеком в тумане им удалось заставить мерзостня отступить. Стекло, ставшее совсем жидким, издало громкий шлепок, освобождая лапу, а Саню и существо по инерции отбросило назад.

Окружающие твари наконец начали действовать, одна за другой они вновь и вновь бросались лапами на стекло.

– Нет, отвалите! Свалите на хрен! – закричал журналист и сам бросился к осколку, надеясь воспользоваться им раньше, чем это получится у одного из мерзостней...

Вот только стекло стало обычным.

Твари одна за другой грустно завыли, и особенно громко выла та, которой почти удалось задуманное. Подойдя к Сане ближе, она угрожающе зарычала, но он даже не взглянул в ее сторону.

– Нет! Ну же, пожалуйста, нет! – Он снова и снова касался стекла на земле, умолял его вновь затуманиться и показать на себе ломаную спираль. Но оно лишь пару раз издало громкий угрожающий треск, обещая рассыпаться, если Саня продолжит на него бросаться.

Саня почувствовал, что плачет. Слезы жгли раздраженную местным воздухом кожу, вызывая сильную боль. Он был так близок... Нет ничего хуже, чем ощутить мимолетную надежду и тут же вновь ее потерять. Когда кажется, что выход из безвыходной ситуации найден, что ты спасен... и вдруг это оказывается химерой. Саня ревел – отчаянно, совсем по-детски. С соплями. Он шмыгал и выл, бормотал то проклятья, то мольбы. Он не хотел оставаться здесь... Не хотел здесь умереть. Черт, нет, он не хотел умирать, как же так...

Твари медленно разбрелись в поисках новых врат. А Саня даже ударил себя по голове в отчаянной попытке испытать любое ощущение, кроме этого бесконечного, невозможного отчаяния.

От слез он уже ничего не видел перед собой и потому, когда повалился вперед, упершись одной рукой в стекло, не сразу осознал происходящее. Но ощущение усиливалось, рука «проваливалась».

Проморгавшись, Саня наконец увидел: стекло снова покрылось туманом. Он услышал, как твари, не успевшие уйти далеко, вновь ликующе закричали. Они побежали обратно, некоторые на четырех лапах, похожие на жутких псов. Другие бежали на двух, но это не было похоже на человеческий бег, скорее на его пародию, какую-то неуклюжую и пугающую... Но приближались они быстро.

Для Сани, впрочем, это было уже неважно. Он положил на стекло вторую руку, и та тоже начала уходить сквозь него, с каждой секундой все быстрее. Саня, будто собирался погрузиться на глубину, сделал глубокий вдох, задержал дыхание и тут же пожалел об этом. Он забыл о химозной атмосфере этого места. Его мозг взорвался болью даже прежде, чем легкие свело из-за обжигающего их воздуха. Голову закружило, и он начал терять сознание... Почувствовал, как его схватили... Боялся, что это мерзостни, как и он поступил с ними, теперь пытаются вытащить его обратно в свой отвратительный мир... А потом понял, что схватившие его руки не причиняют ему боли шипастыми наростами. Зрение расплывалось, все казалось далеким, и он почти совсем перестал хоть что-то видеть, но слух его еще не покинул.

– Саня?! Саня! – Голос фотографа казался недосягаемым. Но с каждым мгновением становился ближе.

* * *

Он несколько раз приходил в себя, боролся с головокружением, но проигрывал и вновь погружался в темноту. Иной раз его хватали чьи-то руки, он сопротивлялся, пытался убрать их, не дать вновь скрутить себя. Но они неизменно оказывались сильнее.

Поэтому, когда он снова открыл глаза, первым делом испытал страх. Он был уверен, что сейчас его опять вернут в темноту без сновидений и чувств. Но на этот раз реальность впустила его в себя и не заставила убраться из нее куда подальше.

Саня лежал на больничной кровати, а рядом на стуле сопел Пашка. Стояла глухая ночь. В коридоре слышались шаги, в соседней палате – негромкие голоса, перемежающиеся музыкой: там смотрели телевизор. Саня не ощущал никаких запахов, но после того, что испытал его нос в мире мерзостней, это скорее было облегчением.

Едва подумав о тварях, Саня в ужасе глянул на больничное окно. Оно оставалось прозрачным, и никаких отпечатков лап на нем не виднелось. А еще сквозь стекло Саня увидел высотные здания – он больше не находится в Тихом.

– Паш? – Саня услышал, что голос его дрожит, выдавая физическую слабость.

Пашка всхрапнул погромче, но не проснулся. Саня пытался дотянуться до него рукой, но даже приподняться на кровати был не в силах. Кроме того, трубки капельниц, которые тянулись к венам Сани, вызывали боль при движении. Пришлось собрать все силы, какие только смог, и вложить их в голос:

– Паша!

Фотограф наконец проснулся. Удивленно моргая, он посмотрел на Саню, а затем быстро потянулся к лампе на тумбочке. Включив свет и убедившись, что журналист и правда проснулся, здоровяк тут же расплылся в улыбке.

– Саня! – обрадовался он. – Ожил, блин! – И тут же заторопился встать. – Так, надо врача позвать, она сказала, как очнешься – сразу же...

– Погоди, Паш, стой... Давно я?

Фотограф посмотрел на Саню, потом на дверь, видимо все еще намереваясь позвать доктора. Журналист нахмурился, показывая, что понимает его переживания, но не принимает их. Пашка вздохнул и вернулся на стул, с которого вскочил:

– Неделю почти... Ты вроде как приходил в себя пару раз, но... Не сказать, что вот прям полностью. Орал как сумасшедший. Блевал на все вокруг. Потом опять отрубался.

– Ирина с Маришкой...

– В порядке. Живы, здоровы. Их тоже осмотрели. Сразу, как нас из ментовки выпустили.

Саня вопросительно посмотрел на него.

– Прессовали нас, не мы ли в Тихом кровавую баню устроили. Очень уж подозрительно все у них сошлось: в участке несколько трупов, мать Ирины мертва, а сама Ирина и мы с тобой – тут, в Черметске...

– Михалыч отмазал?

Пашка кивнул:

– И это тоже... Но они изначально в нашу виновность не верили, я думаю. Там же от тварей этих трупы такие, что... Короче, походу, на нападения диких животных все это спишут. Бобик я в лесу спрятал – его найдут, может, уже нашли, только я от всех отпечатков там избавился, так что с нами не свяжут. Ну и Генка тоже помог.

– Генка?

– Ну да, мы его помочь попросили, чтобы в колонию попасть... Это Иринка придумала, мол, там проход не так давно открывали, может, получится через него тебя вытащить. И получилось. И вот доехали мы до дома Генки, я схватил Иринку с дочкой, всех вас в машину кинул и погнал сюда. Но с Генкой сговорились, что мы типа днем еще из Тихого уехали, и он нас даже провожал и своими глазами видел, как мы отчалили.

– Погоди, значит, Генка остался в Тихом?

– Да, но с ним все хорошо. К нему твари не лезли.

Саня кивнул, Пашка прочистил горло и спросил (видно было, что он давно хотел об этом узнать):

– Сань, расскажешь, что ты там видел?

Саня отрицательно покачал головой:

– Потом, ладно, Паш?

Фотограф кивнул:

– Ладно... я к врачу пошел, скажу, что ты оклемался. А потом Иринку наберу, она тоже тут тебя караулила, а сейчас на съемной квартире, я уж заставил: Маринка замучилась в больнице, а Ирина наотрез отказывалась ее там одну оставлять.

– Паш. Иди к Ирине. Врачу ничего не говори. И дай телефон.

– Чего?

– Завтра утром встречаемся на вокзале и едем в Москву. Понял меня?

Пашка удивленно посмотрел на него:

– Ты прикалываешься, Сань? Тебя еле откачали...

– Со мной все в порядке будет. К утру уже оклемаюсь, поверь мне.

Саня не бравировал. Он и правда с каждой секундой чувствовал себя все лучше. Он знал почему... Не хотел об этом думать, но знал. В нем была кровь тварей, и потому их воздух не убил его тогда, а теперь она помогает быстрее восстанавливаться.

Пашка все еще смотрел на него с сомнением, но сдался:

– Ладно, как скажешь. Я и сам хочу как можно дальше от Тихого оказаться.

Саня кивнул:

– Поезд в девять утра отбывает, я еще в Тихом смотрел. Будьте на вокзале.

Пашка протянул ему телефон и пожал на прощание руку. Улыбнулся, когда Саня сжал ее сильно, демонстрируя, что он и правда приходит в себя. И вышел.

Саня набрал номер. Ответили ему не сразу, оно и неудивительно – на дворе ночь.

– Да? Кто это? – спросил сонный голос.

– Привет, Ген.

Удивленное молчание.

– Саня? Живой?! – Генка рассмеялся. – Ну даешь! Ты как вообще у нас в подвале оказался? Тебя Пашка когда вытащил, мы так охренели... А потом ты...

Генка деликатно замолчал, подбирая слова:

– Ну, короче, да, видно было, что тебе хреново. Я такое в кино про радиацию видел, думал, у нас там Чернобыль какой-то случился.

– Не, не в этом дело было.

– А в чем? – поинтересовался Генка.

Саня промолчал. И собеседник смирился с тем, что ответа не будет.

– Ладно, – согласился Моряков. – Наверное, да... Лучше мне лишнего не знать. Чего звонишь-то?

– Звоню... Да просто хотел спасибо сказать. Пашка говорит, ты помог очень...

– А вот хрен ты угадал! Это вы мне, считай, помогли! – Генка рассмеялся. Так открыто, как, бывало, делал это в детстве, услышав какой-нибудь дурацкий пацанский прикол.

Саня поймал себя на том, что и сам от этого смеха расцвел улыбкой.

– Короче... со всей этой историей... Закорешил я с нашим новым главным по колонии!

– Чего?!

– Ага! Ты меня знаешь, я человек простой, связей у меня отродясь нигде не было. А тут... Ну, короче, задружился я с замом нашим в тот вечер, а позавчера приказ пришел, что он будет исполнять обязанности начальника колонии. Типа временно, посмотрят, справляется ли. Но он мужик толковый, все нормально будет, оставят ему должность. А он, считай, друган мой теперь, уже мне кучу неформальных назначений дал. Прибавочку даже кое-какую оформил, ну я правда заслужил, за столько-то лет без повышений и надбавок. И пообещал он мне, что и по должности поможет продвигаться, несмотря на... Ну, короче, поможет. Я теперь для него свой человек, прикинь?

– Поздравляю, Генка!

– Это не все еще! Звонит мне, значит, дня три назад Ирина...

Саня прислушался к себе – не кольнула ли его черная ревность? И обрадовался, когда не испытал ее. Журналист облегченно выдохнул.

– А я же похоронами ее матушки занимался. Ты в курсе, нет? Ну, ей-то уж я подробности говорить не стал, но...

– В курсе, Ген. – Саня представлял, какой ужас обнаружили в доме Валентины Светляковой, и слушать об этом не хотел; женщина пожертвовала собой, чтобы дать внучке и дочери время бежать.

– Ну, в общем, я рассказал ей, как все прошло. Она поплакала, а потом говорит, мол, Моряков, я уехала из Тихого, и, надеюсь, навсегда, ты за квартиркой-то моей присмотри, не пропей только все добро... А квартира у нее... етить твою мать, евроремонт, Саня! По сравнению с моей халупой так вообще дворец! Вот я тут обживаюсь сейчас, падишахом в теплом халате хожу.

Саня рассмеялся:

– Опять-таки... поздравляю, Ген!

– Есть с чем, Саш, есть с чем! Закончилась моя черная полоса, чтоб ее... Пруха, кажись, поперла, тьфу-тьфу-тьфу! – Судя по звуку, Генка и правда постучал по какой-то деревяшке.

– Ладно, Ген, рад, что все хорошо у тебя. Еще раз спасибо...

– Давай-давай! Хорошо, что ты выздоровел. Я думал... Ну не, ты реально хреново выглядел, я уж боялся... Бывай, короче!

Саня посмотрел на часы. Время у него еще было. Это хорошо. И журналист начал писать сообщение Пашке. Оно вышло большим, так что его пришлось разбивать на две части.

* * *

– Отбываем. Вы заходите, молодой человек? – сказала проводница, окидывая Пашку взглядом.

От него не ускользнуло: очень уж она хотела, чтобы он зашел, а не остался на перроне. Еще неделю назад ему бы это польстило.

Фотограф еще раз осмотрелся... Нет, никого не было. И не могло быть. Он понял, что Саня не придет, как только утром в их дверь позвонил курьер. С доставкой, что называется, от двери до двери. Курьер вручил Пашке пакет, в котором лежал его, Пашкин, телефон. Когда фотограф стал допрашивать курьера, тот очень встревожился. Выяснилось, что вызвали его к больнице, где и передали посылку. По описанию отправителем был Саня. Почему сам не принес? Почему не вернул телефон на вокзале, где договаривались встретиться всего через пару часов? Понятно почему.

– Что-то не так? Полицию, может, вызвать? – спросил курьер, которого вопросы явно заставили сильно понервничать.

– Нет-нет, – отмахнулся Пашка, – все хорошо. – И захлопнул дверь.

Ирина была в душе, и он ничего ей не сказал. Для себя оправдал это тем, что не стоит ее беспокоить раньше времени: ну а вдруг Саня все-таки придет на вокзал? Но на самом деле Пашка просто боялся, что она опять не поедет никуда. Только на этот раз Саня ведь не случайно исчез, он это специально сделал. А значит, ехать с ними не хочет...

Пашка зашел в вагон, и проводница закрыла дверь. Поезд тронулся раньше, чем Пашка добрался до своего купе. Когда открыл его, увидел полный надежд взгляд Ирины. И как эти ее красивые глаза начинают таять, покрываясь грустью. Она тоже все поняла.

Маришка тихо сопела. Это был не болезненный сон, вызванный приступами из-за мерзостней. Девчонка просто не выспалась из-за утренних сборов на поезд.

– Ты знал? – спросила Ирина.

Пашка отрицательно покачал головой:

– Он сказал, что придет. Я догадался сегодня только, когда... – Пашка достал из кармана свой телефон. – Я звонил в больницу, его там нет.

Ирина схватила телефон.

– Пароль какой? – спросила она, увидев экран блокировки.

Пашка назвал нужные цифры. И усмехнулся про себя. Ни одной женщине он пароль от своего телефона не давал никогда. Его часто просили, умоляли, угрожали даже – были и такие случаи в приступах ревности. Но вот он впервые назвал пароль, и к тому же совершенно добровольно.

Ирина тыкала туда-сюда, а потом ее глаза налились слезами. Она убрала телефон на стол и даже отодвинула, будто злилась на него, будто этот телефон причинял ей боль.

Пашка взял его и повернул экраном к себе. Ирина смотрела на недавние вызовы. Самым последним звонком был вызов курьера. А вот перед ним...

– Это...

– Генка. Моряков. – Ирина всхлипнула. – То есть... И с тобой попрощался, и с ним. А мне... ни слова...

Она выбежала из купе. Пашка чувствовал себя ужасно неловко. Боялся и Маринку одну оставить, но и очень хотел побежать за Ириной. В итоге решил, что девочке ничего не угрожает: мерзостни про нее забыли, как только Тихое осталось позади. И вышел.

Ирину он нашел в тамбуре. Она сидела под дверью, обняв колени, рыдала. Пашка проклинал себя за это, но не мог не заметить, как задралось платье и...

Фотограф тряхнул головой и посмотрел в окно. Мимо проносились деревья с зеленевшими кронами. Земля вокруг Черметска не была той болотистой топью, что в Тихом, и природа здесь цвела и зеленела на утреннем солнышке, вместо того чтобы мрачно гнить и зарастать лишаем.

– Почему, Паш? – Она подняла голову, глядя снизу вверх. Глаза ее, такие грустные, смотрели на него, и ему захотелось сделать что угодно, лишь бы слезы исчезли. – Почему? Мы же вытащили его... Ты его вытащил оттуда. Что не так? Почему он не захотел уехать? Зачем он... зачем?

Пашка не знал... Он потянулся, чтобы сесть рядом, но она отстранилась:

– Нет, Паш, уйди! Пожалуйста... Я одна хочу побыть!

Он колебался пару секунд. Может, это было такое «уйди», которое означало «останься, будь рядом, обними меня»? И раньше он именно так бы и сделал. Не дал бы женщине вот так избавиться от него. Батя всегда так делал. Даже когда мама очень злая была, гнала его к чертовой матери, он садился рядом, обнимал ее. И вскоре они уже мирились.

Но Ирина, заметив его колебания, сильно ударила его ногой под коленку:

– Да отстань ты, увалень! – В голосе столько злобы...

Он вернулся в купе и сел, тупо глядя в окно. И тут телефон завибрировал – пришло сообщение. Отправителем был... сам Пашка. Точнее, тот, кто воспользовался его телефоном. Сообщение было таким длинным, что разбилось на две части.

Эпилог

Сообщение для Паши: часть 2 из 2.

Я пишу эти два сообщения в больнице, потом передам твой телефон курьеру. Прости, пришлось прочитать некоторые твои переписки, чтобы найти чат с арендодателем квартиры и узнать, где вы с Ириной сейчас живете. Ты получишь свой телефон, а вскоре и эти сообщения. Забавно... Я пишу в будущем времени, а для тебя это уже станет случившимся прошлым.

Время... Вот что было главным. Не пространство. Время, Паш. Оказавшись в их мире, я посчитал, что попал в ад... я думал, что брожу там среди дьявольских отродий... Но я остался там же, где и был. Изменилось лишь время.

Ты спросил, что я там видел. Бензиновые небеса, мир, доживающий свои последние часы, полный агонии. Но среди разбросанных там каменных осколков я узнал построенные нами здания... Руины наших городов, деревень и поселков.

Я не знаю, что мы сделали, что за оружие применили. Но мы сломали нашу планету. Я оказался в самом центре воронки, образовавшейся от одной из этих чудовищных, упавших с неба смертей. Это была совсем не обычная бомба: она не только погубила все живое, но даже надломила саму ткань пространства и времени. Создала трещину... Которая протянулась даже назад в прошлое. Спутала вчера, сегодня и завтра, дала возможность бродить между ними...

Благодаря этому девушка из племени шусов, из далекого для нас прошлого, нашла тебя, провела с тобой ночь, и не одну... Точнее, для тебя это была всего лишь одна ночь, но для нее – много ночей в разные моменты ее жизни. Она снова и снова пользовалась созданной в далеком будущем трещиной во времени и приходила в ту самую палатку в ту самую ночь, что вы провели вместе.

Абрамов думал, что открывает врата в Эдем. Потом решил, что создал проход в Преисподнюю. А на самом деле он просто на свой лад воспользовался одной из трещин, что появилась из-за неизвестного мне оружия в будущем. Кто его применил и почему решил это сделать? Я не знаю. Пока не знаю. Но раз где-то в Восточной Германии тоже наблюдали те же физические эффекты, которые Абрамов позже назвал потоком, выходит, что те страшные бомбы взорвались по всему миру. В каком-то будущем, не знаю, насколько отдаленном, человечество решило погубить само себя и обрекло своих потомков на жуткие страдания...

Ты уже понимаешь, о каких потомках я говорю, верно?

Ангелы Абрамова, черти, мерзостни – мы называли их по-разному. А должны были называть своими детьми. Выжившие в ужасных условиях умирающего мира, измененные его сломанной физикой, эти создания страдают каждое мгновение своего существования. Они отчаянно ненавидят нас за то, что мы сделали, за то, на что их обрекли. Они адаптировались, кровь исцеляет их от ужасных травм и даже способна помочь нам, но, даже приспособившись, наши потомки... не простили. Потому они проживают свои жалкие, полные боли жизни в вечных поисках возможности отомстить нам – ворваться в наше время и вкусить нашей плоти. Не из-за вечного даже своего голода, но из злобы на нас. Злобы, которую... я могу понять.

Их кровь, что помогла мне выздороветь в детстве, спасла меня и от их нападений. Каким-то образом она заставляет их принимать меня за своего. И я хочу этим воспользоваться.

Паш, я ушел, потому что открывшаяся правда не дает мне покоя. Я должен... хотя бы попытаться что-то исправить. Когда-то наивный юноша, с совершенно детским максимализмом, поступал на факультет журналистики, чтобы изменить мир. А сейчас мне представился шанс и правда его изменить, даже, быть может, спасти. Я обязан хотя бы попытаться. Тот юноша не простит меня, если я не попробую.

Позаботься об Ирине и Маришке. Они достаточно настрадались и заслужили лучшей жизни.

Ирин, пожалуйста, ради меня, будь счастлива.

Ваш друг на все времена (надеюсь, ты оценил игру слов), Сашка Кузнецов.

* * *

Ирина злилась. Она привыкла играть мужчинами, как профессиональный музыкант на своем инструменте, умела легонько коснуться нужной струны, чтобы задать необходимую тональность. Она контролировала ситуацию – всегда.

А потом стала встречаться с ним и решила бросить старые игры. Не использовала его, не манипулировала, просто жила, как когда-то, когда была еще совсем наивной студенткой. Просто любила.

И получается, что сама оказалась в сетях манипуляций, что сама стала инструментом, что играли на ней как хотели, – так, что ли? Как же это несправедливо, больно и до слез обидно.

Ирина пыталась отвлечь себя, отходила от ноутбука, заставляла себя думать о чем-то другом, но снова возвращалась к экрану. Вот уже несколько дней не могла успокоиться.

Дура! Дура, дура, дура! Ведь знала же, какой он, при первой встрече еще раскусила. Понимала, что Пашка – типичный бабник. А потом решила, что сможет своей любовью заставить его измениться. А он, оказывается, все это время ей просто подыгрывал, делал вид, скотина такая, а сам...

Что она найдет в этой скрытой папке? Переписки с другими? Фотографии? Видео?

Она снова встала из-за стола и отошла. Вечерние улицы Москвы гудели машинами, сверкали рекламой и окнами кафешек и магазинчиков. Она вспомнила, как они восхищали ее, когда три года назад, приехав сюда, она впервые прогулялась по московской брусчатке. Раньше думала, что Москва – это просто большой Черметск, а оказалось, будто в другой мир переехала.

У Марины уроки заканчиваются через час, он обещал, что зайдет за ней в школу и они вместе придут домой. Если и действовать – то сейчас.

Ирина сделала три решительных шага от окна обратно к столу, села и начала подбирать пароль. Ни дата Пашкиного рождения, ни названия любимых им групп и фильмов, ни кличка собаки, которую мама с папой подарили Паше в детстве и фотографии которой стали его первыми шагами на профессиональном пути, – ничего не подходило. Как же так...

Он, казалось, никогда от нее ничего не скрывал: уходя в душ, оставлял телефон где попало, даже зная, что она может легко его разблокировать и все прочитать. Он не стал менять пароль к нему с того самого утра в поезде. И сначала Ирина этим пользовалась, думала найти что-то, но время шло... Она успокоилась, просто посчитала, что переросла дурацкую ревность и научилась доверять. Потому что сама стала открытой книгой: жила так, что Пашке, даже если бы он очень захотел, переживать было не о чем. На попытки знакомиться она всегда честно отвечала, что не заинтересована в этом, потому что у нее уже есть мужчина и другой ей без надобности... И чувствовала тепло внутри, когда произносила это.

А оно вот как оказалось... Получается, Ирина просто расслабилась, и зря. Запароленная папка на компьютере была спрятана так, что Ирина нашла ее по чистой случайности. Начала вбивать пароль наугад – все, что приходило на ум. Папка оставалась недоступной, а до прихода Паши с дочерью оставалось минут двадцать. И тут Ирину словно током ударило. Слово пришло на ум, вызвало каскад воспоминаний – от очень приятных до самых грустных. Навалилось на нее потоком самых разных чувств: там и злость была, и сожаление, и вина... Но и бесконечная благодарность. Много за что.

Нет, не может такого быть, просто не может – не могло это слово подойти. Но буква за буквой Ирина печатала его. Медленно, будто впервые видела клавиатуру. Затем вернулась к первой букве, удалила. И написала заново, но теперь сделала ее заглавной. Все-таки это фамилия, а значит, не с маленькой должна быть написана.

Папка открылась.

– Прости, Ирин, – произнес Пашка.

Она вздрогнула от неожиданности. Он оказался очень близко, видел, на что она смотрела.

– Не заметила, как вы пришли, – призналась она.

– Маришка внизу осталась. Подружек встретила, я разрешил ей часик с ними во дворе погулять.

Ирина кивнула – теперь ясно. Приди Пашка с дочерью, та бы непременно рассказывала ему какую-нибудь очередную приключившуюся с ней историю. Что она нового узнала в школе или увидела в интернете. А так он пришел один, и Ирина, увлеченная подбором пароля, его не услышала.

– На что я смотрю, Паш? – спросила Ирина, вновь переведя взгляд на экран.

Он подошел ближе, сел на пол рядом и все равно был едва ли не выше нее, сидящей на стуле. Притянул к себе:

– Я очень боялся тебя потерять, поэтому не рассказывал. Прости, Ириночка...

Она отстранилась. И потребовала громче:

– Что. Это. Такое?

И тут же раскаялась, потому что у Пашки глаза стали на мокром месте. Она поняла, что ему и правда очень больно сейчас, и мысленно отчитала себя за эту жестокость. Обняла его, коснулась ладонями легкой небритости щек, заглянула в глаза:

– Пашечка, я думала, ты тут баб от меня каких-то прячешь.

У него глаза стали размером со среднюю планету.

– Ты чего, Ирин? – Он аж задохнулся от возмущения. – Каких баб, Ириш, ну ты чего?! Кто мне нужен-то, кроме вас с Маринкой? Я же поэтому-то и не говорил...

– Паш... Это касается Саши, да? Поэтому пароль – «Кузнецов»? Ты же понимаешь, я должна знать.

Он грустно посмотрел на нее. На экран. Вздохнул.

В еще недавно заблокированной папке находились сотни разных файлов. Скрины статей из самых разных новостных источников – многие были иностранными. А еще фотографии с мест событий. Там и авиакатастрофы, и аварии на дорогах. Загадочные и очень кровавые убийства и не менее таинственные исчезновения. Политики, бизнесмены, военные из самых разных уголков мира.

– Ты помнишь, – начал Пашка, – когда мы узнали, куда от нас сбежал Саня, мы решили... ну...

– ...что он умрет там, – произнесла Ирина, видя, что ее мужчине эти слова даются тяжело. Ей от них тоже становилось больно, но отчасти она с этим смирилась. Прочитав те сообщения Сани, она плакала тогда несколько часов, ненавидя его за этот выбор, но хуже всего... она понимала, почему он так поступил. Почему он не может не попытаться.

– Да, – кивнул Пашка, – мы думали, что он там наверняка умрет. Но, кажется... Кажется, он все еще жив... И правда делает то, что обещал. Пытается спасти мир.

Ирина непонимающе посмотрела на Пашу, потом на фотографии и статьи... Выбрала одну из них и развернула на весь экран. Тело южноафриканского диктатора, убитого в собственной спальне, было зацензурено. Похоже, труп был изуродован настолько, что СМИ просто не смогли опубликовать фото как есть, не преступив закон. Но теперь, понимая, к чему клонит Паша, Ирина внимательнее посмотрела на снимок. Окно над огромной, застеленной шелковым бельем кроватью.

– Это... Быть не может, Паш.

– Я случайно однажды заметил, а потом... стал замечать еще и еще... Раз в пару месяцев очередная смерть и... Это происходит не только сейчас, я нахожу такое и в старых газетах...

На окне в спальне диктатора виднелся блеклый отпечаток когтистой лапы. Если не знать, куда смотреть и что именно там надо увидеть, – обнаружить почти невозможно. Но Паша и Ирина знали. И видели.

– Они стали охотиться за какими-то конкретными людьми, – пояснил Паша. – Саня будто указывает им цели. Похоже, он начал узнавать подробности конца света, который ждет человечество. Не знаю, может, в разные времена для этого попадает, смотрит, что пишут в газетах, говорят в новостях... И ищет тех, кто несет за будущую катастрофу ответственность.

– Ты же видел, каким он оттуда выбрался, – возразила Ирина. – Еле дышал. Как он может быть... там... несколько лет?

– А кто тебе сказал, что у него прошло несколько лет? – удивился Пашка. – Может, для него там прошло всего пару часов. И большую часть времени он проводит... как бы здесь... Во временах до взрыва. Ищет, расследует...

– Думаешь, у него получилось? – спросила Ирина.

Она часто размышляла о тех сообщениях Сани. Не потому, что боялась за себя, – странным образом лично ее предстоящий Армагеддон не пугал. Может, потому, что неясно было, когда именно он случится – через пару лет или через пару веков. Но вот за Маришку она боялась. Вдруг именно на ее жизнь выпадет этот кошмар.

– Не знаю, – признался Пашка. – Но если да – почему остается там?

Ирина заметила, что, когда Пашка заговорил о возможном возвращении Сани, его голос дрогнул. Он перехватил ее взгляд:

– Нет, ты не подумай, я очень хочу, чтобы он опять был с нами, я просто...

И тут до Ирины дошло.

– Ты боишься, что я к нему уйду?

Пашка кивнул. Было видно, что ему и стыдно, и страшно это признавать.

– Ты пойми меня правильно, Ирин. Ты меня тогда в тамбуре выгнала. Злая на меня была ужасно. А потом пришла, прочитала сообщения от него и обняла меня. Извинилась. И сказала: я же вижу, мол, что нравлюсь тебе. Как приедем в Москву, позови меня на свидание, если хочешь. Я подумал: раз Саня не вернется, ты испугалась, что одна в Москве останешься, и вот...

– Что вот?

– Ну, вроде как запасным аэродромом меня сделала.

Ирина сложила руки на груди, злясь на Пашку. Но призналась себе: это она знает, что не поступила бы так. Это она знала, что изменилась. А он-то тоже не дурак, слышал о ее репутации в Тихом, понимал, какой она была и что провернуть такое она раньше вполне могла.

– Но ты... все равно позвал.

– Ну, потому что... влюбился. Но, в общем, эта странная перемена, которая случилась в поезде. От ненависти до нежности. Не знаю, я ее всегда очень боялся.

Ирина вздохнула. Да уж, дура. Надо было ему рассказать. Надо было объяснить.

– Никуда я от тебя не уйду, дурачок. А Саня... он вообще-то нас, считай, благословил.

Пашка вопросительно посмотрел на нее. И Ирина рассказала.

Через память – вновь очутилась в тамбуре того поезда. Где плакала от горя, не понимая, куда делся Саня. Не зная, что через десять минут, вернувшись в купе, прочитает сообщения и выяснит, что он совсем не просто так от нее сбежал. Но тогда там, в тамбуре, где пахло сигаретным дымом, потому что иные пассажиры бегали туда курить, прячась от проводницы, – она рыдала. В ужасе от своего будущего. Боялась, что в Москве она не задержится и ей снова придется вернуться в Тихое. Рыдала и умоляла Вселенную измениться, стать другой, такой, в которой у нее, Ирины, и ее дочери все станет хорошо...

И вдруг она услышала знакомый звук удара. Задрожала от страха, боясь поднять голову. Ей захотелось вскочить и убежать, но ужас мгновенно вытянул все силы до капли. Нет... Нет! Они же сбежали... Они далеко... Нет!

Медленно, опасаясь того, что ей придется увидеть, Ирина подняла голову. Посмотрела на окно тамбура. И увидела там отпечаток. Как всегда – прямо внутри стекла, не оттереть его, как ни пытайся. Но вместо того чтобы навсегда замереть от страха, ее сердце продолжило свой бег ровно и спокойно. По телу разлилось тепло. И Ирина убедилась, что кошмар остался далеко позади. Что теперь все у нее будет хорошо. И что Тихое... Тихое для нее закончилось.

На стекле виднелся отпечаток не когтистой лапы, а человеческой ладони. Ирине передали привет, пожелали хорошей дороги и счастья.

И она знала кто.

Благодарности

В первую очередь – спасибо вам, тем, кто прочитал эту книгу.

Всем моим друзьям, кто верил в меня и поддерживал. А также моим первым читателям: Олегу Липину, Андрею Плотникову, Лиле Волковой, моей жене Юле. Ваши советы помогли сделать «Тихое» лучше.

Моему редактору Алине Сафроновой, без которой бы эта книга не состоялась.

Моей маме, без которой не состоялся бы я.